Чужие дети

Глава 1. Катерина

Современный любовный роман

— Я хочу видеть свою дочь, Катерина, — произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

Глава 1. Катерина

— Это ж надо, — обмахиваясь сложенным вдвое журналом, причитает женщина в соломенной шляпе, — такую хорошенькую дочурку оставить, а чужих детей воспитывать. Ни стыда, ни совести у этих мужиков!

— Хм… Простите?..

— А еще таким приличным кажется, весь из себя интеллигентный. Известный режиссер. Глаза бы мои не видели. Вчера, кстати, по телевизору показывали: с новой семьей ваш бывший муж на дорожке московского кинофестиваля красовался. Парнишки-то такие ладные у них, — склоняется ко мне и продолжает сплетничать, — а жена новая мне совершенно не понравилась. Бледная моль… Вы намного лучше!

Четырехлетняя Лия, сонно моргая, пытается вникнуть в ужасные, страшные по своему смыслу слова, поэтому я одариваю случайную попутчицу нарочито строгим взглядом и сквозь зубы, но ласковым тоном говорю:

— Доченька, давай-ка мы с тобой переоденемся. Скоро дедушка нас встретит.

Малышка стеснительно кивает, а я в который раз нервничаю из-за того, что незапланированная поездка началась с досадного обстоятельства: свободных двухместных купе в поезде «Варшава — Москва» не оказалось.

— Ой, простите, — все еще не унимается надоедливая соседка, — мысли вслух высказала. С самого Бреста на вас засматриваюсь. Надо же, как мне повезло. И какая вы хорошенькая, Катерина Антоновна! Прямо картиночка: беленькая, стройненькая, маленькая… Со всех сторон разглядывай — и ни одного изъяна. Уж очень похожи на вашу маму-красавицу в молодости…

— Благодарю, — буркнув под нос, придерживаю белоснежное платьишко, пока Лия пытается отыскать рукава.

— Да-а, были времена… Еще лет двадцать или… постойте… даже тридцать лет тому назад я была на спектакле в МХАТе имени Горького. Это самое яркое воспоминание о молодости — чудесный, пропитанный высоким искусством вечер. Постановка была сильная — «Мадам Александра», а ваша талантливая мама играла в ней Коломбу — юную девушку-цветочницу. Такая прелестная, тонкая, живая… А потом произошла та ситуация, и во всех газетах писали гадости. Ну… с вашим отцом… — прикрыв рот, она замолкает.

Я уже привычно стыдливо опускаю взгляд.

Господи, она же не будет это сейчас пересказывать?.. Здесь, в конце концов, ребенок! Хотя таких людей ничто не останавливает.

Являясь частью уважаемой в обществе семьи Шуваловых-Бельских, слышу подобные неуместные речи не впервые, но каждый раз хочется провалиться сквозь землю.

К сожалению, чувство такта, как и порядочность, многим чужды.

Неловкую ситуацию спасает молоденький парнишка-проводник:

— Москва через десять минут. Прибываем, — заглядывает он в купе после тихого стука. С интересом смотрит на меня. — Катерина Антоновна, давайте я вам помогу с вещами?

— Спасибо, но не стоит беспокоиться о нас, Сергей. Я взяла всего один чемодан, он на колесиках, поэтому я отлично справлюсь.

Справляться самой — вообще не проблема.

Видеть жалость на лицах близких и чужих после состоявшегося два с половиной года назад скандала и громкого развода — с этим справиться сложно.

И я… просто сбежала. Как трусиха.

В Бресте было спокойно.

Через связи отца удалось получить место в драматическом театре, Лия ходила в детский сад, жизнь была размеренной и тихой, пока я не получила ошеломляющую новость от своего агента.

— До свидания, Катенька!.. Мужа вам хорошего. Такая красавица должна быть при муже, — прощается у вагона попутчица.

— И вам всего доброго! — Поправив ремешок сумки на плече, поспешно отворачиваюсь и вглядываюсь в толпу.

Белорусский вокзал встречает суетой и неприятным запахом жженой бумаги.

— Фу, мамочка, — тут же морщится Лия. — Пойдем скорее…

— Сейчас. Нам нужно дождаться твоего дедушку. А хотя…

Среди плотного потока людей замечаю сначала высокую фигуру, а затем знакомую светлую шевелюру.

— Кажется, за нами приехал твой дядя. Генри! — подпрыгиваю в нетерпении.

Двухметровое чудовище в джинсах и футболке чуть не сбивает с ног.

— Привет, систер. Ты там у себя в Бресте жертв концлагерей играла? Чего такая худая, Пухляшка? — называет старым прозвищем.

— А ты все не выходишь из качалки? Немедленно поставь меня на ноги. — Звонко расцеловываю брата и поправляю тесное платье. — Лучше бы научился делать девушкам комплименты!

— А это что за принцесса Анастасия? Вот кто много ест! Какие у тебя щечки, зайка!.. — Он подхватывает Лию, которая звонко смеется и верещит так, что прохожие улыбаются:

— Дядя Генри, хватит!..

В предвкушении дышу теплым московским воздухом и наконец-то осознаю: я дома!

Мы дома!..

Ведь даже на расстоянии мы ни на день не расставались с семьей: общались по видеосвязи, обменивались фотографиями и отправляли друг другу памятные подарки к праздникам, а наше родовое гнездо в Подмосковье, огромный трехэтажный дом с тринадцатью спальнями — место, где я выросла и где меня всегда поддерживали, — настолько часто в последнее время стало мне сниться, что казалось — я схожу с ума от тоски.

— А папа почему не приехал?

— У него в театре какая-то комиссия, попросил меня. Он ведь считает, что я бездельник, — сообщает брат, подхватывая чемодан. — Как вы доехали, Катюш?

— Могло быть и лучше. Слава богу, все позади.

Лия, задрав голову, с изумлением за всем наблюдает. В такие моменты маленькое личико становится еще больше похожим на ее отца.

— Что-то случилось? — спрашивает Генри, как только мы оказываемся в прохладном салоне его двухдверного серого «БМВ», не предназначенного для поездок с багажом и детьми.

Я счастливо мотаю головой и сжимаю сумку.

— Мне написал Сташевский. Кажется, в скором времени у

— Ты же знаешь, что отец может не одобрить?

Я оборачиваюсь, проверяю пристегнутую дочь и становлюсь непримиримой. Ладони сами собой в кулаки сжимаются.

— И пусть… в этот раз я не буду с ним советоваться. Мне двадцать шесть. Я сама могу решить, в каких проектах буду сниматься и с кем буду жить.

После недолгой паузы слышу веселый смех.

— Это было не просто смело, — придуривается брат, — это звиздец как смело, Катя!..

— Дурачок, — радостно смеюсь, вытягивая руку и приглаживая пальцами его жесткие волосы. — Как же я по тебе скучала, мой «О. Генри»!

Когда замечаю белоснежные колонны старинного поместья Шуваловых, отреставрированного и приспособленного для жизни нашей большой семьи отцом, сердце выразительно трепещет.

Я так тосковала…

Как?

Как можно не испытывать ненависть к человеку, который лишил меня самого главного почти на три года?..

Мы паркуемся у входа, и я еще раз окидываю взглядом дом, подмечая детали: старинный кирпич, увитый плющом, и красоту венчающей свод черепичной крыши лепнины.

В доме два крыла: правое — с уютными, восхитительными гостиными, столовой, просторной кухней, кабинетом и комнатами для прислуги, левое — для жизни. Там находятся комнаты членов нашей семьи. Их так много, что от нетерпения всех увидеть мгновенно кружится голова.

— Кто дома? — интересуюсь.

— Мама сегодня в Щуке, Кать. У нее приемная комиссия, в этом году новый курс набирает. Анька на «Мосфильме», они там фильм о нашей семье снимают, — Генри без восторга закатывает глаза. — А Григоровичи и Александровы в отпуске. То ли на Маврикии, то ли на Мальдивах…

— На Мальдивах. Я знаю, мы списывались. Ничего страшного, я пока уложу Лию на дневной сон, иначе она будет закатывать нам концерты за ужином.

— Ты ведь знаешь, что закатывать концерты — это наше семейное? — грустно спрашивает брат.

— Знаю, но вам не понравится… — качаю головой.

Дружно поздоровавшись с новым садовником, мы проходим в нашу с Лией комнату. Сначала я страшно боюсь, на втором этаже лоб покрывается липкой испариной, но брат ведет нас в другую сторону.

— Мама распорядилась устроить вас в одной из гостевых спален. Думала, что ты не сможешь там… в старой.

— Спасибо, — сглатываю горький ком, застрявший в горле. — Это очень мудро с ее стороны...

Снова оказаться в спальне, где мы жили втроем — с дочкой и мужем — слишком больно. Даже через время. Вспоминать о своих ошибках вообще не лучшая затея.

— Так. Доставил в целости и сохранности. Я пошел, Пухлик.

— Иди уже, — посмеиваюсь, разглядывая спокойные обои и прелестный шелковый текстиль на огромной кровати и окнах.

Лия послушно укладывается спать — умаялась девочка, а я, только освежившись в душе, замечаю плотный конверт на столе.

На лицевой стороне — отметка актерского агентства Георгия Сташевского.

Это ведь… сценарий! Жора говорил, что отправил.

Мысли сбиваются в кучу. Со времен моей последней работы в кино прошло чуть больше пяти лет — слишком много, чтобы относиться к новому проекту как к чему-то заурядному.

Дрожащими руками вскрываю бумагу и… извлекаю из нее еще один запечатанный, на этот раз черный конверт.

«Лично в руки Катерине Шуваловой-Бельской».

Интересно…

Закусив нижнюю губу, справляюсь с последней преградой и замираю. От волнения перехватывает дыхание в груди, а легкие болезненно сжимаются. Всему виной одна надпись на титуле.

От руки.

«Я хочу видеть свою дочь, Катерина».

Послание, оставленное размашистым почерком бывшего мужа, сильно пугает, но я забываю о нем, как только вижу напечатанный заголовок:

«“Любовь в пуантах”.

Киносценарий полнометражного фильма

о балерине Анне Шуваловой».

С трепетом листаю гладкие страницы.

Читаю, запоминаю, млею от предвкушения. До дрожи хочется прожить это кино.

Это ведь то, о чем мечтает каждая актриса, итолько моя роль — от самого первого слова до последней строчки. История судьбы нашей двоюродной прабабушки — прекрасной и сильной русской женщины, которая полюбила иностранца и все оставшиеся годы от этого страдала.

Грустная история, но жизненная.

И мне предлагают эту роль?..

Все кажется сказкой, фантастикой, чудом, неизвестно как случившимся со мной, до тех пор пока не добираюсь до кастинг-листа.

От одного только имени в душе поднимается буря из похороненных силой эмоций: злость, трепет и… отвращение.

«Режиссер и продюсер — А́дам Варшавский».

Мужчина, который когда-то проник в нашу семью, влюбил меня в себя, стал отцом моей дочери, а потом… ушел.

К женщине с чужими детьми.

Глава 2. Катерина

— Ты обманул меня, — прикрывая ладонью слезящиеся глаза, безжалостно обвиняю старого друга.

Телефон, прижатый к уху, подрагивает.

Нервы ни к черту.

Хочу решить все вопросы до того, как дом наполнится шумом и кто-то обязательно заметит мой расстроенный вид.

— Я тебя не обманывал, Катенька, — в привычной вальяжной манере отвечает Жора Сташевский. — Просто… недоговорил.

— Это нечестно — поступать со мной так.

Когда-то мы вместе росли в закулисье академического театра, где работали наши родители: устраивали битвы и догонялки, прятались за бесчисленными тяжелыми шторами и делали вид, что играем на сцене сами. Повзрослев, я с первого раза и без особых усилий поступила в Школу-студию МХАТ, а вот мой друг целых три года подряд проваливал творческий экзамен во всех вузах «Золотой пятерки»[1] и позже занялся актерским продюсированием.

— Катенок…

— Давай не будем, ладно?.. Недоговорил, не успел — эта игра слов вовсе не нужна. Ты меня обманул. Прекрасно зная, что я еду из Бреста только ради этого проекта. С Лией! Ничего мне не сказал, хотя ты в курсе, что… Ада… — голос сбивается от волнения. — Ты знаешь, что этот человек судится за право встречаться с моей дочерью, несмотря на то как низко с нами поступил.

— Позволь заметить: у тебя блестящий адвокат, родная, — отвлекается от темы Сташевский. — Второй год пудрить мозги суду постоянными больничными, ходатайствами и разного рода экспертизами — это высший пилотаж. Слышал, твой бывший муженек рвет и мечет по этому поводу, но сделать ничего не может.

— Вот!.. Жора! — пугаюсь. — Заставил меня приехать в Москву. Ты, вообще, отдаешь себе отчет, чем занимаешься?..

— Потому что это твоя роль, Шувалова-Бельская! Ты должна ее сыграть, даже если режиссером будет Волан-де-Морт. Сыграть и выстрелить. Пришло твое время! Попомни мои слова!..

Я кусаю дрожащие от обиды губы.

Это и правда

Мое-мое-мое — чувствую всей душой.

Кончиками пальцев касаюсь сценария, все еще игнорируя надпись от руки. В детстве я перечитала кучу информации о жизни бабушки Анны. Кто-то скажет — бред, но мне всегда казалось: мы чем-то с ней похожи. Возможно, судьбой?..

И с этой самой минуты я начинаю ненавидеть Варшавского чуточку больше…

Хотя куда уж больше?

Он бросил меня как ненужное при его выросшей популярности звено. Превратил мою былую уверенность в себе и женскую самооценку в фарш, пропустив через мясорубку из газетчиков и наглых журналистов, которые караулили нас с Лией на каждом шагу, чтобы покопаться в грязном белье.

Он два года мучит меня непрекращающимися судами, не желая принять неизбежное: ни я, ни дочь в нем не нуждаемся.

И сейчас… этот человек… забрал мою мечту?..

— Жора, ты не думал, почему мне не предлагают хотя бы отправить самопробы, а берут сразу и без разговоров?

— Вероятно, твой бывший муж не идиот. Хотя… нет, он, конечно, идиот, но не во всех смыслах. Режиссер этот — говнюк хороший, как ни крути. И продюсер тоже. Он знает, какой ажиотаж начнется вокруг картины, когда общественность разнюхает, что Анну Шувалову сыграет ее внучка.

— Пусть возьмет Аню, — сама предлагаю и тут же замолкаю. Ревновать понравившуюся роль к другой актрисе, даже к родной сестре, вполне нормально. — Ведь Аня тоже внучка балерины, еще и тезка. Такой задел для рекламной кампании!..

Я умру от зависти, если они возьмут сестру!

— Они хотят тебя, — настаивает Сташевский, и на душе становится спокойнее.

— Почему именно я? Скажи мне!..

— Ты сама напросилась.

— Давай же…

— Во времена Шуваловой танцовщицы были… в теле, поэтому Анюта не подойдет, — ничуть не смущаясь, напрямую отвечает друг. — У тебя округлые бедра. Вообще — подходящие формы, женственные. Варшавский настаивает, что роль твоя, а не Ани.

— Он что… так и сказал?

— Мамой клянусь, — глумится Сташевский. — Это было при мне на предварительной читке со сценаристами.

В целом это тоже то, к чему я привыкла. Каждый первый может спокойно обсудить твою внешность, вес или даже прикус — неважно. Но то, что бывший муж хладнокровно обсуждает мое тело со всеми подряд?.. Мерзко!

— Кстати, в Бресте я похудела… — вздыхаю, поглаживая плоский живот, а затем очерчиваю стройную линию бедер.

— Да ладно? — без энтузиазма восклицает Жора.

— Да… Где-то на два размера.

В трубке слышится тяжелый, многострадальный вздох.

— Давай встретимся, Шувалова-Бельская, что ли? Я хочу это видеть.

— Сегодня я с семьей, — оборачиваюсь, обращая внимание на Лию.

Она сидит на кровати и сонно трет глазки. Мое материнское сердце уже знакомо щемит. Такая она сейчас трогательная и беззащитная.

