Чужие. Променявший на чужих детей

Пролог

Смит Альма

Чужие. Променявший на чужих детей

Я помню его руки.

Не те, что сжимают сейчас руль чужого автомобиля в моих кошмарах. А другие — те, что три года назад дрожали, когда он впервые взял на руки нашу дочь. Грубые, сильные пальцы горца, привыкшие сжимать руль и подписывать контракты, тогда бережно, словно величайшую драгоценность, придерживали крошечный комочек в розовой пеленке.

— Смотри, Сумая, — сказал он осипшим голосом, и я увидела слезы в его глазах. — Смотри, какая она... наша.

Аниса. Наше солнце. Наша кровь.

Он сам перерезал пуповину. Стоял рядом с акушеркой, бледный, но решительный, и когда сделал этот разрез — выдохнул так, будто совершил подвиг. А потом наклонился ко мне, поцеловал в мокрый лоб и прошептал:

— Ты подарила мне вечность, Сумая. Я никогда этого не забуду.

Я верила. Я была готова поклясться чем угодно — этой землей, этим небом, этими горами за окном, — что он никогда не предаст. Что такие мужчины не предают. Что моя материнская интуиция, мое женское чутье не могли ошибаться.

Я ошибалась.

Я вспоминаю тот день, когда рухнул мой мир. Тот день, когда я увидела его с другой. Вернее, сначала я увидела детей — мальчика и девочку, которые выбежали ему навстречу и повисли на шее. А потом из машины вышла она — высокая, ухоженная, с победной улыбкой. И он улыбнулся им всем. Моей улыбкой. Той самой, что была только для меня и Анисы.

Я стояла за углом его офиса с трехмесячной дочкой на руках и смотрела, как мой муж, отец моего ребенка, сажает чужих детей в свою машину. Как он смеется. Как целует ту женщину в щеку.

В тот момент пуповина, которую он перерезал при рождении дочери, перерезала меня саму. Надвое. Навсегда.

— Ты променял нас, — сказала я ему вечером, глядя в эти глаза, которые еще вчера казались мне родными. — Ты променял свою кровь на чужих детей.

Он молчал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на меня с какой-то странной, непонятной мне тогда болью и молчал.

— Если ты сейчас не скажешь ни слова, — прошептала я, чувствуя, как внутри все обрывается, — между нами все кончено. Я уеду. Я заберу дочь. И ты никогда ее не увидишь.

Он молчал.

И я уехала.

Три года я растила Анису в Москве. Три года я убеждала себя, что ненавижу его. Три года я вычеркивала его имя из всех анкет, из всех разговоров, из своей души.

Но каждую ночь мне снились его руки. Те самые, что перерезали пуповину. Те самые, что держали меня в объятиях. Те самые, что так и не остановили меня тогда, у двери.

А сегодня он нашел меня. Прилетел в Москву. Сел напротив в дорогом отеле и сказал:

— Я хочу видеть свою дочь.

И я посмотрела на его руку. На безымянном пальце правой руки блестело гладкое обручальное кольцо. Не то, которое я сняла с него три года назад. Новое.

Внутри меня закричало все. Но я улыбнулась той холодной улыбкой, которой научилась за эти три года, и ответила:

— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей.

Он хотел что-то сказать. Я не дала.

Я встала и ушла.

Но сейчас, сидя в темноте детской и слушая дыхание спящей дочери, я смотрю на свою руку. Там, под тонкой цепочкой с кулоном в виде гор, висит его кольцо. То самое, старое, которое я сняла с него три года назад. Которое он тогда бросил мне в лицо со словами: «Делай что хочешь». Которое я ношу на шее все эти годы, сама не зная зачем.

Зачем я его храню?

Может, потому что где-то в самой глубине души, под слоями обиды и боли, теплится дурацкая, ничем не объяснимая надежда?

Или потому что пуповину можно перерезать однажды, но кровь — она навсегда.

Глава 1

Я просыпаюсь всегда одинаково — от толчка маленькой пятки в ребра.

Аниса спит, раскинув руки и ноги звездочкой, оккупировав две трети нашей двуспальной кровати. Ее темные кудряшки разметались по подушке, пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Во сне она похожа на ангела. На моего ангела.

Я осторожно высвобождаюсь из-под ее ноги, натягиваю халат и бреду на кухню варить кофе. За окном — серое московское утро. Октябрь встретил город мелким противным дождем и ветром, который гоняет по двору обрывки листвы. Я смотрю на эту слякоть и в сотый раз ловлю себя на мысли, что так и не привыкла к здешней погоде. За три года — не привыкла.

В Грозном утро пахло иначе. Там даже осенью было солнце, а горы на горизонте встречали рассвет первыми лучами. Здесь — только бесконечные серые высотки и вечно мокрый асфальт.

— Хватит, — говорю я себе вслух. — Нечего раскисать.

Звонок мамы раздается ровно в семь, как по будильнику.

— Доброе утро, дочка. Аниса проснулась?

— Спит еще, мам. Будить рано.

— Ты сама-то ела? — в голосе матери привычная тревога. — На тебя посмотреть страшно, одна кожа да кости. Этот твой фитнес до добра не доведет.

— Мам, я инструктором работаю, а не клиентом. Мне положено быть в форме.

— В форме, — ворчит она. — В форме гроба. Ладно, я забегу вечером, пирожков принесу. С мясом, как ты любишь.

— С капустой, мам. Я мясо не ем, ты забыла?

Пауза. Мама молчит, и я понимаю, что она вспоминает. Я не ем мясо с того дня, как уехала из Грозного. Там, за каждым куском баранины, за каждым шашлыком стоял он. Его дом. Его мать. Его традиции. Я перестала есть мясо, потому что оно напоминало мне о жизни, которую я потеряла.

— Прости, дочка, — тихо говорит мама. — Запамятовала. С капустой так с капустой.

Мы прощаемся, и я смотрю на телефон. Три года. Три года я строю новую жизнь. У меня есть работа, которую я люблю, — фитнес-клуб, где я веду групповые занятия и персональные тренировки. У меня есть дочь. У меня есть родители, которые меня поддерживают.

У меня нет только одного — покоя.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Восемь утра, кто может прийти? Я смотрю в глазок и вижу курьера с огромным букетом белых роз.

— Сумая? — спрашивает он, когда я открываю.

— Да.

— Распишитесь.

Я ставлю подпись и заношу букет в квартиру. Белые розы. Мои любимые. От кого? Я открываю конверт, прикрепленный к упаковке.

«Три года — слишком долгий срок, чтобы молчать. Мы должны поговорить. Я остановился в отеле. Приходи, когда сможешь. Это важно. Ахмед».

Сердце пропускает удар. Я перечитываю записку три раза, пытаясь осмыслить. Ахмед. В Москве. Прислал цветы. Приглашает на встречу.

Белые розы. Он помнит. Он всегда дарил мне белые розы — на каждое первое число месяца, на день рождения, на годовщину. Просто так. Говорил, что они такие же чистые, как я.

Я сжимаю записку в кулаке. Как он нашел мой адрес? Откуда узнал, где я живу? Впрочем, глупый вопрос. У Ахмеда всегда были возможности найти то, что он хочет.

— Мамочка, кто там? — сонный голос из комнаты.

Я быстро запихиваю букет в прихожую, чтобы Аниса не видела. Потом иду к дочери.

— Никто, солнышко. Курьер ошибся дверью. Будешь кашу?

Аниса трет глаза кулачками, садится на кровати и вдруг замирает, глядя на меня с неожиданной серьезностью.

— Мама, а у меня есть папа?

Вопрос бьет под дых. Три года я готовилась к этому моменту. Три года репетировала ответ. Но сейчас, когда ее карие глаза (его глаза) смотрят на меня в упор, я теряю дар речи.

— Почему ты спрашиваешь? — мой голос звучит хрипло.

— В садике у всех есть. У Маши есть, у Дани есть. А у меня нет. Где мой папа?

Я сажусь на край кровати, притягиваю ее к себе. От нее пахнет теплом и сном. Моя девочка.

— Твой папа... он далеко, Аниса. Он живет в другом городе.

— Он плохой? — она поднимает на меня глаза. — Ты говорила, плохих людей не бывает. Бывают плохие поступки.

Умная. Вся в него. Тот же острый ум, та же способность видеть суть.

— Твой папа не плохой, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Просто так сложилось. Он... он очень занятой человек.

— Он меня не любит? — в ее голосе дрожит обида.

Я прижимаю ее крепче.

— Любит, Аниса. Очень любит. Просто... он не знает, как тебе это показать.

Вру. Или не вру? Я сама перестала понимать, где правда. Три года я рисовала его монстром. А сейчас, с этими розами в прихожей, с этой запиской в кармане халата — я чувствую, как моя уверенность трещит по швам.

— А он приедет? — спрашивает Аниса. — Когда-нибудь?

Я смотрю в окно на серое небо и думаю о букете, который стоит в прихожей. О записке. О мужчине, который ждет меня.

— Не знаю, родная, — шепчу я. — Не знаю.

День тянется бесконечно. На тренировках я путаю счета, пропускаю подходы, за что получаю недоуменные взгляды клиентов. Мыслями я постоянно возвращаюсь к белым розам. К его подчерку. К словам «три года — слишком долгий срок, чтобы молчать».

Что он хочет мне сказать? Что ему нужно? Увидеть дочь? Зачем? Он прекрасно жил без нас все это время. У него новая жена, новые дети. Какое ему дело до нас?

К вечеру я принимаю решение. Я пойду. Не ради него — ради себя. Чтобы закрыть эту дверь окончательно. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. А потом пусть катится обратно в свой Грозный, к своей новой семье.

Мама забирает Анису на вечер, напоив меня чаем с теми самыми пирожками. Я надеваю строгое черное платье, минимум макияжа, волосы собираю в тугой пучок. Броня. Я должна быть в броне.

Отель встречает меня теплым светом, запахом дорогого кофе и тихой музыкой. Администратор провожает меня в ресторан, и я вижу его сразу.

Он сидит за столиком у окна, с видом на Манежную площадь. На нем темно-серый костюм, белая рубашка без галстука. В руке — чашка кофе, но он не пьет, просто держит, глядя куда-то вдаль. За три года он почти не изменился. Разве что у рта появились две жесткие складки, а в карих глазах поселилась какая-то глухая, усталая тоска.

Он чувствует мой взгляд, оборачивается и встает.

— Сумая.

Голос тот же. Низкий, с едва уловимым акцентом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

— Ахмед.

Я подхожу к столику. Мы стоим друг напротив друга, и между нами — три года молчания, три года боли, три года лжи.

— Спасибо, что пришла, — говорит он. — Присядешь?

Я сажусь напротив. Кладу руки на стол, чтобы он видел — они не дрожат. Он делает то же самое, и я замечаю. Обручальное кольцо. На правой руке. Гладкое золото. Новое.

В груди кольнуло. Глупо. Глупо и смешно. Я ведь знала. Знала, что он женат. Знала, что у него другая жизнь. Но видеть это кольцо — видеть его воочию — оказалось больнее, чем я думала.

— Ты хотел поговорить, — говорю я ровно. — Говори. У меня мало времени.

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно пытается прочитать что-то в моем лице.

— Ты похудела, — говорит он наконец. — И выглядишь уставшей.

— Ты позвал меня, чтобы обсудить мою внешность? — усмехаюсь я. — У тебя три года было на это. А сейчас — ближе к делу.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Знакомый жест. Раньше он так делал, когда устал или когда не знал, как подойти к сложному разговору.

— Я хочу видеть свою дочь, Сумая.

Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце. Или это его? Я смотрю в его глаза — черные, глубокие, непроницаемые — и ищу там хоть каплю раскаяния. Не нахожу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — мой голос звучит холодно. — Вам не стоит начинать общение.

— Вам? — он чуть приподнимает бровь. — Ты со мной на «вы»?

— А мы разве на «ты»? Прости, привыкла за три года.

— Сумая, — он подается вперед, и я снова чувствую запах его парфюма. Древесный, терпкий. Тот же самый. Он не сменил парфюм за три года. Почему эта мелочь так больно отзывается во мне? — Я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но Аниса — моя дочь. Я имею право ее видеть.

— Право? — я усмехаюсь. — Ты говоришь мне о праве? Ты, который три года не звонил, не писал, не интересовался, жива ли она вообще? Ты знаешь, какой у нее размер обуви? Знаешь, что она любит на завтрак? Знаешь, как зовут ее лучшую подругу в садике?

Он молчит. По его лицу пробегает тень.

— Я мог бы объяснить...

— Объяснить что? — перебиваю я. — Что ты променял нас на чужих детей? Что та женщина, с которой ты изменял мне, родила тебе новых? Что твое новое кольцо красивее старого? Что ты счастлив без нас? Что?

— Сумая, — его голос становится жестче. — Ты не знаешь всей правды.

— Правды? — я смеюсь, но смех выходит горьким. — Я видела тебя, Ахмед. Своими глазами. Ты выходил из машины с той женщиной. Ты обнимал ее детей. Ты целовал ее. А через неделю я нашла в твоем кабинете свидетельство о браке с ней. Какая еще правда мне нужна?

— Ты нашла свидетельство? — он бледнеет. — Когда?

— Перед отъездом. Ты был в командировке, я зашла за документами на машину и нашла. Красивая бумага. С гербом. С датой, которая стояла через две недели после того, как ты сказал мне, что любишь меня.

— Сумая, послушай...

— Нет, — я встаю. — Это ты послушай. Я пришла сюда, чтобы сказать тебе раз и навсегда: мою дочь ты не увидишь. Ни сейчас. Никогда. Ты сделал свой выбор. Живи с ним. А нас оставь в покое.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Сердце колотится где-то в горле. Я справилась. Я выстояла. Я не дала ему слабины.

— Сумая, постой!

Его голос догоняет меня у самых дверей. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Ты носишь его, — говорит он тихо. — Кольцо. Я видел цепочку у тебя на шее. Ты носишь мое кольцо.

Я замираю. Цепочка. Кулон с горами. Под ним — кольцо. Его старое кольцо, которое я сняла с него три года назад. Которое он бросил мне тогда со словами «делай что хочешь». Я ношу его все три года, сама не зная зачем.

Я медленно поворачиваюсь. Он стоит у столика, сжимая в руке салфетку. В его глазах — боль. Настоящая, живая боль. Или мне только кажется?

— Это не твое дело, что я ношу, — говорю я тихо. — Прощай, Ахмед.

Я выхожу на улицу. Ночная Москва встречает меня холодным ветром и первыми каплями дождя. Я иду, не разбирая дороги, и только через квартал понимаю, что плачу.

Дура. Какая же я дура.

Я достаю цепочку из-под платья, смотрю на кольцо, которое висит рядом с кулоном. Гладкое золото тускло блестит в свете фонарей.

— Зачем я тебя храню? — шепчу я. — Зачем?

Кольцо молчит. Только дождь стучит по асфальту, смывая следы. Мои следы. Его слова. Нашу историю.

Я убираю цепочку обратно и вызываю такси. Завтра будет новый день. Аниса проснется, мы позавтракаем, пойдем в садик, потом на тренировку. Жизнь продолжается.

Но где-то в глубине души, там, где живет память о его руках, перерезавших пуповину, о его глазах, полных слез в родильной палате, о его голосе, шепчущем «ты подарила мне вечность», — там что-то дрогнуло.

Он сказал, что я не знаю всей правды.

А если я действительно ее не знаю?

Глава 2

Ночь после встречи я почти не сплю.

Ворочаюсь, комкаю одеяло, встаю пить воду, снова ложусь. Аниса спит в своей кроватке — сегодня она почему-то не пришла ко мне, словно почувствовала, что матери нужно побыть одной. Или я просто придумываю лишнее.

Перед глазами стоит его лицо. То, как он побледнел, когда я сказала про свидетельство о браке. То, как смотрел на цепочку у меня на шее. То, как тихо произнес: «Ты носишь мое кольцо».

Зачем я его ношу? Дурацкий вопрос. Я знаю зачем. Потому что часть меня до сих пор не отпустила. Потому что где-то в самой глубине, которую я тщательно замазываю гневом и обидой, живет та девушка, которая стояла с ним в горах и верила в вечность.

— Прекрати, — шепчу я в подушку. — Прекрати себя мучить.

К утру я принимаю решение: блокирую его номер. Стираю все сообщения, которые он пытался отправлять мне три года назад (я ни разу не ответила). Удаляю фотографии из скрытой папки в телефоне. Все. Хватит.

С этого дня — только вперед. Только новая жизнь.

Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах.

Через три дня после встречи в отеле я получаю заказное письмо.

Приносят его утром, когда я собираю Анису в сад. Курьер с тяжелым конвертом, гербовая печать, официальный бланк. У меня холодеют руки еще до того, как я вскрываю конверт.

Исковое заявление. Ахмед подает в суд на установление порядка общения с ребенком.

Я читаю и перечитываю сухие юридические формулировки, и меня трясет. Он сделал это. Он действительно сделал это. Несмотря на мой отказ, на мои слова, на мою боль — он пошел войной.

— Мама, ты чего? — Аниса дергает меня за рукав. — Мы опоздаем.

— Идем, солнышко, — я прячу бумаги в сумку. — Идем.

Весь день я хожу сама не своя. На тренировке дважды чуть не роняю гантель на ногу клиентки. Потом извиняюсь, ссылаюсь на мигрень, отпрашиваюсь пораньше. Дома достаю письмо и читаю снова.

Адвокаты, которых он нанял, составили иск грамотно. Очень грамотно. Они ссылаются на его права как отца, на его финансовую состоятельность, на его желание участвовать в воспитании. Они даже приложили характеристику с его работы, справки о доходах, письмо от его матери — Заремы — которая готова подтвердить, что он хороший отец и способен обеспечить ребенку достойное общение.

Письмо Заремы я читаю отдельно. Оно написано от руки, неровным почерком пожилой женщины, и в каждой строчке — боль.

«Уважаемый суд, мой сын Ахмед всегда был заботливым отцом. Я видела, как он любит свою дочь, как он держал ее на руках впервые. Если он сейчас просит о встречах, значит, для этого есть причины. Не судите его строго, не зная всей правды...»

Не зная всей правды. Опять эти слова.

Я комкаю письмо, потом расправляю, глажу рукой. Зарема... Она была мне как мать. После свадьбы мы жили с ней в одном доме, она учила меня готовить хинкал, учила понимать их традиции, учила быть женой горца. Когда родилась Аниса, она ночами сидела с внучкой, чтобы я могла поспать. Я любила ее.

И сейчас она на его стороне. Конечно, на его стороне. Он же ее сын.

Звонок в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Смотрю на часы — девять вечера. Кто в такое время?

Я подхожу к двери, смотрю в глазок и замираю.

На площадке стоит Зарема.

Сама. В Москве. У моей двери.

Я открываю не сразу. Минуту стою, прижавшись лбом к косяку, пытаясь унять дыхание. Потом все же поворачиваю замок.

— Салам алейкум, дочка, — тихо говорит Зарема.

На ней длинное темное пальто, голова покрыта теплым платком, в руках — большая сумка, из которой торчат какие-то свертки. Она выглядит уставшей и постаревшей. И очень растерянной.

— Ваалейкум ассалам, — отвечаю я машинально. — Проходите.

Она входит, оглядывает прихожую, замечает разбросанные Анисины игрушки, мои кроссовки, курточку дочки на вешалке. В глазах у нее появляется что-то такое... тоскливое, что ли.

— Где она? — шепотом спрашивает Зарема.

— Спит. Уложила час назад.

— Можно... можно мне на нее посмотреть? Хоть одним глазком?

Я колеблюсь. Пускать ее в комнату к Анисе? А если Аниса проснется? Что я скажу? «Это твоя бабушка, которую ты никогда не видела»?

Но в глазах Заремы столько мольбы, что я не выдерживаю.

— Идите. Только тихо.

Мы на цыпочках проходим в детскую. Аниса спит, подложив ладошку под щеку, раскинув темные кудряшки по подушке. Зарема застывает на пороге, прижимает руку к груди, и я вижу, как по ее щеке течет слеза.

— Господи, — шепчет она. — Копия Ахмеда. Вылитая. Те же брови, тот же подбородок... Сумая, она же его кровь. Его единственная кровь.

Я молчу. В горле стоит ком.

Мы выходим на кухню. Зарема ставит чайник, достает из сумки домашние лепешки, мед, орехи — все, что привезла с собой. Садится за стол и смотрит на меня.

— Ты злишься на меня, да?

— Я не злюсь, — отвечаю я, хотя внутри все кипит. — Я просто не понимаю, зачем вы приехали. Чтобы уговаривать меня отдать ей Ахмеда? Чтобы поддержать его в суде?

— Нет, — Зарема качает головой. — Я приехала, чтобы рассказать тебе правду.

— Какую правду?

— Ту, которую мой сын три года носит в себе и молчит. Потому что гордость не позволяет оправдываться. Потому что считает, что мужчина должен решать свои проблемы сам, а не плакаться женщине в жилетку.

Я смотрю на нее. Чайник закипает и выключается. В кухне тихо, только часы тикают на стене.

— Я слушаю, — говорю я.

Зарема вздыхает, отпивает чай, собирается с мыслями.

— Ты знаешь, что у Ахмеда были проблемы с бизнесом три года назад?

— Знала. Он говорил что-то про кризис, про партнеров...

— Это был не просто кризис, дочка. Это был заговор. Его партнер, Аслан, с которым они начинали дело, решил убрать Ахмеда. Забрать компанию. И у него был козырь — кредиты, оформленные на Ахмеда, и возможность их не погасить в нужный момент. Ахмед бы остался должен банкам миллионы и сел в тюрьму.

Я молчу. Я ничего этого не знала.

— Аслан предложил сделку, — продолжает Зарема. — Он сказал: или ты отдаешь мне контроль, или я топлю твой бизнес. Ахмед отказался. Тогда Аслан пошел другим путем. У него была дочь от первого брака, Лейла. Молодая, красивая, разведенная, с двумя детьми. И он подослал ее к Ахмеду.

Я сглатываю. Чай становится горьким.

— Что значит — подослал?

— То и значит. Она должна была соблазнить его, скомпрометировать, чтобы потом Аслан мог шантажировать его. Но все пошло не по плану. Ахмед даже не посмотрел на нее. Тогда Аслан пошел ва-банк. Подмешал что-то Ахмеду на переговорах, а Лейла... ну, ты понимаешь. А утром пришли люди Аслана с фотографами.

У меня перехватывает дыхание.

— Вы хотите сказать, что его изнасиловали?

Зарема кривится.

— Смешное слово для мужчины, да? Но по сути — да. А потом Аслан поставил условие: или Ахмед женится на Лейле, или фотографии уходят в сеть, в прессу, к его матери, к тебе. Ахмед не хотел, чтобы ты это видела. Чтобы ты думала, что он... сам. Что он предатель. Он согласился на фиктивный брак, чтобы спасти твои нервы и свою честь.

— Фиктивный? — я хватаюсь за это слово. — Но я видела их вместе. Я видела, как он обнимал ее детей.

— Он обнимал детей, потому что они — такие же жертвы, как и он, — жестко говорит Зарема. — У Лейлы не было выбора. Отец использовал ее как пешку. Она ненавидела эту ситуацию, но боялась ослушаться. А дети... они вообще ни при чем. Они тянулись к Ахмеду, потому что он единственный мужчина в доме, который относился к ним по-человечески.

— А кольцо? — я показываю на свою грудь, туда, где под футболкой висит старое кольцо. — Он надел новое. Он женился на ней официально.

— Он надел новое, чтобы ты отстала, — голос Заремы дрожит. — Потому что ты пришла к нему с ультиматумом. «Если не скажешь ни слова — уйду». А он не мог сказать. Не имел права. Потому что если бы он рассказал тебе правду, ты бы полезла разбираться. И Аслан бы уничтожил тебя и Анису. Ахмед выбрал меньшее зло — отпустить тебя, чтобы ты была в безопасности. Он думал, что потом объяснит. Когда разберется с Асланом. Но ты уехала так быстро, что он не успел. А потом ты заблокировала все контакты.

Я сижу, чувствуя, как мир рушится вокруг. Заново. Второй раз.

— Но свидетельство... я нашла свидетельство о браке.

— Они были женаты фиктивно полтора года, — кивает Зарема. — Пока Ахмед не собрал достаточно доказательств против Аслана и не отправил его в тюрьму за мошенничество. Лейла дала показания против отца, чтобы защитить себя и детей. Ахмед помог ей с адвокатами. Когда Аслан сел, они развелись. Уже полтора года как.

— Полтора года? — шепчу я. — Он свободен полтора года?

— Да, — Зарема смотрит мне в глаза. — И все это время он молчал. Потому что думал, что ты уже построила новую жизнь. Что у тебя кто-то есть. Что ты счастлива. Он не хотел разрушать твое счастье. Но потом... потом понял, что не может жить без дочери. Что Аниса — это все, что у него осталось.

— У него есть вы, — говорю я тупо.

— Я старая, Сумая. Я умру скоро. А он останется один. Неужели ты хочешь, чтобы твоя дочь росла без отца, который ее любит и ни в чем не виноват?

Я молчу. В голове шумит. Полтора года. Он свободен полтора года. А я...

— Почему он сам не сказал? — спрашиваю я хрипло. — Почему прислал вас?

— Потому что он боится, — Зарема встает, собирает чашки. — Боится, что ты пошлешь его, не дослушав. А меня ты послушаешь. Я для тебя не враг, Сумая. Я всегда была тебе как мать.

Она подходит ко мне, кладет руку на плечо.

— Дай ему шанс, дочка. Не ради него — ради Анисы. И ради себя. Я же вижу, как ты на него смотрела все эти годы. Ты его не разлюбила. Ты просто боялась снова обжечься.

Я поднимаю на нее глаза.

— А если это снова ложь?

— Это не ложь, — в дверях кухни раздается тихий голос.

Я оборачиваюсь.

В проеме стоит Ахмед.

На нем та же куртка, что была в отеле, волосы влажные от дождя, в руках — какой-то конверт. Он смотрит на меня, и в его глазах — такая боль, что у меня сжимается сердце.

— Прости, — говорит он тихо. — Я не хотел врываться. Мама попросила подождать в машине, но я не выдержал. Сумая... прочти это.

Он протягивает мне конверт. Я беру дрожащими руками, открываю. Внутри — документы. Решение суда о разводе. Датированное полутора годами назад. Справка об уголовном деле против Аслана. Показания Лейлы. И письмо.

Его письмо. Написанное от руки.

«Сумая, если ты это читаешь — значит, мама меня не послушала и все тебе рассказала. Или я сам набрался смелости отдать тебе эти бумаги. Я не прошу прощения за то, что случилось. Я прошу тебя только об одном: поверь, что я никогда не хотел тебя предавать. Ты и Аниса — единственное, что у меня есть по-настоящему. Все остальное — пыль.

Я ждал три года, чтобы сказать тебе это. Я буду ждать еще столько, сколько понадобится. Если не захочешь меня видеть — я пойму. Но позволь мне хотя бы издалека знать, что моя дочь счастлива.

Прости меня за все. Ахмед».

Я дочитываю и поднимаю глаза. Зарема тихо выходит из кухни, исчезает в прихожей. Слышно, как щелкает входная дверь — она ушла.

Мы остаемся вдвоем. Ахмед стоит в проеме, не решаясь подойти. Я сжимаю его письмо в руке.

— Полтора года, — говорю я тихо. — Ты свободен полтора года и молчал?

— Я думал, ты ненавидишь меня, — его голос срывается. — Думал, что если появлюсь, только сделаю больнее.

— А сейчас? — я подхожу ближе. — Сейчас ты решил, что больнее не будет?

— Сейчас я понял, что не могу дышать без вас. — Он делает шаг навстречу. — Сумая, я...

— Тсс, — я прикладываю палец к своим губам. — Аниса спит.

Он замирает. Смотрит на меня, не дыша. А я смотрю на него — на этого сильного, властного мужчину, который стоит передо мной такой растерянный и такой родной.

— Ты правда ни в чем не виноват? — шепчу я.

— Я виноват в том, что не нашел способа сказать тебе правду раньше, — отвечает он. — В остальном — нет.

Я молчу. Секунда. Две. Три.

А потом я делаю то, чего не планировала. То, от чего три года себя отучала. Я кладу голову ему на грудь и чувствую, как сильно бьется его сердце.

— Я тоже не могла дышать, — шепчу я в его рубашку. — Три года не могла дышать.

Его руки обнимают меня, осторожно, словно я стеклянная. А потом крепче, крепче, и я чувствую, как он целует мои волосы.

— Прости меня, — говорит он снова. — Прости, что не уберег.

— Мы оба не уберегли, — я поднимаю голову. — Мы оба дураки.

В этот момент из детской доносится шорох. Мы замираем. А потом слышим тоненький сонный голос:

— Мама?

Ахмед напрягается всем телом. Я чувствую, как он задерживает дыхание.

Я беру его за руку.

— Идем, — шепчу я. — Идем знакомиться со своей дочерью.

Мы идем в детскую. Два шага по коридору — целая вечность. У двери он останавливается.

— Я боюсь, — признается он тихо. — Вдруг она не захочет?

— Захочет, — я сжимаю его ладонь. — Она спрашивала о тебе вчера. Сказала, что у всех в садике есть папа, а у нее нет.

У него дергается щека. Он сглатывает.

Мы входим. Аниса сидит в кроватке, трет глаза кулачками. Увидев меня, тянет руки:

— Мама, пи-пить.

А потом замечает его. Замирает. Смотрит большими карими глазами (его глазами) на высокого мужчину, который стоит рядом со мной.

— Это кто? — спрашивает она.

Я присаживаюсь на корточки рядом с кроваткой. Ахмед опускается рядом.

— Аниса, — говорю я тихо. — Помнишь, ты спрашивала про папу? Это он. Это твой папа.

Девочка смотрит на него долго-долго. Потом переводит взгляд на меня. Потом снова на него.

— Папа? — переспрашивает она.

— Да, — голос Ахмеда сел совсем. — Я твой папа, Аниса.

Она молчит. Мы замираем.

А потом она протягивает ему руку.

— А у тебя мишка есть? — спрашивает она серьезно.

Я чувствую, как Ахмед выдыхает. Весь. Сразу. Он берет ее маленькую ладошку в свою огромную руку и улыбается. Впервые за три года я вижу его настоящую улыбку.

— Нет, мишку я не взял, — говорит он. — Но я принес кое-что другое. Хочешь, покажу завтра?

— А ты завтра придешь? — в ее голосе надежда.

Ахмед смотрит на меня. Я киваю.

— Приду, — обещает он. — Обязательно приду.

Аниса удовлетворенно кивает и отпускает его руку.

— Тогда давай завтра, — зевает она. — А сейчас я спать хочу. Мама, дай пи-пить.

Я подаю ей бутылочку. Она пьет, закрывает глаза и через минуту снова спит.

Мы выходим на цыпочках. В прихожей Ахмед прижимает меня к себе.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, что не прогнала.

— Я еще могу передумать, — предупреждаю я.

— Знаю, — он улыбается. — Но теперь я не отступлю.

Он уходит. А я стою у окна и смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Дождь кончился. В разрывах туч видно звезды.

Я трогаю цепочку на шее. Кольцо все там же. Но теперь я знаю, почему я его носила.