— Завтра. Подъезжай с утра ко мне в офис, Катенок. Выпьем кофе и сделаем тебе новое портфолио. На два размера похудела. Это ж надо…

— Ладно, — тут же соглашаюсь и прячу сценарий в прикроватную тумбочку. В конце концов, никто ведь не просит принимать решение прямо сейчас? — Завтра я буду…

[1]«Золотая пятерка» — неофициальное название пяти престижных театральных учебных заведений Москвы, выпускники которых составляют основу российского театра и кино.

Глава 3. Катерина

Вечер выдается по-летнему теплым и практически безветренным.

— Дедушка! — визжит Лия и несется по дорожке зеленого сада, размахивая миниатюрной сумочкой. — Дедуля!..

— Это кто у нас здесь? А?.. — папа ловко подхватывает внучку и залихватски кружит ее в воздухе.

Я, медленно направляясь к ним, улыбаюсь.

Моему отцу — знаменитому драматургу, режиссеру и руководителю московского театра Антону Павловичу Шувалову-Бельскому — не так давно исполнилось шестьдесят три, но выглядит он максимум на пятьдесят: высокий, подтянутый, с подкрашенными, черными как смоль волосами.

Список перечисленных заслуг неполный, но мне всегда важно другое. Мой папа — отличный семьянин. Женившись на маме после отвратительного инцидента, он выполнил данное тестю обещание: сделал свою супругу счастливой.

В этом браке у них родились сын и две дочери — Генри, я и моя младшая сестра Аня.

— Привет, папуль. — Встаю на носочки, чтобы дотянуться до плеч и обнять.

— Здравствуй-здравствуй, Катерина!.. — он прищуривается и обводит меня внимательным взглядом. — Похорошела как. Самая настоящая русская красавица.

— Скажешь тоже, — тихо смеюсь и поправляю кофточку на Лие.

Мы втроем проходим в столовую и сразу погружаемся в теплую, домашнюю атмосферу: здесь пахнет вкусной едой, вокруг длинного стола крутятся помощницы в фартуках, а моя мама о чем-то серьезно разговаривает с Генри.

По крайней мере, выражение лица у нее слишком строгое.

— Мам, — выдыхаю и скорее несусь обниматься.

Дочь успевает чуть раньше.

— Катюша! Лия! Девочки мои дорогие!.. Боже… От тебя ведь ничего не осталось! — она слабо сжимает мои ребра и гладит меня по щеке. Всматривается. — Как же так? Ты точно здорова? — в голосе слышу строгого педагога.

— Конечно, — закатываю глаза. — Я регулярно проверяюсь, не переживай.

— Мам, выключай препода, ты не в Щуке. — Генри, с шумом выдвинув стул, садится за стол. — А где Анка? — спрашивает про сестру.

— Она немного опоздает, — сообщаю, так как успела позвонить ей еще из комнаты. — У нее какие-то проблемы на озвучке.

— Никакие проблемы не могут быть важнее ужина со своей семьей, — возражает мама. — Лиечка, девочка, пойдем, я отведу тебя к Инге Матвеевне, она тебя накормит.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, — предлагаю дочке, но она с энтузиазмом хватает бабушку за руку.

— Вы насовсем? — спрашивает отец, как только мы остаемся в столовой втроем.

— Сложно сказать, — отстраненно отвечаю и хватаю со стола графин.

Нервничаю — жуть.

— Она… собирается взять роль Шуваловой, — сдает меня Генри без зазрения совести.

Я бросаю на брата злой взгляд и прикусываю губу. Откуда только узнал? Сташевский рассказал?

— Глупости, — машет рукой отец, будто отгоняет надоедливую муху. — Во-первых, об экранизации биографии Анны Николаевны у нас никто разрешения не спрашивал. Во-вторых, ты ведь знаешь, кто там руководит процессом?

— Уже знаю, — сосредоточенно киваю. — Генри шутит, папуль. Я еще ничего не решила.

Мои щеки под пристальным, проницательным взглядом начинают пылать.

— Я дам тебе роль в театре, Катя. И еще ожидаю, когда министерство одобрит бюджет на вторую часть «Старинной саги».

— Спасибо, — опускаю голову.

Это все не то, но отказываться от проектов не спешу. Работать я люблю и всегда отдаюсь процессу рьяно, с душой, только вот предложений пока немного. Не знаю уж, что тому виной: мое пугающее всех режиссеров происхождение, раннее материнство или недостаток таланта, в котором всегда сомневаюсь.

Быть ребенком выдающихся, успешных родителей сложно, а когда каждый твой предок — огромная культурная глыба, сложнее вдвойне.

— Времена сейчас непростые, — говорит отец уже за ужином. — Особенно для нас, ремесленников, кругом одни коммерсанты. И фильмы снимают такие же… Мелкие, пластилиновые…

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю с интересом.

Как же мне не хватало этих бесед!..

— Все должно быть удобным: от смыслов до героев, — раздраженно произносит отец.

— Удобные герои?

— А как еще? Федор Михайлович[1] написал целый роман об убийце. Он не симпатизировал Раскольникову, не относился к нему с пиететом или с жалостью, но… он показал его жизнь как главного героя. Пусть и неположительного. Сейчас же запрос только на правильных героев, рафинированных.

— Почему же? — как обычно вступает в спор с отцом Генри. — А онлайн-кинотеатры, отец? Они ведь снимают сериалы про убийц, серийных маньяков.

— Ужасный бред, — отец страшно злится и шумно дышит. — Кем они их показывают?.. Симпатичными мерзавцами? Занимаются сексуализацией зла, снимая в этом амплуа красавцев? Отзеркаливают их жестокость тяжелым детством?.. Я о другом: всем важно удобное, а не настоящее. Высокая культура превратилась в культуру отмены, когда авторы, сценаристы и режиссеры вынуждены извиняться за отрицательных героев. А ведь, если сделать их основными и правильно расставить акценты, зритель все поймет сам… В этом и была сила воспитания искусством!..

— Ну не так уж сильно и работает эта ваша культура отмены. — Мама выразительно смотрит на отца и переводит спокойный взгляд на меня. Ее гладкое, немного неподвижное из-за неудачного опыта похода к косметологу лицо становится сердитым. — Кто-то плодит низкие поступки с пошлыми смыслами, и общество их за это не порицает. Даже восхваляет и вручает премии.

— Господи, только не начинайте! — слабо прошу и кладу столовые приборы на тарелку. — Я сыта историей своего неудачного брака по горло. Больше не хочу ничего выяснять и слышать об этом человеке! Никогда!

— А Лия не спрашивает об отце? — интересуется брат.

— Нет, слава богу. И… у моей дочери нет отца!

— Все в порядке, — миролюбиво произносит мама, постукивая по плечу Генри. — Успокойся, Катенька, и я тебя умоляю — побольше ешь. Ты такая худая, что мне становится страшно.

Все затихают, а уже через несколько минут в столовую залетает вихрь — наша Аня.

Мы долго обнимаемся, целуемся и обмениваемся комплиментами, а потом она весь ужин рассказывает, как они снимали сюжет про нашего выдающегося деда — Павла Константиновича, который долгое время занимал пост министра культуры СССР.

Окончательно вымотавшись на детской площадке в саду, Лия быстро начинает зевать, и я пользуюсь этой возможностью.

— Прошу меня простить. Мы только с дороги. Лиечка хочет спать, — поднимаюсь.

— Постой, — окликает меня Аня и, подскочив, склоняется над ухом. — Мне только что скинули пилот одной программы… Она выйдет завтра. Я решила, что ты должна ее увидеть не по телевизору, Катюш. Так будет правильно.

Аня отстраняется и округляет изумрудные глаза, и я тут же понимаю — речь снова об Адаме.

— Я не хочу ничего знать, — решительно заявляю.

— Я тебе отправила, — смеется сестра, убирая мобильный в карман. — Вдруг ты передумаешь…

[1] Достоевский — прим. авт.

Глава 4. Катерина

В общении с семьей или друзьями я могу сколько угодно изображать сильную и независимую, но, в конце концов, когда ночь заботливо прячет землю под темным покрывалом, во мне всегда побеждает просто женщина.

Просто женщина, которую обманули.

И она задает себе вполне банальные до житейской пошлости вопросы: зачем и почему? А главное… за что?

За что он так со мной?..

Это все, что я хочу знать, но никогда не спрошу.

«Жалким может быть только неудачник, а ты, Катерина, Шувалова-Бельская. Значит, точно не неудачница, кровь не позволит!» — как-то сказала мне мама во время бракоразводного процесса, который был до смешного коротким, потому что я о нем узнала слишком поздно.

После крупной ссоры я надеялась, что Адам придет. Мы поговорим, и все будет как раньше. И он пришел… Только не в Шувалово, как мы все между собой называем наш большой дом с прилегающим садом, а… в суд. С заявлением о расторжении брака.

Это в корне неправильно, знаю… но сейчас мне до ломоты в пальцах хочется посмотреть то, чем поделилась со мной сестра.

Фиксирую спину спящей дочки подушкой, чтобы она, проснувшись в незнакомом месте, не шлепнулась на пол, и накидываю на плечи халат.

В ванной после купания Лии пахнет клубникой со сливками. Аромат пены привычный, ее любимый, поэтому сразу чувствую себя в безопасности. Будто бы нахожусь в нашей однокомнатной, игрушечной квартирке в Бресте, которую пришлось оставить на попечение соседки-пенсионерки.

Прислонившись спиной к холодной плитке, нервно посматриваю в зеркало и скачиваю увесистый видеофайл. Жду, когда загрузится.

— Добрый день,— говорит улыбчивая ведущая с букетом в руках.— Сегодня мы побываем в гостях у чудесной большой семьи А́дама и Ирины Варшавских.

Нажав на паузу, гипнотизирую экран.

На экране фотография бывшего мужа. Я не забыла, как он выглядит. Только лишь потому, что черты лица моей дочери идентичны его.

Хладнокровно жму на «плей».

— Талантливый профессиональный режиссер, отличающийся новаторским, нестандартным подходом — Адам Варшавский — ворвался в российский кинематограф так стремительно, что остается только позавидовать его работоспособности и вдохновению, за которое он, кстати говоря, благодарен своей прекрасной супруге Ирине.

Мелькает вереница свадебных и семейных фотографий, которые для меня сливаются в одно большое мутное пятно. Из глубины души вырастает что-то темное и злое.

— Это те герои, которые не привыкли давать интервью и приглашать журналистов в свой прекрасный дом, но для нас они все же сделали исключение. Ирина, добрый день! Расскажите, как тут у вас все устроено?

Пока нынешняя Варшавская провожает журналистку в дом и показывает ей просторный холл с широкой мраморной лестницей, экс-Варшавская глотает слезы и стремительно перематывает видео.

Сейчас мне кажется, что моя

Точеные черты лица, высокий рост, благородная осанка и до зубовного скрежета узкая талия.

Она… красива.

— Адам — замечательный муж, — дает интервью тихая блондинка. — Внимательный, заботливый. Нам с мальчиками очень повезло с папой...

Это ее нечаянно брошенное «с папой» режет мою душу похлеще, чем два года, проведенные в гордом одиночестве.

Я снова перематываю. Останавливаю ползунок на моменте, когда двое мальчишек, судя по росту, погодки, показывают свою просторную детскую. Двухярусная кровать, спортивный уголок, рабочие столы.

— Коля, Илья, расскажите, как вы любите проводить время с семьей?

— Мы… — прежде чем ответить, они испуганно переглядываются. Не привыкли к камере.

— Мы любим гулять, ходим с папой на рыбалку…

— А еще любим смотреть фильмы вечером. Все вместе… Папа рассказывает, как снималась каждая сцена, это очень интересно.

Передвигаю ползунок на полосе прокрутки… подальше. И снова вижу его.

У Адама чисто европейская, я бы даже сказала восточно-балтийская внешность: густые светлые волосы, пропорциональные черты лица, яркие светло-голубые глаза, прямой, казалось бы, честный взгляд.

У моего бывшего мужа широкие плечи и высокий рост. Он не худощавый, но и не грузный. Из всего спортивного разнообразия больше всего любит греблю. Говорит, это его успокаивает и переносит в детство.

Бывший муж выглядит не очень заинтересованным в беседе, но журналистку слушает с должным уважением.

— Мы не согласовывали вопросы личного характера, но все же хочу вас спросить, для того чтобы удовлетворить любопытство поклонников, а возможно, предупредить слухи, которые сейчас с новой силой обрастают вокруг вашей семьи и прежней супруги…

— Для начала я хотел бы сказать, — говорит Адам своим ровным, спокойным голосом, — что это каждому из нас неприятно. Я оберегаю частную жизнь всех своих детей…

Какой же ты… Кусаю пальцы.

— … Катя… — откашливается, — Катерина — потрясающая женщина, и здесь не может быть «но» или «если». Я невероятно уважаю ее, так же как и Антона Павловича, и Аллу Михайловну… Вообще, с глубоким почтением отношусь к этой талантливой семье. Это жизнь, — мерзавец чуть улыбается и тянется к стакану с водой. — Я… любил бывшую супругу, это не был брак по расчету или из каких-либо низменных побуждений, как любят раздувать сторонники нашего конфликта.

— С чем же связано ваше расставание, Адам? Дайте нам эксклюзив.

Варшавский всего на долю секунды смотрит в камеру.

— Просто… как оказалось, случаются чувства сильнее. Глубже и основательнее. Я об этом не знал…

Зажав рот рукой, смотрю на себя в зеркало, и в эту самую минуту выгляжу ужасно жалкой. Кровь позволяет!..

— А как складываются ваши отношения с мальчиками? Сложно ли было привыкать быть отчимом?

— Для Коли и Ильи я не отчим. С недавних пор я их официальный отец.

— Вот это да! Поздравляем, Адам! Значит, у вас теперь трое детей?

— Да… трое. И для меня они все равны…

По драматургии момента я должна была сейчас скатиться по гладкому кафелю на пол и начать рыдать, но, кажется, титулованные предки дают мне какую-то силу. Выпрямив спину, дрожащей рукой вытираю слезы и иду к дочке.

Все равны… Для него все равны…

Меня он любил меньше, чем Ирину. А дети все равны…

Тяжелые мысли превращают мое сознание в хаос.

Во взрыв, от которого все человеческое во мне умирает.

И… в пустошь.

— Мама… — хнычет Лия.

— Я здесь, — отвечаю чужим голосом и устраиваюсь рядом.

Может быть, это и неправильно, допускаю… Глупо… Банально.

Но…

Я ему ее не дам. Никогда не дам, потому что не смогу понять, как чужие дети и свой собственный ребенок могут быть равны. Как так можно?..

Выиграю все суды, уеду далеко-далеко, спрячу.

Буду мстить...

И, выкарабкавшись из своего ничтожного состояния, а потом оказавшись с Адамом Варшавским в одной комнате, никогда не спрошу его: «За что?»

Нет, черт возьми.

Сделаю все так… что он сам меня об этом спросит.

Глава 5. Катерина

Следующее утро выдается на редкость солнечным. Я без энтузиазма влезаю в черное обтягивающее платье, забираю вьющиеся волосы в высокую небрежную прическу и пытаюсь «нарисовать лицо» с помощью легкого сияющего тона и грима для корректировки синяков, который мне подарили девчонки на одном из последних проектов еще в Москве.

Лия ведет себя прекрасно. Моя воспитанная, умная не по годам девочка будто бы все помнит: где расположена гостиная и как по внутренним коридорам Шуваловского поместья перейти из одного крыла в другое, хотя, когда мы уезжали, ей не было и двух.

Наверное, это и есть та самая генетическая память, плавно перетекающая из поколения в поколение?..

Ведь я с рождения росла в этом прекрасном доме, а мой отец часто бывал здесь на каникулах, так как семья Павла Константиновича использовала Шувалово как летнюю дачу.

Кроме того, мой прадед Константин Леопольдович, кстати говоря, двоюродный брат той самой балерины Анны Шуваловой, повстречал любовь всей своей жизни — знаменитую поэтессу Лилю Бельскую — именно в этих исторических стенах на торжественном балу в честь годовщины правления царя Николая II.

Конечно же, сейчас у поместья статус объекта культурного наследия, да и отец относится к памяти нашей семьи чрезвычайно ответственно: несет расходы на содержание дома и выполняет охранное обязательство по нему.

— Лия! — кричу, едва поспевая за маленькой егозой. — Пойдем скорее к Инге Матвеевне. Мы проспали завтрак. Твоя бабушка будет недовольна.

— Почему, мамочка? — останавливается дочь.

— Потому что в нашей семье есть традиции, которым мы должны следовать, — объясняю дочке и беру ее за руку. — Если кто-то живет или гостит в доме, он обязан спуститься к завтраку ровно в восемь тридцать и прибыть к семи вечера на ужин. Такие правила, птенчик!..

Лия с интересом слушает и застенчиво прячет ладошки за спиной, когда заходит в просторную, светлую кухню, где всегда пахнет чем-нибудь вкусненьким.

— Катенька, — улыбается наша управляющая, поднимаясь из-за стола для персонала. — Как же я скучала.

— Инга Матвеевна…

Я не сдерживаюсь и тепло обнимаю стройную пожилую женщину в белоснежном переднике. Своих чувств не стесняюсь, хотя горничные смотрят странно и даже переглядываются.

— Как же я по вам скучала, Инга Матвеевна!

Она, поглаживая меня

— Скажете тоже, Катенька. Скучали по прислуге…

— Вы не прислуга. Вы для меня — родной человек, — умиротворенно вздыхаю.

Отстраняюсь и замечаю, как она краснеет.

— Мы скучаем не по людям, а по своему ощущению рядом с ними. Сдается мне, вы просто редко бывали сытой за эти два года, — журит шутливо, разглядывая мою постройневшую фигуру. — Я приготовила вам блины. Ваши любимые — с медом и сметаной. А… наша маленькая леди с чем предпочитает?

— С шоколадной пастой, — важно отвечает Лия. — И бананом, если можно. Мамочка всегда так делает, — добавляет смущенно.

— Какая она замечательная, Катерина! Чудесная, смышленая. Мой внук в этом возрасте говорил неразборчиво, а у твоей дочки такая поставленная, осмысленная речь.

— Да, — не без гордости соглашаюсь. — В детском саду тоже этому удивляются. Занятия у логопеда — не наша история.

— Сейчас мы вам все приготовим. Наташа!.. — кивает управляющая любопытной горничной, не сводящей с нас взгляда. — Давайте быстро накроем в малой столовой для Катерины Антоновны и Лии. Буквально десять минут… — ласково улыбается мне.

— Не торопитесь, пожалуйста. Мы пока прогуляемся в саду.

Обойдя дом с южной стороны, выходим на дорожку и сталкиваемся с моей младшей сестрой, по всей видимости, заканчивающей пробежку.

Она, в отличие от меня, всегда была изящной, как фарфоровая статуэтка на консоли в одной из наших гостиных. У Ани такие же, как у отца, темные густые волосы, высокий рост и грубоватые черты лица. Несмотря на разницу в три года и нашу абсолютную внешнюю несхожесть, мы всегда были с ней дружны, как и со старшим братом.

— О, Пух, — смеется Анюта. — Выспались?..

— Да, спасибо.

— Как дела, ребенок? — Закрыв бутылку с водой, она опускается на одно колено перед Лией и легонько щекочет ее животик.

— Все хорошо, тетя Аня, — слышится детский смех.

— Ну какая я тебе тетя? Называй меня просто — Аня.

— Хорошо…

— Вот и отлично. Играть будем?..

— Будем.

— Вечером приеду пораньше, поиграем, — Аня поднимается. — Ты... посмотрела?.. — вопрошающе вскидывает тонкие брови.

Я через силу киваю.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить этот страшный опыт, Катюша, — сестра грустно улыбается. — Я решила: увидеть это раньше, чем вся страна, будет для тебя правильным и честным.

— Я тебе благодарна, — отвечаю и холодно улыбаюсь.

— Он не человек. Просто чудовище, — возмущается.

— Аня... это не тема для обсуждения.

— Конечно, прости.

То, что произошло в этом браке, — только мое и ничье больше. Я никогда не распространялась о наших взаимоотношениях и, вообще, выступала неким тумблером, переключателем сквозящего между супругом и моей семьей электрического тока. В силу разного воспитания и некоторых жизненных убеждений они не всегда друг друга понимали.

— Генри рассказал про фильм о бабушке Ане. Думаю, тебе не стоит соглашаться, — говорит Аня, когда мы вместе направляемся к дому.

Лия бежит вприпрыжку впереди.

— Почему?

— Тебе будет некомфортно работать с Адамом. Как с ним можно встречаться после такого?.. Как общаться?..

Я равнодушно пожимаю плечами. Внутри все еще пусто.

— Мы живем в одном городе и работаем в одной сфере, Аня. Так или иначе, мне придется встречаться с бывшим мужем.

— Все равно это никуда не годится!.. Отец даст тебе роль, я что-нибудь поспрашиваю на «Мосфильме», как-нибудь найдем чем тебе заняться…

— Вот этого не нужно, — строго ее останавливаю и тут же смягчаюсь. — Я не хочу протекции...

— Пух, — Анюта смеется. — Наша фамилия — наша главная протекция.

— И все же не стоит, — повторяю. — И предупреди об этом Генри, пожалуйста. У меня уже есть определенные планы…

— Ладно, — немного растерянно от моего жесткого тона отвечает сестра.

После плотного, вкуснейшего завтрака я оставляю Лию на попечение заботливой Инги Матвеевны и прошу подать машину к входу. Пытаюсь собраться вдумчиво и неспешно, но внутреннее волнение подгоняет, и перед тем, как выйти из дома, я звоню Сташевскому.

— Привет, Катенок.

— Привет.

— Ты едешь?

— Как раз выезжаю.

— Жду, любовь моя!..

— Жора?.. — серьезно окликаю.

— Да? — настораживается.

Решительно сжимаю ремешок от сумки и, открыв тяжелую стеклянную дверь, спускаюсь по лестнице, глядя прямо перед собой.

— Передай ему... Я готова пообщаться.

Глава 6. Катерина

Актерское агентство Сташевского находится в центре Москвы в старинном здании, оформленном под стильный современный лофт. Раньше здесь было два этажа, но потом все конструкции снесли, оставив лишь полуэтаж — широкую антресоль с металлической винтовой лестницей, на которой располагается вход в помещение и кабинет самого Жоры.

— О-бал-деть! — увидев меня, он поднимается. — Шувалова-Бельская, ты неприлично хороша!..

— Спасибо, дорогой, — прячу довольную улыбку.

Обогнув огромный деревянный стол, старый друг заключает меня в крепкие объятия, отрывая от пола.

— Вы с Генри в одну качалку ходите? — деликатно спрашиваю, понимая, что Жора раздался в плечах, и, вообще, его стало как-то заметно больше. Раньше он был вполне худощавым парнем, а сейчас передо мной высокий, взрослый мужчина.

Взъерошив кудрявые темные волосы, Сташевский смеется.

— За твоим братцем-кроликом не угнаться. Он лежа сто пятьдесят килограмм выжимает. Тужится, конечно, но выжимает. Я — максимум сотню.

— Все равно молодец, ты отлично выглядишь!

— А ты-то как!.. Королева моих снов!.. Со спины бы не узнал. — Он еще раз внимательно, по-мужски, осматривает мою фигуру.

— Это очень сомнительный комплимент, Жора. Я скоро буду считать, что раньше выглядела крайне печально…

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, Катенок, — говорит он, провожая меня к мягкому креслу.

Нет, я никогда не считала себя уродливой, равно как и не замечала больших проблем с фигурой, не сидела на диетах и не истязала тело в спортивном зале.

Не всем ведь быть тонкими, прозрачными нимфами!

Размер окружности моих бедер на несколько сантиметров отличался от современных мировых стандартов женской красоты, но разве это повод относиться к себе уничижительно?.. Я выглядела здоровой и молодой, но, если быть честной, после рождения Лии все же немного набрала.

— Ты звонил ему?

— Варшавскому? Звонил… — Жора садится напротив и вальяжно закидывает ногу на ногу. — Интересно, он меня в принципе терпеть не может или

— О боже. Я до сих пор не понимаю, зачем вы отправились туда? Вышел такой скандал!.. Мало мне было…

— Хотели начистить морду этому ублюдку. За тебя.

— Я тогда не знала: ругать вас или рыдать от умиления и гордости, что у меня такие защитники, — смущенно качаю головой.

Честно говоря, Жора никогда не нравился Адаму, но вслух этого не произношу. Зачем?.. Да и какая сейчас уже разница?..

— Ты ведь знаешь, что я тебе как старший брат, Катенок, — Жора искренне улыбается. — И, если бы эта роль не была такой значимой, я бы ни за что… — его открытое лицо становится жестким.

— Я, наверное, это поняла… Но не сразу. Прости, что накричала, — потянувшись, сжимаю загорелую руку. — Где он взял деньги? Историческая картина — это ведь ужасно дорого. Минкульт выделил средства?

Сташевский сразу же включается в работу. Резко поднявшись, одергивает полы льняного пиджака и по-деловому сообщает:

— Минкульт давно не выделяет деньги под коммерчески успешный продукт. Варшавского кредитует Фонд кино, Катя. Он неплохо задружился с Остапчуком, представил проект как «национальное кино, имеющее культурную значимость» и получил огромную ссуду.

— Но бюджет такой картины… Мне сложно представить… сколько? Пятьсот миллионов долларов? Шестьсот?

— Семьсот. Ты почти угадала. Конечно, он вкладывается сам. Человек далеко не бедный, сама знаешь.

Я согласно киваю.

Наш брак — это совсем не тот случай, когда богатая девушка из светской семьи выходит замуж за человека без гроша в кармане. Семья Варшавских тоже довольно известна в Восточной Европе. Отец Адама был успешным бизнесменом, мама — не очень популярной актрисой, уроженкой СССР.

— Думаю, на этот фильм говнюк поставил все, что у него есть. Плюс беспроцентный займ в Фонде, деньги сопутствующих продюсеров, кредиты в банках. Его друг Александров тоже в этом списке со своими деньгами. Он тебе ничего не говорил? В одном ведь доме живете.

— Я спрошу у Миши, когда они вернутся из отпуска. Они на Мальдивах.

— И Григоровичи?

— Да, — отмахиваюсь. — Скажи, то есть он… — выделяю, абсолютно не собираясь упоминать имя бывшего мужа, — …если фильм провалится в прокате, он потеряет все?..

— Теоретически да, но я не думаю, что это случится. Свои деньги он отобьет с лихвой, уж слишком сильный сценарий, да и байопик[1] сейчас один из самых популярных, востребованных рынком жанров.

— Ясно. Спасибо, что все рассказал. — Мягко улыбнувшись, поднимаюсь и опускаю сумку на кресло. — Тогда давай обновим мое портфолио. Я хочу много проектов, Жора. Сделай так, чтобы имя Катерины Шуваловой-Бельской было во всех титрах.

— Ну во всех тебе не надо, Катенок. Только в самых лучших. Девчонки там, внизу. Уже заждались. Пойдем.

Мы спускаемся на первый этаж, я знакомлюсь с гримером и фотографом, и начинается процесс, по которому я так сильно тосковала в Бресте.

Первый образ — нежная героиня. Мои волосы выпрямляют утюжком, сбрызгивая специальным спреем, чтобы они были ровными, как гладкое блестящее полотно. На лице — неброский, мягкий макияж. Платье — струящееся, шелковое, цвета пыльной розы.

Стоя перед хромакей-фоном[2], растворяюсь в работе. Взгляд смягчается, улыбка становится восторженно-нежной, руки то и дело касаются лица. Сташевский контролирует процесс, отслеживая результат съемки на мониторе и корректируя работу фотографа.

— Давай драму попробуем, Кать. Здесь все хорошо. Отретушируем по минимуму и оттенок для фона подберем.

Второй образ — драматическая актриса — вообще-то, мне несвойственен, но сейчас нравится больше первого. По крайней мере, он полностью отражает мое внутреннее воинственное состояние и архитектуру разбитой души.

Волосы зачесывают в гладкий тугой хвост. На лице сначала делают сложный эффект «без макияжа», а затем филигранно, ровным слоем наносят алую помаду. Платье — черное, обтягивающее, в пол.

— Вау, Катенок. Ты не Катенок, ты пантера.

Девчонки смеются.

— Поиграй со взглядом, Катя, — уже серьезным тоном просит Жора. — Так… Жестче… Еще… Будь плохой.

Вживаясь в новую роль, забываю обо всем.

В ней можно быть агрессивной стервой, которой не нужно держать лицо перед миллионами поклонников и памятью предков. Абсолютно новое альтер-эго. Неизведанное. Катя Шувалова-Бельская с рождения не такая, но она может это сыграть…

Как-то резко становится волнительно. Удушающий жар приливает к щекам, а по спине пробегает стая мурашек.

Догадавшись, в чем дело, вскидываю лицо и замечаю Варшавского наверху. Даже не разглядев его, отворачиваюсь. Не знаю, долго ли он за мной наблюдает и нравится ли ему то, что он видит? Да и какая разница, черт возьми!

— Катенок, к нам пришли. Пойдем пообщаемся… — зовет Жора.

— Спасибо. Извините, — скомканно говорю фотографу, спускаясь со специального подиума.

Мельком проинспектировав свой внешний вид, с прямой, несгибаемой спиной поднимаюсь по винтовой лестнице.

Как хорошо, что я выгляжу именно так.

Ярко. Дерзко. Враждебно.

И пусть все эти качества Адам так презирает в женщинах.

Пусть.

Быть с ним нежной — отныне не моя стезя…

_______________

_________________

1 фильм-биография, который рассказывает о судьбе известной личности, основываясь на реальных фактах и событиях – прим. авт.

2 специальный фон, используемый для съемок по технологии хромакей (совмещения двух и более изображений или кадров в одной композиции), чаще всего ярко-зеленого или синего цвета – прим. авт.

*

Глава 7. Катерина

Оказавшись на расстоянии каких-то двух-трех метров, друг на друга не смотрим, но это и не нужно: я сразу ощущаю присутствие бывшего мужа по тому, как напрягается мое тело, когда нос улавливает аромат его туалетной воды, верхние ноты которого когда-то очень тщательно подбирала сама.

Этот мир я чувствую через обоняние.

Лия пахнет сливочной клубникой и стерильной родовой палатой, в которой она появилась на свет.

Отец ассоциируется с театральным гримом.

Мама — со специфическим запахом пудры. Когда в моем детстве она часто уезжала на гастроли, я забиралась в ее объемную косметичку и всегда искала пудреницу. Так мне казалось, что мама рядом.

Каждый человек — ассоциация.

Генри — яблоки, что мы срывали в нашем саду, вскарабкавшись на высокий забор. Анюта — зубная паста, которой она в шутку мазала мое лицо по ночам.

От Инги Матвеевны веет домом.

От всех моих знакомых в Бресте — кофе и одиночеством.

А что Адам?.. Когда мы познакомились, у него не было своего запаха. Если только… море, в котором это знакомство случилось?

Смело захожу

— Здравствуй, Катя, — говорит Адам, коротко кивая. — Рад, что ты согласилась встретиться.

— Привет-привет, — устраиваюсь в кресле напротив и поправляю платье. — Эта встреча нас ни к чему не обязывает.

— Ну конечно!..

То, как смотрит — прямо, уверенно и только в глаза, не отрываясь, — подтверждает мои догадки: все остальное бывший муж рассмотрел во время фотосета.

— Так, давайте сразу к сути. — Жора садится и по-деловому складывает руки на столе.

— А ты куда-то торопишься? — серьезным тоном интересуется Варшавский, не отводя от меня взгляда.

— Я… да нет… — Сташевский теряется.