Я ждала.

Глава 3

Я не помню, когда в последний раз просыпалась с таким странным чувством в груди.

Оно похоже на щекотку. Или на солнечный зайчик, который пробрался в сердце и никак не хочет уходить. Я лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и улыбаюсь. Сама себе. Как дурочка.

Аниса еще спит. Вчера она так и не пришла ко мне — уснула после ночного пробуждения мгновенно и проспала до утра. А я ворочалась до трех, прокручивая в голове события вечера. Его лицо в дверях детской. Его дрожащие руки. Его голос, когда он сказал: «Я твой папа».

Интересно, что она запомнит? Этот момент или вообще ничего? В четыре года дети часто забывают. Но почему-то мне кажется, что этот миг останется с ней навсегда. Так же, как со мной остался миг, когда он впервые взял ее на руки в роддоме.

Звонок телефона взрывает утреннюю тишину. Я хватаю трубку, чтобы не разбудить дочь.

— Слушаю.

— Сумая, это Зарема, — голос свекрови звучит взволнованно. — Дочка, прости ради бога, что так рано. Ахмед у тебя?

Я сажусь на кровати.

— Нет. А что случилось?

— Он с ночи не приехал, — в голосе Заремы паника. — Ушел от тебя и пропал. Я звонила — телефон отключен. В гостинице сказали, что он не ночевал. Сумая, я боюсь. Вдруг что-то случилось?

У меня холодеет внутри. Вчера он уехал около одиннадцати. Сказал, что поедет в гостиницу. Куда он мог деться?

— Я сейчас позвоню, — говорю я. — И перезвоню вам.

Кладу трубку и набираю его номер. Действительно отключен. Потом еще раз. Еще. Тишина.

Глупая тревога разрастается в груди. Я встаю, хожу по комнате, пытаюсь мыслить логично. Может, просто разрядился телефон? Может, он поехал к кому-то? Но у него в Москве никого, кроме нас. Зарема приехала только вчера, они остановились в разных отелях (Ахмед в «Национале», Зарема в какой-то гостинице попроще, он настоял, чтобы мать была рядом, но жила отдельно).

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я лечу открывать, надеясь увидеть его.

На пороге стоит курьер. С огромным букетом белых роз и пакетом.

— Сумая? Распишитесь.

Я машинально расписываюсь, забираю цветы и пакет. В пакете — огромный плюшевый мишка. Почти с Анису ростом. Шоколадного цвета, с глазами-пуговицами и красным бантом на шее.

Записка прикреплена к лапе мишки.

«Я обещал принести. Пусть пока познакомится без меня. Скоро буду. Прости, если напугал. А.»

Я выдыхаю. Жив. Цветы прислал. Мишку прислал. Значит, все в порядке. Но где он?

Я набираю Зарему.

— Все хорошо, он прислал курьера. Телефон, видимо, сел.

— Слава Аллаху, — выдыхает свекровь. — А то я уже думала... Ладно, дочка, не буду мешать. Вы там завтракайте.

Я возвращаюсь в комнату с мишкой. Аниса уже проснулась и сидит в кроватке, хлопая глазами.

— Мама, кто это? — она показывает на игрушку.

— Это тебе, — я ставлю мишку рядом с кроваткой. — От... папы.

Аниса смотрит на мишку, потом на меня. Ее лицо становится серьезным.

— А где он сам? — спрашивает она.

— Он... придет позже. Наверное, у него дела.

— Дела, — повторяет Аниса с таким взрослым вздохом, что я невольно улыбаюсь. — У всех пап дела. У Маши в садике папа тоже всегда на работе.

— У Маши?

— Ну да. Она говорила. Ее папа работает, а когда выходной — они гуляют. А мы с тобой гуляем, когда выходной. А с папой будем?

Я присаживаюсь на край кроватки.

— Хочешь гулять с папой?

Аниса задумывается. Гладит мишку по голове.

— А он хороший? — спрашивает она.

— Хороший, — отвечаю я. — Очень хороший.

— Тогда будем, — решает она. — Мам, а давай его Мишей назовем? Мишка — Миша. Красиво?

— Красиво, — соглашаюсь я.

День проходит в странном ожидании. Мы завтракаем, собираемся, идем в садик. Я отвожу Анису, потом еду на работу. Провожу две тренировки, но мысли все время возвращаются к нему. Где он? Почему не звонит? Прислал курьера и пропал?

В обеденный перерыв я не выдерживаю и звоню Зареме.

— Не волнуйся, дочка, — говорит она. — Он объявился. Приехал в гостиницу за вещами, переоделся и уехал. Сказал, что к нотариусу. Видимо, какие-то документы оформляет. Вернется — я скажу, чтобы позвонил.

— К нотариусу? — удивляюсь я. — Зачем?

— Не знаю, дочка. Он не говорит. Ты же знаешь моего сына — если молчит, хоть режь, не скажет.

Знаю. Это я знаю лучше всех.

Вечером я забираю Анису из сада. Она выбегает ко мне с криком «мама!» и сразу начинает рассказывать про садик, про Машу, про то, как они рисовали, и про то, что она всем рассказала про папу.

— Всем? — переспрашиваю я осторожно.

— Ну да. Воспитательнице, и Маше, и Дане, и тете Насте. Я сказала, что у меня теперь есть папа и он подарил мне Мишу. Тетя Настя спросила, как его зовут. А я не знаю. Мам, а как папу зовут?

— Ахмед, — говорю я. — Его зовут Ахмед.

— Ах-мед, — повторяет Аниса по слогам. — Красивое имя. Как у принца.

— Почему у принца?

— В мультике был принц Ахмед. Помнишь, мы смотрели? «Аладдин»? Там принц Ахмед красивый и добрый.

Я улыбаюсь. Детская логика.

Мы идем домой, держась за руки. Вечер теплый, московская осень вдруг смилостивилась и подарила несколько солнечных дней. Листья шуршат под ногами, Аниса прыгает по лужам в резиновых сапожках и напевает какую-то песенку.

У подъезда нас ждет сюрприз.

Черный внедорожник с тонированными стеклами припаркован прямо у входа. Рядом с ним, опираясь на капот, стоит Ахмед.

На нем светлый свитер крупной вязки, темные джинсы, куртка перекинута через руку. Без пиджака, без галстука, без официального налета — он выглядит совсем другим. Моложе. Доступнее. И очень уставшим.

— Салам алейкум, — говорит он тихо, когда мы подходим.

— Ваалейкум ассалам, — отвечаю я.

Аниса замирает, вцепившись в мою руку. Смотрит на него во все глаза. Потом переводит взгляд на машину.

— Это твоя? — спрашивает она.

— Моя, — кивает Ахмед.

— Красивая, — серьезно говорит Аниса. — А у мамы нет машины. Мы на автобусе ездим.

— Хочешь прокатиться? — предлагает Ахмед. Я бросаю на него предостерегающий взгляд. Слишком быстро. Слишком резко. Но Аниса уже кивает.

— Хочу! А можно?

Она смотрит на меня. Я смотрю на Ахмеда. Он смотрит на нас обеих с такой надеждой, что у меня сжимается сердце.

— Можно, — говорю я. — Только недолго. Нам еще ужинать и купаться.

— Я быстро, — обещает Ахмед. — Просто вокруг квартала.

Он открывает заднюю дверь, помогает Анисе забраться. Там уже установлено детское кресло. Я замираю. Когда он успел? Откуда узнал размер? Впрочем, глупый вопрос. Ахмед всегда умел делать то, что нужно.

Аниса с восторгом осматривает салон, трогает кнопки, крутит головой. Ахмед садится за руль, я — рядом с ним на переднее сиденье.

— Пристегнись, — говорит он тихо, и в его голосе столько тепла, что у меня мурашки по коже.

Мы едем медленно, совсем медленно, вокруг квартала. Аниса щебечет без умолку — про садик, про Мишу (так она назвала мишку), про то, что у Маши папа водит «Ладу», а у нее папа водит такую большую красивую машину. Ахмед слушает, сжимая руль, и я вижу, как у него подрагивают пальцы.

— А ты придешь к нам в гости? — вдруг спрашивает Аниса. — У нас есть чай и пирожки. Бабушка принесла.

Я смотрю на Ахмеда. Он бросает быстрый взгляд на меня.

— Если мама разрешит, — осторожно говорит он.

Аниса тут же переводит взгляд на меня.

— Мам, разрешишь?

Я молчу секунду. Слишком быстро? Слишком много впечатлений для одного дня? Но вчера он уже был у нас. И ушел только поздно вечером. И Аниса уже знает, что он ее папа. И мишку принес. И кресло купил.

— Разрешаю, — говорю я.

Аниса радостно хлопает в ладоши. Ахмед выдыхает. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть его благодарного взгляда.

Мы паркуемся у подъезда. Аниса выскакивает первой и бежит к двери, крича:

— Я сама открою! Я сама!

Мы с Ахмедом идем следом. Я чувствую его руку на своей талии — легкое, осторожное прикосновение.

— Спасибо, — шепчет он.

— Еще не за что, — отвечаю я, но не отстраняюсь.

Вечер проходит в каком-то сказочном тумане. Ахмед сидит на нашей маленькой кухне, пьет чай с мятой (я заварила специально для него, он всегда любил мяту) и слушает Анису, которая показывает ему свои рисунки. Она нарисовала его. Неуклюжий человечек с большими глазами и палками вместо рук, но он рассматривает рисунок так, будто это шедевр Третьяковки.

— Это я? — спрашивает он серьезно.

— Ага, — кивает Аниса. — Ты и Миша. А это мама. А это наша квартира.

— Красиво, — говорит Ахмед. — Можно я это заберу? Повешу у себя в кабинете.

— Забирай, — великодушно разрешает Аниса. — Я тебе еще нарисую.

Потом купание, сказка на ночь, и Аниса засыпает, обнимая нового мишку. Мы выходим на балкон. Вечерний город шумит где-то внизу, а здесь, на девятом этаже, тихо и прохладно.

Ахмед стоит рядом, опираясь на перила. Я смотрю на его профиль — четкий, резкий, с легкой небритостью.

— Где ты был сегодня? — спрашиваю я. — Зарема волновалась.

— К нотариусу ездил, — отвечает он. — И к адвокату. Отозвал иск.

Я молчу. Это хорошо. Это правильно.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Я понимаю, что тебе нужно время. Что нельзя вот так, сразу... Я готов ждать. Сколько скажешь.

— А если я скажу — год? — спрашиваю я с вызовом.

— Буду ждать год, — отвечает он спокойно. — Я три года ждал, еще один переживу.

— Дурак, — говорю я тихо.

— Знаю, — он улыбается. — Ты мне всегда это говорила.

Мы молчим. Где-то вдалеке мигает огнями Останкинская башня.

— Я не знаю, как теперь быть, — признаюсь я. — Три года я училась тебя ненавидеть. А теперь... теперь не знаю, что с этой ненавистью делать.

— Может, не надо ничего делать? — осторожно предлагает он. — Пусть просто будет. А мы будем... учиться заново.

— Учиться заново, — повторяю я. — Это как?

— Ну, — он пожимает плечами. — Знакомиться. Гулять. Разговаривать. Я не знаю, Сумая. Я тоже не умею. Я только знаю, что хочу быть рядом. С тобой. С ней. Хочу смотреть, как она растет. Хочу учить ее всему, что умею сам. Хочу...

Он замолкает.

— Что? — спрашиваю я.

— Хочу однажды проснуться с тобой в одной постели, — говорит он тихо. — И знать, что это навсегда. Но это потом. Не сейчас. Сейчас просто... будь рядом. Позволяй мне быть рядом. Хорошо?

Я смотрю на него. На этого сильного, властного мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который купил детское кресло, даже не зная, разрешу ли я ему увидеть дочь. Который сейчас стоит на моем балконе и просит так мало — просто быть рядом.

— Хорошо, — говорю я.

Он выдыхает. Берет мою руку в свою. Просто держит. Мы стоим так долго, глядя на ночной город. И впервые за три года мне не хочется никуда бежать.

— Мне пора, — говорит он наконец. — Завтра с утра дела. Я позвоню?

— Позвони, — киваю я.

В прихожей он задерживается на секунду. Смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Легко, почти невесомо.

— Сладких снов, Сумая.

— И тебе, Ахмед.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей, трогая пальцами то место на лбу, которого коснулись его губы. И чувствую, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.

Ночью мне снится Грозный. Горы, покрытые снегом, наш дом, его мать, которая учит меня печь хлеб. И Ахмед — молодой, счастливый, без этих складок у рта. Он смеется и кружит меня по двору. А где-то рядом бегает маленькая девочка с темными кудряшками.

Я просыпаюсь с мокрыми щеками. Плачу во сне. Или наяву — уже не разобрать.

В комнате тихо. Только Аниса посапывает в обнимку с мишкой. Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. И вдруг замечаю на столе конверт.

Его вчера здесь не было. Точно не было.

Я открываю конверт. Внутри — какой-то официальный документ. Я вчитываюсь и не верю своим глазам.

Это договор дарения. Ахмед дарит Анисе квартиру в Москве. Трехкомнатную, в новом доме, с ремонтом. И долю в своем бизнесе. На случай, если с ним что-то случится, — написано в пояснительной записке. Чтобы у дочери всегда было свое.

Внизу — приписка от руки.

«Сумая, я знаю, ты не захочешь брать от меня деньги. Но это не тебе — это ей. Пусть у моей дочери будет все. Даже если ты снова прогонишь меня — это останется с ней. Не лишай ее этого. Пожалуйста. А.»

Я сжимаю бумагу в руках. Три года я считала его предателем. А он все это время... что? Заботился? Переживал? Пытался защитить?

Звонок телефона вырывает из оцепенения.

— Сумая, — голос Ахмеда в трубке звучит взволнованно. — Ты уже проснулась? Прости, что рано. Я просто... волнуюсь. Ты нашла?

— Нашла, — говорю я тихо. — Ахмед, это... зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы у нее было все. И чтобы ты знала — я не пытаюсь купить тебя. Я просто... хочу быть частью вашей жизни. Хотя бы так.

Я молчу. В горле ком.

— Сумая? Ты там?

— Здесь, — шепчу я. — Спасибо.

— Не за что. Я позвоню вечером. Хорошего дня.

— Подожди, — останавливаю я. — Ахмед... ты завтракал?

Пауза.

— Нет еще.

— Приезжай, — говорю я. — Я оладьи испеку. Аниса будет рада.

В трубке тишина. Потом его голос — хриплый, срывающийся:

— Приеду. Сейчас приеду.

Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Но на душе — тепло. Впервые за три года — настоящее, живое тепло.

Глава 4

Я стою у плиты и понимаю, что забыла, как печь оладьи.

В голове полная каша. Мука, яйца, кефир — вроде все просто, но руки не слушаются. Я уже дважды уронила ложку, один раз обожглась о сковородку и теперь нервно зализываю палец, поглядывая на часы.

Он сказал «сейчас приеду». Сколько у меня есть? Двадцать минут? Полчаса? Аниса еще спит, и это единственное, что меня спасает.

Я мешаю тесто и думаю о том, как глупо выгляжу. Женщина двадцати восьми лет, мать-одиночка, фитнес-тренер — и вся дрожит, как школьница перед первым свиданием. Хотя какое это свидание? Просто завтрак. Просто он приедет поесть оладьев. Просто...

— Мама, — сонный голос из комнаты. — Мама, кто-то придет?

Аниса стоит в дверях кухни в пижаме с зайчиками, трет глаза и смотрит на меня с любопытством.

— Папа придет, — говорю я как можно спокойнее. — Завтракать.

— Папа? — лицо дочери вспыхивает радостью. — Правда? А Мишу принесет?

— Миша у тебя. А папа... наверное, придет просто так.

— Я хочу его встречать! — Аниса уже бежит в прихожую. — Я хочу сама открыть!

— Зубы почисти сначала! — кричу я вдогонку.

Пока она возится в ванной, я заканчиваю с тестом и накрываю на стол. Достаю любимую чашку Ахмеда — смешную, с трещиной на ободке, которую он когда-то не дал мне выбросить. Сказал, что трещины — это история, а историю нельзя выбрасывать. Я три года хранила эту чашку в самом дальнем углу шкафа. А вчера, сама не знаю зачем, достала.

Звонок в дверь разрывает тишину. Аниса с визгом несется открывать, я за ней — придерживать дверь и смотреть в глазок. Но она уже справилась, распахнула створку и замерла.

На пороге стоит Ахмед. С огромным букетом осенних листьев — кленовых, золотисто-багряных, перевязанных лентой. И с пакетом в другой руке.

— Это тебе, — говорит он, протягивая букет Анисе. — Красиво?

— Ого! — Аниса принимает букет, который больше ее самой. — Мама, смотри! Это мне?

— Тебе, солнышко, — я улыбаюсь. — Проходи, Ахмед.

Он входит, разувается, вешает куртку. Я замечаю, что он снова в свитере — темно-синем. И от него пахнет свежестью и тем самым парфюмом, от которого у меня подкашиваются колени.

— Тут еще кое-что, — он ставит пакет на пол. — Аниса, это тебе.

Аниса моментально бросает букет (хорошо, что я успеваю подхватить) и ныряет в пакет. Оттуда появляется коробка с пазлами — огромными, яркими, с изображением гор.

— Горы! — кричит Аниса. — Как у нас в Грозном? Мама, это как у нас?

Я смотрю на Ахмеда. Он слегка краснеет.

— Я подумал, пусть знает, откуда она родом, — говорит он тихо. — Ты не против?

Я против? Я вообще перестаю что-либо понимать. Три года я убегала от всего, что связано с Кавказом. А он приносит это в наш дом — осторожно, бережно, через пазлы для четырехлетки.

— Не против, — говорю я. — Идите мыть руки. Оладьи готовы.

Завтрак проходит в каком-то сюрреалистическом счастье. Аниса болтает без умолку, показывает Ахмеду свои игрушки, рассказывает про садик, про Машу, про то, как она вчера нарисовала горы (потому что мама рассказывала, что там живет папа). Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то щемит.

Ахмед ест мои оладьи и нахваливает. Съедает всю тарелку, просит добавки, пьет чай из своей старой чашки. Ни разу не спрашивает, откуда она взялась. Просто держит ее в руках и иногда проводит пальцем по трещине.

— А ты покажешь мне горы? — спрашивает Аниса, когда с едой покончено. — Настоящие?

— Покажу, — кивает Ахмед. — Обязательно. Когда мама разрешит.

Аниса переводит взгляд на меня.

— Мам, разрешишь?

Я смотрю на Ахмеда. В его глазах — надежда и страх. Он боится, что я откажу.

— Посмотрим, — говорю я уклончиво. — Аниса, иди одеваться, мы в парк пойдем.

— С папой? — она уже на бегу.

— С папой.

День в парке — отдельная история. Мы гуляем по дорожкам, усыпанным листвой, Аниса бегает вперед, собирает букеты, падает в кучи листьев и хохочет. Ахмед идет рядом, иногда касаясь моей руки. Случайно? Нет. Он делает это нарочно, но так осторожно, что я не могу обидеться.

— У нее твой смех, — говорит он. — Когда она смеется, я слышу тебя.

— У нее твои глаза, — отвечаю я. — И твой характер. Упрямая, как сто ишаков.

— Это от тебя, — улыбается он. — Ты всегда была упрямой.

— Я? Это ты никогда не слушал, что тебе говорят.

— Слушал, — он останавливается. — Тебя всегда слушал. Просто не всегда мог сделать, как ты хочешь.

Я молчу. Потому что знаю — это правда. Он слушал. Он пытался. Просто обстоятельства были сильнее.

— Ахмед, — я тоже останавливаюсь. — Та женщина... Лейла. Где она сейчас?

Он смотрит на меня внимательно.

— В Грозном. Живет с детьми. У нее свой небольшой бизнес — швейная мастерская. Я помог открыть, когда все закончилось. В смысле, дал денег в долг. Она отдала.

— Ты с ней видишься?

— Иногда. По делу. Она шьет шторы для моего офиса. — Он криво усмехается. — Сумая, если ты ревнуешь...

— Я не ревную, — перебиваю я слишком быстро. — Просто интересно.

— Врешь, — он наклоняет голову. — Ты всегда ревновала. Помнишь, как чуть не подралась с официанткой в ресторане, потому что она на меня смотрела?

— Она нагло смотрела, — защищаюсь я. — И вообще, ты мой муж был.

— Был, — соглашается он. — И хочу снова стать.

Я замираю. Это слишком прямо. Слишком откровенно.

— Ахмед...

— Знаю-знаю, — он поднимает руки. — Рано. Я помню. Я просто сказал, что хочу. Не значит, что требую.

— Папа! Мама! Смотрите! — Аниса где-то впереди прыгает вокруг белки. — Смотрите, белка!

Мы идем к ней. Белка сидит на ветке, сердито цокает и требует орехов. Аниса в восторге. Ахмед достает из кармана пакетик с фундуком — оказывается, он заранее взял.

— Ты всегда все предусматриваешь, — говорю я.

— Просто люблю смотреть, как она радуется, — отвечает он.

Аниса кормит белку, визжит от счастья, а потом белка уносится, и дочь возвращается к нам, хватает нас за руки — меня за левую, Ахмеда за правую — и командует:

— А теперь качайте!

Мы качаем. Она висит на наших руках, смеется, требует выше. Ахмед смотрит на меня поверх ее головы, и в его взгляде столько всего, что я отвожу глаза.

Вечером, уложив Анису, мы снова выходим на балкон. Город шумит внизу, но здесь, на высоте, тихо и спокойно. Ахмед курит — я и забыла, что он курит, когда нервничает.

— Ты много куришь? — спрашиваю я.

— Стараюсь меньше, — он тушит сигарету. — При Анисе не буду.

— При ней можно, — говорю я. — На балконе.

— Нет. Я хочу быть здоровым. Ради нее. Ради вас.

Я молчу. Смотрю на огни.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Я понимаю, что мы не можем вернуться в прошлое. Не можем сделать вид, что этих трех лет не было. Но я хочу попробовать. Если ты позволишь.

— Что именно попробовать?

— Быть рядом. Быть отцом Анисе. Быть... кем-то для тебя. Я не знаю, как это называется. Просто быть.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который сегодня принес пазлы с горами и кормил белок фундуком. Который смотрит на меня так, будто я — весь его мир.

— А если не получится? — шепчу я. — Если мы снова сделаем больно друг другу?

— Значит, будем лечить, — отвечает он просто. — Снова и снова. Пока не научимся.

— Это глупо, — говорю я.

— Знаю.

— Это страшно.

— Знаю.

— Я боюсь, Ахмед. Я три года училась жить без тебя. Я не знаю, как теперь — с тобой.

— Я тоже не знаю, — он берет мое лицо в ладони. — Но давай учиться вместе. Хорошо?

Я смотрю в его глаза. Карие, глубокие, с золотыми искрами от городских огней. И понимаю, что пропала. Совсем. Окончательно. И никакая броня меня не спасет.

— Хорошо, — шепчу я.

Он улыбается. Наклоняется и целует меня. Не в лоб — в губы. Осторожно, словно пробуя на вкус. Я закрываю глаза и чувствую, как внутри что-то взрывается фейерверком. Три года тоски, три года боли, три года одиночества — все это исчезает в этом поцелуе.

Мы целуемся долго, как подростки, забыв про все на свете. А когда отрываемся друг от друга, я вижу, что у него мокрые глаза.

— Я люблю тебя, Сумая, — говорит он хрипло. — Всегда любил. Никогда не переставал.

— Я знаю, — шепчу я. — Я тоже... я тоже.

Он прижимает меня к себе, и мы стоим так, обнявшись, глядя на ночной город. И впервые за три года я чувствую себя дома.

— Останься сегодня, — говорю я тихо.

Он замирает.

— Ты уверена?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но хочу, чтобы ты остался.

Он смотрит на меня долго-долго. Потом кивает.

— Останусь.

Мы идем в комнату. Диван в гостиной разложен — я сплю здесь, когда Аниса приходит ко мне в кровать. Ахмед садится на край.

— Я на диване, — говорит он. — Ты в своей комнате. Не хочу торопить события.

— Спасибо, — шепчу я.

Я приношу ему подушку, плед. Он раздевается до майки, и я вижу его руки — сильные, с выступающими венами, те самые руки, что перерезали пуповину. У меня перехватывает дыхание.

— Спокойной ночи, Сумая.

— Спокойной ночи, Ахмед.

Я ухожу в спальню, ложусь рядом с Анисой и долго смотрю в потолок. В соседней комнате спит мужчина, которого я ненавидела три года. И которого любила все это время.

Уснуть не получается. Я встаю, крадусь на кухню попить воды. Проходя мимо гостиной, слышу его голос. Тихий, почти беззвучный.

— Спасибо тебе, Аллах, — шепчет он. — Спасибо, что вернул.

Я замираю у двери, прижав ладонь к губам. Потом иду дальше, стараясь не шуметь. На кухне долго стою у окна, глядя на ночное небо.

— Спасибо, — шепчу и я. — За все.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. На кухне Ахмед возится у плиты, Аниса сидит на стуле и командует:

— Папа, мама любит с молоком! Папа, сахар вон там! Папа, а можно блинчик?

— Можно, — смеется он. — Всем по блинчику.

Я стою в дверях и смотрю на эту картину. Он в моем фартуке (смешном, с цветочками), она с растрепанными косичками. На столе — гора блинов, вазочка с вареньем, чашки.

— Мама проснулась! — Аниса замечает меня. — Мама, иди есть! Папа готовил!

— Вижу, — я улыбаюсь. — Доброе утро.

Ахмед оборачивается. В его глазах — счастье. Настоящее, беззащитное счастье.

— Доброе утро, Сумая. Садись завтракать.

Я сажусь. Мы едим блины, пьем кофе, болтаем. Аниса строит планы на день — хочет в зоопарк, хочет с папой, хочет мороженое. Ахмед согласно кивает, смотрит на меня.

— Можно? — спрашивает он тихо.

— Можно, — отвечаю я. — Только не поздно.

Он улыбается той улыбкой, от которой у меня сердце тает.

— Договорились.

Звонит телефон. Ахмед смотрит на экран, и его лицо меняется. Становится жестче, напряженнее.

— Извините, — он выходит на балкон.

Я слышу обрывки разговора — резкие, отрывистые фразы на чеченском. Не все понимаю, но слово «Аслан» звучит несколько раз. И «проблема».

Он возвращается через пять минут. Лицо спокойное, но я вижу — что-то случилось.

— Работа, — говорит он коротко. — Придется уехать на пару дней. В Грозный.

— Что-то серьезное? — спрашиваю я.

— Решаемое, — он улыбается, но улыбка не касается глаз. — Не волнуйся.

Я не верю. Но молчу. Потому что знаю — если он не говорит, значит, есть причина.

Ахмед собирается быстро. Целует Анису (она висит на нем, не отпускает), потом подходит ко мне.

— Я вернусь, — говорит он тихо. — Жди.

— Буду, — отвечаю я.

Он целует меня в губы — коротко, крепко. И уходит.

Я стою у окна, смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Аниса машет рукой из-за моей спины.

— Папа вернется? — спрашивает она.

— Вернется, — отвечаю я. — Обязательно вернется.

Но внутри шевелится тревога. Аслан. Это имя не сулит ничего хорошего.

Вечером звонит Зарема.

— Дочка, — голос у нее встревоженный. — Ахмед у тебя был?

— Был. Уехал утром в Грозный. А что?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— Зарема, что случилось?

— Лейла пропала, — тихо говорит свекровь. — Вчера вечером. Дети остались одни, их соседи нашли. А сегодня утром Аслан сбежал из тюрьмы.

У меня холодеет внутри.

— Что? Как сбежал?

— Не знаю, дочка. Но Ахмед, видимо, поэтому и уехал. Сумая... будь осторожна. Дверь никому не открывай. Если что — сразу звони.

— Зарема, вы думаете...

— Я ничего не думаю, дочка. Просто берегись. Ради Анисы.

Я кладу трубку. Руки дрожат. Смотрю на дверь, на окна, на спящую дочь.

Аслан на свободе. Лейла пропала. Ахмед уехал один разбираться.

И я ничего не могу сделать, только ждать и молиться.

Глава 5

Первая ночь без него длится вечность.

Я ворочаюсь в постели, прислушиваясь к каждому шороху. Аниса спит беспокойно — то вскрикивает во сне, то бормочет что-то про папу и Мишу. Я глажу ее по голове, шепчу успокаивающие слова, но сама не нахожу покоя.

Телефон молчит. Ахмед уехал двенадцать часов назад, а от него ни звонка, ни сообщения. Я уже раз сто набирала его номер — абонент недоступен. Зарема тоже не отвечает. Словно оба провалились сквозь землю.

К утру я превращаюсь в комок нервов. Веду Анису в сад, стараясь улыбаться и говорить нормальным голосом. Потом еду на работу, провожу тренировку на автомате, сбиваюсь со счета, путаю упражнения. Клиентка смотрит на меня с недоумением.

— Сумая, с вами все в порядке? Вы сегодня какая-то рассеянная.

— Все хорошо, — вру я. — Просто не выспалась.

В раздевалке я снова набираю Ахмеда. Тишина. Пишу Зареме — ноль реакции. В голову лезут самые страшные мысли: авария, нападение, Аслан...

Аслан.

Я знаю этого человека только по рассказам. Высокий, седой, с холодными глазами. Бывший партнер Ахмеда, который хотел отжать бизнес и посадить моего мужа в тюрьму. Который подослал к нему собственную дочь. Который не побрезговал ничем, чтобы добиться своего.

И теперь он сбежал. А Лейла пропала. А Ахмед уехал один.

Звонок телефона заставляет меня подпрыгнуть. На экране — незнакомый номер. Я хватаю трубку.

— Алло?

— Сумая, — голос Ахмеда. Уставший, но живой. У меня подкашиваются колени, и я опускаюсь на скамейку. — Прости, что молчал. Не было связи.

— Ты где? — выдыхаю я. — Что случилось? Почему Зарема не берет трубку?

— Я в горах. У родственников. Мама здесь, она просто забыла зарядить телефон. Сумая, слушай меня внимательно. Аслан объявился. Он требует встречи.

— Встречи? — переспрашиваю я. — Зачем?

— Хочет договориться. Говорит, что если я помогу ему сбежать из страны, он отдаст Лейлу. Она у него. Жива, но напугана.

— Ахмед, это ловушка! — кричу я. — Не смей! Ты же понимаешь, что он убьет вас обоих!

— Понимаю, — голос его спокоен. — Но у меня нет выбора. Лейла — мать двоих детей. Если с ней что-то случится, я себе не прощу.

— А если с тобой что-то случится? — я уже не сдерживаю слез. — Аниса? Я?

Пауза. Длинная, тяжелая пауза.

— Сумая, — говорит он тихо. — Я обещаю тебе: я вернусь. Я только что нашел вас — и не собираюсь терять снова. Но я должен это сделать. По-мужски. По-нашему. Ты понимаешь?

По-нашему. По-горски. По адатам — если женщина в беде, мужчина обязан ее спасти, даже ценой жизни.

— Понимаю, — шепчу я. — Просто будь осторожен.

— Буду. Я позвоню, как только все закончится. Жди. И береги Анису. Аслан знает про вас.