Жора классный, добрый и… безобидный. Такой же, как и Генри. Холодный напор вызывает у них ступор, да и на провокации оба ведутся.

— Чтобы вырваться сюда, я отменил встречу со сценаристами и… еще несколько важных дел. — Варшавский наконец-то отпускает мои глаза из плена и теперь смотрит на агента. — Поэтому давай ты не будешь говорить о тайминге.

Я качаю головой и недовольно вздыхаю.

Снова чувствую этот аромат… Он повсюду.

Стандартные мускус, кофе или кедр Адаму точно не подходили, поэтому я остановилась на ветивере. Это экзотическое злаковое растение, эфирные масла из которого сначала звучат прохладно и свежо с легким деликатным привкусом горечи, а по мере раскрытия становятся смолистыми.

Сладковато-дымными.

Сложными…

Тогда мне показалось, что это ведь прямая характеристика Адама. В силу темперамента, классического воспитания и европейского театрального образования он всегда будто бы закрыт от общества, но, выходя в свет, предельно вежлив и обходителен.

А те, кому удалось ему понравиться, и вовсе знают моего бывшего мужа как хорошего, неравнодушного друга. Теплого в своем отношении к близким и чувственного — к творчеству.

Предательство больно ударило не только по моей женской части, но и по вере в людей. В Бресте я ни с кем не знакомилась, хотя попытки завязать роман у мужчин-коллег были.

— Расскажи о кастинге, — стараюсь перевести тему. — Главный герой утвержден?

— Да. Это номер один на сегодня.

— Неужели Захаров согласился? — включается Жора, тут же забыв о неловкости.

— Игнат? — удивляюсь.

Испытываю облегчение и волнение одновременно.

С Игнатом Захаровым мы вместе учились и даже начинали встречаться, но потом я познакомилась с Адамом. С учетом откровенных сцен в картине, работать с однокашником мне будет проще, но осознание, что человек напротив тоже это понимает и у него нет никаких мыслей по этому поводу, еще раз говорит: разлюбил…

Мы снова открыто смотрим друг на друга.

Как чужие.

— Распусти волосы, Катя, — просит Адам, потирая подбородок. — И сотри эту помаду. Образ совершенно не твой.

Я всего на секунду теряюсь, но решаю быть истинным профессионалом: стягиваю резинку с волос и касаюсь губ салфеткой, добытой из стоящей на столе коробки.

Режиссер удовлетворенно кивает.

— Твоя худоба не очень вяжется ни с природой твоего образа, ни с героиней. Придется поднабрать килограмм пять за месяц.

— Я еще не согласилась, — остужаю его пыл.

Игнорирует. Поигрывая желваками на скулах, продолжает пялиться на меня.

— Основную часть сцен будем снимать в Подмосковье. Для всей съемочной группы будет предоставлена гостиница. Лию возьмешь с собой. Няню я организую.

— Ты… сдурел? — резко наклоняюсь вперед. — Или оглох? Я еще не согласилась. И уж точномоядочь никуда не поедет, а я буду жить только в Шувалово.

Он хмурится.

— Катерина, — ошарашенно останавливает меня Жора, — давай полегче.

— Ты согласишься, — пожимает плечами Варшавский и поднимается, застегивая пуговицу на пиджаке. — Вопрос времени.

— И фильм пока под вопросом. Мой отец не дал согласия на экранизацию.

— Понимаю, вам кажется, что весь мир крутится вокруг вашего родового гнезда, но согласие у меня есть, — вежливо улыбается Адам. — Я получил его от правнука Анны.

— Миша?.. — округляю глаза.

— Он самый.

Как я сразу не догадалась?

Александров с отцом и так недолюбливают друг друга. Страшно представить, какой скандал разгорится в нашем доме после того, как все вскроется. Надо будет не забыть увести подальше Лию. Это не для детских ушей.

— В любом случае мне нужно подумать, — теряюсь.

Одновременно хочется плюнуть бывшему мужу в лицо и согласиться, потому что уж очень мечтаю сыграть бабушку Аню.

Лицо Варшавского смягчается

— Подумай, Катя, подумай, — мягко говорит. — Даю тебе три дня. И что бы ты там себе ни надумала: я тебе не враг. Когда соберешься, убери мой номер из черного списка и позвони.

Глава 8. Катерина

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

— Ты куда намылилась? — громким шепотом пытается кричать Генри с балкона.

Замечаю: что-то прячет в руке. Дымящееся.

Снова за свое, отец с него три шкуры спустит.

— Куда надо, — раздраженно закатываю глаза. — Тебя подслушивать поставили, а ты подсматриваешь, — киваю на одно из окон пятикомнатного люкса.

Там, среди яркого света и роскоши, итальянского шелка и прозрачного хрусталя проходит очередной светский прием, посвященный первому показу нового фильма отца на Сочинском кинофестивале.

— Вечер только для своих, Катюша, — сообщила мама. — Без официоза. — Но все равно надела дорогое платье и бриллианты, а папа заказал обслуживание в мишленовском ресторане.

Преодолев облагороженную территорию отеля, в котором наша семья привыкла останавливаться на время «Кинотавра», натягиваю кепку на глаза и направляюсь к морю.

Море…

Если бы меня спросили: где я хочу жить?

Только возле него. Оно наполняет, вдохновляет и питает природной буйной энергией, которая надолго остается со мной.

Если бы меня спросили: какое я люблю море?

Любое. Спокойное, волнующееся, с легкой рябью или гладкое, как зеркало, летнее, зимнее, холодное, как лед, или теплое, как парное молоко.

Все это просто обожаю.

Купание в море во время проведения фестиваля, когда в городе так много именитых, знакомых с нашей семьей людей, отец считает плебейством. Для отдыха нам обычно выделяется целый месяц, на который мы перемещаемся в Черногорию или на Крит.

А я хочу сейчас.

Сил нет как хочу.

Пожалуй, из всех детей в семье я всегда была самой спокойной и послушной, а сегодня что-то сломалось. Устала. Я всех люблю: и родителей, и дедушку Пашу, и прадедушку Костю, и бабушку Лилю, но постоянно думать о них и об их имидже, когда я просто хочу жить обычной жизнью девятнадцатилетней девушки,

На пляже немноголюдно.

Во-первых, наш отель располагается на территории санатория для работников госаппарата, во-вторых, многие разбрелись по вечеринкам.

Кинофестиваль — место притяжения киношников и не только. Сюда приезжают, чтобы налаживать связи и заводить нужные знакомства. Именно поэтому отца мы в эти дни практически не видим: с ним усиленно знакомятся все подряд.

Постелив взятое в номере покрывало на гальку, скидываю шлепки и шорты. Ветер обдает закрытые высокими купальными трусами ягодицы и обнаженные плечи. Поправляю верх от купальника в форме полоски без лямок и вхожу в темно-синее море.

Вздрагиваю от его прохлады и… улыбаюсь.

— А-а-а! — подвизгиваю.

Окунаюсь с головой.

Кла-а-асс!

К тому моменту, когда я привыкаю и плаваю в свое удовольствие, с пляжа уходят все отдыхающие, а у моего покрывала появляется… огромный облезлый пес.

Явно бездомный.

— Эй, это мое место! — кричу ему.

Не скажу, что боюсь собак, поэтому бодрым шагом направляюсь к своим вещам.

Еще придумает устроиться на них!

Вот только пес явно против, чтобы я забрала свое. Он начинает лаять и загоняет меня в воду.

— Ладно, — решаю еще немного поплавать.

Солнце прячется за горизонтом, вечереет, становится все темнее, а мой мучитель не уходит. Он разлегся на покрывале и скучающе, я бы даже сказала презрительно, на меня пялится.

— Иди отсюда! — кричу ему, разгребая поднимающиеся к ночи черные волны.

Холодно до жути. Правую ногу сводит судорога, но дно мелкое и с гладкой галькой, поэтому держусь.

Как назло, на пляже ни души. Только несколько мужчин за столиком под ярким абажуром в кафе на набережной. Сначала я хочу что-нибудь им прокричать, но потом мысленно себя одергиваю.

Вдруг это журналисты?.. Папе не понравится.

А собаке все равно когда-нибудь надоест… надеюсь.

Слизывая морскую соль с губ, молча наблюдаю за деловой встречей. То, что она деловая, — нет никаких сомнений. Молодой человек со светлыми волосами и в черной рубашке что-то вдохновенно рассказывает, его лицо не покидает вежливая, сдержанная улыбка.

Вскоре его собеседники поднимаются. Мужчины пожимают друг другу руки. Блондин выходит из кафе, чтобы всех проводить, и, убрав ладони в карманы светлых брюк, загадочно смотрит на море.

Кажется, будто прямо на меня.

— Извините, молодой человек!.. — вытянув дрожащую руку, обращаю на себя внимание. Голос срывается в плач. — Вы не могли бы мне помочь?..

— Что у вас случилось? — Он стремительно направляется ко мне.

— Собака… Как только я пытаюсь выйти — она сразу лает.

— Собака? — Повернувшись, молодой человек замечает пса. Затем поворачивается ко мне.

— Это не ваша? — спрашивает на полном серьезе.

— Боже, нет. Прогоните ее. Пожалуйста. Я очень замерзла.

— Хорошо.

Подняв руку, свистит.

Да так, что у меня в ушах звенит.

— Давай домой, — приказывает негромко, но четко.

Я изумленно наблюдаю, как пес с неохотой поднимается и, для приличия порычав на моего спасителя, отправляется восвояси.

— Спасибо! — кричу.

— Выходите уже, — зовет приглашающим жестом.

Я делаю шаг, второй — и ногу снова сводит. Замираю на месте.

— Ну?

— Я не могу! — кричу.

— Что не можете?

— Выйти. У меня ногу свело.

Он, вынув руки из карманов, стягивает рубашку и тянется к ремню на брюках.

Боже, нет…

— Что вы делаете?

— Буду вас спасать.

— Голым? — округляю глаза.

— А вы предлагаете… в одежде?

— Нет, — сглатываю.

В полумраке очертания не очень заметны, но я вижу, что мужчина стройный и у него… темные трусы.

— Здравствуйте. — Он быстро оказывается рядом.

— Зд-д-дра-ав-вст-твуйте.

— Замерзла?

— Д-да.

— Ну, пойдем.

Разгребая воду, он подхватывает меня одной рукой под ягодицы и прижимает к себе. Сразу становится теплее.

— Обнимите меня за плечи.

— Не буду я вас обнимать, — испуганно говорю. — Просто… подержусь.

— Ну держись, — смеется.

Буквально несколько секунд — и мы выходим из воды. Когда спаситель меня отпускает, я даже жалею, что все произошло слишком быстро. Мне снова холодно, но я отгоняю это странное чувство — желание тепла от постороннего человека, и, отряхнувшись, надеваю шорты.

— Как вас зовут? — спрашивает он, застегивая ремень на брюках, которые тут же покрываются мокрыми пятнами.

— Катя…

— Катя… А фамилия?

Всего на секунду мешкаю.

— Тихомирова, — улыбаюсь.

— Катя Тихомирова, — будто бы пробует на вкус мужчина.

Я пытаюсь вглядеться в его лицо, но получается плохо: из-за стеснения и оттого, что темно.

— А вы? Вас как зовут?

— По сценарию должен быть Рудольфом или Гогой, — быстро раскусывает мой замысел.

Я смеюсь и собираю покрывало в рюкзак.

— Рудольф мне не нравится, а Гога, он же Гоша, он же Жора у меня уже есть.

— Ваш парень?

— Нет. Мой лучший друг.

— Ясно. Пойдемте, я провожу вас, Катя Тихомирова. Я так понимаю… наша, киношная?

— МХАТ, второй курс, — гордо заявляю.

— Недурно.

— А вы… хотя бы оператор? — снова вспоминаю кинокартину «Москва слезам не верит».

— Режиссер. — Он останавливается под фонарем и медленно осматривает мое лицо и трясущиеся от холода руки. — Давайте погрею. — Делает шаг вперед.

— Не стоит. — Отступаю.

Его светлые глаза становятся чуть ироничными. А еще я замечаю в них легкий интерес.

— Ну хорошо…

Мы снова идем по набережной. На этот раз молча. Фонарей становится все больше, поэтому я исподтишка разглядываю нового знакомого. Он, кажется, вообще не смотрит на меня.

Вспоминаю, что он даже не представился.

— Вы…

— Катя! — слышу сзади обеспокоенный голос Захарова. — Ты где потерялась? Мы тебя везде ищем.

— Я… попала в неловкую ситуацию, но мне помогли.

Нагнав нас, Игнат крепко меня обнимает. Прижимает к себе и гладит по голове. Слезы непроизвольно выскальзывают из глаз.

— Замерзла вся. Купалась?..

— Ага.

— Одна?

— Да. — Понимаю, что это была полнейшая глупость.

— Спасибо вам, что выручили мою девушку, — благодарит Игнат.

— Пожалуйста, — в голосе спасителя снова звучит ирония.

Я чувствую разочарование, которое усиливается, когда поднимаю лицо. Интереса, даже легкого, в его глазах больше нет.

— Всего доброго, ребят, — абсолютно безразлично прощается незнакомец и, развернувшись, быстрым шагом уходит.

Глава 9. Катерина

Настоящее время

Шувалово

С появлением Александровых и Григоровичей в доме, как и

Миша и Настя Александровы — наши старшие сводные брат и сестра по матери. Они близнецы, поэтому в детстве всегда держались особняком, да и сейчас… не сказать, что мы сильно дружим. Вежливое, родственное общение и добрососедство — не более того. Хотя кровная связь у нас все-таки имеется: родной отец близнецов — троюродный брат нашего папы.

— Катя!.. Похорошела! — вежливо приобнимает за плечи Миша. — Как там в Риге? — с легкой иронией спрашивает.

Я оборачиваюсь и поднимаю голову, чтобы рассмотреть невозмутимое лицо брата.

Боже... Я совсем забыла.

Дабы не допустить, чтобы Варшавский узнал о нашем с Лией местонахождении, отец предложил пойти на небольшой обман.

Про Брест были в курсе лишь единицы: родители, Генри, Аня и Жора Сташевский.

— Спасибо, все хорошо, Миш, — растерянно опускаю глаза. — Вы как?.. Как Мальдивы?

— Боже, как может быть в раю?.. — В залитую вечерним солнечным светом столовую вплывает Евангелина. — Естественно, шикарно. Привет, моя дорогая... Как ты? — Сделав такое жалостливое лицо, будто я только что кого-то похоронила, она расцеловывает мои щеки.

— Все хорошо, спасибо. Ты отлично выглядишь, — оцениваю ровный светло-кофейный загар и точеную фигурку.

— Спасибо. — Евангелина чуть высокомерно морщится и ждет, пока муж поможет ей разместиться за столом.

Александровы — особенная, яркая пара. Высокий, стройный жгучий брюнет-кинопродюсер и миниатюрная блондинка с острым характерным лицом поженились около пяти-шести лет назад. Евангелина Реброва тогда была начинающей, никому не известной актрисой. В браке у них появилась дочь — Белла. Они с Лией одного возраста.

А вот у Насти и ее мужа — известного в кинематографических кругах оператора-постановщика Артема Григоровича — детей нет и по медицинским показаниям быть не может. Для моей сводной сестры это обстоятельство — огромная незаживающая рана.

— Катюша моя вернулась. — Она входит, придерживая большую мягкую игрушку розового цвета. Кажется, это заяц. — Как же я скучала!

— Настя!.. Очень рада тебя видеть.

Мы тепло обнимаемся.

— А где Лиечка?.. Я подарок для нее приготовила.

— У Инги Матвеевны на кухне. Они там ужинают.

— Тогда схожу поздороваюсь. Она, наверное, меня и не вспомнит.

— Зря ты так думаешь, — успокаиваю ее. — Лия очень хорошо о тебе отзывается.

Смуглое лицо с благодарностью оживает.

— Пойду, — Настя кивает.

— Заодно проследи, как там Белла, — вдогонку бросает Евангелина. — Ты ведь помнишь, что мы сегодня уезжаем?

— Да, конечно. Я с радостью останусь с Бельчонком.

— Господи, не надо так ее называть, — раздражается Александрова-Реброва. — Пошлость какая!..

Подняв голову от экрана телефона, Миша награждает жену предупреждающим взглядом.

— Ну прости, — Настя смягчает неловкость своей искренней улыбкой. — Все время забываю, что тебе не нравится.

— Вы куда-то собираетесь? — тоже стараюсь сменить вектор беседы.

Так уж вышло, что Евангелина всегда слишком много говорит о дочери. По ее мнению, Белла самая красивая и умная. К тому же страшно талантливый и развитый не по годам ребенок, которому другие дети этого возраста, конечно же, проигрывают.

— Да, нас Варшавские позвали на ужин... О-о-ой, — в притворном ужасе она прикрывает рот. — Прости, дорогая!.. — вздыхает.

Все-таки актриса из нее никакая: сразу понимаю, что ляпнула Евангелина это намеренно, но мое лицо, уверена, остается невозмутимым. Приходится применить все навыки, которые знаю.

Мы с бывшим мужем из одной индустрии. Из одного бочонка. Это нормально, что я буду часто слышать его имя. Даже если откажусь от съемок в фильме своей мечты, Адам не переедет на другую планету. Он будет здесь, в Москве. Теперь чужой. Именно от этих невыносимых мыслей я скрывалась в Бресте.

Чтобы принять решение, Варшавский дал мне три дня, но прошло уже пять, а я до сих пор не удалила его номер из черного списка. Правда, теперь боюсь: вдруг Адам нашел на эту роль другую актрису?..

— Ничего страшного, Ева, — я холодно улыбаюсь и намеренно сокращаю имя невестки.

— Ты ведь знаешь, что Миша дружит с Адамом. Мы, конечно, здесь как между двух огней.

— Я давно переступила через этот... опыт, — открыто улыбаюсь брату. — Хотела сказать — негативный, но вспомнила, что негативного опыта не существует. Адам Варшавский — просто мой опыт. Ни хороший, ни плохой. Я живу дальше.

— Может, у тебя уже и новые отношения есть? — Евангелина игриво поправляет прическу. — А мы тут слово Катеньке сказать боимся…

— Может, и есть, — отпивая воду, загадочно веду плечами.

— В таком случае, как твой брат, я могу только порадоваться за тебя, Катя, — останавливает ерничество жены Миша. — Надеюсь, ты останешься в Москве. Слышал, в Риге этим летом одни дожди?

— Эм… да, — киваю. — Посмотрим-посмотрим.

Чуть позже за большим накрытым столом собирается вся семья. Сначала беседа выглядит светской и вполне безопасной: Александровы и Григоровичи с энтузиазмом рассказывают об отпуске. Все остальные молчат, а потом Артем вдруг вспоминает о работе.

— Вы знаете, что Варшавский задумал снимать исторический фильм-драму?

Звенящий стук серебряных вилок вдруг обрывается.

В столовой полная тишина.

— Знаем, Артем, — отвечаю я и мягко улыбаюсь. Все ведь этого ждут?

— И знаете, кто с сегодняшнего дня оперпост[1]? — Григорович потирает черную бороду и торжественно признается. — Я!..

[1] Оператор-постановщик (проф. сленг).

Глава 10. Катерина

— Вот это да!.. Поздравляю, Артем! Это очень неожиданно, но просто прекрасно! — с восхищением говорю.

То, что Варшавский профессионал и сделал этот выбор, потому что ценит Григоровича как талантливого, опытного оператора, — факт, который не поддается сомнению.

Но, видимо, не у всех…

За столом начинается лихорадочная суета. Перед тем как снова уткнуться в свои фарфоровые тарелки, Генри переглядывается с Анютой, а мама — с отцом.

— Спасибо, Катя, — Артем так вдохновлен, что не замечает. — Это будет проект десятилетия, клянусь. Я уже сегодня был на раскадровке и в таком восторге от всего!.. На следующей неделе прелайт[1] в павильоне, выставляемся по свету. Я впервые буду работать с LED-экранами, поэтому безумно благодарен Адаму за оказанное доверие. Оборудование новейшее, такое кино у нас еще никто не снимал.

— Уверена, ты не подведешь. — Настя по-доброму улыбается и гладит мужа по плечу.

— LED-экраны? — нехотя и

— Да. — Артем продолжает оставаться позитивным. Это отличительное качество Григоровичей. Порой мне хочется так же — не видеть зла. Или не помнить. — Антон Павлович, вы тоже должны это знать. Все проезды и большую часть смен мы будем снимать с использованием передовых технологий — декораций, света и фонового экрана длиною сорок метров, а высотой — семь. Остальное уже на натуре.

— К чему эта вакханалия? Почему нельзя использовать хромакей? — папа нервничает.

— Хромакей не то, Антон Павлович, — уверяет его Артем. — Не знаю… как объяснить? LED-экраны позволяют выстроить более точную цветовую картинку и ускоряют производство. Кроме того, значительно облегчат нам постпродакшн, на который будет отведено всего два месяца.

— Всего два месяца на работу с отснятым материалом? — папа облегченно выдыхает и смеется. — М-да… Страшно подумать: а снимать вы сколько будете?

— Сорок смен, включая ночные.

— Сорок смен?.. На полнометражное историческое кино? — отец, кажется, выходит из себя. — Может, кое-кому стоит и дальше продолжать снимать рекламные ролики для богатых девелоперов и не лезть в искусство?

Миша откашливается и как-то резко выпрямляется.

Я зажмуриваюсь.

Началось…

— Ты зря иронизируешь, — он небрежно обращается к отцу и, игнорируя недоброжелательный взгляд матери, вытирает рот салфеткой. — Мир давно ушел вперед, оставив позади ваши допотопные советские принципы. А за последние два года произошла бешеная инфляция. Снимать что-то стоящее стало не просто дорого, а неприлично дорого. Если, конечно, ты не состоишь в Фонде кино и не подписываешь невозвратные гранты для себя же, — зло усмехается брат и залпом выпивает сок.

— Миша, — Евангелина грустнеет.

— Думай, что ты несешь, щенок!.. — Отец краснеет от злости и вскакивает с места.

— Антон! Миша! — мама обеспокоенно призывает мужчин к миру. — Миша, хватит, прояви уважение к папе!..

Александров бросает успокаивающий взгляд на жену, смотрит на маму и продолжает уверенным голосом:

— Сорок двенадцатичасовых смен — это про ответственность режиссера-постановщика и дичайшую работоспособность всей съемочной команды. Когда меньше разговоров о высоком и больше дела, когда некогда перекусить, потому что промедление — это твои собственные миллионы и миллионы людей, которые доверили тебе свой капитал… Именно так работают профессионалы. Именно это — будущее российского кино. За такими людьми, как Адам и Артем, успех.

Григорович хмурится, явно не оценив похвалы. Не любит конфликтовать.

— Спасибо, семья. Я наелся, — с шумом отодвинув тарелку, папа поднимается и надменно осматривает каждого из нас. Будто все провинились. — Всем приятного аппетита.

Когда он уходит, я наконец-то начинаю дышать.

— Мощно… — Анюта снова принимается за еду.

— Миша, — качаю головой и откладываю приборы. Лично мне есть перехотелось. — Это нечестно. Мне кажется, ты слишком строг к папе. Ты прекрасно знаешь, он тоже профессионал, зарекомендовавший себя долгой и успешной карьерой…

— Я это знаю, Катюш, — брат улыбается.

— Михаил! — голос мамы становится командирским. Так она обычно разговаривает с нерадивыми студентами. — Немедленно извинись перед отцом.

— При всем уважении, мам. Мне абсолютно не за что извиняться.

— Михаил!

— Мама…

— Ты ведешь себя по-свински. Хамишь. Так разговариваешь с человеком, который тебя воспитал. Вас воспитал как своих родных детей. И никогда даже слова не сказал…

— Черта с два. — Александров настолько выразительно смотрит на маму, что она тут же замолкает. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Черта с два!.. Прошу нас извинить, мы еще приглашены к друзьям. Всем приятного вечера.

Отворачиваюсь, прекрасно понимая, кого он имеет в виду, и жадно пью.

Евангелина едва поспевает за мужем, а Генри, глядя им вслед, прищуривается и закидывает руки за голову.

— Обожаю наши тихие семейные вечера. Есть в них что-то берущее за душу, уютное, русское!..

— Генрих! — одергивает его мама и, взяв ложку, сдержанно опускает глаза. — Всем приятного аппетита.

После ужина я забираю щебечущую Лию от Инги Матвеевны и готовлю дочь ко сну. Купаю в большой ванной, одеваю в уютную светло-сиреневую пижамку и заплетаю густые волосы.

Уже лежа в своей кроватке, появившейся в комнате только вчера, дочка закрывает глазки и вопросительно шепчет:

— Мама, а что значит «ко-со-гла-за-я»?

— Так говорят, когда у кого-то нарушение зрения. Не все люди рождаются здоровыми, моя девочка. На свете много разных болезней, но так говорить грубо и невоспитанно. Где ты это услышала?

— Белла меня так называет, — Лия удрученно вздыхает. — Но ведь я здоровая?

— Конечно, ты абсолютно здоровая. Я поговорю с мамой Беллы. Видимо, твоя сестра не понимает значения этого слова. Уверена, в действительности она не хотела тебя обидеть.

— Ну... не знаю, мамочка, — дочь теребит край одеяла пальчиками.

— Я уверена!

— Тогда я не буду думать, что Белла специально. Спокойной ночи, — расслабившись, Лия отворачивается и крепко обнимает игрушку-сплюшку, а я целую пахнущую сливочной клубникой макушку.

У самой же сон никак не идет, а мысли все время крутятся вокруг того, что сказал Артем про фильм Варшавского.

Такого в России еще никто не снимал…

Новое оборудование.

Всего сорок смен.

Главная роль, Катерина.

Да, отец обеспечит работой, как и обещал, но, скорее всего, это будет роль второго плана. Мне же хочется чего-то нового: выдохнуть из груди ту Катю, которая затаилась внутри, и впустить новую.

Счастливую.

Свободную.

Живую, в конце концов.

Покрутив в руке телефон, я решаю оставить номер Адама там же, где и все незнакомые номера, хотя бы раз оказавшиеся в журнале неотвеченных звонков за последние два с половиной года, там, где им самое место — в черном списке.

Эсэмэски — это слишком лично.

Слишком близко. И, боже… так неуместно в нашей ситуации.

Я не хочу врастать внегоснова.

Отыскав в электронной почте рабочий адрес Варшавского, пишу письмо.

«Доброго вечера.

Я подумала. Готова обсудить условия моего участия в проекте, если разговаривать мы будем только о фильме. Никаких воспоминаний, разговоров о прошлом и чего-то такого. Оставь это для журналистов, пожалуйста».

Выдохнув, наконец-то позволяю себе уснуть, потому что принятое решение действует как отличное снотворное.

Под утро дочь, как обычно, устраивается рядышком. Я, ведомая интуицией, смотрю, который час, на заставке мобильного телефона и замечаю уведомление о новом письме в электронном ящике.

Дрожащими пальцами открываю ответ от Адама.

«И тебе доброй ночи, Катя.

Ты очень долго думала. Мне

Но ты можешь посетить общий кастинг для актрис.

Завтра в 15 в Останкино.

Приходи.

Пока».

[1] предварительная настройка освещения на съемочной площадке, часто за день или несколько дней до начала основных съемок (проф. сленг)

Глава 11. Катерина

Шесть лет назад

Город-курорт Сочи

Заходящее оранжево-красное солнце причудливо разгоняет серые тени на высоком потолке.

На что они похожи?

Мм…

Боже, о чем я думаю в такой момент?..

Прикрываю веки, поднимаю руки над головой и смыкаю пальцы вокруг мужских запястий.

Пока Игнат нежно целует мою шею, пытаюсь жить ощущениями, как это и полагается молодой, еще неопытной в отношениях девушке. Не знаю уж, что именно я должна чувствовать (на институтских капустниках чего только не рассказывали), но, кроме веса сильного тела и тяжелеющего дыхания Захарова, совершенно ни о чем не думаю.

Я… какая-то толстокожая.

Ни поцелуи, ни прикосновения дальше не идут: не проникают под кожу, не волнуют кровь, не беспокоят сердце. Оно бьется размеренно, как и всегда.

Я наделась, что будет по-другому…

Мне хочется ослепительной вспышки, чего-то яркого, оглушающего и впечатляющего. Вместо этого — ощущение пошлости и безобразности происходящего. Особенно когда Игнат пытается расстегнуть молнию на сарафане.

— Мы… опоздаем, — ерзаю бедрами, чтобы выкрутиться из-под него, и еще больше пугаюсь. — Прости, пожалуйста…

Игнат откидывается назад и забрасывает руки за голову.

— Час до премьеры. Мы бы успели…

— Я хотела прийти пораньше, — открыв дверь, объясняю уже из ванной комнаты.

— Не пойдешь на красную дорожку?

— Не хочу со всеми…

— Откуда ты, Катюха? Миллионы мечтают родиться в такой семье, а она не хочет с ними в люди выйти.

Я решаю не отвечать и, скинув сарафан, снимаю с деревянных плечиков белоснежное платье, приготовленное на вечер заранее. Оно легкое и хлопковое, но с интересной, вышитой на ткани цветочной гладью.

Расправив пышные воланы, заменяющие короткие рукава, поворачиваюсь к зеркалу и разглядываю себя сзади.

Спина примерно до середины открыта. Загар ровный.

Юбка все прикрывает. Из-за чуть более пышных бедер, чем того диктует современная мода на худосочные тела, я предпочитаю свободный крой.

Весь акцент на талию — благо ей-то могу похвастаться.

— Ты красивая, Кать, — с загадочной улыбкой произносит Игнат, когда возвращаюсь в комнату.

Отпускаю смешок и, придерживая волосы, сажусь на край кровати:

— Завяжи бант, пожалуйста. Там ленты с двух сторон.

Чувствую натяжение в районе лопаток, а затем горячий поцелуй между ними.

— Игнат, — подлетаю с кровати и смеюсь, поглядывая на время. — Пойдем уже. Через сорок минут начало.

Про макияж, как всегда, забываю, а вот волосы собираю наверх с помощью перламутровой заколки — уж очень хочется показать красивый бант на спине.

До «Зимнего театра», где будет проходить сегодняшняя премьера очередного конкурсного шедевра, добираемся на такси и, минуя толпу журналистов, бежим по лестницам. В фойе так много людей, что я даже не пытаюсь со всеми поздороваться — это просто невозможно.

Сразу тяну Игната в зал.

— Ну куда ты бежишь? — ворчит он, едва поспевая.

Оборачиваюсь, чтобы ответить, и в эту минуту сталкиваюсь в дверном проеме с другим гостем. Талию обжигают чьи-то наглые руки, и я успеваю разозлиться, прежде чем вижу своего спасителя.

— Ох, простите, — вылетает из меня само собой.

Бегло осматриваю черные классические брюки и льняную белую косоворотку с расстегнутыми верхними пуговицами, серьезное лицо и светлые, небрежно уложенные волосы.

— Ничего страшного, — незнакомец отмечает взглядом Игната за моей спиной. — Здравствуйте, Катя.

— Здравствуйте. — Жду, пока он уберет от меня свои ладони. С ними мне некомфортно, под кожей зудит.

— Хорошего вечера, — кивает мой знакомый незнакомец с непроницаемым лицом и прячет ладони в карманах брюк. — Я пройду?

— Конечно, — делаю шаг в сторону. — Простите еще раз.

Вообще-то, я должна быть рядом с семьей — во втором ряду, но предпочитаю воспользоваться пригласительными, которые где-то достал Захаров. Так меньше внимания.

— Знаешь, кто это? — спрашивает Игнат, когда мы находим наши места в центре зала.

— Ты про кого? — делаю вид, что не понимаю.