— Что? — у меня холодеет кровь. — Откуда?

— Не знаю. Но будь осторожна. Никому не открывай. Если что — звони вот по этому номеру. — Он диктует цифры. — Это мой двоюродный брат, Руслан. Он в Москве. Поможет.

— Ахмед...

— Я люблю тебя, Сумая. Скажи Анисе, что папа ее очень любит.

Связь обрывается.

Я сижу в раздевалке, сжимая телефон, и не могу пошевелиться. В груди — ледяной ком. Аслан знает про нас. Про Анису. Про то, где мы живем.

Нужно что-то делать. Нужно защитить дочь.

Я набираю номер, который продиктовал Ахмед. После второго гудка отвечает низкий голос:

— Руслан слушает.

— Это Сумая, — говорю я. — Жена Ахмеда. Он сказал позвонить.

— Знаю, — голос звучит спокойно. — Я уже в курсе. Вы где сейчас?

— В фитнес-клубе. На работе.

— Сидите там. Я подъеду через час. Не выходите на улицу одна. И предупредите, чтобы дочь из сада забирали только свои.

— Хорошо.

Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Я заставляю себя встать, одеться, выйти в холл. Нужно держаться. Ради Анисы.

Звоню маме.

— Мам, срочно забери Анису из сада. Прямо сейчас.

— Что случилось, дочка? — голос матери встревоженный.

— Потом объясню. Просто забери и сидите дома. Никому не открывайте. Я скоро буду.

— Сумая, ты меня пугаешь.

— Мам, пожалуйста. Просто сделай, как я прошу.

Кладу трубку. Мама у меня послушная — сделает. Аниса будет в безопасности.

Час тянется бесконечно. Я сижу в холле клуба, вцепившись в телефон, и смотрю на дверь. Каждый входящий заставляет сердце пропускать удар. Наконец появляется он — высокий, широкоплечий, с такими же, как у Ахмеда, черными глазами и жестким лицом. Руслан.

— Сумая? — он подходит, протягивает руку. — Пошли. Машина у входа.

Мы выходим. Черный джип, тонированные стекла. Руслан открывает мне дверь, сам садится за руль.

— Ахмед рассказал, в чем дело? — спрашивает он, выруливая со стоянки.

— Рассказал. Аслан сбежал. Лейла у него. Ахмед поехал на встречу.

Руслан кивает.

— Знаю. Я пытался его отговорить, но ты же знаешь брата — если решил, хоть убей. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Он ради тебя на что угодно пойдет. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — тихо говорю я. — Поэтому и боюсь.

— Не бойся. Ахмед не дурак. У него там люди, родня. Аслан один, без поддержки. Если что — прижмут.

— А если у него оружие?

Руслан молчит. Потом говорит:

— Тогда Ахмед умрет, защищая женщину. По-нашему это почетно. Но я надеюсь, до этого не дойдет.

Я зажмуриваюсь. Не хочу слышать про смерть. Не хочу думать, что Ахмеда может не стать.

Мы подъезжаем к моему дому. Руслан выходит со мной, поднимается в квартиру. Мама открывает дверь, прижимая к себе Анису.

— Мама! — дочь бросается ко мне. — А где папа? Бабушка сказала, папа уехал. А когда вернется?

— Скоро, солнышко, — я глажу ее по голове. — Скоро вернется.

Руслан осматривает квартиру, проверяет замки, заглядывает во все углы.

— Тут безопасно, — говорит он. — Дверь хорошая, замки крепкие. Я оставлю вам номер, звоните в любое время. И вот это, — он протягивает мне небольшую коробочку. — Тревожная кнопка. Нажмете — приедет охрана. Они рядом, в соседнем доме.

— Спасибо, — я принимаю коробочку. — Руслан... вы знаете, где именно Ахмед? Что там происходит?

— Знаю примерное место. В горах. Там старая турбаза, сейчас заброшенная. Аслан там укрылся. Ахмед поехал на переговоры один. Такое условие.

— Один? — у меня перехватывает дыхание.

— Один, — кивает Руслан. — Но вокруг — наши. Если что — войдут. Не дрейфь, Сумая. Ахмед выберется.

Он уходит. Я остаюсь с мамой и Анисой, и каждая минута ожидания превращается в пытку.

Мы включаем Анисе мультики, мама гремит посудой на кухне, а я сижу у окна и смотрю на телефон. Жду. Молюсь. Требую от Вселенной, чтобы он остался жив.

Вечер опускается на город серой дымкой. Аниса засыпает под мультики, мама укладывает ее в кровать. Я все сижу у окна, сжимая телефон.

В одиннадцать вечера звонок.

— Сумая, — голос Ахмеда. Уставший, хриплый, но живой. — Все кончено.

Я выдыхаю так сильно, что, кажется, из комнаты уходит весь воздух.

— Ты жив? Цел? Что с Лейлой? Где Аслан?

— Тише-тише, — он усмехается. — Я жив, цел, даже не поцарапан. Лейла у родственников, с детьми. Аслан... сдался сам. Увидел, что выход перекрыт, и решил не рисковать. Сейчас его везут обратно.

— Сдался? — не верю я. — Просто сдался?

— Не просто. Пришлось пообещать, что я не буду преследовать его семью. Он боялся за Лейлу и внуков. Странно, да? Такой подлец, а о детях думает.

Я молчу. В голове не укладывается — все кончено. Аслан снова за решеткой. Лейла жива. Ахмед — со мной на связи.

— Сумая, — голос его теплеет. — Я скучаю. Дико скучаю. По вам обеим.

— Я тоже, — шепчу я. — Когда ты вернешься?

— Завтра вечером. Улажу тут дела и вылечу. Дождись.

— Дождусь.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Я кладу трубку и впервые за двое суток позволяю себе улыбнуться.

Ночью мне снится сон. Мы в Грозном, в нашем старом доме. Ахмед сидит во дворе под тутовником, Аниса бегает вокруг с мишкой, а Зарема выносит огромное блюдо с черешней. Я смотрю на них и чувствую такое счастье, что просыпаюсь с мокрыми щеками.

— Мама? — Аниса стоит в дверях. — Ты плачешь?

— Нет, солнышко, — я вытираю слезы. — Это просто... просто сон.

— Про папу?

— Про папу.

Она забирается ко мне в кровать, прижимается теплым тельцем.

— Папа скоро приедет? — спрашивает она сонно.

— Завтра вечером, — обещаю я.

— А можно мы его встретим?

— Можно. Обязательно встретим.

Мы лежим, обнявшись, и смотрим, как за окном разгорается рассвет. Новый день. Новый этап. Новая жизнь.

Ахмед прилетает на следующий день рейсом в семь вечера. Мы с Анисой приезжаем в аэропорт за час — она боится опоздать и все время торопит таксиста. Я смотрю на ее взволнованное личико и понимаю, что дочь уже привязалась к нему. Сильно. Навсегда.

В зале прилета она вцепляется мне в руку и не отпускает, вглядываясь в поток людей. А когда он появляется — высокий, уставший, с дорожной сумкой через плечо — она срывается с места и бежит.

— Папа! Папа!

Он подхватывает ее на лету, кружит, целует в обе щеки. Аниса визжит от счастья. Я иду медленнее, давая им эту минуту. Но он замечает меня, поднимает глаза, и в них — столько всего, что у меня подкашиваются колени.

— Иди сюда, — говорит он тихо.

Я подхожу. Он обнимает нас обеих — меня и Анису — и мы стоим так посреди аэропорта, прижимаясь друг к другу, и мне плевать, что на нас смотрят.

— Я вернулся, — шепчет он мне в волосы. — Я обещал — и вернулся.

— Я знала, — отвечаю я. — Я ждала.

В машине Аниса засыпает почти сразу — день был долгий, эмоции переполняли. Ахмед ведет аккуратно, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

— Руслан сказал, ты молодцом держалась, — говорит он. — Не паниковала, слушалась.

— Паниковала, — признаюсь я. — Просто ты не видел.

— Видел бы — примчался раньше, — усмехается он. — Сумая, я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Приезжай со мной в Грозный. На пару недель. Познакомить Анису с родней. Показать ей горы. И... и просто побыть там. Вместе.

Я молчу. Грозный. Город, из которого я сбежала три года назад. Город, где мы были счастливы. Город, где все рухнуло.

— Я не знаю, — говорю я честно. — Мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Всего. Воспоминаний. Людей. Того, что не смогу там дышать.

— А если я буду рядом? — он берет мою руку. — Если буду держать за руку каждую минуту?

Я смотрю на наши переплетенные пальцы. На его руку — сильную, надежную.

— Можно подумать? — спрашиваю я.

— Думай, — соглашается он. — Сколько нужно.

Мы въезжаем в город. Огни, машины, люди. И я вдруг понимаю, что Москва стала моим домом. Но Грозный... Грозный остался в крови.

Ночью, когда Аниса спит, мы сидим на балконе. Ахмед курит — всего вторую сигарету за вечер, я считаю.

— Расскажи мне, что там было, — прошу я. — Подробно.

Он долго молчит. Потом начинает рассказывать. Про заброшенную турбазу, про Аслана с дикими глазами, про Лейлу, которая плакала и просила прощения. Про то, как он зашел один, без оружия, и говорил с ним два часа. Про то, как уговаривал, убеждал, обещал. Про то, как Аслан сломался, когда понял, что за ним нет охоты, что его семью не тронут.

— Он боялся за внуков, — говорит Ахмед. — Представляешь? Этот гад, который не пожалел родную дочь, боялся за внуков. Я ему пообещал, что они будут в безопасности. Что Лейла получит все, что нужно. И он сдался.

— Ты простил его?

— Нет, — качает головой. — Но не не мщу. Это не по-нашему.

Я молчу. Смотрю на огни.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Про Грозный?

— Про Грозный.

Я делаю глубокий вдох.

— Я поеду, — говорю я. — С тобой — поеду.

Он улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня сердце тает.

— Спасибо, — шепчет он.

— За что?

— За то, что доверяешь. Снова.

Я прижимаюсь к нему, и мы стоим так, глядя на ночной город. Москва шумит внизу, но мне кажется, что я слышу горы.

Глава 6

Следующие три дня проходят в каком-то сумасшедшем водовороте.

Ахмед почти не уходит от нас. Он приезжает утром, с кофе и свежими круассанами, провожает Анису в сад, потом мы вместе едем на мои тренировки — он сидит в холле с ноутбуком, делает какие-то звонки, но глаз с меня не спускает. Аниса в восторге: папа везде, папа рядом, папа качает ее на качелях и читает сказки на ночь.

— Он так и будет теперь жить с нами? — спрашивает мама шепотом, когда Ахмед увозит Анису в парк. — Сумая, ты уверена?

— Нет, мам, не уверена, — честно отвечаю я. — Но я хочу попробовать.

— А если снова обожжешься?

— Значит, буду лечить ожоги. Но не попробовать — не простить себе.

Мама вздыхает, качает головой, но больше не лезет. Она видит, как Аниса сияет, как я оживаю на глазах, и, наверное, понимает: иногда риск оправдан.

Зарема звонит каждый день. То спросить про Анису, то про наши планы, то просто убедиться, что у нас все хорошо. Она уже улетела в Грозный — готовить дом к нашему приезду.

— Я хочу, чтобы все было идеально, — говорит она. — Чтобы Аниса полюбила свой настоящий дом.

— Ее настоящий дом пока здесь, — осторожно напоминаю я.

— Знаю, дочка. Но кровь — она тянет к корням. Ты же сама это знаешь.

— Знаю. Я и сама каждую ночь вижу во сне горы.

Вечером третьего дня мы остаемся вдвоем. Аниса уснула, набегавшись за день, Ахмед сидит на кухне, пьет чай и смотрит, как я мою посуду. Я чувствую его взгляд спиной — горячий, тяжелый.

— Иди сюда, — говорит он тихо.

Я вытираю руки, подхожу. Он сажает меня к себе на колени, обнимает, утыкается носом в шею.

— Ты пахнешь домом, — шепчет он. — Всегда пахла.

— Чем именно?

— Не знаю. Мятой, что ли. И еще чем-то... своим. Тем, без чего я три года не мог дышать.

Я глажу его по голове. Темные волосы, жесткие, с едва заметной сединой на висках. Ему нет и тридцати шести, а седина уже пробивается. Стрессы, наверное. Или я.

— Ахмед, — говорю я. — А что будет, когда мы приедем в Грозный? Что я скажу людям? Они же помнят, как я уехала. Как ты женился на другой.

— Ничего не говори, — он поднимает голову. — Будешь просто моей женой. Остальное — мои проблемы.

— Твоей женой? — переспрашиваю я. — Мы не женаты, Ахмед.

— Пока не женаты, — поправляет он. И смотрит на меня так, что у меня сердце заходится.

— Ты что, предлагаешь мне прямо сейчас?

— Нет, — он улыбается. — Я предлагаю тебе подумать об этом. Не спеша. Когда захочешь. Но я хочу, чтобы ты знала: я сделаю все, чтобы ты согласилась.

Я молчу. Потому что внутри все кричит «да». И одновременно шепчет «страшно».

— Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь снова стать той Сумаей, которая жила только тобой. Я за эти три года научилась быть сильной. Я не хочу потерять это.

— А ты не теряй, — он берет мое лицо в ладони. — Будь сильной. Будь той Сумаей, которая выгнала меня, когда я был виноват. Будь той, которая растила дочь одна и не сломалась. Я хочу быть с сильной женщиной, а не с тенью.

— А если я буду спорить? Ругаться? Требовать?

— Буду спорить в ответ, — усмехается он. — Мириться. Любить. Сумая, я не ищу удобную жену. Я ищу тебя. Всю. С твоим характером, с твоей гордостью, с твоими тараканами.

— У меня нет тараканов, — обижаюсь я.

— Есть, — он целует меня в нос. — Огромные, красивые, мои любимые тараканы.

Я смеюсь. Впервые за долгое время — смеюсь по-настоящему, от души. И он смеется вместе со мной, и мы сидим обнявшись на маленькой кухне, и мне кажется, что счастье — это вот оно. Простое. Теплое. Настоящее.

Через два дня мы вылетаем в Грозный.

Аниса в восторге от самолета. Она прилипает к иллюминатору, кричит «облака!» и «смотри, мама, птички!», требует, чтобы Ахмед объяснял, как летает эта огромная железная птица. Он терпеливо объясняет, хотя я вижу — сам волнуется. У него на лбу выступила испарина, пальцы сжимают подлокотник.

— Боишься летать? — удивляюсь я. — Никогда не знала.

— Не боюсь, — отвечает он. — Просто... везу вас домой. Вдруг не понравится? Вдруг не примут? Вдруг ты снова захочешь убежать?

— Ахмед, — я накрываю его руку своей. — Я никуда не убегу. Если только ты сам не прогонишь.

— Никогда, — говорит он жестко. — Слышишь? Никогда.

Самолет идет на посадку. В иллюминаторе уже видны горы — снежные шапки, зеленые склоны, ущелья. У меня перехватывает дыхание. Я не видела их три года. И только сейчас понимаю, как скучала.

— Смотри, Аниса, — я показываю в окно. — Это горы. Наши горы.

— Ого, — дочь прижимается носом к стеклу. — Они большие. Выше домов?

— Выше, солнышко. Намного выше.

— А мы туда пойдем?

— Обязательно, — отвечает Ахмед. — Я вас свожу. Там такие места... красивее, чем в кино.

Аэропорт встречает нас теплым ветром и ярким солнцем. Я стою на трапе и вдыхаю этот воздух — горьковатый, пряный, пахнущий степью и свободой. Тот самый воздух, которым я дышала, когда была счастлива.

— Ну как? — тихо спрашивает Ахмед, подходя сзади.

— Дышу, — отвечаю я.

Он берет Анису на руки, и мы идем в здание аэропорта. В зале прилета нас встречают. Много людей. Я узнаю тетю Ахмеда, его двоюродных братьев, каких-то дальних родственников, чьи имена уже стерлись из памяти. И Зарему — она стоит впереди всех, прижимая руки к груди, и плачет.

— Аниса, — шепчет она, когда мы подходим. — Внученька моя...

Аниса смотрит на нее с любопытством, потом переводит взгляд на меня.

— Мама, это та бабушка, которая приходила? — спрашивает она шепотом.

— Да, солнышко. Это твоя бабушка Зарема. Папина мама.

Аниса тянется к ней. Зарема берет ее на руки, прижимает, целует в обе щеки и снова плачет.

— Какая же ты красивая, — приговаривает она. — Вылитая мама. И папа. И наш род. Ай, красавица!

Родственники обступают нас, здороваются, кто-то дарит Анисе цветы (она счастлива), кто-то сует мне в руки пакеты с угощением. Я чувствую себя немного потерянной в этом водовороте, но Ахмед держит меня за руку и не отпускает.

— Все хорошо, — шепчет он. — Я рядом.

Мы выходим из аэропорта. На парковке стоит целый кортеж — черные джипы, сверкающие на солнце. Ахмед сажает нас в один из них, и мы едем в город.

Грозный встречает нас белыми башнями, мечетью, сверкающей золотом, широкими проспектами. Аниса крутит головой, пытаясь все рассмотреть.

— Мама, а где горы? — спрашивает она. — В самолете были, а здесь нет.

— Они вокруг, — объясняю я. — Просто город в долине. А горы — вот они, смотри.

Я показываю вдаль, где за крышами домов виднеются синеватые вершины. Аниса смотрит завороженно.

— Красиво, — говорит она. — Как в сказке.

Мы подъезжаем к дому. Тому самому, где мы жили с Ахмедом. Двухэтажный дом с большим двором, увитым виноградом. Я смотрю на него, и сердце сжимается. Здесь все напоминает о прошлом. О счастье. О боли.

— Зайдем? — спрашивает Ахмед осторожно.

— Зайдем, — киваю я.

Внутри все почти не изменилось. Та же мебель, те же шторы, тот же запах — дома, уюта, детства Ахмеда. Зарема все подготовила — в комнате, где мы раньше спали, теперь детская кроватка, игрушки, книжки.

— Это моя комната? — Аниса вбегает и замирает. — Мама, смотри, тут зайчики на стенах!

— Твоя, — улыбается Зарема. — Я сама клеила обои. Нравится?

— Очень! А это что? — она показывает на большую коробку.

— Открой, — подсказывает Ахмед.

Аниса открывает. В коробке — куклы, конструктор, и сверху — огромный плюшевый барс. Белый, с голубыми глазами.

— Это барс, — объясняет Ахмед. — Символ наших гор. Хранитель. Он будет тебя охранять.

— Ух ты! — Аниса прижимает барса к себе. — Спасибо, папа!

Вечером мы сидим во дворе. Зарема накрыла огромный стол — плов, долма, овощи, зелень, лепешки. Пришли родственники, соседи, кто-то с детьми. Аниса уже вовсю играет с ними в догонялки, хохочет, падает в траву.

Я смотрю на это и чувствую, как внутри отпускает. То, чего я боялась — осуждения, косых взглядов, шепотков за спиной — не происходит. Люди здороваются со мной тепло, кто-то обнимает, кто-то говорит, как рады, что я вернулась.

— Они ничего не знают? — спрашиваю я Ахмеда тихо.

— Знают, — отвечает он. — Я все рассказал. Как только Аслан сел, я собрал родню и объяснил, как было. Сказал, что ты ни в чем не виновата. Что это я дурак, что не нашел способа защитить тебя иначе.

— И они поверили?

— Это моя родня, — пожимает плечами. — Они мне верят. И тебе рады. Потому что знают: ты мать моей дочери. А это главное.

К нам подходит Зарема, садится рядом.

— Сумая, дочка, — говорит она. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы идем в дом. Она ведет меня в свою комнату, открывает шкаф и достает сверток. Внутри — платье. Белое, расшитое золотом, с длинными рукавами и высоким воротом. Традиционное свадебное платье.

— Это мое, — говорит Зарема. — В нем я выходила замуж за отца Ахмеда. Я хранила его для невестки. И когда вы поженились в первый раз, я хотела тебе его отдать, но ты сказала, что хочешь современное платье. Я не настаивала. Но сейчас... может, наденешь? Во второй раз?

Я смотрю на платье. Золотое шитье переливается в свете лампы. Красивое. Настоящее.

— Зарема, — шепчу я. — Я даже не знаю, будет ли второй раз.

— Будет, — уверенно говорит она. — Я мать, я чувствую. Ахмед без тебя не жил эти три года. Он просто существовал. А теперь — ожил. Ты ему нужна. И вы нужны друг другу. Не тяните, дочка. Жизнь короткая.

Я обнимаю ее. Крепко, как родную мать.

— Спасибо, — шепчу я. — За все.

— Иди, — она гладит меня по голове. — Иди к нему. А платье пусть пока повисит. Дождется своего часа.

Я выхожу во двор. Уже темнеет, зажигаются фонари, где-то играет музыка. Ахмед сидит в беседке, смотрит на звезды. Я сажусь рядом.

— Устала? — спрашивает он.

— Нет. Просто... думаю.

— О чем?

— О том, что я три года боялась сюда возвращаться. А сейчас сижу и чувствую, что это — дом. Странно, да?

— Не странно, — он берет мою руку. — Это и есть дом. Твой. Наш. Анисин.

— Ахмед, — я смотрю на него. — А если у нас получится? По-настоящему?

— Получится, — отвечает он просто. — Потому что мы оба этого хотим. Потому что мы прошли через ад и остались живы. Потому что у нас есть Аниса. И потому что я тебя люблю. Очень.

— Я тебя тоже, — шепчу я. — Очень.

Он целует меня. Долго, нежно, так, что звезды начинают кружиться над головой. Где-то вдалеке смеется Аниса, пахнет зеленью и вечерней прохладой, и я понимаю: я вернулась. Домой.

— Пойдем, — говорит Ахмед, отрываясь от моих губ. — Надо дочку укладывать.

Мы идем во двор, где Аниса уже клюет носом в обнимку с барсом. Зарема сидит рядом, укрывает ее пледом.

— Спит, — шепчет она. — Умаялась, бедная.

Ахмед берет дочь на руки, несет в дом. Я иду следом. Мы укладываем ее в новую кроватку, поправляем одеяло, целуем в теплую щеку.

— Сладких снов, принцесса, — шепчет Ахмед.

Выходим в коридор. Он притягивает меня к себе.

— Твоя комната — там, — кивает на дверь в спальню. — Моя — рядом. Но я очень надеюсь, что ты не будешь против, если я останусь с тобой сегодня.

Я смотрю на него. В полумраке коридора его глаза кажутся черными, бездонными.

— Не буду против, — отвечаю я.

Мы заходим в спальню. Здесь все по-прежнему — та же кровать, тот же туалетный столик, даже мои духи остались на полке. Я подхожу, беру флакон, открываю. Запах — тот самый. Словно время остановилось.

— Я их не трогал, — тихо говорит Ахмед. — Не мог заставить себя выбросить.

Я оборачиваюсь. Он стоит у двери, и в его глазах — столько боли, столько надежды, что у меня сжимается сердце.

— Иди сюда, — зову я.

Он подходит. Я кладу руки ему на грудь, чувствуя, как сильно бьется его сердце.

— Три года, — шепчу я. — Три года я думала, что ненавижу тебя. А на самом деле...

— Что? — его голос хриплый.

— На самом деле я ждала. Все это время — ждала.

Он целует меня. Жадно, горячо, так, что я забываю, как дышать. Его руки скользят по моей спине, прижимают ближе, и я чувствую, как дрожит его тело.

— Сумая, — выдыхает он между поцелуями. — Сумая, девочка моя...

Мы падаем на кровать. Старую, знакомую, на которой когда-то были счастливы. И ночь принимает нас в свои объятия, стирая три года разлуки, три года боли, три года одиночества.

За окном шумят горы. Где-то в соседней комнате спит наша дочь. А мы — снова вместе. Дома.

Навсегда.

Глава 7

Я просыпаюсь от птичьего пения. Оно льется со всех сторон — звонкое, радостное, совсем не такое, как в Москве. Здесь птицы поют иначе, словно славят само утро.

Несколько секунд я не могу понять, где нахожусь. Потом вижу знакомые стены, знакомый свет, знакомый узор на потолке — и память возвращается. Грозный. Дом Ахмеда. Наша комната.

Поворачиваю голову. Он лежит рядом, на спине, раскинув руки. Темные волосы растрепаны, на лице легкая небритость, и даже во сне между бровей залегла привычная складка. Осторожно провожу пальцем по этой складке, разглаживая.

Он вздыхает, хмурится сильнее, потом веки вздрагивают, и он открывает глаза.

— Сумая, — голос сонный, хриплый. — Ты здесь.

— Здесь.

Притягивает меня к себе, целует в макушку.

— Думал, приснилось. Вчерашняя ночь. Ты. Мы.

— Не приснилось.

— Аниса спит?

— Наверное. Вчера вырубилась раньше нас.

Он усмехается, переворачивается на бок, смотрит сверху вниз. В его глазах столько тепла, что у меня сердце заходится.

— Красивая, — шепчет. — Самая красивая. Моя.

Я тянусь к нему, и утро перестает существовать. Есть только его губы, руки, тело, прижимающее меня к постели. Только этот момент — наш, украденный у прошлого, у боли, у целого мира.

Когда мы выбираемся из спальни, солнце уже высоко. Из кухни доносится запах еды и голоса — Зарема с кем-то разговаривает, Аниса звонко смеется.

— Опаздываем к завтраку, — шепчет Ахмед, целуя в висок. — Мама нам все припомнит.

— Она и так все знает.

— Конечно знает. Она мать.

На кухне нас встречает аромат свежей выпечки. Зарема хлопочет у плиты, Аниса сидит за столом и уплетает что-то из огромной миски. Увидев нас, радостно машет ложкой.

— Мама, папа! А мне бабушка дала кашу! С орешками и медом!

— Это гречневая каша с орехами. Традиционная. — поясняет Зарема.

Ахмед садится рядом с дочерью, чмокает в щеку.

— Моя мама лучшая повариха на Кавказе.

— Не сглазь, — ворчит Зарема, но довольно улыбается. — Сумая, садись. Я и тебе положила.

Сажусь за стол, принимаю чашку кофе и вдруг чувствую такой прилив счастья, что на глазах выступают слезы. Сижу на кухне в доме, где когда-то была счастлива, смотрю на свекровь, хлопочущую у плиты, на дочь, уплетающую кашу, на мужчину, который не сводит с меня глаз. Я дома.

Через час мы выезжаем в горы. Ахмед ведет машину по серпантину, Аниса крутит головой, рассматривая открывающиеся виды. Горы становятся ближе, огромнее, величественнее.

— Смотри, Аниса, видишь снег на вершинах?

— Вижу! А почему он не тает?

— Там высоко, холодно.

— А мы туда поедем?

— Когда подрастешь, — улыбается Ахмед.

Машина останавливается на смотровой площадке. Мы выходим. Перед нами — обрыв, а за ним бескрайняя панорама гор. Вершины уходят в небо, ущелья темнеют внизу, где-то блестит река. Ветер треплет волосы, пахнет травами и свободой.

Аниса замирает, распахнув глаза.

— Мама, это... как в кино!

Она вырывается и бежит к краю. Я вскрикиваю, но Ахмед уже рядом, подхватывает дочь на руки.

— Нельзя близко. Там опасно. Будешь смотреть с папиных рук.

Они стоят у обрыва, ветер развевает их темные волосы. Я смотрю на них и чувствую, как сердце переполняется любовью.

— Сумая, иди сюда.

Подхожу. Он обнимает нас обеих — меня за талию, Анису прижимает к груди. Мы стоим втроем на краю мира.

— Я люблю вас, — говорит Ахмед тихо. — Обеих. Больше жизни.

— И мы тебя, папа, — Аниса чмокает его в щеку.

Он смотрит на меня поверх ее головы. В его глазах слезы. И я знаю, что у меня — тоже.

Вечером мы сидим во дворе. Аниса уже спит — набегалась за день. Звезды зажигаются одна за другой, пахнет дымом и ужином.

— Ахмед, что теперь? — спрашиваю я. — Москва, работа, мама?

— Я бы хотел, чтобы вы остались здесь, — осторожно отвечает он. — Но решать тебе.

— А если я захочу?

Он замирает, поворачивается ко мне.

— Серьезно?

— Не знаю. Но когда мы стояли там, у обрыва, я поняла: Москва — не дом. Дом здесь. С тобой.

Он берет мое лицо в ладони.

— Ты даже не представляешь, что сейчас сказала.

— Представляю. Потому что чувствую то же самое.

Мы целуемся под звездами, и я впервые за долгое время чувствую покой.

— Маму перевезем? — спрашивает он. — Дом большой.

— Не захочет. Но будет приезжать.

— А работа? Можешь открыть здесь фитнес-клуб. Я помогу.

— Ты все продумал?

— Три года ждал этого момента.

— Ахмед... ты хочешь еще детей?

Он смотрит так, будто я сказала невероятное.

— Ты готова?

— Я спрашиваю, хочешь ли ты.

— Да, — выдыхает. — Очень. Но только если ты сама захочешь.

— Подумаю, — улыбаюсь я. — Но Анисе правда нужен брат или сестра.

Он прижимает меня к себе.

— Ты делаешь меня счастливым.

— Погоди радоваться. Я еще не родила.

— Родишь. Я в тебя верю.

Поздно ночью, когда мы уже собираемся спать, звонит телефон. Ахмед смотрит на экран, хмурится.

— Да? — отвечает резко. Слушает, и его лицо меняется. — Когда? Где?

— Что случилось? — шепчу я.

Он поднимает на меня глаза.

— Аслан сбежал. Напал на конвой.

У меня холодеет внутри.

— Как?

— Не знаю. Но его ищут. Сумая, он знает, что вы здесь.

Он обнимает меня крепко, и я чувствую, как бьется его сердце. Быстро, сильно, как у зверя, готового к прыжку.

Где-то в горах завывают шакалы. Ночь перестает быть тихой.

Глава 8

Ночь после звонка превращается в бесконечность.

Ахмед не ложится. Ходит по дому, проверяет замки, говорит по телефону тихим, отрывистым голосом. Я сижу в спальне, прислушиваясь к каждому звуку. Рядом спит Аниса — мы перенесли ее к себе. Она даже не проснулась, только прижалась к барсу крепче.

Зарема тоже не спит. Слышно, как она возится на кухне — месит тесто, успокаивая себя привычным делом.

В третьем часу Ахмед заходит в спальню. Садится на край кровати, трет лицо ладонями.

— Руслан выставил людей, — говорит тихо. — Посты на въездах, в аэропорту. Если Аслан сунется — узнаем.

— А если уже здесь?

— Тогда мы готовы. Я не отдам вас.

Я беру его руку, прижимаю к щеке.

— Ты спал?

— Нет.

— Ложись. Хотя бы на час.

— Не могу.

— Тогда я с тобой.

Мы выходим на кухню. Зарема раскатывает тесто с такой силой, будто мстит ему за все.

— Садитесь, — кивает на стол. — Чай горячий. Я не могу сидеть сложа руки, когда семья в опасности.

Пьем молча. Каждый думает о своем.

— Я знаю, где он может быть, — вдруг говорит Ахмед. — В горах. Старая пещера, где мы в детстве прятались.

— Ты поедешь туда?

— Если придется.

— Ахмед, нет! — Зарема бросает тесто. — У тебя семья!

— Поэтому и поеду, мама. Должен их защитить.

— Руслан поедет, — вмешиваюсь я. — У него нет жены и ребенка.

— У Руслана есть мать и сестры, — качает головой Ахмед. — И он пойдет, если попрошу. Но я не могу послать брата на дело, которое должен сделать сам. Это не по-нашему.

Я знаю этот закон. Мужчина сам решает свои проблемы.

— Тогда я с тобой.

Он смотрит удивленно.

— Сумая, ты с ума сошла?

— Нет. Я твоя жена. Если ты идешь в пекло — я с тобой.

— А Аниса?

— Останется с Заремой. Если что — она вырастит ее.

Он смотрит долго. Потом целует мои пальцы.

— Ты невероятная.

— Знаю.

Утром приезжает Руслан. Мрачный, с пистолетом под курткой.

— Аслан объявился, — говорит без предисловий. — В горах. С двумя подельниками. Требует встречи с тобой.

— Где?

— У старой турбазы. На закат.

— Я пойду.

— Ахмед...

— Я сказал, мама.

Я встаю.

— Я иду с ним.

Руслан переводит взгляд с меня на брата, усмехается.

— Хорошая у тебя жена. Держись за нее.

— Держусь.

До вечера собираемся. Ахмед достает пистолет, проверяет, заряжает.

— Умеешь стрелять?

— Нет.

— Научу. Потом.

Зарема не отходит от Анисы. Они играют во дворе, дочь смеется, ничего не подозревая. Я смотрю на нее и думаю: что будет, если мы не вернемся?

— Вернемся, — шепчет Ахмед, читая мысли. — Слышишь? Вернемся.

Перед отъездом подхожу к Анисе. Сажусь на корточки, обнимаю.

— Мы с папой уедем ненадолго. Ты останешься с бабушкой.

— А куда вы?

— По делам. Скоро вернемся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Целую ее в лоб, прижимаю так крепко, что она начинает вырываться.

— Мама, ты меня задушишь!

— Прости, родная. Я люблю тебя.

— И я тебя.

Убегает к Зареме. Ахмед вытирает слезу с моей щеки.

— Идем.

Руслан ведет машину. Дорога петляет серпантином, уходя все выше.

— Расскажи мне о нем, — прошу я. — Об Аслане.

— Вместе бизнес начинали. Я ему как брат был. А он...

— Почему так поступил?

— Жадность. Решил, что мало. Захотел все забрать. Даже дочь не пожалел.

— Лейла правда ни при чем?

— Ни при чем. Она жертва. Аслан сломал ей жизнь.

Смотрю на его профиль, на руки, сжимающие мою ладонь. Как мало я знала. Как легко поверила в его вину.

— Прости меня, — шепчу.

— За что?

— Что не дала шанса объяснить.

— Ты не виновата. Я сам не нашел слов. Но больше такого не будет. Клянусь.

Машина останавливается в лесу. Дальше пешком.

— Держись за мной, — командует Ахмед. — Если что — падай на землю.

— Поняла.

Идем по тропе. Сердце колотится где-то в горле. Молюсь всем богам, которых знаю.

Выходим к турбазе — полуразрушенные домики, ржавая башня. Из трубы одного вьется дым.

— Там, — шепчет Руслан. — Я здесь прикрою.

Ахмед берет меня за руку.

— Идем.

Дверь открывается, когда подходим.

— Стоять! — кричат из темноты. — Дальше не ходи!

— Я пришел один, — громко отвечает Ахмед.

— А баба зачем?

— Жена. Без оружия. Не оставляю ее одну.

Пауза. Потом хриплый голос:

— Пусть заходят.

Внутри полумрак, пахнет сыростью и табаком. В углу сидит Аслан.

Вижу его впервые. Высокий, седой, с холодными глазами. Ощупывает взглядом.

— Ахмед, — усмехается. — Привел бабу. Боишься?

— Привел жену, — спокойно отвечает Ахмед. — Чтобы видела, что говорю правду.

— Садитесь.

Садимся на ящики. Аслан смотрит на меня.

— Красивая. Ты по ней три года убивался.

— Заткнись. Мы по делу.

— По делу? — Аслан сплевывает. — Ты отнял у меня все. Что мне терять?

— Жизнь, — спокойно отвечает Ахмед. — Сдашься сейчас — останешься жив. Люди вокруг. Выхода нет.

— Выход есть всегда, — щурится Аслан. — Могу убить вас и уйти через подземный ход. Мы же вместе его рыли.

Ахмед молчит.

— Там тоже люди, — говорит тихо. — Руслан перекрыл выход.

Аслан смотрит долго. Потом смеется хрипло.

— А ты не дурак. Все предусмотрел. — Встает, подходит ближе. — Зачем тебе это? Из-за Лейлы? Из-за бабы, которая не твоя?

— Из-за правды, — отвечает Ахмед. — Ты сломал жизнь моей семье. Заставил потерять три года с дочерью. Сделал жену несчастной. За это я пришел.

— И что? Убьешь?

— Нет. Отдам закону. Сядешь. А твои внуки будут жить спокойно, зная, что они ни в чем не виноваты.

Аслан смотрит. В глазах мелькает что-то похожее на уважение.

— Про внуков не врал? Они правда в безопасности?

— Правда. Лейла в Дагестане, дети с ней. Им ничего не грозит.

Аслан отворачивается к окну. Смотрит на темнеющие горы.

— Я дурак, — говорит вдруг. — Старый, жадный дурак. Из-за денег все. Из-за власти. А теперь ничего. Только внуки.

Поворачивается к нам.

— Сдамся. Но с условием.

— С каким?

— Привезешь Лейлу завтра. Хочу попросить у нее прощения. И у внуков. Перед тем, как сяду.

Ахмед смотрит на меня. Я киваю.

— Хорошо. Привезу.

— И еще, — Аслан смотрит на меня. — Ты прости его, девка. Он не виноват. Я все подстроил. И Лейлу заставил. Она боялась. Прости ее.

У меня перехватывает дыхание.

— Прощаю, — шепчу. — И ее, и вас.

Аслан усмехается.

— Добрая. Дура добрая. — Вздыхает. — Ладно, зови своих.

Выходим. Ахмед подает знак, из леса появляются люди. Аслана уводят в наручниках.

Я стою, прижавшись к Ахмеду, и дрожу.

— Все, — шепчет он. — Кончилось.

— Поехали домой. К Анисе.

— Поехали.

Всю дорогу молчим. Руслан ведет быстро.

Дома нас встречает Зарема. Бросается обнимать, плачет.

— Живы, слава Аллаху!

— Где Аниса?

— Спит. Ждала вас, ждала...

Иду в спальню. Дочь спит, раскинув руки, обнимая барса. Сажусь рядом, глажу по голове.

— Мы вернулись, солнышко.

Она вздыхает во сне, улыбается.

Ахмед садится рядом, обнимает за плечи.

— Ты как?

— Жива. А ты?

— Жив. И счастлив. Потому что вы есть.

Сидим долго, глядя на спящую дочь. За окном горы. В доме тихо и тепло.

— Ахмед, — говорю я. — Я хочу остаться здесь. Навсегда.

Он смотрит с надеждой.

— Правда?

— Правда. Это наш дом. Наша семья.

Прижимает к себе крепко-крепко.

— Спасибо. За то, что веришь. За то, что ты есть.

Закрываю глаза. Слезы счастья текут по щекам. Все страхи позади. Мы вместе. Мы дома.

Завтра будет новый день. А сегодня — мы просто сидим у кроватки дочери и смотрим на звезды.

Это и есть счастье.

Глава 9

Утро после той ночи наступает неожиданно быстро.

Я открываю глаза и вижу солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы. Ахмед спит рядом — на этот раз по-настоящему спит, уткнувшись лицом в подушку, расслабленный, без той привычной складки между бровей. Я смотрю на него и думаю о том, сколько он пережил за эти дни. За эти годы.

Осторожно выбираюсь из постели, накидываю халат и иду на кухню. Зарема уже хлопочет у плиты, от запаха свежих лепешек у меня урчит в животе.

— Доброе утро, дочка, — она оборачивается и внимательно смотрит на меня. — Выспалась?

— Да, — я сажусь за стол. — Аниса еще спит?

— Спит, — Зарема ставит передо мной чашку чая. — Набегалась вчера, умаялась. Пусть отдыхает.

Мы молчим. Я пью чай, она мешает что-то в кастрюле.

— Зарема, — говорю я тихо. — Спасибо вам. За все. За то, что приехали тогда в Москву. За то, что рассказали правду. За то, что приняли меня обратно.

Она поворачивается, и в ее глазах блестят слезы.

— Глупая, — говорит она мягко. — Ты же моя невестка. Мать моей внучки. Как я могла не приехать? Как я могла не рассказать? Я три года ждала момента, чтобы вы снова были вместе.

— Три года?

— Ахмед мучился, — она вздыхает. — Каждый день. Работал как проклятый, чтобы не думать. А по ночам сидел на балконе и курил. Я видела, как он стареет на глазах. И молилась, чтобы ты вернулась.

Я отвожу взгляд. В горле ком.

— Я тоже молилась, — шепчу. — Сама не знала, что молилась. А теперь знаю.

Зарема подходит, обнимает меня за плечи.

— Все хорошо будет, дочка. Вот увидишь.

В кухню заходит Ахмед. Лохматый, сонный, в домашней футболке. Трет глаза и сразу идет к кофе.

— Вы уже здесь? — мычит он. — А почему меня не разбудили?

— Ты спал, — отвечаю я. — Тебе нужно было отдохнуть.

— Мне нужно было быть с вами, — он садится рядом, кладет голову мне на плечо. — Мам, что на завтрак?

— Все, — улыбается Зарема. — Лепешки, яйца, сыр. Ешьте.

Мы завтракаем втроем, и это так обыденно и так правильно, что я ловлю себя на мысли: я хочу так каждое утро. Хочу просыпаться здесь, пить кофе на этой кухне, смотреть, как Ахмед хмурится спросонья, как Зарема хлопочет у плиты.

— Сегодня поедем за Лейлой, — говорит Ахмед, отодвигая тарелку. — Надо выполнить обещание.

— Я с тобой.

— Знаю, — он улыбается. — Ты теперь везде со мной.

— И не надейся отвязаться.

Он смеется, целует меня в висок.

— И не надеюсь.

Дорога в Дагестан занимает несколько часов. Ахмед ведет машину, я сижу рядом, за окном мелькают горы, ущелья, маленькие аулы на склонах.

— Расскажи мне о ней, — прошу я. — О Лейле.

— Что рассказывать? — он пожимает плечами. — Она такая же жертва, как и мы. Аслан сломал ей жизнь, когда она была еще девчонкой. Заставил выйти замуж за нелюбимого, потом развел, детей забрал под свой контроль. Она боялась его. До дрожи.

— А ты?

— Что я?

— Ты ее... ну...

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — Ты ревнуешь? К Лейле?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Просто интересно.

— Врешь, — он усмехается. — Ревнуешь. И это приятно. Но можешь не ревновать. Между нами ничего не было никогда. Она для меня — как сестра, которой у меня нет. Я жалел ее. Помогал, чем мог. И все.

— А она?

— Что она?

— Она к тебе ничего не чувствовала?

Ахмед вздыхает.

— Сумая, мы сейчас едем к женщине, у которой сломана жизнь. У которой отец — чудовище, а дети — единственное, что у нее есть. Думаешь, ей есть дело до каких-то чувств? Она выживает. Каждый день.

Я молчу. Мне становится стыдно за свою ревность.

— Прости, — шепчу. — Я дура.

— Ты моя дура, — он берет мою руку, целует пальцы. — И я люблю тебя любую — ревнивую, глупую, умную, красивую. Всю.

Мы въезжаем в небольшой поселок. Ахмед останавливается у аккуратного домика с палисадником.

— Здесь, — говорит он. — Пойдем.

Лейла открывает дверь не сразу. Сначала долгий взгляд в глазок, потом щелчок замка, и вот она стоит на пороге.

Я вижу ее впервые. Худощавая, темноволосая, с огромными глазами, в которых застыла тревога. На вид — чуть за тридцать, но выглядит старше — жизнь потрепала.

— Ахмед, — выдыхает она. — Ты приехал. А это...

— Это Сумая, — представляет он. — Моя жена.

Лейла смотрит на меня. В ее взгляде — страх, вина, надежда. Смесь всего сразу.

— Заходите, — тихо говорит она. — Дети у соседей, можем поговорить спокойно.

Мы заходим в маленькую, но чистую комнату. Лейла садится на диван, жестом приглашает нас.

— Я знаю, зачем вы приехали, — начинает она. — Мне звонили. Отец... он хочет видеть нас?

— Да, — кивает Ахмед. — Он сдался. Но перед тем, как его увезут, просит встречи. С тобой и детьми. Хочет просить прощения.

Лейла криво усмехается.

— Прощения. От него? Никогда не думала, что услышу это слово.

— Люди меняются, — осторожно говорю я. — Даже такие.

Она смотрит на меня. Долго, изучающе.

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — говорит она. — Из-за того, что случилось. Из-за того, что я сделала.

— Я не ненавижу, — отвечаю я. — Ахмед рассказал мне правду. Ты не виновата.

— Не виновата? — она горько усмехается. — Я опоила твоего мужа. Я легла с ним в постель по приказу отца. Я разрушила вашу семью. И после этого ты говоришь, что я не виновата?

— Ты боялась за детей, — твердо говорю я. — Ты защищала их. Это не оправдание, но это объяснение. И я тебя понимаю.

Лейла закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают. Она плачет — беззвучно, тяжело.

— Прости меня, — шепчет она. — Пожалуйста, прости. Я каждую ночь молюсь, чтобы вы простили. Я не хотела... я не...

Я встаю, подхожу к ней, сажусь рядом. Обнимаю за плечи.

— Тише, — говорю я. — Тише. Я простила. Мы оба простили. Все хорошо.

— Как может быть хорошо? — она поднимает заплаканное лицо. — Я столько горя принесла...

— А теперь ты принесешь мир, — отвечаю я. — Своему отцу. Своим детям. Себе. Поехали с нами. Дай ему шанс попрощаться.

Лейла смотрит на меня. В ее глазах — неверие, надежда, страх.

— А если он обманет? Если это ловушка?

— Это не ловушка, — вмешивается Ахмед. — Он под конвоем. Мы будем рядом. Я не дам вас в обиду.

Она долго молчит. Потом вытирает слезы и встает.

— Я возьму детей, — говорит она твердо. — Пусть видят. Пусть запомнят деда. Каким он стал, а не каким был.

Мы ждем, пока она собирается. Слышно, как она говорит с детьми в соседней комнате, как они радостно вскрикивают, узнав, что поедут с мамой.

— Ты хорошо с ней говорила, — тихо говорит Ахмед. — По-человечески.

— Она не враг, — отвечаю я. — Просто запуганная женщина.

— Ты удивительная, Сумая.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Ты мне уже говорил.

Обратная дорога проходит в тишине. Дети Лейлы — мальчик лет восьми и девочка лет шести — сидят сзади и смотрят в окна. Лейла сжимает мою руку, когда мы подъезжаем к месту встречи.

— Я боюсь, — шепчет она.

— Я рядом, — отвечаю я. — Мы все рядом.

Встреча назначена на нейтральной территории — в небольшом кафе на въезде в Грозный. Руслан уже там, с людьми. Аслан сидит в отдельном кабинете под присмотром.

Когда мы заходим, он поднимает глаза. Увидев Лейлу и детей, вздрагивает. В его лице что-то меняется — исчезает жесткость, появляется... боль? Тоска?

— Лейла, — голос его хриплый. — Дочка...

Лейла замирает на пороге. Дети жмутся к ней.

— Проходите, — тихо говорит Руслан. — Мы будем снаружи.

Мы с Ахмедом выходим, оставляя их наедине. Садимся за столик в общем зале, заказываем чай.

— Как думаешь, о чем они говорят? — спрашиваю я.

— Не знаю, — Ахмед качает головой. — О прошлом. О будущем. О том, что уже не исправить.

— Ты веришь, что он раскаялся?

— Не знаю, — повторяет он. — Но он попросил о встрече. Он мог просто сбежать, рискнуть. Но не стал. Ради них.

Через полчаса дверь кабинета открывается. Лейла выходит, ведя детей за руки. Глаза у нее красные, но на лице — какое-то новое выражение. Облегчение? Покой?

— Он просил передать спасибо, — говорит она тихо. — Вам обоим.

— Что теперь будешь делать? — спрашивает Ахмед.

— Жить, — она слабо улыбается. — Впервые в жизни — просто жить. Детей растить. Работу искать. У меня ведь ни профессии, ничего. Отец не дал.

— Я помогу, — говорит Ахмед. — Работа найдется. И жилье.

— Спасибо, — она смотрит на него, потом на меня. — Спасибо вам обоим. Если бы не вы...

— Если бы не мы, ничего бы и не было, — перебиваю я. — Но теперь есть. Иди. Живи.

Она кивает, забирает детей, уходит. Я смотрю ей вслед и чувствую, как отпускает последнее напряжение. Последний узел развязан.

Мы едем домой. За окном уже вечер, горы подсвечены закатным солнцем. Ахмед ведет одной рукой, второй сжимает мою ладонь.

— Устала? — спрашивает он.

— Нет. Странно... но нет. Спокойно.

— Потому что все закончилось, — говорит он. — По-настоящему.

— Да.

Дома нас встречает Аниса. Она бросается на шею, обнимает, целует.

— Мама, папа! Я соскучилась! Вы долго!

— Мы тоже соскучились, солнышко, — я прижимаю ее к себе. — Как ты тут?

— Хорошо! Мы с бабушкой лепили пирожки! И гуляли! И я видела барашков!

— Барашков?

— Во дворе у соседей, — поясняет Зарема. — Маленькие такие, пушистые. Аниса в восторге.

— Я хочу барашка! — заявляет дочь. — Мам, можно?

— Барашка? — я смотрю на Ахмеда.

— Купим, — смеется он. — Будет тебе барашек. Только не сейчас, а когда подрастешь немного.

— Я уже большая!

— Большая, — соглашаюсь я. — Но барашек требует ухода. Нужно кормить, поить, гулять. Ты готова?

Аниса задумывается. Потом важно кивает.

— Готова. Я буду хорошей мамой для барашка.

Мы смеемся. Зарема утирает слезы умиления. Ахмед подхватывает дочь на руки и кружит по комнате. Аниса визжит от восторга.

Я смотрю на них и думаю: вот оно. То, ради чего стоило жить. То, ради чего стоило пройти через ад.

Вечером, когда Аниса засыпает, мы выходим во двор. Звезды уже зажглись, горы темнеют на горизонте.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Выходи за меня замуж, — он смотрит мне в глаза. — Официально. По-настоящему. С никахом, с гостями, с платьем. Чтобы все знали — ты моя жена. Навсегда.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который прошел через все, чтобы быть со мной. Который ждал три года. Который рисковал жизнью ради чужой женщины. Который обожает нашу дочь.

— Я уже твоя жена, — тихо говорю я. — По-настоящему.

— Нет, — качает головой. — Три года назад я тебя потерял. Я хочу, чтобы ты стала моей женой снова. Сознательно. Добровольно. Чтобы ты сказала «да» не в загсе, а здесь, перед горами, перед Аллахом, перед нашей семьей.

Я молчу. В груди разрастается тепло.

— Ты правда этого хочешь?

— Больше всего на свете, — отвечает он.

— Тогда да, — шепчу я. — Да, я выйду за тебя замуж. Снова.

Он целует меня. Долго, крепко, так, что звезды начинают кружиться в такт.

Где-то в доме плачет Аниса — приснилось что-то. Мы идем к ней, успокаиваем, укрываем одеялом. Она хватает меня за руку и не отпускает.

Я ложусь рядом, Ахмед — с другой стороны. Мы лежим втроем на большой кровати, и я чувствую, как их дыхание сливается в один ритм.

— Спокойной ночи, моя семья, — шепчу я.

— Спокойной ночи, — отвечает Ахмед.

Аниса вздыхает во сне и улыбается.

За окном шумят горы. Ветер доносит запах травы и свободы. Я закрываю глаза и знаю: завтра будет новый день. Самый счастливый день в моей жизни.

Глава 10

Следующие две недели пролетают как один миг.

Готовимся к свадьбе. Не той, официальной, с загсом и печатью в паспорте — это мы сделаем потом, для документов. А к настоящей — к никяху. Мусульманской церемонии бракосочетания, после которой мы станем мужем и женой перед Аллахом.

Зарема хлопочет больше всех. Она сама выбирает ткань для моего платья — не то белое, расшитое золотом, что показывала мне в первый день, а новое, которое шьют специально для меня. Я отказывалась, говорила, что, то платье прекрасно, но она и слушать не хочет.

— То платье мое, — говорит она строго. — А это будет твое. Ты новую жизнь начинаешь, Сумая. У тебя должно быть свое платье.

Я сдаюсь. Приезжают портнихи, снимают мерки, обсуждают фасон. Я чувствую себя принцессой из сказки — меня окружают, мной восхищаются, для меня стараются.

Ахмед пропадает на переговорах с муллой, с родственниками, с теми, кто будет на церемонии. Я почти не вижу его днем — только вечерами, когда он приходит уставший, но счастливый, садится рядом и обнимает.

— Ты как? — спрашивает каждый раз.

— Хорошо, — отвечаю я. — А ты?

— Жду не дождусь, когда ты станешь моей женой.

— Я уже твоя жена.

— Нет, — качает головой. — Теперь уже скоро. По-настоящему.

Аниса в восторге от предстоящего события. Она будет подружкой невесты — для нее специально шьют маленькое платьице, такое же белое, как мое. Она крутится перед зеркалом, примеряет, требует бантиков и ленточек.

— Мама, а я красивая? — спрашивает она, вертясь передо мной.

— Очень, солнышко. Самая красивая.

— А папа будет в красивом костюме?

— Будет. В самом красивом.

— А мы будем танцевать?

— Будем.

— А я могу пригласить Машу? Из садика?

— Маша далеко, — улыбаюсь я. — Но здесь у тебя появятся новые друзья. Двоюродные братья и сестры.

Аниса задумывается, потом кивает.

— Хорошо. Пусть будут.

За два дня до никяха приезжает мама.

Я встречаю ее в аэропорту и не могу сдержать слез. Она обнимает меня, гладит по голове, приговаривает:

— Ну что ты, дочка, что ты... Все хорошо же?

— Хорошо, мам. Очень хорошо.

— А где моя внучка?

— Дома, с Заремой. Ждет тебя.

Мы едем в машине, и я рассказываю маме обо всем — о том, как мы помирились, как ловили Аслана, как Ахмед сделал предложение. Она слушает, кивает, иногда вздыхает.

— Ты счастлива? — спрашивает она наконец.

— Да, мама. Очень.

— Тогда и я счастлива, — она улыбается. — Я так боялась за тебя эти три года. Так боялась, что ты сломаешься. А ты — вон какая. Сильная. Красивая. Счастливая.

— Это ты меня такой воспитала, — шепчу я.

Дома маму встречают с почетом. Зарема накрыла стол, Ахмед помогает с вещами, Аниса виснет на бабушке и не отпускает.

— Бабушка, а ты останешься? Насовсем? — спрашивает она.

— Надолго, — обещает мама. — Пока свадьбу не отгуляем.

— А потом?

— А потом буду приезжать. Часто.

Аниса удовлетворенно кивает и тащит бабушку смотреть свою комнату, игрушки, барса, рисунки.

Мы с Ахмедом остаемся на кухне вдвоем.

— Волнуешься? — спрашивает он.

— Немного, — признаюсь я. — А ты?

— Очень, — честно отвечает он. — Больше, чем когда к Аслану шел.

— Почему?

— Потому что тогда я отвечал только за себя. А теперь — за вас. За тебя. За Анису. За будущих детей. Это страшно.

Я беру его руку.

— Мы справимся. Вместе.

— Знаю, — он улыбается. — Потому и иду на это.

Ночь перед никяхом я почти не сплю.

Ворочаюсь, вспоминаю нашу первую свадьбу. Как я была счастлива, как боялась, как плакала от радости. А потом — три года ада. И вот снова.

— Не думай о плохом, — шепчет мама, которая спит со мной в одной комнате (Зарема настояла, чтобы мы с Ахмедом провели эту ночь порознь — традиция). — Все будет хорошо.

— Знаю, мам. Просто... страшно.

— Это нормально, — она гладит меня по голове. — Я тоже боялась перед своей свадьбой. И ничего — прожили с твоим отцом тридцать лет.

Утром меня будят ни свет ни заря. Зарема, мама, какие-то женщины — соседки, родственницы — суетятся вокруг, тащат завтрак, воду, духи.

— Ешь, дочка, — командует Зарема. — День долгий, сил много надо.

Я послушно ем, хотя кусок в горло не лезет. Потом начинается примерка. Платье — белое, струящееся, расшитое мелкими жемчужинами — сидит идеально. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Из отражения на меня смотрит незнакомая женщина — красивая, счастливая, сияющая.

— Красавица, — ахают женщины. — Настоящая невеста!

Мне делают прическу. Красят глаза, губы, румянят щеки. Я чувствую себя актрисой в театре.

— Мама! — Аниса вбегает в комнату и замирает. — Ты как принцесса!

— А ты как маленькая принцесса, — я смотрю на нее в ее нарядном платьице. — Идем, покажешься бабушкам.

Церемония назначена на полдень. Мы едем в мечеть — отдельно, я с женщинами, Ахмед с мужчинами. В машине я молюсь. Сама не знаю, о чем — просто чувствую потребность говорить с Богом.

Мечеть встречает нас величием и тишиной. Белые стены, золотые узоры, свет, льющийся из высоких окон. Меня проводят в отдельную комнату для женщин — отсюда будет видно церемонию через решетку.

Я сижу среди женщин своей новой семьи и жду. Сердце колотится где-то в горле.

Начинается церемония. Мулла читает молитвы, спрашивает согласия. За меня должен был отвечать отец Ахмеда — его давно нет в живых, и эту роль взял на себя старший дядя. Он говорит: «Согласна».

Потом читают никях — брачный договор. Я не слышу слов, только чувствую, как внутри разрастается тепло. Мы снова становимся мужем и женой. Теперь — навсегда.

Когда церемония заканчивается, женщины поздравляют меня, обнимают, дарят подарки. Я принимаю все, улыбаюсь, благодарю, но мыслями я там — с ним.

Потом — свадебный обед. Огромный стол во дворе дома, человек на сто. Играет музыка, гости танцуют, дети бегают между столами. Аниса в центре внимания — ее носят на руках, дарят подарки, целуют.

Я сижу рядом с Ахмедом. Он в черном костюме, в белой рубашке, при галстуке. Красивый до невозможности.

— Ну что, жена, — шепчет он, наклоняясь ко мне. — Довольна?

— Очень, — отвечаю я. — А ты?

— Я самый счастливый человек на земле, — говорит он. — Потому что ты со мной.

Вечером, когда гости расходятся, мы остаемся вдвоем. Анису забрала Зарема — сказала, что переночует у нее, чтобы мы могли побыть вдвоем. Мы сидим во дворе, под звездами, и молчим.

— Можно я сниму это платье? — прошу я. — Оно красивое, но тяжелое.

— Идем, — он берет меня за руку.

Мы идем в дом. В нашу комнату. Я снимаю платье, распускаю волосы. Он смотрит на меня, и в его глазах — столько любви, что у меня перехватывает дыхание.

— Красивая, — шепчет он. — Самая красивая.

— Ты уже говорил.

— И еще тысячу раз скажу.

Он подходит, берет мое лицо в ладони.

— Сумая, — говорит серьезно. — Я обещаю тебе. Никогда больше не будет боли. Никогда больше не будет лжи. Только ты. Только я. Только наша семья.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда и я обещаю, — отвечаю я. — Быть с тобой. В горе и в радости. В богатстве и в бедности. Пока смерть не разлучит нас.

— Пока смерть не разлучит, — повторяет он.

И целует меня.

Ночь обнимает нас, звезды светят в окно, где-то вдалеке лают собаки. А мы есть друг у друга. Наконец-то.

— Ахмед, — шепчу я позже. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я кажется... Я думаю, что беременна.

Он замирает. Смотрит на меня расширенными глазами.

— Что? Когда? Ты уверена?

— Тест показал две полоски. Сегодня утром. Я не хотела говорить до свадьбы, чтобы не сглазить.

— Сумая, — он прижимает меня к себе так крепко, что я пищу. — Сумая, девочка моя... Это правда?

— Похоже на то.

— У нас будет ребенок? Еще один?

— Да.

Он смеется. Плачет. Снова смеется. Целует меня, живот, снова губы.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо тебе. Спасибо, Аллах.

— Ты рад?

— Рад? — он смотрит на меня. — Я счастлив. Я самый счастливый человек на земле.

Я улыбаюсь. Глажу его по голове.

— А если это мальчик?

— Значит, будет мальчик.

— А если снова девочка?

— Значит, будет еще одна девочка. И еще одна. И еще. Пусть будет много.

— Ахмед, ты с ума сошел.

— Сошел, — соглашается он. — С ума от счастья.

Мы лежим, обнявшись, и смотрим в потолок.

— Надо Зареме сказать, — вспоминаю я. — И маме. Они обрадуются.

— Завтра скажем, — решает он. — Сегодня — только наш день.

— Только наш.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри растет новая жизнь. Маленькая, теплая, наша.

И мне кажется, что звезды за окном светят ярче обычного.

Глава 11

Я просыпаюсь от того, что Ахмед гладит мой живот.

Осторожно, едва касаясь, водит ладонью по кругу, и на лице у него такое благоговейное выражение, будто он прикасается к святыне.

— Ты чего? — шепчу я сонно.

— Проверяю, — отвечает он серьезно. — Вдруг я вчера это придумал?

— Не придумал.

— Точно? — он заглядывает мне в глаза. — Две полоски? Реально?

— Реально, — улыбаюсь я. — Если хочешь, можем еще один тест сделать. У меня есть запасной.

— Давай! — он вскакивает с кровати так резко, что я вздрагиваю. — Где он?

— В косметичке. В ванной.

Он убегает и возвращается через минуту с тестом в руках.

— Иди, — торопит. — Сделай.

— Ахмед, сейчас семь утра. Может, позже?

— Сумая! — он смотрит на меня умоляюще. — Я не усну, пока не узнаю точно.

Я вздыхаю, встаю, иду в ванную. Через пять минут выхожу с тестом в руках. Две полоски. Яркие, четкие.

— Смотри.

Он берет тест, смотрит на него так, будто это древний манускрипт. Потом поднимает глаза на меня.

— У нас будет ребенок, — говорит он тихо. — Настоящий?

— Настоящий.

— Сумая, — он подходит, обнимает, прижимает к себе. — Сумая, спасибо. Спасибо тебе.

— Ты уже говорил.

— Еще раз скажу. И еще. И еще.

Мы стоим обнявшись посреди спальни, и я чувствую, как он дрожит. Мой сильный, властный, несгибаемый мужчина — дрожит от счастья.

— Надо маме сказать, — напоминаю я. — И твоей маме.

— Да, — спохватывается он. — Да, конечно. Пошли.