Не уверена, что хочу знать, потому что и так слишком много уделяю внимания мыслям о незнакомом мужчине, который к тому же старше. Думаю, на пять-шесть лет точно.

— Тот чел, что вытащил тебя из моря…

— А? Нет, — мотаю головой и смотрю на носки полупрозрачных балеток. — Не знаю.

— Это А́дам Варшавский.

Что-то острое колет в груди.

Адам…

Варшавский…

Улыбаюсь, потому что ему очень идет, но тут же мрачнею: симпатичный владелец чудесного имени и завораживающей фамилии возвращается в зал. Не один. С ним красивая брюнетка, которую я уже где-то видела. Кажется, она… актриса.

Да… точно. Из Щепки.

— Он из Европы, — тихо продолжает Игнат. — Родился там, учился, хотя его мать — русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

— Он что-то уже снимал? — интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

— Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

— О!.. Это где действие происходит в космосе? — смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

— Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше — оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

— Топоржевский бездарно играет, — шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. — Я бы лучше сделал.

— Конечно, — смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

— Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом...

— Куда мы идем? — преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

— Просто... идем.

— Мм… Мы ведь даже не знакомы.

— Адам, — представляется и крепко сжимает мою руку. — Варшавский.

— Но… этого мало для знакомства, — вяло возражаю.

— Спрашивай, — отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

— Кто эта девушка?..

— Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

— Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, — обвиняю.

— Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

— А сейчас?.. Хочешь?

— А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

— Еще вопросы? — приподнимает густые светлые брови и придвигается.

— Твой любимый фильм? — спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

— «Земляничная поляна» Бергмана, — отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. — Это все?..

— Не знаю, — боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

— Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

— Я не боюсь.

— У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче... Эм... Катя, ты очень красивая, — совершенно неожиданно меняет тему.

— Не совсем, — отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно — об этом говорит то, что руку он не убирает.

— Красивая Катя, — еще раз подтверждает. — Но не картонной красотой, как у многих там, — небрежно кивает в сторону театра. — У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения — все это хочется разглядывать.

Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», — понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Глава 12. Катерина

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем — самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю — на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

— Катерина Антоновна, — подзывает к себе Глафира — верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

— Привет, Катя, — она поправляет толстую роговую оправу.

— Привет, Глаш, — я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

— Выглядишь — отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, — заговорщицки подмигивает. — Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

— Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

— Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

— Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, — оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

— Брось. Они так и так будут болтать про тебя, — машет рукой Глафира.

— И пусть, — беспечно соглашаюсь. — Хочу вникнуть в этот текст, — сжимаю выданную бумагу. — Давно не работала… По-настоящему.

— Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

— Спасибо, — возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

— Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю

— Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? — заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

— Да, хочу. Уедем, Аня, — говорит низким голосом Глафира. — Бродвей, Ла Скала, Вена — я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

— А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. — интересуюсь тихо.

— С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, — снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

— А ты? Любишь?.. — усмехаюсь.

— Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

— А они тебя — нет, — качаю головой. — И меня не любят. — На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. — И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… — истерично смеюсь. — Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

— Послушай… ты же знаешь, я врач… — голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.

— Нет, это ты меня послушай! — прикрикиваю и сникаю, не отпуская «стеклянный глаз» ни на секунду. — Послушай, врач, который лечит чужие тела и калечит души близких… — шепчу и волевым движением утихомириваю свои трясущиеся плечи. — Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Я сразу тебя полюбила. Сразу. Мы поженились, ты уехал. Спасать кого-то. Потом вернулся. И снова уехал. Я работала, танцевала, рожала детей, ждала тебя. Работа была мне не в радость, дети — в тягость. Как-то так получилось… Ты — ветер. Степной, гуляющий по Европе и Америке ветер, а я… Разве можно поймать ветер, Алан? И разве можно им надышаться? Разве можно жить без него в московской праздной духоте… Я так тебя любила…

— Что? Больше не любишь, Аннушка?

Пугливо киваю.

А затем непримиримо качаю головой.

Снова киваю, но уже не так уверенно.

— Отлюбила… Мне тридцать лет, Алан. Тридцать лет. Я и Большому-то теперь не нужна, зачем мне твоя Вена?.. Я никому не нужна. Ни детям, ни тебе, ни Царской России, которой скоро не будет…

— Брось эти капризы, и едем. Ну хочешь… хочешь? Возьми детей с собой!..

— Уезжай один. Насовсем, — отрезаю. — И никогда не возвращайся!

По сценарию я ни в коем случае, не должна разрыдаться.

Анна Шувалова была глыбой. Мощью. Настоящей сильной женщиной, справившейся со всеми невзгодами. Со смертью своих детей… Но это по сценарию будет дальше.

Катерина Шувалова-Бельская не такая, потому что я так честно проживаю этот отрывок, что чувствую, как по правой щеке скатывается одинокая слеза, оставляющая за собой ровную дорожку.

— Никогда? — голос Глафиры-Алана тоже предательски дрожит.

Выпрямляю спину так, как это возможно и задираю подбородок. Даже улыбаюсь. Сквозь слезы.

— Ни-ког-да, — отрезаю, стаскивая кольцо-реквизит с пальца. — Будь счастлив, Алан Маккоби, и… забудь. Дальше мы сами…

Щелчок хлопушки.

В лицо ударяет жар.

— Стоп. Снято, — слышу откуда-то издалека.

— Было!..

В студии звенящая тишина, только оператор, нахмурившись, переставляет оборудование. Все остальные безмолвно смотрят на меня.

— Спасибо, — шепчу и, подхватив сумку, направляюсь к выходу.

Не знаю, что меня так берет: эмоциональный отрывок из сценария, тяжелая судьба бабушки Ани или в целом нервозность последних дней, но пока Андрей везет меня обратно в Шувалово, я позволяю себя расплакаться.

Впервые за неделю, проведенную в Москве.

Именно сегодня как никогда чувствую свое одиночество. У меня есть дочь, какой-то шанс на большую, знаковую роль — и больше ни-че-го.

А нет… Есть еще кое-что, о чем мне страшно даже подумать, потому что такого не было никогда: я не хочу возвращаться в Шувалово. Искренне желаю жить с дочкой отдельно от подковерных игр и от лишних, внимательных взглядов.

Я люблю свою семью. Отца, маму, старших братьев и сестер. Каждого в отдельности люблю, но… когда они вместе — ненавижу.

— По-моему, вам звонят, Екатерина Антоновна, — зовет Андрей, и я выныриваю из тяжелых мыслей.

— Да, — отвечаю на звонок с незнакомого номера.

— Катя…

— Да, Глаш, — узнаю ассистентку.

— Катя, послушай. Он ждет тебя. В офисе… Сейчас. Съезди, поговори, я тебя прошу. Пробы блестящие. Я ведь знаю, что он просил эту роль под тебя сделать, я все про него знаю. И про вас… Ну как уж получилось… Звезда моя. Вы оба сильные. Вы оба любите кино. Вы… как-то справитесь.

— Я поеду, — соглашаюсь, утирая слезы и облизывая пересохшие губы. — Я поеду и поговорю с ним. Андрей, отвези меня на Якиманку. Пожалуйста.

Водитель отстраненно кивает, перестраивает автомобиль в нужный ряд.

— Поговорите, Катя. Сложно будет, у него ведь семья... — Глаша затихает. — А у вас была семья. Но ты поговори… Сложно будет…

— Сложностей я не боюсь, Глаша. И его семья меня не интересует. Мне просто нравится это кино, — быстро говорю, вытирая влажную ладонь о брюки. — Понимаешь?

— Понимаю. Тогда все получится, — смеется она, и я чувствую долгожданное облегчение. — Все получится!..

Глава 13. Катерина

Ни о чем не думать, чтобы ненароком не испортить.

Эту установку я даю себе, пока по московским дорожным пробкам добираюсь до офиса кинокомпании «ФильмМедиа», которую по приезде из Европы организовали Адам и несколько его друзей. В то время они снимали много разной рекламы: коммерческой и социальной. Новой рекламы, качественной — такой в Москве еще никто не делал, поэтому услуги Варшавского стоили дорого и работал он далеко не со всеми. Для него всегда была важна репутация. Он выстраивал ее по кирпичикам, заводил знакомства и планомерно развивал свою популярность.

А потом, после ужасной аварии, произошедшей в первую годовщину нашей свадьбы, Адам все потерял. Деньги, репутацию, не запятнанное скандалами имя, уверенность в себе — все.

За один вечер.

Это было горько и несправедливо, но так случилось.

Я, несмотря на тяжелый послеродовой период, помогала мужу справиться с непростым этапом, а он… как оказалось, в это самое время все больше сближался с Ириной.

Такое предательство сложно принять и простить, но сейчас, оказавшись в модном офисном пространстве, я не могу избавиться от ощущения, что искренне восхищаюсь Варшавским и его умением восставать

По пути в приемную руководства сталкиваюсь с высоким, грузным мужчиной, который действительно пугает.

— Извините, — бросает он, одаривая меня тяжелым, мертвым взглядом.

— Ничего страшного… — делаю шаг в сторону.

Успеваю заметить длинную бороду, злые, глубоко посаженные глаза, и оборачиваюсь. Грубая просторная ряса развевается от широких, стремительных шагов, а в руке у попа черный кожаный дипломат. Улавливаю стойкий аромат воска со смесью ладана и сжимаю ремешок сумки на плече. Внутри моментально вырастает невыразимая тревога, хотя эти ноты я четко ассоциирую с выходами нашей семьи на воскресную службу в храм.

Дверь в кабинет оказывается приоткрытой. Ни секретаря, ни ассистента нет.

— Можно?.. — выпрямив спину, вежливо стучусь.

— Да, — грубовато отвечает Варшавский, а, увидев меня, откидывается на спинку кресла. Как-то враз смягчается и расслабляется. — Привет. Проходи, Катя. Садись.

Кивнув, упругой походкой иду к свободному стулу. Землистый, неожиданно неприятный запах ладана поглощает сладковато-дымный — загадочного ветивера.

Взгляд Адама многозначительный и чуть агрессивный, но на губах повисает дежурная улыбка.

— Глафира сказала, я могу приехать. — Ставлю сумку на стол.

— Да, конечно, — бывший муж разводит руками. — Я даже рад, что партнеры организовали пробы. Теперь ни у кого не останется сомнений — никто не сыграет Анну так, как это сделаешь ты. Абсолютно твоя органика. Я называю это «сильная женственность». Таких актрис у нас немного…

— Благодарю, — стараюсь держаться холодно, хотя признаюсь: восхищение в его голосе льстит. — Наверное… мы должны как-то поговорить?..

— Да, было бы неплохо, — от легкой агрессии на лице Адама не остается и следа. — Но сначала мы подпишем контракт, Катя.

Взяв увесистую папку, он склоняется над столом. Я забираю ее, не глядя и не касаясь его руки.

— Контракт? Уже?.. — взволнованно переспрашиваю. — Но зачем там быстро, Адам?

— Вряд ли в разговоре мы найдем такие точки опоры, что будем готовы подписать его после.

— Ты прав, — соглашаюсь и листаю документ. Зависаю где-то на пятой странице. Подняв на бывшего мужа растерянный взгляд, рассматриваю невозмутимое гладковыбритое лицо. Варшавский выглядит уставшим, при этом, как всегда, собранным, а серо-голубой цвет тонкого вязаного свитера удивительно идет к светлым волосам и совпадает с оттенком контролирующих меня глаз. — Только… как же мы будем работать? Если… вот так все… у нас…

— Мы оба профессионалы, Катя, — Адам сцепляет руки на столе. — Предлагаю отталкиваться от этого.

— Согласна. Мы профессионалы, — отвечаю, снова опуская взгляд и щурясь от плавающих перед глазами строчек. — Только мне нужно изучить все это…

— Я об этом позаботился. На каждой странице — виза твоего агента. Ты ведь, кажется, ему доверяешь?

Только сейчас замечаю подпись Сташевского в правом нижнем углу.

— Жора уже изучил этот контракт? — удивляюсь.

Ловлю себя на мысли, что мне даже не хочется скандалить по поводу безоговорочной уверенности Варшавского в моем участии в проекте. Это магия какая-то. Будто бы все было предопределено кем-то свыше. Возможно, сама Анна Шувалова таким образом дает мне свое благословение. По крайней мере, я в это искренне верю.

Мы, актеры, вообще жутко суеверные. Такие знаки воспринимаем слишком буквально.

— Я все же ему позвоню?.. — недоверчиво спрашиваю, открывая сумку.

— Конечно, как удобно. — Адам следит за каждым моим движением: внимательно, но вполне цивилизованно.

Длинные загорелые пальцы ритмично постукивают по столу.

— Алло, Жора. Привет, — поглаживая гладкую бумагу, тепло здороваюсь с другом.

Мягко улыбаюсь.

— Подписывай, Катенок, — Сташевский отвечает так быстро, будто только и ждал, когда я позвоню. — Там все более чем в порядке. Гонорар видела?..

— Нет, — еще раз пытаюсь сфокусироваться на черном шрифте.

Ничего не выходит.

— Пятьсот тысяч за смену, — многозначительно растягивает. — Ты теперь не Катенок, ты Львица моя, — весело намекает на свой жирный процент.

— Эм… — с опаской поглядываю на режиссера и продюсера в одном лице и не знаю, что сказать. — Хорошо. Пока…

Кладу телефон на стол и тянусь за ручкой.

— Очень щедро, Адам. Спасибо тебе, конечно, но я столько не сто́ю, — замечаю тихо.

Открыв последнюю страницу документа, решительно ставлю подпись.

Адам предусмотрительно молчит. Он несколько раз пытался отправлять мне деньги для дочери, но всегда получал их обратно. Всю сумму до копейки. Пришлось даже ограничить свой банковский счет для всех неопознанных входящих поступлений.

— Поздравляю, Катя.

— Все. — Закрываю папку и с ужасом обнаруживаю, что экран мобильного вспыхивает очередным оповещением из какого-то приложения.

Адам тоже это замечает и рассматривает фотографию дочери на заставке. В тот день мы гуляли в Бресте, ели мороженое. Лия измазалась, мне показалось это забавным. Я сделала снимок на память.

Перевернув телефон, смущаюсь.

— Расскажи немного, кто еще утвержден? — деловым голосом спрашиваю.

Взгляд Адама становится неподъемным, но он держит себя в руках.

— Твоя родственница.

— Евангелина? — удивляюсь, но реагирую вполне равнодушно. — Дай угадаю. На роль Аглаи?..

— Верно. Дань уважения Александрову.

— Я так и поняла, — киваю. — А кто еще… Про Захарова помню, — чувствую неловкость.

Адам почесывает подбородок и словно пытается сконцентрироваться.

— Кто еще? Топоржевский, Соломина, Кулаков…

— О… Соломина?.. Неужели она вернулась из Индии? — иронично закатываю глаза. — Даже не верится.

— Да. Шура сильно похудела, разговаривает теперь гораздо тише, но харизму свою не растеряла.

— Это было бы очень сложно сделать, — смеюсь. — Помнишь, как мы с ней в Сочи…

— Помню, — обрывает Адам напрягаясь.

Я замолкаю и пораженно качаю головой. Так естественно обсуждать коллег мы могли только во время нашего брака. У нас удивительно схожие взгляды на людей и вообще… на этот мир.

— А кто сыграет роль дедушки? — вновь занимаю некомфортную паузу вопросом.

Адам хмурится, но отвечает:

— Хотел позвать Афанасьева, но у него параллельный проект до ноября.

— Я могу поговорить с Генри… — предлагаю. — Если хочешь... Мне кажется, он бы идеально подошел.

— Я не против, но вряд ли твой брат согласится.

— Я же согласилась…

— Ты — другое дело, Катя, — произносит Адам вкрадчивым, обманчиво мягким голосом, и я сбрасываю с себя всю легкость, которую вдруг ошибочно почувствовала.

Мы долго друг на друга смотрим.

Я думаю, что это вообще весьма печально и

И почему до брака я никогда не чувствовала себя одинокой, а после… будто разучилась сама дышать?