— Ахмед, — я останавливаю его. — Дай мне хотя бы одеться.

Он смотрит на меня — растрепанную, в пижаме — и улыбается.

— Ты и так красивая.

— Иди уже, — смеюсь я. — Я скоро.

Когда я выхожу в гостиную, там уже собрались все. Зарема, моя мама, Аниса (которая еще сонная, но уже что-то жует), и Ахмед, который нервно ходит из угла в угол.

— Мама, папа! — Аниса бросается ко мне. — А папа сказал, у вас сюрприз! Какой?

Я сажусь на диван, беру ее на колени. Смотрю на Зарему, на маму. Они замерли в ожидании.

— У нас будет малыш, — говорю я. — У Анисы будет братик или сестричка.

Тишина. Секунда. Две. Потом Зарема вскрикивает, прижимает руки к груди и начинает плакать.

— О Аллах, спасибо тебе.

Мама молча обнимает меня, целует в макушку. У нее тоже слезы на глазах.

— Доченька, — шепчет она. — Какая же ты умница.

Аниса смотрит на всех круглыми глазами.

— Малыш? — переспрашивает она. — Какой малыш?

— Маленький, — объясняю я. — Он пока у меня в животике. А через несколько месяцев родится.

— В животике? — она с недоверием смотрит на мой плоский живот. — Там же нет места.

— Вырастет, — улыбается Ахмед, садясь рядом. — Сначала маленький, потом побольше. А потом вылезет и будет с тобой играть.

— Ого, — Аниса задумывается. — А он будет мой?

— Твой братик или сестричка. Ты будешь старшей сестрой.

— Старшей? — она выпрямляется. — Это я буду командовать?

— Немного, — смеюсь я. — Но аккуратно.

— Хорошо, — Аниса кивает. — Я согласна. Пусть будет.

Все смеются. Зарема уже вытирает слезы и куда-то убегает — наверное, готовить что-то особенное для будущей матери. Мама садится рядом, гладит меня по руке.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает озабоченно. — Тошнит? Кружится?

— Пока нет. Только утром немного.

— Это нормально, — кивает она. — Я с тобой так же была. А с Анисой?

— С Анисой вообще не тошнило, — вспоминаю я. — Я тогда думала, что мне повезло.

— Значит, разные будут, — заключает мама. — Это хорошо.

Ахмед смотрит на меня сияющими глазами и, кажется, готов немедленно начать носить на руках.

— Сумая, — говорит он. — Ты теперь ничего не делай. Вообще. Лежи и отдыхай.

— Ахмед, я здорова, — возражаю я. — Я могу готовить, убирать, тренироваться...

— Нет, — отрезает он. — Никаких тренировок. Никакой тяжести. Я сказал.

— Ты сказал? — я поднимаю бровь. — А кто здесь главный?

— Ты, — быстро поправляется он. — Ты главная. Но я буду заботиться. Позволь мне.

Я смотрю на него и сдаюсь.

— Ладно. Но если я захочу прогуляться — пойдешь со мной?

— Хоть на край света, — обещает он.

Первые недели после свадьбы проходят как в тумане.

Я привыкаю к новой жизни. К дому, к Зареме, к постоянному присутствию Ахмеда рядом. К тому, что я теперь не просто мать Анисы, а жена. Настоящая. Свадебные поздравления все еще сыплются, гости все еще приходят, но жизнь потихоньку входит в колею.

Аниса осваивается в Грозном на удивление быстро. У нее уже появились друзья во дворе, соседские дети, с которыми она играет в догонялки. Зарема водит ее в парк, кормит своими пирожками, балует. Иногда я ревную — моя девочка, моя кровь, а она уже бежит к бабушке с распростертыми объятиями. Но потом понимаю: это же хорошо. Чем больше любви, тем лучше.

Мама гостит у нас уже вторую неделю. Она помогает по дому, готовит, гуляет с Анисой, когда Зарема занята. По вечерам мы сидим на кухне, пьем чай и говорим. Обо всем.

— Ты счастлива, дочка? — спрашивает она в очередной раз.

— Да, мама, — отвечаю я. — Очень.

— И слава богу. Я так боялась за тебя. Так боялась...

— Я знаю. Но теперь все хорошо.

— Вижу, — она улыбается. — Ахмед на тебя смотрит — не надышится. Это дорогого стоит.

— Он хороший, мама.

— Хороший, — соглашается она. — Только упрямый, как сто ишаков.

— Это я в нем и люблю, — смеюсь я.

На третьей неделе начинается токсикоз.

Не просто утренняя тошнота, а полноценный кошмар. Меня выворачивает наизнанку от любого запаха. От еды, от духов, от цветов. Я не могу есть, не могу пить, не могу даже смотреть на холодильник.

Ахмед в панике.

— Сумая, поешь хоть что-нибудь, — умоляет он, стоя надо мной с тарелкой бульона. — Ну хотя бы ложечку.

— Не могу, — мычу я, зажимая рот. — Убери.

— Может, врача вызвать?

— Ахмед, это нормально. У всех так бывает.

— У всех — не ты, — возражает он. — Ты моя жена. Ты не должна страдать.

Зарема приходит на помощь. Она выносит из кухни все пахнущее, открывает окна, приносит мне мятный чай с лимоном.

— Попей, дочка, — говорит она. — Мята успокаивает.

Я пью, и мне действительно становится легче.

— Спасибо, — шепчу я.

— Глупая, — она гладит меня по голове. — Я троих родила. Знаю, что делать.

С тех пор Зарема берет шефство над моим питанием. Она готовит только то, что я могу есть, в проветренной кухне, без резких запахов. Носит мне еду в комнату, уговаривает, угождает.

— Ты как мать родная, — говорю я ей однажды.

— Я и есть мать, — отвечает она. — Твоя тоже. Теперь две мамы — везет тебе.

— Везет, — соглашаюсь я.

К концу первого месяца токсикоз потихоньку отступает. Я снова могу есть, пить, нормально жить. Ахмед выдыхает.

— Я так больше не могу, — признается он. — Смотреть, как ты мучаешься — это пытка.

— А я, думаешь, не мучаюсь? — улыбаюсь я. — Но теперь все хорошо. Честно.

— Точно?

— Точно, — я беру его руку и кладу на живот. — Не переживай, всё хорошо.

Он замирает. Водит ладонью по едва заметному бугорку.

— Там наш ребенок, — шепчет он. — Наш. У меня до сих пор не укладывается в голове.

— Привыкай, — смеюсь я. — Их может быть много.

— Пусть, — соглашается он. — Сколько Аллах даст, столько и будет.

На шестой неделе мы едем на первое УЗИ.

Я волнуюсь ужасно. Вдруг что-то не так? Вдруг с малышом проблема? Ахмед держит меня за руку всю дорогу и молчит. Тоже волнуется.

В кабинете врача я ложусь на кушетку, Ахмед садится рядом, не выпуская моей ладони. Врач наносит гель на живот, водит датчиком.

— Вот, — говорит она. — Смотрите.

На экране появляется маленькая точка. Потянется, увеличивается, и я вижу — крошечное сердечко бьется. Быстро-быстро, как у птички.

— Слышите? — врач включает звук. Ту-ту-ту-ту — ритмично, живо, настояще.

Ахмед задерживает дыхание. Я смотрю на него и вижу, как по щеке течет слеза.

— Это... это оно? — шепчет он.

— Оно, — улыбается врач. — Сердцебиение отличное. Ребенок развивается нормально. Поздравляю.

Мы выходим из кабинета ошалевшие. На улице Ахмед останавливается, прижимает меня к себе и плачет. В голос, не стесняясь.

— Ты чего? — шепчу я, гладя его по спине.

— Я не знаю, — всхлипывает он. — Просто... я никогда не думал, что буду это чувствовать. Что увижу. Что услышу.

— Глупый, — я целую его мокрые щеки. — У нас еще много будет. Много.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вечером мы сидим всей семьей за ужином. Аниса рассказывает про свои новые игрушки, Зарема — про соседские новости, мама — про Москву. Я слушаю их вполуха, положив руку на живот, и чувствую, как внутри меня бьется маленькое сердечко.

Ахмед смотрит на меня через стол и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.

— Сумая, — говорит он. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Давай съездим в горы. На пару дней. Пока ты еще можешь путешествовать. Покажу тебе места, где я вырос.

— А Аниса?

— Аниса с бабушками останется, — подмигивает Зарема. — Мы присмотрим.

— Да, мама, — встревает Аниса. — Ты езжай. А мне тут хорошо.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце переполняется любовью.

— Хорошо, — говорю я. — Едем.

Ночью, лежа в постели, я долго не могу уснуть. Смотрю на спящего Ахмеда, на его расслабленное лицо, на руку, которую он положил мне на живот даже во сне.

— Спасибо, — шепчу я в темноту. — Спасибо за все.

И мне кажется, что где-то там, высоко в горах, кто-то слышит меня и улыбается.

Глава 12

Мы выезжаем на рассвете.

Ахмед сказал, что в горы нужно ехать рано, чтобы застать тот самый момент, когда солнце встает из-за вершин. Я сонная, закутанная в плед, сижу на пассажирском сиденье и смотрю, как просыпается город.

Грозный медленно оживает. Зажигаются огни в окнах, выходят первые прохожие, открываются лавки. Мы выезжаем на трассу, и дома сменяются полями, потом предгорьями, потом настоящими горами.

— Красиво, — шепчу я, глядя на серпантин, уходящий вверх.

— Подожди, — улыбается Ахмед. — Дальше будет еще красивее.

Он ведет машину уверенно, легко, словно всю жизнь только этим и занимался. Я смотрю на его руки на руле — сильные, спокойные — и думаю о том, как мне повезло.

— О чем задумалась? — спрашивает он, заметив мой взгляд.

— О тебе, — честно отвечаю я. — О нас. О том, как странно все сложилось.

— Странно?

— Ну, мы могли бы жить вместе все эти годы. Если бы не Аслан, если бы не его интриги... Мы бы не потеряли три года.

— Могли бы, — соглашается он. — А могли бы и развестись через пять лет. Кто знает? Может, эти три года разлуки были нам нужны, чтобы понять, что мы действительно друг без друга не можем.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, — он берет мою руку, целует пальцы. — Я три года без тебя — как в аду жил. И понял одно: ты моя судьба. Без вариантов.

— Я тоже поняла, — шепчу я. — Только позже.

— Главное, что поняла.

Мы въезжаем в ущелье. Дорога становится уже, с одной стороны — скала, с другой — обрыв. Внизу шумит река, горная, быстрая, с ледяной водой.

— Страшно? — спрашивает Ахмед, видя, как я вцепилась в сиденье.

— Немного.

— Не бойся. Я здесь каждый камень знаю. Мы тут с Русланом в детстве лазали.

— Лазали? По скалам?

— Ага, — он усмехается. — Мама ругалась страшно. А мы все равно лазали. Мальчишки есть мальчишки.

Я смотрю на скалы и представляю его маленьким, шустрым, карабкающимся по камням. Улыбаюсь.

— Ты счастливым был в детстве?

— Да, — кивает он. — Тяжело было, бедно, но счастливо. Отец работал с утра до ночи, мама по дому, я с братьями. Но вечерами собирались все вместе, ели, разговаривали... Это было счастье.

— А потом?

— Потом отец умер, — голос его становится тише. — Я старший остался. Пришлось взрослеть быстро.

— Прости, — я сжимаю его руку.

— Ничего, — он улыбается. — Все к лучшему. Если бы не это, я бы бизнес не начал. Не стал бы тем, кто я есть. И тебя бы не встретил.

Мы поднимаемся все выше. Воздух становится прозрачнее, холоднее, пахнет хвоей и снегом.

— Остановимся здесь, — говорит Ахмед, сворачивая на небольшую площадку. — Дальше пешком.

Я выхожу из машины и замираю. Перед нами — долина, залитая утренним солнцем. Горы уходят в небо, вершины в снегу, облака цепляются за склоны. Где-то внизу блестит река, слышен шум водопада.

— Ничего себе, — шепчу я.

— Нравится?

— Это... это не передать словами.

— Пошли, — он берет меня за руку. — Там еще лучше.

Мы идем по тропинке. Медленно, потому что я все время останавливаюсь и смотрю по сторонам. Ахмед терпеливо ждет, улыбается.

— Ты как ребенок, — говорит он.

— Потому что я никогда такого не видела. Мы же в Москве жили, там гор нет.

— Теперь будут. Я тебя каждый год сюда возить буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы поднимаемся к водопаду. Он падает с высоты метров тридцать, разбиваясь о камни, создавая радугу в брызгах. Шум стоит оглушительный.

— Можно подойти? — кричу я.

— Можно, — кивает он. — Только осторожно, камни скользкие.

Я подхожу почти вплотную. В лицо летят холодные брызги, я смеюсь, протягиваю руки навстречу воде.

— Сумая, — Ахмед подходит сзади, обнимает. — Я люблю тебя.

— Я знаю, — отвечаю я. — И я тебя люблю.

Мы стоим так, обнявшись, у водопада, и мне кажется, что время остановилось.

Потом мы идем дальше. Тропа ведет вверх, становится круче, я начинаю задыхаться.

— Отдохни, — командует Ахмед. — Ты беременная, нельзя перенапрягаться.

— Я в порядке, — отмахиваюсь я. — Еще немного.

— Нет, — он тверд. — Сядем.

Мы садимся на большой камень. Я кладу голову ему на плечо, смотрю на горы.

— Ахмед, а где твое детство? Где ты жил?

— Там, — он машет рукой куда-то вдаль. — За тем перевалом. Аул маленький, сейчас почти заброшенный. Только старики остались да несколько семей.

— Съездим?

— Хочешь?

— Да. Хочу увидеть, где ты вырос.

— Тогда поедем. Завтра.

Мы сидим долго. Солнце поднимается выше, становится тепло, птицы поют где-то в скалах.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Ммм?

— Ты изменила мою жизнь. Когда ты появилась — я стал другим. Лучше. Сильнее. Добрее.

— Ахмед...

— Подожди, не перебивай. Я хочу, чтобы ты знала: все, что я делаю — я делаю для вас. Для тебя, для Анисы, для этого малыша. Вы мой смысл. Моя причина жить.

Я смотрю на него и вижу слезы в его глазах. Мой сильный мужчина плачет.

— Я знаю, — шепчу я. — И я тоже. Все, что я делаю — для вас.

Мы целуемся. Долго, нежно, под шум водопада и пение птиц.

Потом спускаемся обратно к машине. Едем дальше, к аулу.

Дорога становится совсем плохой — гравий, ямы, камни. Ахмед ведет осторожно, но машину все равно трясет.

— Терпи, — говорит он. — Скоро приедем.

Аул появляется неожиданно. Несколько домиков, прилепившихся к склону, мечеть с минаретом, овцы на дороге.

— Вот оно, — Ахмед останавливается. — Мое детство.

Мы выходим. Воздух здесь пахнет иначе — дымом, навозом, травами. Я вдыхаю полной грудью.

— Здесь красиво, — говорю я.

— Здесь бедно, — усмехается он. — Но красиво.

Мы идем по улице. Навстречу выходят люди — старики, женщины в платках. Увидев Ахмеда, улыбаются, здороваются, обнимают.

— Ахмед! — кричит кто-то. — Приехал! С женой?

— С женой, — отвечает он, прижимая меня к себе. — Сумая, это наши. Соседи, родственники.

Я здороваюсь, улыбаюсь, чувствую себя немного неловко под прицелом любопытных взглядов.

— Пойдем, — Ахмед тянет меня за руку. — Покажу дом.

Дом — старый, саманный, с покосившейся крышей. Но ухоженный, подкрашенный, во дворе цветы.

— Здесь мы жили, — говорит Ахмед. — Я, мама, отец, братья.

— Зайти можно?

— Сейчас спрошу.

Из дома выходит старушка, сгорбленная, в длинном платье и платке. Увидев Ахмеда, всплескивает руками.

— Ахмед! Сынок! Приехал!

— Бабушка Зухра, — он обнимает ее. — Как вы?

— Жива пока, — улыбается она беззубым ртом. — А это кто? Жена?

— Жена, бабушка. Сумая.

— Красивая какая, — старушка рассматривает меня. — Белая, румяная. Детей ждете?

— Ждем, — я кладу руку на живот. — Уже есть дочка, и еще один будет.

— Хорошо, — кивает она. — Это хорошо. Заходите, чай пить будем.

Мы заходим в дом. Внутри бедно, но чисто. Печка, деревянные лавки, домотканые половики. Пахнет хлебом и травами.

— Садитесь, — суетится бабушка Зухра. — Я сейчас.

Она ставит чай, достает лепешки, мед, орехи. Мы пьем чай из старых пиал, и я чувствую себя частью чего-то древнего, настоящего.

— Твоя бабушка? — шепчу я Ахмеду.

— Двоюродная. Она тут одна осталась из старших. Родные все в город переехали, а она не хочет.

— Почему?

— Говорит, горы не отпускают. Я ее понимаю.

Мы сидим долго. Бабушка Зухра рассказывает про старые времена, про войну, про то, как выживали. Ахмед переводит, когда я не понимаю диалект.

Перед отъездом она подходит ко мне, берет за руку.

— Береги его, — говорит она строго. — Он хороший. Мать одна поднимала, трудный был, но хороший.

— Буду, — обещаю я. — Обязательно.

— И себя береги, — она гладит меня по животу. — Там мальчик.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — улыбается она. — Глаза у меня старые, а душа видит. Мальчик будет. Похожий на отца.

Я смотрю на Ахмеда, и у меня сердце замирает. Сын. Маленький Ахмед.

— Спасибо, бабушка, — шепчу я.

— Ступайте, — она машет рукой. — Приезжайте еще. С детьми приезжайте.

Мы едем обратно уже в темноте. Ахмед ведет молча, я сижу, положив руку на живот.

— О чем думаешь? — спрашивает он.

— О бабушке Зухре. Она сказала, что будет мальчик.

— Бабки всегда знают, — улыбается он. — Ты рада?

— Я? — я задумываюсь. — Я рада любому. Но если мальчик... это же твой наследник. Продолжение рода.

— У меня уже есть наследница, — он берет мою руку. — Аниса. А этот будет просто нашим ребенком. Мальчик, девочка — неважно.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Сумая, я вырос в семье, где девочек любили не меньше мальчиков. Мать моя — самый главный человек в нашей семье была. И есть.

— Зарема — удивительная женщина, — соглашаюсь я.

— Ты тоже удивительная, — он подносит мою руку к губам. — И будешь такой же матерью. Я знаю.

Мы въезжаем в город уже поздно вечером. Огни, дома, люди. Но мне кажется, что я все еще там — в горах, у водопада, в старом ауле.

Дома нас встречают Аниса и Зарема. Дочь бросается на шею, обнимает, целует.

— Мама, папа! Я соскучилась!

— И мы, солнышко, — я прижимаю ее к себе. — Как ты тут?

— Хорошо! Мы с бабушкой пирожки пекли! И в парк ходили! И я видела лошадку!

— Лошадку?

— Там, на площади, катают. Бабушка сказала, что когда ты вернешься, мы пойдем кататься. Пойдем?

— Пойдем, — обещаю я. — Завтра.

Зарема смотрит на меня вопросительно.

— Ну как съездили?

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Очень хорошо.

— Устала?

— Немного.

— Иди отдыхай, — командует она. — Я Анису уложу.

Я благодарно киваю и иду в спальню. Ахмед уже там, переодевается.

— Устала? — спрашивает он.

— Есть немного.

— Ложись, я сейчас.

Я ложусь в постель, укрываюсь одеялом. Через пять минут он ложится рядом, обнимает со спины, кладет руку на живот.

— Как там наш путешественник? — шепчет он.

— Тихо пока.

— Это хорошо. Пусть тихо растет.

Я закрываю глаза. За окном шумит город, но мне кажется, что я слышу горы.

— Ахмед, — шепчу я.

— Ммм?

— Спасибо тебе. За сегодня. За все.

— Тебе спасибо, — он целует меня в затылок. — За то, что ты есть.

Мы засыпаем под шум города и далекий шепот гор.

Мне снится водопад. И радуга. И маленький мальчик, похожий на Ахмеда, который бежит ко мне по тропинке.

Глава 13

Я просыпаюсь от того, что кто-то дышит мне в лицо.

Открываю глаза — надо мной нависает Аниса. Глаза огромные, любопытные, палец во рту.

— Ты чего? — шепчу я хрипло.

— Мама, а когда малыш родится? — спрашивает она. — Я жду уже.

— Еще долго, солнышко, — я тру глаза. — Несколько месяцев.

— Несколько — это сколько?

— Много.

— Я не хочу много, — капризно тянет она. — Я хочу сейчас.

— Аниса, дай маме поспать, — слышен голос Ахмеда из коридора. — Иди завтракать.

— Папа, а можно я с тобой?

— Можно. Пошли.

Они уходят, а я еще несколько минут лежу, прислушиваясь к себе. Живот уже заметно округлился — пятый месяц пошел. Токсикоз прошел, настроение ровное, аппетит отличный. Я чувствую себя... хорошо. Впервые за долгое время — просто хорошо.

Встаю, иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрит округлившаяся женщина с блестящими глазами и румянцем на щеках. Беременная женщина. Счастливая беременная женщина.

— Ну как там наш космонавт? — спрашиваю я, гладя живот.

В ответ — толчок. Легкий, едва заметный, но я чувствую. Улыбаюсь.

— Доброе утро, малыш.

На кухне уже кипит жизнь. Зарема у плиты, Ахмед кормит Анису кашей, мама моет посуду. Меня встречают улыбками.

— Проснулась, соня? — Ахмед подходит, целует в лоб, потом наклоняется к животу. — И малышу доброе утро.

— Он уже толкался, — сообщаю я.

— Правда? — Ахмед замирает, кладет руку на живот. Ждет. Толчка нет. — Не хочет со мной разговаривать?

— Стесняется, — смеюсь я.

— Аниса тоже стеснялась сначала, — вспоминает Зарема. — А потом как начала пинаться — спасу не было.

— А я был активный? — интересуется Ахмед.

— Ты? — Зарема усмехается. — Ты вообще родиться не хотел. Две недели после срока просидел. Я уже думала, век буду ходить беременная.

Все смеются. Аниса смотрит на всех круглыми глазами, пытаясь понять, над чем смеются взрослые.

— А я? — спрашивает она. — А я как?

— Ты торопилась, — отвечаю я. — На месяц раньше срока выскочила.

— Я умная, — довольно заключает Аниса.

Завтрак проходит в обычной утренней суете. Потом Ахмед уезжает по делам, Зарема убегает к соседке, мама собирается гулять с Анисой. Я остаюсь одна.

Сажусь на диван, включаю телевизор, но мысли далеко. О ребенке, о будущем, о доме.

Вдруг звонок в дверь. Я иду открывать — на пороге стоит курьер с огромной коробкой.

— Сумая? — спрашивает он. — Распишитесь.

— А что это?

— Не знаю. Заказ.

Я расписываюсь, коробку внесли в дом. Открываю — там детская кроватка. Белая, резная, с балдахином. Красивая до невозможности.

Записка прикреплена к спинке:

«Для нашего будущего. Чтобы спал сладко. Люблю. А.»

Я улыбаюсь. Ахмед. Опять он со своими сюрпризами.

Через час привозят еще коробки — коляску, пеленальный столик, комод. Я только ахаю и принимаю.

Вечером, когда Ахмед возвращается, детская комната уже наполовину обставлена. Я сижу на полу среди коробок и раскладываю маленькие распашонки.

— Ты зачем это все купил? — спрашиваю я. — Мы же вместе хотели выбирать.

— А разве не вместе? — он садится рядом. — Я выбирал, ты принимаешь. Вместе.

— Хитрый, — улыбаюсь я.

— Зато посмотри, какая красота. — Он показывает кроватку. — Тебе нравится?

— Очень. Но мы не знаем еще, кто родится. Вдруг мальчик, а тут все розовое?

— Почему розовое? — удивляется он. — Я белое брал. Нейтральное.

Я смотрю на распашонки — действительно, белые, желтые, зеленые. Никакого розового.

— Ты все продумал, да?

— Стараюсь, — скромно отвечает он.

Мы сидим на полу, перебираем маленькие вещи, и я чувствую себя невероятно счастливой.

— Ахмед, — говорю я. — А как мы его назовем?

— Ее, — поправляет он. — Бабушка Зухра сказала — мальчик, но я почему-то думаю, что девочка.

— Почему?

— Не знаю. Интуиция. У меня на девочек чутье.

— А если мальчик?

— Тогда назовем Русланом, в честь брата.

— А если девочка?

— Амина, — предлагает он. — Или Зарема, в честь мамы.

— Зарема будет счастлива, — улыбаюсь я. — Но давай подождем. Узнаем пол — тогда решим.

— Договорились.

Он обнимает меня, и мы сидим так среди коробок, слушая, как за окном шумит вечерний город.

Через неделю у нас очередное УЗИ.

Я лежу на кушетке, Ахмед сидит рядом, сжимая мою руку. Врач водит датчиком по животу, что-то считает, записывает.

— Ну что? — не выдерживает Ахмед. — Кто там?

— Хотите узнать? — улыбается врач.

— Да! — хором отвечаем мы.

— Мальчик, — говорит она. — Здоровый, активный мальчик.

Я смотрю на Ахмеда. У него такое лицо, будто ему только что сообщили, что он выиграл миллион.

— Мальчик, — шепчет он. — Сын.

— Сын, — подтверждаю я.

— Сумая, — он поворачивается ко мне. — У нас будет сын.

— Да, — я смеюсь сквозь слезы. — У нас будет сын.

Всю дорогу домой он молчит. Просто ведет машину и улыбается. Потом вдруг останавливается у обочины, выключает мотор и поворачивается ко мне.

— Можно я позвоню маме? — спрашивает он. — Прямо сейчас?

— Звони.

Он набирает номер, и когда Зарема отвечает, выпаливает:

— Мама, у нас мальчик! Сын!

Я слышу, как Зарема на том конце кричит от радости. Потом она что-то быстро говорит, и Ахмед протягивает трубку мне.

— Сумая, дочка! — голос Заремы дрожит. — Поздравляю! Мальчик! Наследник!

— Спасибо, Зарема, — улыбаюсь я. — Мы счастливы.

Вечером у нас дома настоящий праздник. Зарема принесла огромный торт, мама наготовила, приехал Руслан с женой, соседи заглянули. Аниса в центре внимания — она будет старшей сестрой братика.

— Я буду его защищать! — заявляет она. — Если кто обидит — я дам в лоб!

— Аниса! — одергиваю я. — Откуда такие выражения?

— По телевизору, — честно отвечает она.

Все смеются. Ахмед подхватывает дочь на руки.

— Моя защитница, — говорит он. — Лучшая сестра на свете.

Поздно ночью, когда гости расходятся, мы сидим во дворе. Тихо, звездно, пахнет осенью.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Пошли.

Он ведет меня в глубь двора, туда, где старая беседка. За ней — небольшой сарайчик, который я всегда считала кладовкой.

— Смотри.

Он открывает дверь. Внутри — маленькая мастерская. Верстак, инструменты, дерево.

— Я тут делаю кое-что, — говорит он смущенно. — Для сына.

Он достает из-под верстака деревянную лошадку. Резную, красивую, с настоящей гривой из шерсти.

— Ты сам? — удивляюсь я.

— Сам. Руслан научил. В детстве мы с ним вырезали.

Я беру лошадку, рассматриваю. Тонкая работа, каждая деталь проработана.

— Ахмед, это прекрасно.

— Нравится?

— Очень. — Я поднимаю на него глаза. — Ты вообще умеешь удивлять.

— Это еще не все, — он достает еще одну игрушку — деревянную машинку, потом солдатика, потом пирамидку. — Я много сделал. Чтобы у него было.

Я смотрю на эти игрушки, на этого мужчину, который своими руками создает будущее для сына, и чувствую, как сердце переполняется любовью.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— И я тебя, — отвечает он. — Очень.

Ночью мне снится сон. Я в горах, на той самой поляне у водопада. Рядом бегает маленький мальчик, похожий на Ахмеда, и смеется. А я сижу на траве, глажу живот и чувствую, как внутри бьется еще одна жизнь.

Просыпаюсь от толчка. Сильного, почти болезненного.

— Тихо, — шепчу я, гладя живот. — Тихо, маленький.

В ответ — еще толчок. Мой будущий сын дает о себе знать.

— Что там? — сонно бормочет Ахмед.

— Бунтует, — улыбаюсь я. — Хочет выйти.

— Пусть потерпит, — Ахмед кладет руку на живот. — Еще рано.

— Скажи ему сам.

— Сын, — говорит Ахмед серьезно. — Слушайся маму. Выходить пока рано. Набирайся сил.

Ребенок затихает. То ли послушался, то ли просто устал.

— Командир, — смеюсь я. — Уже слушается.

— А то, — довольно отвечает Ахмед. — Я же отец.

Мы засыпаем под утро, обнявшись, чувствуя друг друга и маленькую жизнь между нами.

Утром меня будит Аниса.

— Мама, мама! — кричит она, запрыгивая на кровать. — Там приехали!

— Кто приехал? — не понимаю я спросонья.

— Там, во дворе! Много! С подарками!

Я выхожу на крыльцо и ахаю. Весь двор заставлен коробками, пакетами, свертками. Родственники, соседи, знакомые — все несут подарки для будущего малыша.

— Это что? — шепчу я Ахмеду.

— Традиция, — улыбается он. — Когда узнают, что будет наследник, носят подарки.

— Но это же... их слишком много!

— Ничего не много, — Зарема подходит, обнимает меня. — Это для нашего мальчика. Пусть знает, что он желанный.

Я смотрю на эту гору подарков, на улыбающихся людей, на Ахмеда, который сияет от гордости, и чувствую, как слезы текут по щекам.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо вам всем.

Аниса уже роется в коробках, достает игрушки, визжит от восторга.

— Мама, смотри! Машинка! И еще! И кукла! Это мне?

— Это братику, — поправляет Зарема. — Но ты можешь играть, пока он маленький.

— Ура! — Аниса хватает машинку и убегает.

Я смотрю на все это и думаю: вот оно. То, ради чего стоило жить. То, ради чего стоило бороться.

— Ты счастлива? — спрашивает Ахмед, обнимая меня за плечи.

— Очень, — отвечаю я. — А ты?

— Я самый счастливый человек на земле, — говорит он. — Потому что ты у меня есть. Потому что у нас есть Аниса. Потому что у нас будет сын.

— У нас все будет, — шепчу я. — Все, что захотим.

— Уже есть, — он целует меня в висок. — Уже все есть.

Мы стоим на крыльце, обнявшись, и смотрим, как солнце поднимается над горами.

Впереди — целая жизнь.

Глава 14

Седьмой месяц беременности — время, когда ты перестаешь быть просто женщиной и превращаешься в ходячий дирижабль.

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Живот огромный, ноги отекшие, походка вразвалочку, как у утки. Аниса говорит, что я похожа на бегемотиху, и я почему-то не обижаюсь.

— Мама, а там правда братик? — она подходит и гладит мой живот. — Такой большой?

— Правда, солнышко. Скоро уже родится.

— А когда?

— Через два месяца.

— Долго, — вздыхает она. — Я уже устала ждать.