— Поговорим? — давит бывший муж.

Я лишь пожимаю плечами.

Как профессионал снимаю с него маску хорошего, талантливого режиссера. Остается только мужчина. Мой бывший мужчина, с которым у нас непростые отношения, в том числе судебные, поэтому внутренне подбираю остатки своего достоинства.

— Я хочу видеть свою дочь, Катерина, — произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

На безымянном пальце левой руки красуется гладкое обручальное кольцо. Не то что раньше. Новое…

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю без раздумий и гордо. — Вам не сто́ит начинать общение.

Мы обмениваемся колючими взглядами.

— Жаль, что ты не хочешь по-хорошему. Я — отец Лии. И навсегда останусь тем, кто услышал ее первый крик и перерезал пуповину.

— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей, — завершаю бессмысленный разговор поднимаясь. — Мою дочь ты не увидишь. Все. Точка!..

— Сядь, — Адам резко подается вперед.

— Не вздумай мне указывать, — выставляю перед собой руку, но возвращаюсь на место.

Дышу через раз.

— Катя… — качает он головой и отворачивается. Долго смотрит в окно и снова на меня. — Ты хоть понимаешь, какой вред причиняешь Лие? Я знаю, что это такое не из книг и не из фильмов: как расти без отца. Каково это — каждый раз видеть одноклассника с папой и отводить глаза, делать вид, что все в порядке. Катя, Катерина, зачем ты так поступаешь?..

— У Лии нет отца, — стою́ на своем до последнего. — Ни по документам… никак.

Мы впервые касаемся этой скользкой темы, за которой сокрыто мое огромное чувство вины. Единственное, в чем я чувствую себя виноватой.

Варшавский будто бы считывает эту эмоцию и смотрит на меня разочарованно.

— То, что твой отец, воспользовавшись моей свежей судимостью после аварии и ложными доносами от своих прихлебателей, каким-то образом воздействовал на суд и ограничил меня в правах, еще ничего не значит. Твои юристы должны были сказать тебе: права родителя можно восстановить. Это трудно и муторно. И я работаю над этим, но вы со своей стороны все не угомонитесь.

Я… господи, как мне стыдно.

После скорого развода Адам постоянно надоедал просьбами встретиться с Лией, а мне было так невыносимо его видеть. До состояния оцепенения и до нежелания жить. Я попросила отца помочь, он помог: как посчитал нужным.

О морали этого поступка я не задумывалась.

В измене тоже нет морали.

Мы оба аморальны. Оба ошибались. И что теперь?

— Я хочу видеть свою дочь, — еще раз просит Адам.

— Нет.

Мотаю головой и хватаю сумку. Хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Зачем я подписала этот контракт?

Это будет сущий ад.

— Ты хоть раз думала, что я тоже могу играть не по правилам? К примеру, пожаловаться в опеку, устроить тебе проверки.

— Ты так не поступишь.

— Правильно. Потому что я порядочный человек.

— Обсуди это со своей женой за ужином, — вскакиваю с места. — А лучше вспомни, как ты встречался с ней, пока я кормила грудью мою дочь и не спала ночами. Порядочный человек.

Варшавский поднимается и давит на меня таким мрачным взглядом, что я даже пугаюсь. Его широкие, густые брови сведены, челюсти плотно сжаты, плечи напряжены.

— На этом все, — поднимаю руку. — Я сыта по горло!..

— Мы не договорились, — останавливает.

— Мы не договоримся, Адам.

— Катя!..

— Пока.

Ноги не слушаются, но я разворачиваюсь и бегу, сметая все на своем пути. Забываю о лифте, едва не поскальзываюсь на гладкой плитке в фойе и выскакиваю на улицу. Пока еду с Андреем в Шувалово, пытаюсь восстановить внутреннее равновесие, а в саду встречаюсь с Анютой. Она возвращается с очередной пробежки.

— О, привет. Поздравляю, сестра!.. — изумленно говорит и осматривает меня с ног до головы. — Ты какая-то возбужденная. Рада, что все получилось?

— Вы что… уже все в курсе?

— Жора рассказал Генри, Генри — мне. Я никому не растрепала, не переживай.

— Спасибо. Отца надо… как-то подготовить.

— Катя, — голос Ани вдруг становится серьезным. Она хватает меня за руку и крепко держит. — Я правильно понимаю, что… ты решила ему отомстить?

— Я… Почему?.. — вспыхиваю.

— Это ведь идеально. Варшавский все деньги в этот фильм вложил. Ты можешь угробить его кинокомпанию, отказавшись ближе к концу съемочного процесса. Он сгниет со своими долгами. С изменщиками только так и поступают, Пух. Ты ведь это и задумала? Скажи!..

— Не знаю… — высвобождаю ладонь и растерянно озираюсь. — Мне нужно найти Лию. Прости.

Глава 14. Адам

Шесть лет назад

Москва

Режиссер — это человек, которому больше всех надо.

Пока Миша Александров общается по телефону деловым тоном, я недовольно на него посматриваю и мысленно в тысячный раз прогоняю сюжет таким, каким его вижу только я.

Самое сложное в работе, которую я безусловно люблю: вырвать эти яркие кадры из своей головы и аккуратно донести до каждого звена в съемочной группе, не упустив ни одной детали.

В этом плане помогает только опыт и время. Наконец-то рядом появляются люди, которые с полуслова способны понять, что я от них хочу.

— Адам Лазаревич…

— Просто Адам, Глафира, — раздражаюсь. Раз пять уже просил.

Худшее из бед — лишний официоз. Все и сразу становится картонным и безвкусным.

— Ну простите, — вздыхает она, переминаясь с ноги на ногу. — Свет уже устанавливают, массовка тоже готовится, а что будем делать с актрисой? Вы сказали, что вопрос закрыли, но никто не пришел.

Александров кладет телефон на стол, оборачивается, чтобы посмотреть на мою новую ассистентку, и… улыбается.

— Скоро будет актриса, — посматриваю на часы и пятерней приглаживаю волосы. — Дай мне полчаса. Мы с Мишей договорим.

— Хорошо, — Глафира недовольно щурится, но быстро уходит.

— Ты любишь постарше и покрупнее? —иронично замечает Александров.

— А что тебе не нравится? — не понимаю.

Открыв ноутбук, ищу папку со сметами.

— Это ведь твоя новая ассистентка?

— Допустим.

— У нас… в смысле в Москве,

— Мои глаза не надо радовать. И для оперативности всегда есть такси. В людях я ценю другое.

— И что же? Даже интересно послушать человека с соседней планеты.

Я усмехаюсь.

Мы знакомы где-то полгода.

Я искал сопродюсера для одного короткометражного проекта, желательно молодого и амбициозного. По рекомендации нашел Александрова и Харламова. Мы встретились и как-то сразу безоговорочно во всем друг друга устроили, а та работа хорошенько выстрелила в серое московское небо. Да так, что обильные осадки в виде шквала заказов на рекламные ролики и съемки клипов для поп-исполнителей до сих пор кормят созданную нами кинокомпанию.

— Так что ты там в людях ценишь?

— Глафира теплая, — поднимаю взгляд от экрана ноутбука.

— Как любой живой человек? — иронизирует Миша.

— Не все люди теплые.

— Как правило, в морге…

— Какой ты балбэс!..

Покачав головой, смеюсь и пытаюсь держать себя в руках, чтобы говорить без европейского акцента.

Чужаков в Москве не любят, поэтому приходится многое контролировать.

Самоконтроль — отличная вещь, вот только теряется, когда эмоции слишком натуральные: радость, грусть, получение удовольствия или ярость. В такие моменты управлять своим телом или голосом гораздо сложнее. В работе это тоже всплывает.

— Не знаю, как объяснить, — откинувшись на спинку кресла, смотрю в потолок и активно жестикулирую. — Это просто надо… чувствовать. Есть люди теплые, есть холодные. С первой встречи уже все ясно.

— Никогда не замечал. Я что... тоже теплый?

— С другими стараюсь не контактировать. Смысла нет. Я пятнадцать ассистенток отсмотрел. Какой в них толк, если они как замороженные? Просто любоваться? — морщусь.

— Можно и трогать, — он усмехается.

— Мне нужна была ассистентка, а не любовница.

О том, что меня в первую очередь поразило в Глафире, умалчиваю. У нее удивительно большие, серые, все понимающие глаза. Возможно, такое ощущение возникает из-за толстых линз, не спорю, но на собеседовании я заметил еще одну деталь, которая меня добила: рваные кожаные туфли с закрашенными черным маркером носками.

— Так что с «Метрополитеном»?

— Не пустят они нас, — качает головой Александров.

— А с рестораном?

— Тоже мимо. Они работают круглосуточно, закрыть зал — дико дорого, мы не впишемся, Адам. Бюджет не резиновый. Как ты собрался снимать полный метр с такими запросами?..

— Мне нужен именно «Савой», — уверенно настаиваю. — Другой не подойдет. Там обстановка что надо, мы такую в студии будем создавать годами и все равно не получится — энергетика не та.

— Энергетика у него не та, — раздражается Миша.

— В «Савое» пахнет роскошью и деньгами, историей, в конце концов. Реквизит так не сыграет. Мне нужна художественная картинка.

— Весь мир начинает снимать документально, а этому «художественно» подавай.

— В том-то и дело. Реклама должна выделяться. Пусть все снимают так, как кхотят, — тоже злюсь.

Мы часто спорим. Преимущественно из-за денег. Мне, как постановщику, хочется сделать все на максимальном уровне, а Александров больше продюсер: он пытается считать наши деньги. Третий партнер — Яков Харламов — в последнее время в офисе почти не появляется, но всегда рад дивидендам, которые, по его мнению, безнадежно малы.

— Если делать, то делать хорошо, — чуть спокойнее договариваю. — Давай еще подумаем. Я съезжу вечером в «Годуновъ». Посмотрю, что там и как.

— В «Годуновъ»? — удивляется Миша. — С кем это ты собрался в самый дорогой ресторан Москвы?

— С кем надо!.. — отворачиваюсь к окну.

Про Катю я еще никому не говорил. Во-первых, трепаться не люблю, во-вторых… не знаю… Это что-то вроде ревности, граничащей с собственническими замашками.

Просто пока никому не хочу ее показывать.

Особенно этому жлобу — Александрову.

Миша из какой-то огромной и богатой творческой семьи, хотя сам себя к ней не причисляет: весь его капитал — результат доставшегося наследства от трагически погибшего отца. Отчим Александрова — ужасный самодур, режиссер, заведующий каким-то русским театром, мать тоже из нашей индустрии. Там еще бессчетное количество братьев и сестер, о которых мы никогда не разговаривали.

Самое смешное, что я слышал: в их доме есть расписание завтраков и ужинов, которые можно пропустить, только если ты не в городе. В остальное время отговорки не принимаются. Ужасная глупость, на мой взгляд, — загонять взрослых, состоятельных людей в какие-то рамки.

Вся эта московская светская жизнь вообще тяжело мне дается. Я бесконечно путаю фамилии, забываю лица и стараюсь свинтить с мероприятий сразу после официальной части. На «Кинотавр» ехал с единственной целью — встретиться с людьми из Фонда, хотя теперь уже не жалею.

Телефон вибрирует в кармане. Значит, все-таки пришла… Чувствую приятное предвкушение: и мужское, перед встречей с понравившейся девушкой, и чисто профессиональное, потому что увидеть Катю в кадре я впервые захотел там же, где с ней познакомился — на сочинском пляже.

Она вообще удивительная.

Скромная, даже, пожалуй, робкая, очаровательно женственная, несмотря на юный возраст, и, конечно, теплая. Это я почувствовал моментально. Даже простояв битый час в ледяном море, холодной она не стала.

— Пойду. У меня съемка. — Подхватываю пиджак и направляюсь к двери.

— Так и не договорились. — Александров зачем-то идет за мной, и мы оба встречаемся с Катей, скромно осматривающей стены приемной.

На ней белое приталенное платье и туфли без каблуков.

— Катя?.. — Миша крайне удивляется.

— Привет, — она испуганно смотрит то на меня, то на него.

Взяв ее за руку, привлекаю к себе. Мы пока не заходили дальше поцелуев и ласк, поэтому каждое прикосновение к ней мое тело воспринимает с оглушительным взрывом ниже пояса.

— Вы знакомы? — недовольно хмурюсь.

— Немного, — Катерина, смущенно потупив взгляд, прячет пылающее лицо у меня на груди.

— Я немного ее брат, — смеется мой партнер и упирает руки в бока. — И что у вас здесь происходит?..

Глава 15. Адам

Съемка рекламного ролика для крупного московского застройщика проходит вполне успешно, если не считать, что руководить прекрасной, манящей Катериной в кадре довольно затруднительно.

Сюжет прост. Спальня. Раннее солнечное утро. Девушка просыпается и, отбросив одеяло, подходит к панорамному окну, за которым видит набережную реки Москвы.

Завтра уже с другими действующими лицами мы снимем еще семь подобных роликов, которые планируем зафиналить панорамой многоэтажки с высоты птичьего полета.

— С

— Все отлично, — смеюсь, потирая подбородок.

Обычно на площадке я использую директивный подход и прямые интонации, а вот с Катей так не могу. Просто не получается разговаривать с ней строго и сухо. Приходится подыскивать интересные метафоры и описывать необходимые эмоции с помощью образов.

А у меня, буду честен, с образным мышлением туго.

Но она смотрит на меня такими выразительными, доверчивыми глазами, что мне позарез надо стать для нее… лучшим.

Лучшим режиссером и лучшим мужчиной. В Москве так точно.

Хотя бы на девять баллов из десяти.

После изнурительных съемок мы наконец-то едем в самый фешенебельный ресторан столицы, где я еще пристальнее наблюдаю за Катей. Вот, что никак не складывалось: при всей своей скромности и робости, она так относится к роскоши, будто для нее это естественная среда обитания — просто ее не замечает.

Из обширного меню от лондонского шефа выбирает сырный суп и просит официанта разбавить чай холодной водой.

Я улыбаюсь.

И снова попадание — любая другая (обычная) девушка, оказавшись в «Годунове», так бы не спросила. Постеснялась бы…

— Почему ты не рассказала о своей семье, Катя? — спрашиваю, как только мы остаемся одни.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не задать этот вопрос в приемной, но Катерина так трогательно засмущалась, что не хотелось делать этого при Александрове и давать ему еще больше пищи для насмешек и разговоров.

— А это важно? — озадаченно спрашивает.

Если это какая-то игра, то я пас.

— Если это касается тебя, — конечно, важно, — отвечаю прямо.

Катя взволнованно вздыхает и, расправив накрахмаленную салфетку, опускает ее себе на колени.

— Просто хотела, чтобы я тебе понравилась и ты не разочаровался раньше времени. Ты меня не узнал, и это показалось удивительным. Было… интересно.

Отхлебнув воду, нервно отставляю стакан и осматриваю обстановку: тяжелые, похожие на театральные, портьеры, выбеленные стены, украшенные картинами в анималистическом стиле, позолоченные подлокотники стульев.

Все-таки для съемок мне нужен «Савой». Это совсем не то, не подходит.

— Адам, все в порядке?.. — зовет Катя.

— А… да… Задумался о работе. Со мной такое часто бывает. — Широко улыбаюсь, чувствуя неловкость. — О чем мы говорили?

— Ты расстроился, что я не рассказала о своей семье, — застенчиво напоминает.

— Расстроился, — соглашаюсь, как дурак.

Снова залипаю на том, как нежно алеют ее милые щечки.

В женской внешности я фанат органичности и целостности образа. Катина мягкость полностью соответствует ее внешнему виду с приятными округлыми бедрами, тонкой талией и прямой осанкой.

— Катя, — раскрываю ладонь над столом.

Она послушно вкладывает пальцы и завороженно смотрит, как я их сжимаю.