Я смеюсь и целую ее в макушку.

Ахмед относится к моему состоянию с трогательной заботой. Он не дает мне поднимать ничего тяжелее чашки, носит на руках с дивана на кровать (хотя мне кажется, что это он сам кайфует от процесса), каждое утро спрашивает, что я хочу на завтрак.

— Я хочу шаурму, — говорю я однажды. — С острой курицей, маринованными огурчиками и чесночным соусом.

Ахмед смотрит на меня так, будто я попросила луну с неба.

— Шаурму? Ты же ее никогда не любила.

— А теперь хочу. Очень.

Он вздыхает, одевается и едет в центр города искать шаурму. Возвращается через час с огромным свертком.

— Держи, — ставит передо мной. — Три штуки взял, чтобы наверняка.

Я съедаю одну с наслаждением, вторую откусываю и понимаю, что не хочу.

— Не нравится? — переживает он.

— Уже нет.

— А что хочешь теперь?

— Виноград. Зеленый. Без косточек.

Ахмед снова уезжает. Такая жизнь продолжается уже две недели. Я чувствую себя капризной принцессой, но он ни разу не пожаловался.

— Ты балуешь меня, — говорю я ему вечером, когда он приносит мне манго (я захотела манго в одиннадцать вечера).

— Ты носишь моего сына, — отвечает он серьезно. — Это самое малое, что я могу сделать.

— Ахмед, я тебя обожаю.

— Знаю, — улыбается он. — Я тебя тоже.

Восьмой месяц начинается с того, что я просыпаюсь ночью и не могу пошевелиться.

Ребенок решил, что мой позвоночник — отличное место для тренировок, и устроил там настоящий футбольный матч. Я лежу, стиснув зубы, и пытаюсь дышать.

— Что случилось? — Ахмед мгновенно просыпается. — Сумая?

— Ничего, — шиплю я. — Просто наш сын решил, что мне мало боли.

— Дать ему? — Ахмед кладет руку на живот. — Сын, угомонись. Маме больно.

Ребенок затихает. Серьезно. Перестает пинаться и засыпает.

— Он тебя слушается, — удивляюсь я. — С рождения.

— Конечно, — довольно отвечает Ахмед. — Я же отец.

— А меня не слушается.

— Ты его носишь, ты для него дом. Дом можно пинать, это нормально. А отца надо слушаться.

Я смеюсь, но смех переходит в стон — ребенок все-таки успел мне что-то там задеть.

— Больно?

— Терпимо.

— Может, в больницу?

— Ахмед, третий час ночи. Я просто беременная, это нормально.

Он вздыхает, обнимает меня, гладит живот.

— Спи, маленький, — шепчет. — И ты спи, моя хорошая.

Я засыпаю под его бормотание, чувствуя себя в полной безопасности.

На следующее утро приезжает мама. Она теперь приезжает каждые две недели — проведать, помочь, убедиться, что у нас все хорошо.

— Ой, какая ты уже большая, — ахает она, увидев меня. — Скоро родишь?

— Месяц остался.

— Месяц — это быстро, — кивает она. — А вещи собрала?

— Какие вещи?

— В роддом. Сумку. Ты что, не собрала?

Я хлопаю глазами. Честно говоря, я как-то не думала об этом. Анису я рожала в Москве, там все было по-другому.

— Сумая, — мама качает головой. — Ну ты даешь. Ладно, сейчас будем собирать.

Следующие два часа мы перебираем вещи, укладываем пеленки, распашонки, подгузники. Мама командует, я подчиняюсь. Зарема подключается, и в итоге у нас получается три огромные сумки.

— Это много? — сомневаюсь я.

— Нормально, — уверенно говорит Зарема. — Лучше пусть будет лишнее, чем не хватит.

Ахмед заглядывает в комнату, видит горы вещей и поднимает брови.

— Мы переезжаем?

— В роддом, — поясняет мама. — Готовимся.

— А, — он кивает. — Тогда еще надо взять...

— Все уже взяли, — перебивает Зарема. — Ты лучше машину проверь, чтобы в нужный момент не подвела.

— Машина в порядке, — обижается он. — Я каждую неделю проверяю.

— И правильно, — одобряет мама.

Я смотрю на них и чувствую себя маленькой девочкой, о которой заботятся все сразу. Это так странно и так приятно.

На девятой неделе начинаются тренировочные схватки.

Я просыпаюсь ночью от тянущей боли внизу живота. Смотрю на часы — три часа. Считаю минуты. Боль проходит через полчаса. Потом снова через час.

— Ахмед, — бужу я его. — Кажется, началось.

Он подскакивает так резко, что чуть не падает с кровати.

— Что? Где? Едем?

— Погоди, — я кладу руку ему на плечо. — Это тренировочные. Пока не настоящие.

— Откуда ты знаешь?

— Интервал большой. И нерегулярно.

Он смотрит на меня, и в его глазах — паника.

— А если настоящие?

— Тогда поедем. Но пока рано.

Он не ложится. Сидит рядом, держит меня за руку и ждет. Смотрит на часы каждые пять минут.

— Ахмед, ложись, — уговариваю я. — Тебе завтра на работу.

— Какая работа? — возмущается он. — Ты тут рожаешь почти!

— Не почти. Тренируюсь.

Он вздыхает, но не ложится. Так и сидит до утра.

Утром выясняется, что схватки прекратились. Я чувствую себя прекрасно, даже лучше обычного. Ахмед выглядит так, будто это он рожал всю ночь.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Устал, — честно признается он. — Я же за тебя всю ночь переживал.

— Глупый, — я целую его. — Иди поспи.

— А ты?

— А я пойду завтракать. И гулять. Мне движение нужно.

— Я с тобой, — встает он.

— Ты спать.

— Нет. Я с тобой.

Мы идем гулять в парк. Осень уже золотая, листья шуршат под ногами, солнце греет по-летнему. Я иду медленно, опираясь на его руку, и чувствую себя совершенно счастливой.

— Ахмед, — говорю я. — А ты не жалеешь?

— О чем?

— Что все так получилось. Что ты связался со мной, с Анисой, с этим... — я показываю на живот.

Он останавливается. Поворачивает меня к себе.

— Сумая, ты серьезно?

— Ну...

— Слушай меня, — он берет мое лицо в ладони. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Аниса — чудо, которое я даже не заслужил. Этот малыш — подарок Аллаха. Я каждый день просыпаюсь и благодарю небо за то, что вы у меня есть. Поняла?

Я киваю, потому что говорить не могу — горло перехватило.

— Никогда больше так не спрашивай, — строго говорит он. — Ты моя семья. Моя кровь. Моя жизнь.

В конце девятого месяца я превращаюсь в тюленя. Я не могу спать, не могу сидеть, не могу лежать. Ребенок пинается круглосуточно, видимо, тоже устал ждать.

Ахмед рядом каждую минуту. Он работает из дома, спит урывками, но никогда не жалуется.

— Когда же ты родишься? — вздыхает он, глядя на мой живот. — Мы уже заждались.

— Скоро, — обещаю я. — Очень скоро.

Роды начинаются вечером, когда мы уже ложимся спать.

Сначала я думаю, что это опять тренировочные. Но схватки нарастают, становятся регулярными, и я понимаю — пора.

— Ахмед, — говорю я спокойно. — Кажется, это оно.

Он замирает. Потом вскакивает, начинает метаться по комнате.

— Документы! Сумки! Машина! Где ключи?

— Ахмед, — я пытаюсь его успокоить. — Дыши.

— Я дышу! — кричит он, хотя совершенно не дышит. — Где сумки?

— В прихожей. Ключи на тумбочке. Документы в моей сумке.

Он выбегает. Я медленно встаю, одеваюсь. Схватка — останавливаюсь, дышу. Проходит — иду дальше.

В коридоре уже суета. Зарема проснулась, мама тоже на ногах. Аниса спит, не зная, что творится.

— Мы едем! — кричит Ахмед. — Я позвоню!

— Поезжайте, — машет Зарема. — Мы тут справимся.

В машине я считаю схватки. Ахмед ведет быстро, но осторожно.

— Ты как? — спрашивает он каждые две минуты.

— Нормально. Ты не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — говорит он, и я вижу, как у него дрожат руки.

В роддоме нас уже ждут. Заранее договорились с врачом, все готово. Меня увозят в предродовую, Ахмед остается в коридоре.

— Я с тобой! — кричит он. — Я хочу быть с тобой!

— Пустите его, — прошу я врача.

— Муж на родах? — удивляется она. — Нечасто у нас такое.

— Он перерезал пуповину у старшей дочери, — говорю я. — Хочет и у сына.

— Ну, если хотите — пусть идет.

Ахмед заходит в предродовую и становится белее мела. Роды — это не то зрелище, к которому можно быть готовым.

— Ты как? — шепчет он, садясь рядом.

— Терпимо пока, — я сжимаю его руку во время очередной схватки. — Ой!

— Больно? — он в панике.

— Нормально, — выдыхаю я. — Так и должно быть.

Роды длятся шесть часов. Шесть часов ада и счастья одновременно. Ахмед все это время рядом. Он держит меня за руку, вытирает пот со лба, считает схватки, дышит вместе со мной.

Когда начинаются потуги, он стоит у изголовья и смотрит на меня с такой любовью, что я готова рожать снова.

— Ты справишься, — шепчет он. — Ты сильная. Ты самая сильная.

И я справляюсь.

Когда наш сын появляется на свет и издает первый крик, Ахмед плачет. В голос, не стесняясь.

— Сын, — шепчет он. — Сын...

Врач дает ему перерезать пуповину. У него трясутся руки, но он справляется.

Потом мне кладут на грудь маленький теплый комочек. Я смотрю на него и не могу поверить — это наш. Наш сын. Маленький, сморщенный, красный, но самый красивый на свете.

— Как назовем? — спрашивает Ахмед.

— Руслан, — отвечаю я. — Как твоего брата. И как хотел ты.

— Руслан, — повторяет он. — Руслан Ахмедович. Хорошее имя.

— Амир, — добавляю я. — Пусть будет Руслан-Амир. Два имени.

— Красиво, — соглашается он. — Руслан-Амир.

Мы сидим в палате, рассматриваем сына, и я чувствую такое счастье, что, кажется, лопну от него.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Спасибо тебе. За все. За Анису. За него. За нас.

— Не за что, — шепчу я. — Это наше. Все наше.

За окном светает. Новый день начинается. Наша новая жизнь.

Глава 15

Первые дни после родов пролетают как один миг.

Я почти не сплю — Руслан требует есть каждые два часа, а между кормлениями ворочается, кряхтит, издает смешные звуки. Я смотрю на него и не могу насмотреться. Маленький, теплый, пахнет молоком и чем-то невероятно родным.

Ахмед первое время вообще не отходит от нас. Он сидит рядом с кроваткой, смотрит на сына и улыбается. Просто сидит и улыбается. Часами.

— Ты с ума сошел, — говорю я ему на третьи сутки. — Иди поешь, поспи, займись делами.

— Не могу, — отвечает он. — Я боюсь, что если уйду, это исчезнет. Как сон.

— Это не сон, Ахмед. Это твой сын.

— Знаю, — он проводит пальцем по крошечной ладошке Руслана. — Но поверить не могу.

Аниса в восторге от брата. Она приходит каждое утро, садится рядом и рассматривает его.

— Мама, а почему он такой маленький?

— Потому что только родился.

— А он будет расти?

— Будет. Скоро станет большим, как ты.

— А он умеет играть?

— Пока нет. Только есть и спать.

— Скучный, — вздыхает Аниса. — Но красивый. Можно я его поцелую?

— Можно, только аккуратно.

Она наклоняется и целует Руслана в лоб. Он морщится, но не просыпается.

— Он мой, — заявляет Аниса. — Я его никому не отдам.

— Никто и не просит, — смеюсь я.

Зарема с мамой взяли на себя все домашние хлопоты. Они готовят, убирают, стирают, носятся с Анисой. Я только кормлю и сплю. Иногда мне кажется, что я в санатории.

— Отдыхай, дочка, — говорит Зарема, когда я пытаюсь встать помочь. — Ты свое отработала. Теперь наше дело — заботиться о тебе.

— Но я не могу просто лежать...

— Можешь, — строго отвечает мама. — И будешь. Набирайся сил.

Я сдаюсь и лежу. Честно говоря, это даже приятно — чувствовать себя такой важной, что все вокруг суетятся.

На пятый день приезжает Руслан.

— Показать? — спрашиваю я.

— А то! — он уже тянет руки. — Давай сюда племянника.

Я отдаю ему Руслана. Он берет его осторожно, как хрупкую вазу, и смотрит с таким умилением, что я начинаю смеяться.

— Чего ты? — обижается он.

— Смотрю на тебя. Такой суровый дядя, а с племянником — как с сокровищем.

— Так и есть, — серьезно отвечает он. — Он мой сокровище. Наследник рода.

— Руслан, ему пять дней.

— И что? Уже видно — будет похож на нас. Смотри, какие брови.

Я смотрю — действительно, бровки у Руслана темные, пушистые, как у Ахмеда.

— Вылитый отец, — соглашается Руслан. — Амир — хорошее имя. Руслан-Амир. Звучит.

— Ты не обиделся, что в честь тебя?

— Я? — он удивленно поднимает брови. — Я горд. Очень. Спасибо.

Он возвращает мне сына и вдруг становится серьезным.

— Сумая, — говорит он. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Ты спасла моего брата. Ты вернула его к жизни. Если бы не ты... не знаю, что бы с ним было.

— Руслан...

— Подожди, — останавливает он. — Я видел, каким он был три года. Ходил как тень. Работал как проклятый. Но внутри — пустота. А теперь — смотри. Сияет. Живет. Дышит. Это ты.

Я молчу, потому что на глазах выступают слезы.

— Спасибо тебе, — говорит он. — За него. За племянника. За все.

— Не за что, — шепчу я. — Он мой муж. Я его люблю.

— Знаю. Потому и говорю.

Он уходит, а я еще долго сижу, глядя на спящего Руслана.

На девятый день у нас гости — приезжает бабушка Зухра из аула. Та самая, что предсказала мальчика.

— Покажи, — командует она, едва войдя. — Где мой правнук?

Я отдаю ей Руслана. Она смотрит на него долго, пристально, потом улыбается беззубым ртом.

— Хороший мальчик, — говорит она. — Сильный будет. Как отец. Как дед. Продолжатель рода.

— Спасибо, бабушка, — я кланяюсь.

— Ты молодец, — она смотрит на меня. — Хорошая жена, хорошая мать. Береги их.

— Буду.

Она достает из сумки сверток — старенький, потертый. Разворачивает — там амулет. Старая монета на кожаном шнурке.

— Это от прабабки моей, — говорит она. — Передавалось старшим сыновьям. Теперь — ему.

Я надеваю амулет на шею Руслана. Он даже не просыпается.

— Пусть хранит, — шепчет бабушка Зухра.

Через две недели я начинаю потихоньку вставать, ходить, заниматься делами. Ахмед недоволен.

— Тебе рано еще, — ворчит он. — Лежи.

— Ахмед, я здорова. Врач сказал, можно.

— Врач сказал — можно понемногу. А ты уже по дому бегаешь.

— Я не бегаю, я хожу.

— Быстро ходишь.

Я смеюсь и целую его.

— Не волнуйся. Я в порядке.

— Ты всегда говоришь, что в порядке. А я переживаю.

— Переживай лучше за Руслана. Вон он как кричит — наверное, есть хочет.

Я иду кормить сына, и спор сам собой заканчивается.

К концу первого месяца Руслан набирает вес, становится кругленьким, упитанным, с пухлыми щечками и ямочками на руках. Аниса обожает его тискать и называет "мой колобок".

— Мама, а он улыбается? — спрашивает она.

— Еще рано. Месяца через два начнет.

— А почему?

— Потому что маленький. Ему нужно научиться.

— Я его научу, — обещает она. — Я буду каждый день улыбаться ему, и он научится.

— Отличный план, — одобряет Ахмед.

Вечером, когда дети спят, мы сидим на кухне. Мама уехала в Москву, но обещала вернуться через месяц. Зарема тоже отдыхает — она устала за эти дни. Мы с Ахмедом вдвоем, впервые за долгое время.

— Ну как ты? — спрашивает он.

— Хорошо. Устала, но хорошо.

— Ты справляешься.

— Мы справляемся, — поправляю я.

— Да, — он улыбается. — Мы.

Я смотрю на него. За окном ночь, горы темнеют на горизонте. В доме тихо, только Руслан иногда покряхтывает во сне.

— Ахмед, — говорю я. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я счастлива. По-настоящему. Впервые в жизни — счастлива.

Он берет мою руку, целует пальцы.

— Я тоже, Сумая. Я тоже.

Мы сидим так долго, глядя друг на друга. И мне кажется, что время остановилось.

— Знаешь, — говорит он вдруг. — Я ведь боялся.

— Чего?

— Что не смогу быть хорошим отцом. Что не справлюсь. Что повторю ошибки своего отца.

— Какие ошибки?

— Он работал слишком много. Не видел, как мы растем. Я не хочу так. Я хочу быть рядом. Каждый день.

— Ты и так рядом, — я глажу его по щеке. — Ты замечательный отец. Аниса тебя обожает. Руслан будет обожать.

— Думаешь?

— Знаю.

Он прижимает меня к себе. Мы молчим, слушая тишину.

Перед сном я захожу в детскую. Аниса спит, раскинув руки, обнимая барса. Руслан в своей кроватке посапывает. Я смотрю на них и думаю о том, как сильно я их люблю.

— Сладких снов, мои хорошие, — шепчу я. — Сладких снов.

Выхожу в коридор. Ахмед стоит у окна, смотрит на горы.

— Иди спать, — говорю я.

— Иду.

Мы ложимся в постель. Он обнимает меня, кладет руку на живот — там, где еще недавно рос Руслан.

— Скучаешь? — спрашивает он.

— По беременности? Нет, — честно отвечаю я. — Тяжело было.

— А я скучаю, — признается он. — По тому, как ты светилась.

— Я и сейчас свечусь.

— Правда? — он смотрит на меня.

— Правда. Просто по-другому.

— Я люблю тебя, Сумая.

— И я тебя, Ахмед.

Мы засыпаем под звуки ночного города и далекий шепот гор.

Мне снится, что мы идем по горам всей семьей. Аниса бежит впереди, Руслан сидит у Ахмеда на плечах, а я иду рядом, держа мужа за руку. Солнце светит, птицы поют, и мы счастливы.

Я просыпаюсь от крика Руслана — проголодался. Кормлю его, укачиваю, снова засыпаю.

Новая жизнь продолжается.

Глава 16

Руслану исполняется два месяца, и мир вокруг нас окончательно перестраивается под его ритм.

Я уже не помню, что такое спать больше трех часов подряд. Моя жизнь — это бесконечный цикл: кормление, смена подгузника, укачивание, и снова кормление. Иногда мне кажется, что я превратилась в приложение к ребенку, в ходячий источник молока и тепла.

Но когда Руслан засыпает у меня на руках, такой беззащитный и доверчивый, я забываю обо всем.

— Мама, а почему он все время спит? — Аниса стоит рядом и рассматривает брата. — Он же скучный.

— Он маленький, солнышко. Ему нужно много спать, чтобы расти.

— А когда он будет играть?

— Скоро. Еще немного подрастет — и будет.

— Я его научу в куклы играть, — заявляет Аниса. — У меня есть красивые.

— Руслан — мальчик, — осторожно напоминаю я. — Может, он захочет в машинки?

— И в машинки тоже, — великодушно соглашается Аниса. — Я и в машинки умею. Папа научил.

Ахмед, который слышит этот разговор из коридора, заходит в комнату и подхватывает дочь на руки.

— Моя умница, — говорит он. — Лучшая сестра на свете.

— Я знаю, — скромно отвечает Аниса.

Мы смеемся. Руслан вздрагивает во сне, но не просыпается.

В это утро происходит чудо.

Я кормлю Руслана, и он вдруг, на секунду оторвавшись от груди, смотрит на меня и... улыбается. Не рефлекторной гримасой новорожденного, а настоящей, осознанной улыбкой.

— Ахмед! — кричу я. — Ахмед, иди сюда!

Он вбегает в комнату, испуганный.

— Что? Что случилось?

— Смотри!

Но Руслан уже снова сосет, серьезный и сосредоточенный.

— Что смотреть? — не понимает Ахмед.

— Он улыбнулся! Настоящей улыбкой! Я видела!

— Правда? — Ахмед садится рядом, смотрит на сына. — Сын, покажи. Улыбнись.

Руслан игнорирует. Сосет и даже глаз не открывает.

— Не хочет, — разочарованно вздыхает Ахмед. — Мне не показывает.

— Подожди, еще покажет.

Мы сидим рядом, глядя на Руслана. Через минуту он отпускает грудь, смотрит на нас обоих и снова улыбается. Широко, беззубо, счастливо.

— Видел? — шепчу я.

— Да, — голос у Ахмеда хриплый. — Видел.

— Он улыбается.

— Нам.

Мы смотрим друг на друга, и я вижу, что у него на глазах слезы.

— Ты плачешь? — удивляюсь я.

— Нет, — он быстро трет глаза. — Просто... это так... не знаю. Счастье какое-то.

— Глупый, — я целую его в щеку. — Это только начало.

Вечером, когда дети спят, мы сидим на кухне. Зарема ушла к соседке, мама в Москве, мы одни.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Давай поженимся еще раз. Не по-мусульмански, мы уже это сделали. А в загсе.

Я смотрю на него удивленно.

— Зачем?

— Чтобы у тебя была бумага. Чтобы ты была официально моей женой. Чтобы дети носили мою фамилию без вопросов.

— У Анисы твоя фамилия.

— У Анисы — да. Но я хочу, чтобы у Руслана тоже. И чтобы ты тоже носила мою фамилию.

Я молчу. Честно говоря, я как-то не задумывалась об этом. Мы сделали никах — для нас это главное. А официальный брак...

— Ты хочешь? — спрашиваю я.

— Хочу. Очень.

— Тогда давай, — улыбаюсь я. — Если тебе это важно.

— Мне важно все, что связано с тобой.

На следующей неделе мы идем в загс.

Это совсем не похоже на нашу первую свадьбу. Никакого белого платья (я влезаю только в свободное платье, потому что после родов еще не пришла в форму), никаких гостей, никакого торжества. Просто мы, два паспорта и усталая женщина в окошке.

— Распишитесь, — говорит она. — Поздравляю.

Мы ставим подписи. И все. Мы снова муж и жена. Официально.

Выходим на улицу. Ахмед смотрит на меня и улыбается.

— Ну что, жена? — спрашивает он.

— Что, муж?

— Теперь уже точно навсегда.

— Навсегда, — соглашаюсь я.

Он обнимает меня, и мы стоим так посреди улицы, и прохожие улыбаются нам.

Дома нас ждет сюрприз. Зарема накрыла стол — скромно, но празднично. Мама приехала (оказывается, они сговорились тайком). Аниса нарисовала плакат "Свадьба мамы и папы".

— Это что? — удивляюсь я.

— Праздник, — объявляет Зарема. — Вы же поженились. Надо отметить.

— Но мы просто расписались...

— Неважно. Семья должна быть вместе. Садитесь за стол.

Поздно ночью, когда все спят, я выхожу на балкон. Смотрю на горы, на звезды, на тихий город.

— Не замерзнешь? — Ахмед выходит следом, накидывает мне на плечи плед.

— Не замерзну.

— О чем думаешь?

— О том, как странно все сложилось. Три года назад я ненавидела тебя. А сейчас... сейчас не представляю жизни без тебя.

— Жизнь — странная штука, — соглашается он. — Но хорошая.

— Хорошая, — киваю я. — Потому что мы вместе.

Мы стоим обнявшись, глядя на ночной город. И мне кажется, что звезды светят ярче обычного.

В доме просыпается Руслан. Я иду к нему, беру на руки, кормлю. Он снова улыбается мне — той самой беззубой улыбкой, от которой тает сердце.

— Ты мое счастье, — шепчу я. — Вы все — мое счастье.

И засыпаю, убаюканная его теплом и покоем.

Глава 17

Руслану исполняется полгода, и наш дом окончательно превращается в филиал детского сада.

Он уже сидит, пытается ползать и требует постоянного внимания. Аниса, которая сначала воспринимала брата как живую куклу, теперь относится к нему как к конкуренту за родительское внимание.

— Мама, посмотри, что я нарисовала! — кричит она, когда я кормлю Руслана.

— Мама, почитай мне сказку! — требует она, когда я укачиваю его перед сном.

— Мама, почему ты все время с ним? — обиженно спрашивает она, когда я в сотый раз за день подхожу к кроватке.

Я разрываюсь между ними и чувствую, что не успеваю никуда.

— Ты устала, — замечает Ахмед, глядя, как я вечером падаю на диван без сил. — Надо кого-то нанять в помощь.

— Не надо, — отмахиваюсь я. — Я справлюсь.

— Ты справляешься, но устаешь. Это разные вещи.

— Ахмед, я же мать. Это нормально — уставать.

— Нормально, — соглашается он. — Но у тебя есть муж, который может помочь. Помнишь?

Я смотрю на него. Он серьезен.

— Ты и так помогаешь.

— Я мало помогаю, — качает головой. — Я много работаю. А ты — круглосуточно. Давай наймем няню. Хотя бы на несколько часов в день.

— Аниса будет ревновать.

— Аниса будет привыкать, что мир не вращается вокруг нее. Это полезно.

Я задумываюсь. В словах Ахмеда есть логика. Но материнское сердце протестует.

— Давай попробуем, — говорю я наконец. — Но если Аниса будет против — откажемся.

— Договорились.

Через неделю у нас появляется няня — молодая девушка Лейла (тезка той Лейлы, но другая). Она учится на педагога, любит детей, и Аниса принимает ее на удивление хорошо.

— А можно мы будем с ней играть? — спрашивает дочь после первого же дня.

— Можно, — удивляюсь я. — Тебе понравилось?

— Да! Она знает много игр. И не говорит, что я маленькая.

Я смотрю на Ахмеда. Он довольно улыбается.

— Я же говорил.

— Ты всегда говоришь, — ворчу я. — Иногда даже правильно.

— Только иногда? — он делает обиженное лицо.

— Ладно, часто.

Теперь у меня появляется несколько свободных часов в день. Я могу сходить в душ, не боясь, что кто-то закричит. Могу выпить чай горячим. Могу даже почитать книгу.

Это странное ощущение — свобода. Я отвыкла от нее за полгода.

— Чем займешься? — спрашивает Ахмед, уходя на работу.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное, просто посижу в тишине.

— Посиди. Ты заслужила.

Я сижу на кухне, пью кофе и смотрю в окно. За ним — горы, уже зимние, покрытые снегом. Красиво.

Вдруг звонок. Мама.

— Дочка, привет! Как вы там?

— Хорошо, мам. А ты?

— Скучаю, — вздыхает она. — По Анисе, по Руслану, по тебе. Когда приедете?

— Не знаем еще. Наверное, весной.

— Весной долго, — огорчается она. — Может, я прилечу?

— Конечно, мам. Прилетай. Мы всегда рады.

— Тогда на следующей неделе. Займу билеты.

— Жду.

Мы болтали еще немного, и я чувствую, как тепло разливается в груди. Мама рядом — это всегда поддержка.

Вечером, когда дети спят, мы с Ахмедом сидим в гостиной. Он читает отчеты, я листаю журнал. Тишина — уютная, домашняя.

— Сумая, — вдруг говорит он. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Ммм?

— Ты замечательная мать. Я смотрю на тебя и удивляюсь, как ты все успеваешь.

— Ты тоже неплохой отец, — улыбаюсь я. — Даже очень.

— Я стараюсь. Ради вас.

— Знаю.

Он откладывает бумаги, подходит ко мне, садится рядом.

— Я иногда думаю, — говорит он тихо. — Что было бы, если бы мы не встретились тогда. Если бы ты не пришла в тот день в библиотеку.

— Был бы несчастлив с кем-то другим, — предполагаю я.

— Нет, — качает головой. — Я бы вообще не женился. Ждал бы тебя.

— Ахмед...

— Я серьезно. Ты моя судьба, Сумая. Я это понял давно. И чем дальше, тем больше понимаю.

Я смотрю на него. В полумраке гостиной его глаза кажутся черными, глубокими.

— Я тоже тебя ждала, — шепчу я. — Все три года — ждала. Сама не знала, но ждала.

Мы целуемся. Долго, нежно, забыв обо всем на свете.

— Мама? — голосок из коридора. — А почему вы целуетесь?

Аниса стоит в дверях, сонная, с барсом под мышкой.

— Мы... — я краснею. — Мы просто... любовь, солнышко.

— А, — она кивает с видом знатока. — Бабушка говорила, что взрослые любят целоваться. Это нормально.

— Нормально, — подтверждает Ахмед, подхватывая дочь на руки. — А почему ты не спишь?

— Руслан храпит, — жалуется она. — Громко.

— Он не храпит, он сопит. Малыши так дышат.

— Все равно громко. Можно я с вами лягу?

Мы переглядываемся. В нашей кровати и так тесно, но отказать невозможно.

— Можно, — сдаюсь я. — Иди.

Аниса забирается в кровать, устраивается между нами и через минуту засыпает. Руслан в своей кроватке посапывает уже тише.

— Вот так всегда, — шепчет Ахмед. — Только хотели побыть вдвоем.

— Ничего, — я глажу его по руке. — У нас еще будет время. Много.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы засыпаем вчетвером — я, Ахмед, Аниса между нами и Руслан в кроватке рядом. И это самое лучшее, что может быть.

На следующей неделе приезжает мама.

Аниса встречает ее с визгом, Руслан сначала настороженно рассматривает, но через час уже тянет ручки.

— Бабушка, бабушка, — лепечет он по-своему.

— Господи, — мама плачет от счастья. — Он говорит?

— Пытается, — улыбаюсь я. — Пока только слоги.

— Умница, — мама обнимает его. — Мой умница.

Вечером мы сидим на кухне втроем — я, мама и Зарема. Ахмед с детьми в гостиной, смотрит мультики.

— Хорошо у вас, — вздыхает мама. — Дружно, тепло.

— Это да, — соглашается Зарема. — Сноха у меня золотая.

— Невестка, — поправляет мама.

— Сноха, невестка — разница? Главное, что хорошая.

Они смеются. Я смотрю на них и думаю, как мне повезло с этими двумя. Мама и свекровь — подружились, поддерживают друг друга, вместе растят внуков.

— Сумая, — говорит мама. — А ты не хочешь работать? Я посижу с детьми.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — С одной стороны, хочется. С другой — страшно оставлять.

— Работать надо, — авторитетно заявляет Зарема. — Женщина должна быть самостоятельной. А мы поможем.

— Я подумаю, — обещаю я.

И правда думаю. Несколько дней. Взвешиваю все за и против.

Ахмед, когда я спрашиваю его мнение, пожимает плечами.

— Делай как хочешь. Я поддержу любое решение.

— Но если я буду работать, у меня будет меньше времени на семью.

— Зато ты будешь счастливее. Счастливая мать — счастливые дети.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Сумая, я видел, как ты горела своим делом. Ты хороший тренер. Ты нужна людям.

Я молчу. Внутри что-то отзывается на его слова.

Через неделю я принимаю решение. Я открываю небольшую группу женского фитнеса в местном клубе. Два раза в неделю, по два часа. Бабушки с детьми сидят, я работаю.

Первая тренировка проходит на ура. Женщины довольны, я счастлива. Возвращаюсь домой уставшая, но с горящими глазами.

— Ну как? — спрашивает Ахмед.

— Отлично! — выдыхаю я. — Я так соскучилась по этому.

— Вижу, — улыбается он. — Ты светишься.

— Правда?

— Правда.

Я обнимаю его, чмокаю в щеку и бегу к детям.

Жизнь налаживается. Медленно, но верно. У нас есть дом, семья, работа, любовь. Есть бабушки, готовые помочь. Есть Аниса, которая растет не по дням, а по часам. Есть Руслан, который скоро пойдет.

И есть мы — Сумая и Ахмед. Вместе. Навсегда.

Глава 18

Осень в горах — особенное время.

Воздух становится прозрачным, как стекло, горы видны до каждой трещинки на скалах, а листья на деревьях горят золотом и багрянцем. Я люблю это время. В Москве осень была серой и промозглой, а здесь — яркой, живой, дышащей.

Руслану уже десять месяцев. Он ползает со скоростью света, встает у опоры и пытается ходить. Аниса гордо водит его за руку, показывая игрушки и объясняя, "как устроен мир".

— Это барс, — говорит она, тыча в игрушку. — Он охраняет. А это машинка, она едет. А это кукла, она спит. Понял?

Руслан мычит в ответ и тянет куклу в рот.

— Нельзя! — строго говорит Аниса. — Куклы не едят. Только кашу.

Я смотрю на них и улыбаюсь. Мои дети. Моя кровь.

Ахмед сейчас в отъезде — улетел в Москву по делам бизнеса. Должен вернуться через три дня. Мы скучаем, но созваниваемся каждый вечер.

— Как там мои орлы? — спрашивает он по видеосвязи.

— Летают, — отвечаю я. — Руслан сегодня опору укусил.

— Зачем?

— Зубы режутся. Все пробует.

— А Аниса?

— Аниса учит его правильно кукол не есть.

Ахмед смеется. Я смотрю на его лицо на экране и чувствую, как сердце щемит от разлуки.

— Скучаю, — шепчу я.

— И я. Очень. Два дня осталось.

— Жду.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Мы прощаемся, и я иду укладывать детей.

Руслан просыпается в два часа с плачем. Я иду к нему, беру на руки — и чувствую, какой он горячий.

— Что с тобой, маленький? — шепчу я, прижимаясь губами к его лбу.

Лоб пышет жаром. Градусник показывает 39.

— Ничего, — успокаиваю я себя. — Зубы. У всех так бывает.

Даю жаропонижающее, укачиваю, укладываю. Через час он снова просыпается. Температура опять высокая. Даю лекарство снова. Под утро засыпаем оба — я в кресле рядом с его кроваткой, он в ней.

Утром Руслан просыпается вялым, не хочет есть, только пьет воду. Температура спала, но он какой-то чужой — не улыбается, не ползает, просто лежит и смотрит в одну точку.

— Руслан? — зову я. — Солнышко?

Он не реагирует. Смотрит сквозь меня.

У меня холодеет внутри.

— Зарема! — кричу я. — Зарема, идите сюда!

Свекровь прибегает на крик, смотрит на Руслана и бледнеет.

— Что с ним?

— Не знаю. Температура была ночью, а теперь... он не реагирует.

Зарема берет его на руки, гладит по голове. Руслан не поворачивается, не ищет глазами.

— Надо к врачу, — говорит она жестко. — Срочно.

Мы едем в больницу. Зарема за рулем, я с Русланом на заднем сиденье. Он лежит у меня на руках, такой тихий, такой неподвижный, что мне становится страшно до крика.

— Держись, дочка, — говорит Зарема. — Сейчас доедем.

В приемном покое нас принимают быстро — увидев состояние ребенка, медсестры суетятся, вызывают врача.

— Раздевайте, — командует доктор. — Когда началось?

Я рассказываю. Про ночную температуру, про вялость, про отсутствие реакции.

Врач осматривает Руслана, проверяет рефлексы, светит фонариком в глаза. Его лицо становится все серьезнее.

— Надо делать люмбальную пункцию, — говорит он. — Подозрение на менингит.

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за стену.

— Менингит? Но... это же...

— Мы проверим. Сделаем анализ. Нужно ваше согласие.

Я смотрю на Руслана. Он лежит на кушетке, маленький, беззащитный, и не плачет. Это самое страшное — он не плачет.

— Делайте, — шепчу я. — Все, что нужно.

Меня выводят из кабинета. Я сижу в коридоре, сжимая руки, и молюсь. Всем богам, которых знаю. Аллаху, Богу, вселенной.

Зарема рядом. Она молчит, только гладит меня по плечу.

— Позвони Ахмеду, — говорю я.

— Уже звоню.

Ахмед берет трубку после первого гудка.

— Мама? Что случилось?

— Руслан в больнице, — голос Заремы дрожит. — Подозрение на менингит.

В трубке тишина. Потом шум — кажется, он что-то роняет.

— Я вылетаю ближайшим рейсом, — говорит он. — Передай Сумае, я скоро.

— Передам.

Мы сидим в коридоре час. Два. Три. Никто не выходит, ничего не говорят. Я схожу с ума от неизвестности.

— Сумая, — вдруг слышу голос.

Поднимаю голову. Передо мной стоит пожилая женщина в хиджабе. Я не знаю ее.

— Кто вы?

— Я мать того врача, — она кивает на дверь. — Сижу здесь уже час. Смотрю на вас. У вас такой взгляд... я не выдержала.

— Что вам нужно? — я почти грубо. Мне не до разговоров.

— Помолиться вместе, — она садится рядом. — Вдвоем молитва сильнее. Вы какую веру?

— Я... — я теряюсь. — Мы мусульмане.

— Закрой глаза и повторяй за мной.

Я закрываю глаза. Она шепчет молитву — на арабском, я чувствую, как тепло разливается по телу. Я повторяю за ней.

Когда открываю глаза, ее уже нет. Только тепло в ладони остается.

Через четыре часа выходит врач.

— Мама Руслана?

— Да, — я вскакиваю. — Что с ним?

— Менингит подтвердился. Вирусный. Мы начали лечение. Он в реанимации, состояние тяжелое, но стабильное.

— Я могу к нему?

— Нет. Пока нет. Его подключат к аппаратам, будут наблюдать. Завтра утром — возможно.

— Завтра? — я чуть не падаю. — Я не доживу до завтра.

— Доживете, — врач кладет руку мне на плечо. — Вы нужны ему сильной. Идите домой, отдохните. Завтра придете.

— Я не уйду.

— Сумая, — Зарема берет меня за руку. — Пойдем. Посидим в машине. Ты должна поесть.

— Я не могу есть.

— Можешь. Ради него.

Мы выходим на улицу. Уже ночь, холодно, звезды яркие. Я смотрю на них и думаю: где ты, Аллах? Где ты, Бог? Почему с моим ребенком?

Зарема заставляет меня выпить чай из термоса и съесть бутерброд. Я жую, не чувствуя вкуса.

В шесть утра приезжает Ахмед.

Я вижу его еще издалека — он бежит по больничному коридору, расталкивая людей. Подлетает ко мне, хватает за плечи.

— Где он? Что говорят?

— В реанимации, — я плачу, уже не скрывая. — Менингит. Тяжелый.

— Я к нему.

— Не пускают. Только завтра.

Он смотрит на меня. Глаза красные, небритый — видно, что не спал всю ночь.

— Ты как? — спрашивает он тише.

— Плохо, — честно отвечаю я. — Очень плохо.

Он садится рядом, обнимает меня, и мы сидим так, прижавшись друг к другу. Время останавливается.

Утром нас пускают в реанимацию. По очереди, на пять минут.

Я вхожу в палату и еле сдерживаю крик. Руслан лежит под капельницами, весь в проводах, маленький, бледный, с закрытыми глазами. Рядом пищат аппараты.

— Сыночек, — шепчу я, подходя ближе. — Русланчик.

Он не открывает глаза. Только грудь вздымается в ритме аппарата.

— Мы здесь, — говорю я. — Мы рядом. Ты справишься, слышишь? Ты сильный. Ты мой мальчик.

Медсестра трогает меня за плечо — время вышло.

Я выхожу в коридор и падаю в объятия Ахмеда. Он держит меня, гладит по спине, шепчет что-то успокаивающее.

— Он не открывает глаза, — рыдаю я. — Он не реагирует.

— Реагирует, — уверенно говорит Ахмед. — Он борется. Я видел.

— Ты был там?

— Нет. Но я чувствую. Он мой сын. Он борется.

Мы живем в больнице. Три дня. Пять. Неделя.

Руслан то приходит в себя, то снова теряет сознание. Врачи говорят, что кризис еще не пройден. Я не сплю, не ем, только сижу в коридоре и жду.

Ахмед рядом. Он решает все вопросы — с врачами, с документами, с деньгами. Он привозит консультантов из Москвы, достает лекарства, которые невозможно найти. Он держится. Ради меня. Ради сына.

Анису забрала мама — она прилетела, как только узнала. Мы не говорим ей всей правды, только что братик болеет. Она плачет по вечерам, но держится, как взрослая.

— Передай Руслану, что я его люблю, — говорит она по телефону. — И что барс его ждет.

— Передам, — обещаю я.

На десятый день происходит чудо.

Я захожу в реанимацию и вижу, что Руслан открыл глаза. Он смотрит на меня — осмысленно, узнавая.

— Ма-ма, — шепчет он.

Я падаю на колени перед кроваткой и рыдаю. В голос, не стесняясь.

— Сыночек, — сквозь слезы говорю я. — Сыночек мой...

Он тянет ко мне руку. Я беру ее, целую каждый пальчик.

— Ма-ма, — повторяет он.

Вбегает медсестра, за ней врач. Они суетятся, проверяют, улыбаются.

— Кризис миновал, — говорит врач. — Будем выводить из комы.

— Он говорил, — я все еще плачу. — Он сказал "мама".

— Это хороший знак. Очень хороший.

Я выбегаю в коридор к Ахмеду.

— Он очнулся! — кричу я. — Он сказал "мама"!

Ахмед прижимает меня к себе, и я чувствую, как он дрожит.

— Я знал, — шепчет он. — Я знал, что он справится.

Мы стоим обнявшись посреди больничного коридора, и нам плевать, что на нас смотрят.

Руслан идет на поправку медленно, но верно.

Еще две недели мы в больнице. Сначала его переводят из реанимации в обычную палату, потом разрешают мне оставаться с ним круглосуточно. Я сплю на раскладушке рядом, кормлю, пою, читаю сказки.

Ахмед приезжает каждый день после работы. Привозит еду, игрушки, новости. Сидит с Русланом, пока я хожу в душ или просто дышу воздухом.

— Ты похудела, — говорит он. — Совсем прозрачная стала.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Но я понимаю.

Однажды вечером, когда Руслан засыпает, мы выходим в больничный сад. Осень уже кончилась, началась зима. Холодно, но тихо.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Давай съездим в горы. Когда все закончится. К бабушке Зухре. Поблагодарим.

— За что?

— За то, что Руслан выжил. За то, что мы вместе. За все.

— Давай, — соглашаюсь я. — Обязательно.

— И еще, — он берет мои руки в свои. — Ты не представляешь, как я испугался. Когда мама позвонила... я думал, умру на месте.

— Я тоже испугалась.

— Я понял одну вещь, — продолжает он. — Ничто не важно. Ни деньги, ни бизнес, ни статус. Важны только вы. Ты, Аниса, Руслан. Остальное — пыль.

— Я тоже это поняла, — шепчу я.

— Обещай мне, — он смотрит в глаза. — Что мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось.

— Обещаю.

Мы обнимаемся под холодным зимним небом, и мне кажется, что внутри нас горит огонь. Тот самый, который согревает и защищает.

Через месяц нас выписывают.

Руслан еще слаб, но уже улыбается, ползает, пытается ходить. Врачи говорят, что восстановление будет долгим, но полным. Главное — любовь и забота.

Дома нас встречают Зарема, мама и Аниса. Аниса бросается к брату, обнимает его, целует.

— Русланчик! — кричит она. — Ты вернулся! Я так скучала!

Руслан улыбается ей своей беззубой улыбкой.

— Аня, — говорит он.

— Он сказал мое имя! — визжит Аниса. — Мама, он сказал!

Мы все смеемся. И плачем. И снова смеемся.

Вечером мы сидим за большим столом. Зарема наготовила, мама накрыла. Ахмед рядом, дети в кроватках спят.

— Ну что, — говорит Зарема, поднимая чашку с чаем. — За то, чтобы все были здоровы.

— За это, — соглашаюсь я.

Мы пьем чай и молчим. Каждый думает о своем. Но мысль одна — мы вместе. Мы справились. Мы выжили.

— Сумая, — вдруг говорит мама. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что, мам?

— Я горжусь тобой. Ты была такой сильной. Так держалась. Я не знаю, смогла бы я так.

— Смогла бы, — отвечаю я. — Матери могут все.

— Могут, — соглашается Зарема. — Особенно когда есть за что бороться.

Я смотрю на них, на Ахмеда, на дверь в детскую, за которой спят мои дети, и чувствую, как сердце переполняется благодарностью.

— Спасибо вам, — говорю я. — За все. За поддержку, за любовь, за то, что вы есть.

— Глупая, — мама гладит меня по голове. — Мы же семья.

Семья. Это слово теперь звучит по-другому. Оно наполнено смыслом, болью, радостью, кровью.

Ночью, когда все спят, я выхожу на балкон. Смотрю на горы, на звезды, на тихий город.

— Спасибо, — шепчу я в небо.

Сзади подходит Ахмед. Обнимает, утыкается носом в мои волосы.

— Не замерзнешь?

— Нет. С тобой тепло.

— Пойдем спать. Завтра новый день.

— Пойдем.

Мы идем в спальню. Я заглядываю в детскую — Руслан спит, Аниса тоже. Все хорошо.

Я ложусь рядом с Ахмедом, он обнимает меня, и я засыпаю под стук его сердца.

Мне снится, что мы все вместе идем в горы. Руслан уже большой, бежит впереди с Анисой. Ахмед рядом со мной. Солнце светит, птицы поют.

И я знаю — так и будет.

Глава 19

Решение ехать в горы приходит спонтанно.

Мы сидим за завтраком, Руслан уплетает кашу, размазывая ее по лицу, Аниса рассказывает очередную историю про своих друзей в садике, а Ахмед вдруг говорит:

— А давайте в эти выходные к бабушке Зухре съездим?

Я поднимаю на него глаза.

— Ты серьезно? Дорога долгая, дети маленькие...

— А что дети? — он пожимает плечами. — Руслан уже окреп, Аниса взрослая. Погода хорошая. Надо ехать.

— Я обещала, — напоминает он тише, чтобы слышала только я. — После больницы. Поблагодарить.

Я вспоминаю тот вечер в больничном саду, его слова про горы и бабушку Зухру. И понимаю — он прав. Надо.

— Хорошо, — говорю я. — Едем.

Аниса вскакивает из-за стола.

— Мы едем в горы? Настоящие? С ночевкой?

— С ночевкой, — подтверждает Ахмед. — К моей бабушке.

— Ура! — визжит Аниса. — Я возьму барса! И куклу! И раскраски!

Руслан смотрит на сестру, не понимая причины шума, но на всякий случай тоже начинает радостно стучать ложкой по столу.

— Ну вот, — улыбается Зарема. — Все и решено. Я соберу вам еды в дорогу.

— Зарема, вы с нами? — спрашиваю я.

— Нет, дочка, — качает головой. — Стара я уже для таких поездок. Вы езжайте, а мы с Анисиной бабушкой тут присмотрим за домом.

Мама, которая гостит у нас уже вторую неделю, кивает.

— Да-да, поезжайте. Мы тут справимся.

Сборы занимают два дня. Ахмед проверяет машину, я собираю огромную сумку с детскими вещами — на случай дождя, на случай солнца, на случай зимы, на случай всего. Зарема печет лепешки, мама готовит какие-то свои фирменные пирожки.

— Вы в гости едете, — наставляет она. — Надо с гостинцами.

— Мам, там бабушка Зухра, ей девяносто лет, она не съест столько.

— Не съест, так другим раздаст. Бери.

Я беру.

Выезжаем рано утром. Руслан еще спит, я укладываю его в автокресло, он даже не просыпается. Аниса бодрствует, крутит головой, задает миллион вопросов.

— Папа, а горы высокие?

— Высокие.

— А мы на самую высокую поедем?

— Нет, мы к бабушке поедем.

— А бабушка старая?

— Очень старая.

— А она добрая?

— Добрая.

— А она меня любит?

— Конечно. Ты же моя дочка.

Аниса удовлетворенно кивает и замолкает на целых пять минут.

Я смотрю в окно. Город остается позади, начинаются предгорья, потом настоящие горы. Дорога петляет серпантином, и я вспоминаю нашу первую поездку с Ахмедом, когда я еще была беременна Русланом. Тогда я боялась высоты, а сейчас — нет. Привыкла.

— Как ты? — спрашивает Ахмед, беря мою руку.

— Хорошо. Спокойно как-то.

— Это горы, — улыбается он. — Они успокаивают.

— Наверное.

Руслан просыпается через два часа. Сначала хмурится, не понимая, где находится, потом видит в окне горы и замирает.

— Руслан, это горы. Там живет бабушка. Очень старая.

— Баба, — кивает Руслан. — Баба.

Мы смеемся. Останавливаемся перекусить на смотровой площадке. Ахмед достает термос с чаем, лепешки, фрукты. Мы сидим на скамейке, смотрим на бескрайние дали, и я чувствую себя невероятно счастливой.

— Мама, смотри, облако! — Аниса показывает в небо. — Оно на барашка похоже!

— Похоже, — соглашаюсь я.

— А можно я его поймаю?

— Облако? — смеется Ахмед. — Оно высоко.

— А если на гору залезть?

— Тогда еще выше будет. Облака выше гор.

— Как это? — Аниса задумывается. — Горы же высокие.

— Облака еще выше, солнышко. Они по небу плывут.

Аниса пытается осмыслить эту информацию, потом машет рукой.

— Ладно, потом разберусь. Папа, а долго еще?

— Два часа.

— Долго, — вздыхает она.

Мы едем дальше. Дорога становится хуже — гравий, ямы, камни. Ахмед ведет осторожно, но машину трясет. Руслан начинает хныкать.

— Тихо, маленький, — успокаиваю я. — Скоро приедем.

— Ай-ай-ай, — ноет он. — Ай-ай.

— Смотри, — я показываю в окно. — Вон там козочки. Видишь?

На склоне пасутся горные козы. Руслан затихает, смотрит.

— Козя, — говорит он. — Козя.

— Да, козочки.

Аниса тоже прилипает к окну.

— Мама, а они дикие?

— Дикие. В горах живут.

— А к нам не придут?

— Нет, они людей боятся.

— Правильно боятся, — назидательно говорит Аниса. — Люди могут обидеть.

— Не все люди, — возражает Ахмед. — Мы не обижаем.

— Мы — нет, — соглашается Аниса. — А другие?

— Другие тоже не все. Но ты права, обижать животных нельзя.

Аниса кивает и возвращается к наблюдению за козами.

Аул появляется неожиданно — несколько домиков, прилепившихся к склону, мечеть, овцы на дороге. Ахмед осторожно объезжает живность и паркуется у знакомого дома.

— Приехали, — объявляет он.

Бабушка Зухра уже ждет нас на крыльце. Как она узнала, что мы едем? Наверное, Ахмед звонил. Или просто чувствует.

— Внучок! — всплескивает она руками. — Приехал!

— Здравствуйте, бабушка, — я подхожу, обнимаю ее. Она пахнет травами и дымом.

— Здорова, — она гладит меня по голове. — Красивая. А где дети?

— Здесь, — Ахмед вытаскивает из машины заспанного Руслана и Анису.

— Ой, какие! — бабушка Зухра прижимает руки к груди. — Мальчик! Большой уже! А девочка — красавица! На тебя похожа, — кивает мне.

— На папу тоже, — улыбаюсь я.

— И на папу, — соглашается она. — Родня. Заходите в дом.

Внутри все по-прежнему — печка, деревянные лавки, половики. Пахнет хлебом и травами. Бабушка Зухра суетится, ставит чай, достает угощение.

— Садитесь, садитесь, — командует она. — С дороги устали.

Мы садимся. Аниса осматривается с любопытством, Руслан жмется ко мне — место незнакомое.

— Не бойся, маленький, — бабушка Зухра протягивает ему сушку. — На, погрызи.

Руслан берет сушку, рассматривает, потом сует в рот. Успокаивается.

— Умный, — одобряет бабушка. — Сразу понял, что свое надо брать.

Мы пьем чай, едим лепешки. Аниса рассказывает про Москву, про садик, про барса. Бабушка Зухра слушает, кивает, иногда задает вопросы.

— А ты, — обращается она ко мне. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо, бабушка.

— Не врешь?

— Не вру.

— Смотрю я на тебя, — она щурится. — Светишься. Довольная. Значит, хорошо.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— А ты, — она переводит взгляд на Ахмеда. — Бережешь ее?

— Берегу, бабушка.

— Правильно. Жена — это главное. Дети потом вырастут, уйдут. А жена останется.

— Знаю.

— Знает он, — бабушка усмехается. — Все вы знаете. А делаете по-своему.

Мы смеемся. Руслан, видя, что всем весело, тоже начинает смеяться, хотя не понимает причины.

Вечером мы сидим во дворе. Бабушка Зухра в старой шали, мы с детьми. Солнце садится за горы, небо золотится.

— Красиво, — шепчет Аниса. — Как в сказке.

— В сказке и живешь, — отвечает бабушка Зухра. — Разве нет?

— Наверное, — задумчиво говорит Аниса. — Там принцы, принцессы... А у меня мама с папой, братик. Тоже сказка.

— Умная девочка, — бабушка гладит ее по голове. — Вся в прабабку.

— Вас? — удивляется Аниса.

— Меня. Я тоже умная была. Старая уже, а ум остался.

Мы смеемся.

Руслан засыпает у меня на руках. Я баюкаю его, глядя на закат.

— Дай сюда, — Ахмед забирает сына, уносит в дом. Я остаюсь с бабушкой Зухрой вдвоем.

— Тяжело было? — спрашивает она.

— Когда?

— С мальчиком. Когда болел.

Я вздрагиваю. Откуда она знает?

— Знаю, — отвечает она на незаданный вопрос. — Мне горы сказали. Они все знают.

— Было тяжело, — признаюсь я. — Очень.

— Выжил?

— Выжил.

— Значит, сильный. Как отец.

— Как отец, — соглашаюсь я.

— А ты, — она смотрит на меня. — Ты сильная. Я вижу. Такие, как ты, род держат.

— Я просто мать.

— Мать — это главное, — бабушка Зухра берет мою руку. — Без матери нет рода. Ты это помни.

— Помню.

— Хорошо, — она кивает. — А теперь иди спать. Завтра день будет.

Я встаю, иду в дом. Ахмед уже уложил детей, ждет меня.

— Уснули?

— Да. Руслан сразу, Аниса еще сказку просила.

— Ты рассказал?

— Рассказал. Про горы.

— Какую?

— Которую мне бабушка в детстве рассказывала. Про джигита и орла.

Я ложусь рядом. В доме тихо, только ветер шуршит за окном.

— Спасибо, — шепчу я.

— За что?

— За то, что привез нас сюда. За то, что мы есть.

— Не за что, — он целует меня в лоб. — Спи.

Я засыпаю под шум ветра и далекий лай собак.

Утром нас будят горы. Вернее, петух, который орет так, что закладывает уши.

— Это что? — Аниса подскакивает в кровати. — Кто кричит?

— Петух, — объясняет Ахмед сонно. — Птица такая.

— Зачем он кричит?

— Солнце будит.

— А самому рано не можно?

— Можно, но он привык.

Аниса задумывается, потом выдает:

— Глупый петух.

Мы смеемся. Даже Руслан, который проснулся от шума, начинает улыбаться.

После завтрака бабушка Зухра объявляет:

— Пойдем на гору. Я вам место покажу.

— Какое место? — интересуется Ахмед.

— Сильное. Там молиться хорошо.

Мы идем за ней по тропинке. Дорога петляет между камней, поднимается все выше. Ахмед несет Руслана на плечах, Аниса бежит впереди, я помогаю бабушке Зухре.

— Ты иди, я сама, — отмахивается она. — Я эти тропы сто лет хожу.

И правда — идет бодро, не задыхается.

Через полчаса мы выходим на площадку. Оттуда открывается вид на всю долину. Река блестит внизу, горы уходят в бесконечность, облака плывут где-то рядом.

— Ого, — выдыхает Аниса. — Как высоко!

— Здесь молились наши предки, — говорит бабушка Зухра. — Тысячу лет. Просили защиты, благодарили за урожай, за детей.

Она достает из кармана горсть зерен, рассыпает по ветру.

— Зачем? — спрашивает Аниса.

— Птицам. Чтобы знали — здесь добрые люди.

Мы стоим молча. Я смотрю на горы и чувствую, как внутри разливается покой. Такой, какого не бывает в городе. Только здесь, на высоте.

— Мама, — Аниса дергает меня за руку. — А можно я тоже покормлю птиц?

— Можно, — я даю ей горсть зерна.

Она рассыпает, старательно, как учили. Воробьи тут же слетаются.

— Красиво, — шепчет она.

— Красиво, — соглашаюсь я.

Руслан тоже хочет участвовать. Ахмед дает ему несколько зернышек, он сжимает их в кулачке и выбрасывает не глядя. Птицы все равно находят.

— Сын, — улыбается Ахмед. — Настоящий горец.

Обратно идем молча. Каждый думает о своем. Я думаю о том, как мало нам нужно для счастья. Просто быть вместе. Просто смотреть на горы. Просто дышать.

Вечером, перед отъездом, бабушка Зухра отзывает меня в сторону.

— Возьми, — она протягивает мне узелок. — Здесь травы. От всех болезней. Если что — заваривай и пои.

— Спасибо, бабушка.

— И вот еще, — она достает старый амулет — камешек с дырочкой на кожаном шнурке. — Это от сглаза. Надень на Руслана.

— У него уже есть, ваш амулет.

— Тот от предков. Этот от меня. Два лучше.

Я надеваю амулет на сына. Он даже не просыпается.

— Хороший мальчик, — бабушка Зухра гладит его по голове. — Будет счастлив.

— Спасибо вам за все.

— Не за что, — она обнимает меня. — Приезжайте еще. С детьми. Я буду ждать.

Мы садимся в машину. Аниса машет в окно:

— Бабушка, до свидания! Я приеду еще!

— Приезжай, внучка, — бабушка Зухра улыбается беззубым ртом. — Я буду ждать.

Машина трогается. Аул остается позади.

— Ты как? — спрашивает Ахмед.

— Хорошо, — отвечаю я. — Спокойно.

— Это горы, — улыбается он. — Они лечат.

— Лечат, — соглашаюсь я.

Руслан спит, Аниса клюет носом. Мы едем в тишине, только шум мотора и ветер за окном.

— Ахмед, — говорю я.

— Ммм?

— Я хочу, чтобы мы всегда так ездили. Все вместе. В горы.

— Будем, — обещает он. — Каждый год.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

Мне снится, что мы идем по горам. Аниса бежит впереди, Руслан сидит на плечах у Ахмеда, а я рядом. И мы счастливы.

Просыпаюсь от того, что машина останавливается.

— Приехали, — говорит Ахмед. — Дома.

Я открываю глаза. Наш дом, наш двор, наши близкие.

Мы дома.

Глава 20

Весна в Грозном наступает внезапно.

Еще вчера горы стояли белые, покрытые снегом, а сегодня солнце припекает так, что хочется снять куртку. С крыш капает, по улицам бегут ручьи, и Аниса в восторге прыгает через лужи в новых резиновых сапожках.

— Мама, смотри, я кораблик пускаю! — кричит она, запуская в лужу щепку.

— Молодец, солнышко.

Руслан сидит у меня на руках и тоже тянется к воде. Ему уже почти полтора, он ходит, пытается говорить и требует постоянного внимания.

— Ма-ма, — тычет пальцем в лужу. — Ма-ма, бах?

— Не бах, Русланчик. Вода. Холодная.

— Хо-лод-на, — повторяет он по слогам. — Ба-бах?

— Нет, нельзя.

Он вздыхает, но не спорит. Умный мальчик — понимает, что с мамой бесполезно.

Мы идем в парк. Аниса бежит впереди, Руслан ковыляет за ручку со мной. Солнце греет, птицы поют, и я чувствую себя совершенно счастливой.

— Сумая! — оклик знакомый.

Я оборачиваюсь. Ко мне спешит женщина — никак не могу вспомнить, кто это. Соседка? Знакомая?

— Не узнаешь? — она улыбается. — Лейла. Мы в прошлом году виделись, в Дагестане.

— Лейла! — я действительно не сразу узнала ее. Она выглядит иначе — посвежевшая, отдохнувшая, с блеском в глазах. — Как ты?

— Хорошо, — она подходит, обнимает меня. — Очень хорошо. А это кто? — она смотрит на Руслана. — Сын? Большой какой!

— Руслан, — представляю я. — Скажи тете здравствуй.

— Здась, — важно говорит Руслан.

— Здравствуй, красавец, — Лейла приседает перед ним. — Похож на отца. Вылитый.

— Все говорят, — улыбаюсь я. — А ты как здесь?

— Приехала по делам. Мастерскую открываю в Грозном. Швейную.

— Правда? Поздравляю!

— Спасибо, — она смущается. — Это Ахмед помог. Помещение нашел, с документами помог. Я ему очень благодарна.

— Он умеет помогать, — соглашаюсь я. — Заходи в гости. Посидим, поговорим.

— Обязательно, — обещает она. — Как устроюсь — зайду. Пока, Русланчик!

— Пока, — машет рукой Руслан.

Лейла уходит, а я смотрю ей вслед и думаю о том, как все изменилось. Год назад она была затравленной женщиной, боявшейся собственной тени. А сейчас — уверенная, с планами, с мечтами.

— Мама! — Аниса уже где-то далеко. — Мама, иди сюда! Тут цветы!

Мы идем на голос.

Вечером, когда дети спят, мы с Ахмедом сидим на кухне. Я рассказываю ему про встречу с Лейлой.

— Рад за нее, — говорит он. — Заслужила.

— Ты ей очень помог.

— Я помог, но она сама старалась. Работала, не жаловалась. Таких уважать надо.

— Ты у меня хороший, — я целую его в щеку.

— Знаю, — усмехается он. — А ты у меня хорошая.

Мы сидим обнявшись, слушая тишину. В доме тепло, уютно, спокойно.

— Сумая, — вдруг говорит Ахмед. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Руслану скоро полтора. Анисе почти шесть. Они растут.

— Растут, — соглашаюсь я.

— Я думаю, нам надо подумать об их будущем.

— В каком смысле?

— Об образовании, — он серьезен. — О том, где они будут учиться. Аниса через год в школу пойдет.

— В Грозном хорошие школы, — говорю я. — Или в Москву отправим?

— Я не хочу в Москву, — качает головой. — Я хочу, чтобы они здесь росли. Здесь их корни.

— Я тоже не хочу в Москву, — признаюсь я. — Я уже привыкла здесь.

— Тогда решено, — улыбается он. — Ищем школу в Грозном.

— А Руслан?

— Руслан пока маленький. Но я хочу, чтобы он знал наши традиции. Язык, обычаи, адаты.

— Ты сам будешь учить?

— И сам, и с дедами. У нас родня большая, научат.

Я смотрю на него и вижу, как горят его глаза. Он говорит о детях, и это самое прекрасное зрелище.

— Ахмед, — говорю я. — Я хочу тебе тоже кое-что сказать.

— Что?

— Я беременна.

Он замирает. Смотрит на меня непонимающе.

— Что?

— Беременна, — повторяю я. — Третий месяц.

— Но... как? Когда? — он вскакивает. — Ты ничего не говорила!

— Ждала подходящего момента, — улыбаюсь я. — Вот, дождалась.

Он бросается ко мне, обнимает, целует.

— Сумая! — кричит он. — Сумая, ты... мы... опять?

— Опять, — смеюсь я. — Ты рад?

— Рад? — он отстраняется, смотрит на меня. — Я счастлив! Я самый счастливый человек на земле!

— Тише, детей разбудишь.

— Пусть просыпаются! — он уже не может остановиться. — У них будет еще братик или сестричка!

— Ахмед, успокойся, — я смеюсь. — Положительные эмоции полезны, но в меру.

Он садится, берет мои руки в свои.

— Сумая, — говорит он серьезно. — Спасибо тебе.

— За что?

— За все. За Анису, за Руслана, за этого малыша. За то, что ты есть. За то, что верила. За то, что ждала.

— Ты тоже ждал, — отвечаю я. — Мы оба ждали.

Мы сидим обнявшись до глубокой ночи, строим планы, мечтаем, спорим о том, кто будет — мальчик или девочка.

— Я хочу девочку, — говорит Ахмед. — Чтобы как ты.

— А я мальчика, — отвечаю я. — Чтобы как ты.

— Значит, будут двойняшки, — заключает он.

— Типун тебе на язык, — смеюсь я. — Двойняшек я не потяну.

— Потянешь, — уверенно говорит он. — Ты все можешь.

Утром мы объявляем новость семье.

Зарема сначала замирает, потом всплескивает руками и начинает плакать.

— Аллах акбар, — шепчет она. — Еще один внук. Еще один!

Мама, которая снова у нас гостит, крестится и тоже плачет.

— Дочка, — говорит она. — Ты меня в гроб загонишь. Трое детей — это же…

— Это счастье, мама, — перебиваю я. — Трое детей — это счастье.

Аниса смотрит на всех круглыми глазами.

— Еще один? — переспрашивает она. — Как Руслан?

— Как Руслан, — подтверждаю я. — Только маленький.

— А я опять буду старшая?

— Ты всегда будешь старшая.

— Хорошо, — она кивает. — Я согласна. Только пусть не орет ночью, как Руслан.

— Постарается, — смеюсь я.

Руслан ничего не понимает, но на всякий случая тоже радуется и хлопает в ладоши.

— Еще, — говорит он. — Еще.

— Будет тебе еще, — обещает Ахмед.

Третья беременность проходит легче второй.

Токсикоз почти не мучает, настроение ровное, аппетит отличный. Я продолжаю работать — мои группы женского фитнеса растут, женщины меня любят, я чувствую себя нужной.

Ахмед оберегает меня, как хрустальную вазу.

— Не поднимай тяжелое, — напоминает он каждый раз, когда я беру Руслана. — Позови меня.

— Ахмед, я здорова, — отбиваюсь я. — Я могу сама.

— Ты можешь, но я переживаю.

— Тогда помогай.

Он помогает. Носит Руслана, играет с Анисой, готовит ужин, когда я устаю. Домашние обязанности мы делим поровну, и это работает.

— Ты изменился, — говорю я ему однажды. — Раньше ты бы никогда не стал готовить.

— Раньше у меня не было тебя, — отвечает он. — А теперь есть. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива.

— Я знаю. Я тоже.

На пятом месяце мы едем на УЗИ.

Ахмед сидит рядом, сжимая мою руку. Врач водит датчиком по животу, улыбается.

— Ну что, родители? Хотите знать пол?

— Да! — хором отвечаем мы.

— Девочка, — объявляет врач. — Здоровая, активная девочка.

Ахмед замирает. Потом поворачивается ко мне.

— Девочка, — шепчет он. — Ты слышала? Девочка!

— Слышала.

— У нас будет дочка!

— У нас уже есть дочка, — напоминаю я. — Аниса.

— Еще одна! — он сияет. — Еще одна маленькая принцесса!

Всю дорогу домой он говорит только о ней. Как назовем, какая будет, как будем растить.

— Амина, — предлагает он. — Или Зарема, в честь мамы.

— Давай Зарема, — соглашаюсь я. — Твоя мама будет счастлива.

— А второе имя?

— Милана, — предлагаю я. — Красивое.

— Зарема-Милана, — пробует он. — Звучит. Хорошо.

— Пусть будет Зарема-Милана.

Дома новость встречают с восторгом. Зарема снова плачет, теперь от счастья.

— Моя внучка, — приговаривает она. — Моя тезка. Я так долго ждала.

— Поздравляю, бабушка, — улыбаюсь я.

Аниса немного ревнует.

— Мама, а ты ее будешь любить больше? — спрашивает она вечером.

— Нет, солнышко. Я буду любить вас всех одинаково.

— А меня?

— Тебя — особенно. Ты моя первая.

— Ладно, — она успокаивается. — Тогда пусть рождается.

Руслан пока не понимает, но чувствует, что происходит что-то важное, и старается быть особенно ласковым.

— Ма-ма, — лепечет он, забираясь ко мне на колени. — Ма-ма, лублу.

— Я тебя тоже люблю, маленький.

Восьмой месяц беременности приходится на лето.

Жара стоит невыносимая, я еле двигаюсь, отекаю, но стараюсь не жаловаться. Ахмед переживает больше меня.

— Сумая, может, в больницу? — спрашивает он каждый вечер.

— Ахмед, у меня тренировочные схватки. Это нормально.

— Но ты морщишься.

— Потому что это неприятно. Но не страшно.

— Я не могу на это смотреть.

— Не смотри, — смеюсь я. — Отвернись.

Он не отворачивается. Сидит рядом, держит за руку, гладит живот, разговаривает с дочкой.

— Зарема, — говорит он. — Слушай папу. Там, внутри, хорошо, тепло, безопасно. Не торопись наружу. Дай маме отдохнуть.

Дочка пинается в ответ.

— Не слушается, — вздыхает он. — Вся в тебя.

— Я слушалась? — удивляюсь я.

— Ты? — он усмехается. — Ты вообще меня три года слушаться не хотела.

— Я тебя и сейчас не всегда слушаюсь.

— Знаю. И люблю тебя за это.

Роды начинаются неожиданно, как и в прошлый раз.

Я просыпаюсь ночью от тянущей боли. Смотрю на часы — три часа. Считаю схватки — через пятнадцать минут, регулярно.

— Ахмед, — бужу я его. — Пора.

Он подскакивает мгновенно, уже не паникует, как во второй раз. Делает все четко, быстро, спокойно.

— Сумки собраны? — спрашивает.

— Да.

— Машина готова?

— Ты сам вчера проверял.

— Звоню маме, чтобы пришла к детям.

— Звони.

Через полчаса мы уже в роддоме. Зарема осталась с Анисой и Русланом.

В предродовой Ахмед снова со мной. Он уже опытный — знает, когда держать за руку, когда молчать, когда дышать вместе.

— Ты справишься, — шепчет он. — Ты сильная.

— Знаю.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Роды длятся четыре часа. Легче, чем с Русланом. Когда дочка появляется на свет и издает первый крик, Ахмед снова плачет.

— Зарема, — шепчет он. — Наша Зарема.

Мне кладут на грудь маленький теплый комочек. Она такая же, как Аниса в младенчестве — темные волосики, огромные глаза, пухлые губки.

— Здравствуй, дочка, — шепчу я. — Мы тебя ждали.

Ахмед перерезает пуповину — уже третью в своей жизни. У него не дрожат руки, только глаза блестят.

— Спасибо, — говорит он, целуя меня в лоб. — Спасибо тебе.

Через два дня мы едем домой.

Зарема встречает нас с пирогами, мама прилетела из Москвы, Аниса и Руслан толпятся вокруг, разглядывая сестру.

— Маленькая, — удивляется Аниса. — Совсем крошечная.

— Ты тоже такой была, — напоминаю я.

— Я? — не верит она. — Я была большая.

— Была маленькая. Все рождаются маленькими.

— А она вырастет?

— Вырастет. Скоро будет бегать, как вы.

— Хорошо, — кивает Аниса. — Я ее научу.

Руслан тянет пальчик к сестре.

— Ай, — говорит он. — Ай-ай.

— Не трогай, — останавливаю я. — Она спит.

— Маленькая, — шепчет он. — Маленькая.

Мы стоим все вместе вокруг кроватки, и я чувствую такое счастье, что, кажется, лопну от него.

— Ну что, — говорит Ахмед, обнимая меня за плечи. — Теперь мы большая семья.

— Большая, — соглашаюсь я.

— Люблю вас всех.

— И мы тебя.

Вечером, когда дети спят, мы выходим во двор. Лето, звезды, горы на горизонте.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем?

— Давай посадим дерево. В честь Заремы.

— Какое?

— Орех. Грецкий. Он долго растет, как наши дети.

— Давай, — соглашаюсь я.

Мы сажаем дерево на следующий день. Ахмед копает яму, я держу саженец, Аниса поливает из лейки, Руслан пытается помочь, закапывая обратно только что выкопанную землю.

— Руслан, не мешай, — смеется Ахмед.

— Я помогаю, — обижается он.

— Помогай, — сдаюсь я. — Только аккуратно.

Маленькая Зарема спит в коляске под тутовником.

Когда дерево посажено, мы стоим вокруг него все вместе.

— Пусть растет, — говорит Ахмед. — Вместе с нашими детьми.

— Пусть, — шепчу я.

Вечером, уложив всех, я долго не могу уснуть. Смотрю в потолок, думаю о жизни, о счастье, о том, как все изменилось.

— Не спишь? — Ахмед поворачивается ко мне.

— Не могу.

— О чем думаешь?

— О нас. О детях. О том, как мы дошли до этого.

— Долго шли, — усмехается он.

— Долго, — соглашаюсь я. — Но пришли.

— Пришли, — он обнимает меня. — И теперь никуда не денемся.

— Никуда, — подтверждаю я.

Засыпаю под его ровное дыхание, чувствуя себя в полной безопасности.

Утром меня будит Аниса.

— Мама, мама! — кричит она. — Там письмо!

— Какое письмо? — не понимаю я спросонья.

— На столе лежит. От бабушки Зухры!

Я встаю, иду на кухню. На столе действительно конверт. Старый, мятый, с деревенскими печатями.

— Откуда? — удивляюсь я.

— Папа сказал, почтальон принес, — Аниса прыгает вокруг. — Открывай!

Я открываю. Внутри — листок, исписанный неровным старческим почерком.

«Внученьке Сумае и внуку Ахмеду. Радуюсь за вас. Слышала, девочка родилась. Храни ее Аллах. Приезжайте, когда сможете. Я старая, ждать долго не могу. Хочу увидеть правнучку. Ваша бабушка Зухра».

— Бабушка зовет, — говорю я Ахмеду, который заходит на кухню.

— Прочитал уже, — кивает он. — Надо ехать.

— С тремя детьми?

— А что дети? Дорогу осилят.

— Зареме полтора месяца.

— Ничего, — он уверен. — Я повезу аккуратно. Остановки будем делать часто. Поехали.

— Ахмед, ты с ума сошел.

— Может быть, — улыбается он. — Но я хочу, чтобы бабушка увидела нашу дочку. Она старенькая. Может, больше не увидит.

Я смотрю на него и понимаю — он прав.

— Хорошо, — говорю я. — Едем.

Через три дня мы снова в пути. Зарема в автокресле, Руслан рядом, Аниса спереди между нами. Машина забита вещами, едой, подгузниками.

— Ты уверен, что мы не забыли ничего? — спрашиваю я в сотый раз.

— Уверен, — отвечает Ахмед. — Расслабься.

Дорога длинная, но красивая. Горы, реки, серпантин. Дети то спят, то просыпаются, то капризничают. Мы останавливаемся каждые два часа — покормить, перепеленать, размять ноги.

В аул въезжаем к вечеру. Бабушка Зухра уже ждет на крыльце, опираясь на палку.

— Приехали, — выдыхает Ахмед. — Живые.

Я вытаскиваю Зарему из кресла, подхожу к бабушке.

— Здравствуйте, бабушка. Вот, принимайте.

Она смотрит на малышку долго, пристально. Потом улыбается беззубым ртом.

— Хорошая, — говорит она. — Красивая. На тебя похожа.

— На папу тоже, — улыбаюсь я.

— И на папу, — кивает она. — Кровь.

Она берет Зарему на руки — осторожно, но уверенно. Девочка не просыпается, только сопит во сне.

— Легкая, — шепчет бабушка. — Как пушинка. Храни ее Аллах.

— Спасибо, бабушка.

Мы заходим в дом. Руслан и Аниса уже освоились, бегают по двору. Ахмед разгружает машину. Я сижу на лавке, смотрю на бабушку Зухру с Заремой на руках и чувствую, как время остановилось.

— Хорошо, что приехали, — говорит она. — Я ждала.

— Мы тоже хотели.

— Долго живу, — продолжает она. — Всех пережила. Мужа, детей, внуков почти. Ты, — она смотрит на меня. — Ты мне как внучка. Родная.

— Спасибо, бабушка.

— Не за что. Спасибо тебе, что Ахмеда спасла. Что детей родила. Что род наш продолжаешь.

Я молчу, потому что на глаза наворачиваются слезы.

— Не плачь, — она гладит меня по голове. — Все хорошо. Все так, как должно быть.

Вечером мы сидим во дворе. Бабушка Зухра рассказывает детям сказки — про горы, про джигитов, про орлов. Они слушают, затаив дыхание. Даже Руслан замирает, хотя вряд ли понимает слова.

— А почему орел всегда побеждает? — спрашивает Аниса.

— Потому что он сильный и смелый, — отвечает бабушка. — Как твой папа.

— А я?

— Ты как орлица. Тоже сильная. Будешь братьев и сестер защищать.

— Буду, — обещает Аниса.

Поздно ночью, когда все спят, я выхожу во двор. Звезды яркие-яркие, горы чернеют на горизонте. Ахмед стоит у ограды, курит.

— Не спится?

— Не могу, — отвечает он. — Слишком красиво.

Я подхожу, обнимаю его со спины.

— О чем думаешь?

— О жизни, — он тушит сигарету. — О том, как быстро все меняется. Еще пять лет назад я был один. А теперь — у меня ты, трое детей, дом, семья.

— Жалеешь?

— Что ты? — он поворачивается. — Я счастлив. Я просто не могу поверить, что это все мое.

— Наше, — поправляю я.

— Наше, — соглашается он.

Мы стоим обнявшись, глядя на звезды. Где-то в доме спят наши дети. Рядом — бабушка Зухра, хранительница рода. И я чувствую себя частью чего-то большого, вечного, настоящего.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — отвечаю я. — Очень.

Мы обнимаемся под звездами, и мне кажется, что горы улыбаются нам.

Глава 21

Бабушка Зухра уходит тихо.

Как и жила — без шума, без жалоб, без лишних слов. Просто однажды утром Ахмед заходит в ее комнату и понимает, что она не проснется.

Я слышу его крик из двора.

— Бабушка!

Мы все бежим в дом. Ахмед стоит на коленях у кровати, держит ее руку. Бабушка Зухра лежит с закрытыми глазами, и на лице у нее такое спокойное выражение, будто она просто уснула.

— Ахмед... — я подхожу, кладу руку ему на плечо.

Он поднимает на меня глаза. В них — слезы.

— Она ушла, — шепчет он. — Ночью. Во сне.

Я прижимаю его к себе. Он вздрагивает, но не плачет. Только дышит тяжело, с хрипом.

— Она была старенькая, — говорю я тихо. — Она хотела увидеть Зарему. Увидела. И ушла спокойно.

— Я знаю, — голос его срывается. — Но все равно...

— Все равно больно. Я понимаю.

Аниса стоит в дверях, сжимая руку Руслана. Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что случилось.

— Бабушка Зухра умерла? — спрашивает она шепотом.

— Да, солнышко, — отвечаю я. — Умерла.

— Она теперь на небе?

— На небе. С ангелами.

— Ей там хорошо?

— Хорошо, — обещаю я. — Ей там хорошо.

Аниса подходит к Ахмеду, обнимает его за ногу.

— Папа, не плачь, — говорит она. — Бабушка сказала, что орлы не плачут.

Ахмед смотрит на нее, и по лицу его текут слезы.

— Орлы не плачут, — повторяет он. — Но они умеют грустить.

— Тогда грусти, — разрешает Аниса. — Но недолго. А то бабушка будет ругаться.

Мы невольно улыбаемся сквозь слезы. Даже в такой момент Аниса умудряется сказать что-то, что разряжает обстановку.

Похороны проходят по мусульманским обычаям. Ахмед все организует сам — молча, сосредоточенно, без лишних слов. Я помогаю чем могу, но в основном занимаюсь детьми, чтобы не мешаться.

Приезжает вся родня. Аул, почти заброшенный, на один день оживает. Люди приезжают из Грозного, из соседних сел, даже из Москвы кто-то прилетел. Бабушку Зухру все знали и уважали.

— Она последняя из старших, — говорит мне какая-то пожилая женщина. — Теперь вы, молодые, за старших.

— Мы постараемся, — отвечаю я.

Хоронят ее на кладбище за аулом, на склоне горы. Место красивое — оттуда видно всю долину, реку, дальние вершины. Ахмед сам выбирал.

— Она здесь будет смотреть на горы, — говорит он. — Как при жизни.

Когда гроб опускают в землю, я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Ахмед стоит рядом, бледный, но держится. Аниса и Руслан остались в доме с соседкой — маленьким нельзя на кладбище.

После похорон устраивают поминки. Столы накрывают во дворе, люди едят, пьют чай, вспоминают бабушку Зухру. Кто-то рассказывает истории из ее молодости, кто-то плачет, кто-то смеется сквозь слезы.

— Она была сильная, — говорит один из стариков. — В войну одна троих детей вытащила. Мужа убили, а она — выжила.

— А как она пекла хлеб! — вспоминает женщина. — Лучше всех в ауле.

— И лечила. Травы собирала, заговоры знала. К ней со всего района ездили.

Я слушаю эти рассказы и понимаю, что бабушка Зухра была не просто старой женщиной. Она была хранительницей. Знаний, традиций, памяти рода.

Вечером, когда гости разъезжаются, мы остаемся в доме одни. Зарема спит в кроватке, Аниса и Руслан уже уложены. Мы с Ахмедом сидим на крыльце, глядя на горы.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Нормально, — отвечает он. — Держусь.

— Если хочешь поговорить — я рядом.

— Знаю. — Он берет мою руку. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что была с ней. За то, что привезла Зарему. Она очень хотела увидеть правнучку. Увидела — и ушла.

— Ты думаешь, поэтому?

— Я знаю. Она говорила мне вчера. "Дождалась, — сказала. — Теперь можно и к Аллаху".

У меня сжимается сердце.

— Она была готова?

— Готова. Она вообще ко всему была готова. Сильная.

Мы молчим. Горы темнеют на фоне закатного неба. Где-то вдалеке воет шакал.

— Ахмед, — говорю я. — А что теперь с домом? Он останется?

— Останется, — кивает он. — Я буду приезжать. С детьми. Это наше родовое гнездо.

— Хорошо.

— Ты не против?

— Нет. Я хочу, чтобы дети знали свои корни.

— Спасибо.

Мы сидим долго, до темноты. Потом идем спать.

Ночью мне снится бабушка Зухра. Она молодая, красивая, в длинном платье, с распущенными волосами. Стоит на горе и машет мне рукой.

— Живи, внучка, — говорит она. — Живи и радуйся. Я буду смотреть на вас.

Я просыпаюсь со слезами на глазах. Рядом сопит Ахмед, в кроватке посапывает Зарема. Все хорошо.

Через три дня мы возвращаемся в Грозный.

Дорога кажется длиннее, чем обычно. Может, потому что устали, а может, потому что в машине непривычно тихо. Аниса дремлет, Руслан смотрит в окно, Зарема спит.

— Ахмед, — говорю я. — А ты не хочешь переехать сюда? В аул?

Он смотрит на меня удивленно.

— Ты серьезно?

— Не знаю. Просто спросила.

— Я думал об этом, — признается он. — Но дети должны расти в городе. Школа, больница, секции. А сюда будем приезжать. На каникулы, на праздники.

— Правильно, — соглашаюсь я.

— А ты бы хотела жить здесь?

— Я бы хотела, чтобы мы были вместе. Где — неважно.

— Мы и так вместе, — он берет мою руку. — Всегда.

Дома нас встречают Зарема и мама. Зарема обнимает сына, гладит по голове.

— Крепись, сынок, — говорит она. — Она хорошая была.

— Знаю, мама.

— Теперь она с дедом. Вместе.

Ахмед кивает, но я вижу, как дрожит его губа. Он сдерживается из последних сил.

— Идите отдыхайте, — командует Зарема. — Я детей заберу.

Мы идем в спальню. Ахмед ложится на кровать, закрывает глаза. Я ложусь рядом, обнимаю его.

— Ты можешь плакать, — шепчу я. — Здесь никто не видит.

— Не могу, — голос его срывается. — Если начну — не остановлюсь.

— Остановишься. Я помогу.

Он молчит долго. Потом вдруг вздрагивает, и по щеке течет слеза. Потом еще одна. И еще.

Я прижимаю его к себе, глажу по голове, как ребенка. Он плачет — тихо, почти беззвучно, но всем телом.

— Прости, — шепчет он. — Я не должен...

— Не извиняйся. Ты человек. Ты имеешь право.

— Она одна меня растила почти, — говорит он сквозь слезы. — Отец умер рано, мама работала. А бабушка Зухра была рядом. Всегда.

— Я знаю.

— Она меня научила всему. Горы любить, людей уважать, дело делать.

— Ты ее научил гордиться тобой.

— Думаешь?

— Знаю. Она говорила мне.

Он смотрит на меня. Глаза красные, опухшие, но в них — столько любви, что у меня сердце замирает.

— Сумая, — шепчет он. — Спасибо тебе. За все.

— Не за что, родной. Не за что.

Мы лежим обнявшись до вечера. Потом встаем, идем к детям. Жизнь продолжается.

Проходит месяц. Два. Полгода.

Зарема растет не по дням, а по часам. В полгода она уже сидит, пытается ползать и улыбается всем вокруг. Аниса души в ней не чает, таскает на руках, учит говорить.

— Скажи "Аня", — требует она. — А-ня.

— А-а, — лепечет Зарема.

— Почти, — вздыхает Аниса. — Ладно, потом научишься.

Руслан ревнует, но старается не показывать. Он подходит к сестре, гладит по голове и говорит:

— Маленькая. Моя.

— Твоя, — подтверждаю я. — Твоя сестра.

— Сеса, — повторяет он. — Моя сеса.

Работа у меня идет хорошо. Группы женского фитнеса растут, я уже думаю открыть второй зал. Ахмед помогает с бизнес-планом, консультирует, но в дела не лезет.

— Ты сама справляешься, — говорит он. — Я только подстрахую.

— Спасибо.

— Не за что.

Отношения с Заремой стали еще теплее. Она теперь не просто свекровь, а почти мать. Мы советуемся по любым вопросам, вместе растем детей, вместе празднуем праздники.

— Сноха у меня золотая, — говорит она всем знакомым. — Лучше не бывает.

— Невестка, — поправляет мама, которая теперь приезжает каждый месяц.

— Сноха, невестка — какая разница? — отмахивается Зарема. — Главное, что своя.

Мама смеется и соглашается.

В одну из суббот мы собираемся всей семьей в горы. К бабушке Зухре, на могилу. Прошел уже год, как ее не стало.

Ахмед ведет машину, я рядом с Заремой на руках, Аниса и Руслан сзади. Дорога знакомая, красивая, но сегодня в ней больше грусти, чем радости.

— Папа, а бабушка Зухра видит нас? — спрашивает Аниса.

— Видит, — отвечает Ахмед. — С неба видит.

— А ей там хорошо?

— Хорошо. Там всем хорошо.

— А она нас ждет?

— Ждет. Но не торопит.

Аниса задумывается, потом выдает:

— Я вырасту, выйду замуж, рожу детей. И бабушка Зухра будет смотреть.

— Будет, — соглашается Ахмед. — Обязательно.

Мы поднимаемся на кладбище. Могила бабушки Зухры ухожена, Ахмед приезжает сюда каждый месяц. Мы ставим цветы, читаем молитву. Аниса и Руслан стоят тихо, даже Зарема не капризничает.

— Бабушка, — говорит Аниса. — Это мы. Мы пришли. Ты не скучай. Мы еще приедем.

Руслан просто машет рукой.

— Пока, баба, — говорит он.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце переполняется. Мои дети. Моя семья. Мое счастье.

— Пойдем, — Ахмед берет меня за руку. — Покажу тебе одно место.

Мы оставляем детей с Заремой (она приехала с нами) и идем по тропинке вверх. Ахмед ведет меня уверенно, хотя тропы почти не видно.

— Куда мы? — спрашиваю я.

— Увидишь.

Через полчаса мы выходим на площадку. Ту самую, где мы были с бабушкой Зухрой в прошлый раз. Отсюда видно всю долину, реку, дальние горы.

— Здесь она любила сидеть, — говорит Ахмед. — Говорила, что здесь молитвы лучше слышно.

— Красиво.

— Очень. — Он поворачивается ко мне. — Сумая, я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Ты знаешь, я не умею говорить красиво. Но я попробую.

Я молчу, слушаю.

— Когда ты ушла тогда, три года назад, я думал, что умру. Не от болезни, не от голода — от пустоты. Ты забрала с собой все — свет, тепло, смысл. Я жил как автомат. Работал, ел, спал. Но внутри — ничего.

— Ахмед...

— Подожди. — Он берет мои руки. — А потом ты вернулась. И мир снова стал цветным. Аниса, Руслан, Зарема... Вы — моя жизнь. Вы — мое сердце. Я без вас не дышу.

— Я знаю, — шепчу я.

— Я хочу, чтобы ты знала: я благодарен тебе. За каждый день. За каждую минуту. За то, что ты есть.

— Я тоже благодарна, — отвечаю я. — За то, что ты есть. За то, что мы вместе.

Мы стоим обнявшись на краю мира. Ветер треплет мои волосы, солнце греет лицо. Где-то внизу наши дети, наша семья.

— Сумая, — говорит Ахмед. — Я хочу тебя попросить.

— О чем?

— Давай еще одного.

Я смотрю на него удивленно.

— Троих мало?

— Мало, — улыбается он. — Я хочу, чтобы наш дом был полон детей. Чтобы смех не умолкал.

— Ахмед, я не железная.

— Знаю. Но если ты согласна — я буду помогать. Еще больше. Обещаю.

Я думаю. Трое детей — это уже много. Но в его глазах — столько надежды, столько любви, что я не могу отказать.

— Давай подождем годик, — говорю я. — Пусть Зарема подрастет.

— Договорились, — сияет он. — Годик подождем.

— Ты счастлив?

— Самый счастливый человек на земле.

— И я.

Мы целуемся под облаками. И мне кажется, что бабушка Зухра улыбается нам откуда-то сверху.

Вечером, когда все спят, я выхожу во двор. Смотрю на звезды, на горы, на тихий дом.

— Спасибо, — шепчу я. — За все. За эту жизнь. За эту любовь. За эту семью.

Горы молчат. Но я знаю — они слышат.

Я возвращаюсь в дом. Заглядываю в детскую — Аниса спит, раскинув руки, Руслан сопит в обнимку с барсом, Зарема посапывает в кроватке. Иду в спальню. Ахмед ждет меня, улыбается.

— Иди сюда, — говорит он.

Я ложусь рядом. Он обнимает меня, кладет руку на живот.

— Здесь еще пусто, — шепчет он. — Но скоро будет кто-то.

— Скоро, — соглашаюсь я. — Если Аллах даст.

— Даст, — уверенно говорит он. — Он нам уже столько дал.

— Правда.

Мы засыпаем под шум ветра и далекий лай собак. И мне снится, что мы идем по горам всей семьей. Аниса впереди, Руслан на плечах у Ахмеда, Зарема у меня на руках. А впереди — еще один малыш, которого пока нет, но который обязательно будет.

Мы идем к вершине. К солнцу. К счастью.

Потому что мы вместе.

А вместе — мы сила.

Эпилог

Прошло пять лет.

Я стою на крыльце нашего дома в Грозном и смотрю, как во дворе играют дети. Анисе уже десять — она серьезная, ответственная, помогает мне с младшими. Руслану шесть — он копия Ахмеда, такой же упрямый и смелый. Зареме пять — она наша маленькая принцесса, круглая отличница в детском саду. А малышу Тимуру два года — он появился на свет ровно через год после нашего разговора в горах, и теперь требует постоянного внимания.

— Мама, смотри! — Тимур бежит ко мне, размахивая какой-то палкой. — Я джигит!

— Ты мой джигит, — я подхватываю его на руки. — Самый лучший.

— А я? — подбегает Зарема. — Я кто?

— Ты моя красавица.

— А я? — Руслан.

— Ты мой защитник.

— А я? — Аниса подходит, улыбаясь.

— А ты моя помощница. Самая главная.

— Ура! — кричат они хором.

Из дома выходит Ахмед. Он почти не изменился — разве что седины на висках прибавилось, да морщинки у глаз стали глубже.

— Что за шум? — спрашивает он.

— Мама нас похвалила! — объясняет Тимур.

— Маму надо всегда слушаться, — назидательно говорит Ахмед. — Она у нас главная.

— Папа, а ты? — удивляется Руслан.

— А я у мамы под каблуком, — усмехается он.

Дети смеются. Я шлепаю его по плечу.

— Не говори глупостей.

— Правду говорю, — он обнимает меня. — Самую настоящую.

Мы стоим обнявшись на крыльце, глядя на наших детей. Солнце светит, горы синеют на горизонте, где-то поет птица.

— Сумая, — говорит Ахмед тихо.

— Ммм?

— Ты счастлива?

— Очень, — отвечаю я. — А ты?

— Я самый счастливый человек на земле, — он целует меня в висок. — Потому что ты у меня есть. Потому что у нас есть они.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который когда-то разбил мне сердце, а потом собрал его заново. По кусочкам. С любовью. С терпением.

— Я люблю тебя, Ахмед.

— И я тебя, Сумая. Навсегда.

— Навсегда, — шепчу я.

Где-то в горах, на старом кладбище, спит бабушка Зухра. Я знаю — она смотрит на нас и улыбается.

Потому что род продолжается. Потому что любовь живет. Потому что мы — вместе.

А вместе — мы вечность.

Конец