— Давай так поступим, — сдерживаю острое желание вскочить и крепко ее обнять. — Ты расскажешь, в чем именно я должен был разочароваться, узнав о твоей семье, и мы раз и навсегда закончим этот разговор. Миша что-то болтал, но не так чтобы много, и, если уж совсем честно, я не особо слушал…

— Я заметила, что ты часто отвлекаешься, — смущенно отвечает Катя, но в глазах у нее бушует самая настоящая паника.

Значит, раздумывает над моим предложением.

— Просто рассказать?.. — она вежливо кивает официанту, который подает суп и приборы.

— Да. Просто рассказать.

Катерина придвигается.

— Вот так вывалить на тебя все наши семейные скелеты? — шепотом спрашивает.

— Давай! Я готов. — Крепче сжимаю ее руку.

Еще раз стрельнув в меня взглядом, Катя тяжело вздыхает.

— Расскажу то, что есть в общем доступе, Адам. Ты все равно узнаешь, так что лучше это сделаю я. Миша что-нибудь говорил тебе… про своего отца?

— Нет.

— В общем, — она убирает ладонь и нервно потирает ее о вторую. — Это было в середине девяностых, кажется. Моя мама… мм… наша с Мишей мама была ведущей актрисой известного театра, а ее первый муж — Арсений Шувалов — ведущим актером. Они были очень красивой и успешной парой. Близнецы только что появились на свет, но мама боялась упустить единственную работу, ее ведь тогда немного было, поэтому быстро восстановилась и начала репетировать. И все бы ничего, но с появлением в коллективе нового режиссера — моего отца — стали ходить разного рода сплетни. Ну знаешь, как это бывает…

— Его обвиняли в связи с твоей мамой?

— Да. Было очень много грязных домыслов завистников, которые провоцировали скандалы на пустом месте. Дядя Арсений — а он к тому же был троюродным братом отца — отличался ревнивым характером. Был жутким собственником. Он был с мамой жесток...

— А они и правда встречались с твоим отцом?

— Нет… уверена, что нет. Хотя… — задумывается.

— Что?

— В общем, не знаю, Адам. Правда… Не знаю.

— И чем все закончилось?..

— Несчастным случаем. — Катя облизывает пересохшие губы и делает вдох. — Они играли… кажется, «Три сестры». Мама разливала чай в чашки в одной из сцен, а дядя Арсений должен был его выпить. Правда, едва пригубив напиток, он навзничь упал и... в ту же минуту умер.

— Ого… отравили?

Катя пожимает плечами.

— Времена были тяжелые, Адам, в стране жуткий кризис. Надо сказать, что шумиха, поднятая в прессе, была неприлично раздута: миллионы версий каждый день выходили на первых страницах газет. Мама отравила мужа, или они сделали это вместе с отцом? Разное писали. Очень много грязи…

— А расследование?

— Оно было скомканным, говорю же: в стране кризис. Но никаких улик, доказывающих вину моих родителей, обнаружено не было.

— И они поженились?.. — вопросительно приподнимаю брови.

— Папа чувствовал себя виноватым за все, что случилось, поэтому... Да. Он пришел к дедушке и официально попросил руки мамы. Близнецы его не испугали… — затихает, словно раздумывая, говорить мне или нет.

— Что? Скажи...

— Правда, мне всегда казалось и все еще кажется, что отец их как-то… недолюбливает. Особенно Мишу.

— Здесь как раз не вижу ничего удивительного, Катя, — качаю головой. — Далеко не каждый мужчина может полюбить чужих детей. Я бы точно не смог.

— Ну вот… Я все тебе рассказала, — она с облегчением вздыхает, поправляет вьющиеся волосы и берет ложку с белоснежной салфетки. — Надеюсь, не сбежишь…

— Ерунда какая. Не сбегу. Даже не надейся! — с твердой уверенностью произношу. — Поешь уже.

— Спасибо.

Я смотрю, как она аккуратно ест суп, смущенно вытирая рот салфеткой, и почему-то именно в этот момент в этом самом пафосном месте Москвы навсегда для себя решаю: она будет моей.

Моей возлюбленной. Моей супругой. И матерью моих детей.

***

Глава 16. Катерина

Настоящее время

Следующие полтора месяца я с хладнокровным упорством препарирую оставшиеся чувства и, кажется, наконец начинаю дышать свободнее всякий раз, когда Адам Варшавский оказывается рядом.

Будто старше становлюсь.

Сильнее и крепче.

Определенную роль в моем становлении как независимой от эмоций личности играют близкие. Отец, узнав о подписанном контракте с «ФильмМедиа», в упор меня не замечает, а мама во время ежедневных трапез недовольно поджимает губы и демонстративно от меня отворачивается.

Остальные восприняли новость сдержанно: Аня с Генри искренне обрадовались моему будущему успеху (я очень на него надеюсь), Миша, Евангелина и Артем сухо, но вежливо поздравили, а Настя, оказавшись со мной наедине, высказала опасения по поводу работы с Адамом и теперь трогательно волнуется за нас с Лией.

К тому же старшая сестра с радостью согласилась остаться с моей дочкой на время съемок. Так я избавилась от еще одной головной боли: не нужно искать постоянную гувернантку и нет необходимости таскать ребенка по гостиницам, где фоном будет мелькать ее предатель-отец. Да и Инга Матвеевна всегда будет рядом. Так лучше.

Я как тревожная и любящая мать все время сомневаюсь. Смогу ли я долго быть без Лии с учетом нашей крепкой привязанности? Как все это будет? Справится ли она с разлукой?..

Вопросов много, но, чтобы узнать ответы, придется попробовать.

А потом начинается такая плотная предсъемочная работа, что обращать внимание на манипуляции отца, недовольство мамы или собственные сомнения и страхи просто не хватает сил.

Этот этап своей новой профессиональной жизни я бы разделила на три равнозначных блока.

Во-первых, мы с актерами и представителями всех департаментов съемочной группы три раза в неделю встречаемся на читках сценария, где подробно разбираем ключевые сцены будущего фильма по вопросам и задачам. Несмотря на то что из-за сжатых сроков читки проходят в ускоренном режиме и без главного героя (Игнат пока занят на другом проекте), работа движется слаженно. В основном разбираем диалоги, а сценаристы делают пометки, где и как их можно усилить или внести изменения.

Адам на этих встречах практически не появляется, поэтому я веду себя естественно и быстро обрастаю полезными и приятными знакомствами.

Во-вторых, очень много времени провожу в ателье, в котором отшивают костюмы под наш большой проект. Сначала с меня снимают мерки, затем начинается бесконечная подгонка с художниками и мастерами. Это томительно долго, а временами, когда острые иголки больно впиваются в кожу, ужасно неприятно, но всегда безумно красиво. Просто волшебно!.. Все-таки наряды начала прошлого века — платья с жесткими корсетами, украшенные ручной вышивкой и стразами, полудлинные жакеты из сукна, роскошные меховые манто, в которых моя фигура кажется еще более хрупкой, и невероятные шляпки с легкой вуалью — моя нескончаемая любовь.

Для визуального увеличения бедер в каждый наряд вшивают поролоновые накладки. Поправляться ради проекта я категорически отказалась, да и вряд ли получилось бы, потому что — и в-третьих — львиная доля моих рабочих будней проходит на специальных занятиях. Их довольно много: в первую очередь балет, затем бальные танцы, этикет, верховая езда и даже фехтование.

Вечерами я с трудом успеваю на общий семейный ужин, посвящаю свободное время любимой дочери, а потом в холодной широкой постели забываюсь крепким сном.

В одиночестве.

Но совершенно ни о чем плохом не думаю.

Первый съемочный день получается слишком нервным.

Все начинается с того, что мой личный трейлер еще не подготовили, поэтому приходится делить пространство с Евангелиной. И пока работают гримеры, решаю наконец-то поговорить с ней о том, что давным-давно меня беспокоит.

— Ева…

— Чего?

— Не хотела поднимать эту тему, но… очень тебя прошу: поговори с Бэллой.

— С Бэллой?.. О чем? — не понимает.

— Дело в том, что она практически каждый день обзывает Лию.

— Хм… Моя дочь? Очень на нее непохоже…

— Я тоже удивлена, — негодующе признаюсь. — И, заметь, я ничего до этого не говорила, хотя мне показалось странным, откуда четырехлетний ребенок знает некоторые слова, с помощью которых обращается к моей дочери. Не находишь?

— На что это ты намекаешь?

— Я ни на что не намекаю, Ева, — вымученно вздыхаю и смотрюсь в зеркало.

— Хорошо, но уверена, что это какое-то недоразумение. Бэлла очень тактичная и благоразумная, это всегда отмечают няни и воспитательницы.

— Возможно… Просто не с Лией…

— Ну… знаешь, это дети. Может, Лия что-то выдумывает, чтобы получить больше твоего внимания? В неполных семьях такое бывает.

Господи, какая она…

— Ева, — киваю гримерше Оксане, с которой нам предстоит отработать эти сорок смен, и резко поднимаюсь, — прекрати. Мне надо было обратиться к Мише, он бы не стал паясничать и давить на больное.

— Не надо, Катя, — она смягчается, но выглядит это слишком неестественно. — Прости. Ладно, я поговорю с Бэллой.

— Будь так добра, — бросаю через плечо и выхожу из трейлера.

В специально выстроенном городе слишком много людей, но мой взгляд привлекает Адам. Он общается с Артемом и часто кивает, в чем-то с ним соглашаясь. Я оглядываю синие классические джинсы, черную водолазку и жилет, такой же, как у восьмидесяти процентов съемочной группы.

Заметив меня, Варшавский отмечает мой изящный наряд долгим взглядом и удовлетворенно качает головой. Я отворачиваюсь и иду искать Глафиру.

Просто, чтобы отвлечься.

После первого дубля о штатив камеры традиционно разбивают тарелку, на которой изящным шрифтом красуется название «Любовь в пуантах» и указаны имена главных участников проекта. По примете, если тарелка разбивается вдребезги, как произошло и у нас, — фильм ждет небывалый успех, а если остается целой — кинокартине пророчат провал.

Дальше мы на изнурительной жаре снимаем осенние пейзажные и общие панорамные дубли — у оборудования для них самая дорогая арендная цена.

Актеры по очереди проходят вдоль ровной, низенькой аллеи, а съемку осуществляет специальный дрон, которым управляет Артем и еще несколько человек рядом с Адамом.

— Снято?..

— Повторим еще раз, — слышу уверенный голос ассистентки из рации. — Все на исходную.

Чувствую, как коллеги,

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Варшавского, расположившегося в самом начале сада, и искренне негодую. Всех остальных актеров отсняли с первых дублей, а я здесь второй час борюсь с настроением и скверным характером нашего именитого режиссера.

— Можно мне? — спрашиваю и сразу же забираю рацию, не дожидаясь ответа. — Адам, — зову, нажимая на кнопку. — Можно тебя на пару слов.

— Да, — отвечает он и поднимается из режиссерского кресла. — Что случилось?

Помимо нескольких лет, на протяжении которых я искренне ненавидела Варшавского, между нами сейчас сто – сто пятьдесят метров. Казалось бы, это абсолютно безопасно, учитывая и расстояние, и прошедшее со времени нашего развода время, но я снова вязну в болоте.

— Ты можешь… можешь, нормально объяснить, что от меня требуется? — прошу в рацию.

— Эм-м. Я, по-моему, только это и делаю.

Беру на себя смелость и возражаю:

— Я видела, как ты работал с другими и раздавал ценные указания. Почти приказы. Со мной ты так не работаешь.

— Впервые слышу, что меня обвиняют в предвзятости, — он стоит на своем.

— Да пошел ты!.. — смачно выплевываю, намеренно забыв нажать на кнопку.

— Ты у меня на мониторе крупным планом, Катя… — предупреждает Адам.

Замечаю дрон, летающий по кругу.

Черт.

— Эм… Прости… Я просто очень нервничаю, поэтому не могу сосредоточиться, — тут же смущаюсь, а голос Адама становится почти дружеским и успокаивающим:

— Не нервничай, Катерина. Время у нас есть. Просто… пока привыкай. И будь собой! Ты очень красивая сейчас, у тебя все получится!..

Глава 17. Катерина

На удивление после приободряющих слов бывшего мужа съемка проходит блестяще. Я наконец-то обретаю актерскую уверенность, он — превращается в человека, который четко излагает, что ему надо.

В выигрыше оказываются все присутствующие.

Когда Адам говорит: «Снято!», Глаша радостно показывает большой палец, с высоты птичьего полета улыбаются даже дроны с камерами, а я, ослабив тесный корсет, удовлетворенно выдыхаю и направляюсь в трейлер, на ступенях которого неожиданно встречаю своего бывшего однокурсника.

Игнат скучающе оглядывается по сторонам, но, как только видит меня, поднимается и идет навстречу. Замечаю, что он, хоть и возмужал: плечи стали шире, а черты лица заостреннее — все равно особо не изменился.

— Привет, Шувалова-Бельская, — здоровается со мной в небрежной манере. — Сколько лет, сколько зим. Отлично выглядишь. С первым днем, что ли!..

Он уверенно тянется, чтобы поцеловать меня в щеку, но я в последний момент отвожу голову, и выходит что-то вроде приветственных объятий. Неуклюжих и неловких.

— Здравствуй, Игнат, — дежурно улыбаюсь. — Действительно, очень давно не виделись.

— Я всегда в Москве. Сама знаешь. В отпуск слетать некогда.

Последние два курса я заканчивала школу-студию МХАТ… очно-заочно. Можно сказать, даже в индивидуальном графике, согласованном лично ректором, а вот Захарова выгнали из вуза еще на втором курсе. Он не сошелся во мнениях с нашим строгим мастером. Так часто бывает, трагедии никакой. Однако отсутствие какого-либо актерского образования не помешало отчисленному стать самым успешным актером по итогам прошлого года, а интернет-сообщество до сих пор соревнуется в остроумии, придумывая все новые шутки: слишком уж много Игната на экранах. Продюсеров можно понять: они снимают тех, на кого идут в кинотеатры. Новые лица никому не интересны.

— На читках присутствовать не мог, — зачем-то говорит Игнат, — был занят на другом проекте.

— У Погосяна снимался. Я видела трейлер. Очередной успех, я тебя поздравляю.

— Спасибо, — отвечает он скучающим тоном и берет меня за локоть. — Поехали пообедаем, хочу с тобой поболтать. О роли и вообще.

Я аккуратно высвобождаю руку и заглядываю Игнату в лицо.

После моего неожиданного побега с кинофестиваля и с началом нарастающего сумасшедшего романа с Варшавским, Игнат перестал даже смотреть в мою сторону, а на курсе распространились слухи о моей легкодоступности. Полагаю, с его легкой руки.

Было ли мне обидно?

Ни капли. Я так была увлечена Адамом, что совершенно ничего не замечала.

Но прошло шесть лет. Мы стали старше, участвуем в одном проекте и оба неглупые люди. Постельные сцены предполагают некоторую близость. Было бы неплохо наладить контакт.

— Следующая сцена у меня вечером, поэтому можно и пообедать, — легкомысленно отвечаю. — Только переоденусь, иначе художник по костюмам убьет.

— Искренне жаль, — улыбается Игнат.

Непонимающе хмурюсь.

— Просто ослабленный корсет тебе очень идет, Катя, — он весело кивает на мою грудь.

Я, опустив взгляд, изумленно вскрикиваю и тут же прикрываюсь.

— Боже… Почему ты ничего не сказал?

— Сказал же.

— Захаров! — закатываю глаза и хлопаю дверью трейлера.

С помощью ассистентки избавляюсь от костюмного платья и надеваю бежевые, танцевальные легинсы и выданную продюсерским центром свободную хлопчатобумажную футболку с рабочим названием нашего фильма. Грим с прической приходится оставить, поэтому хватаю сумочку, проверяю, есть ли пропущенные в телефоне, и возвращаюсь к Игнату.

— Пошли, я видел кафе неподалеку, заодно поболтаем, — говорит он абсолютно серьезным тоном и размахивает ключами со значком «Ягуара».

Я с облегчением выдыхаю, потому что мой партнер не продолжает шутить на тему конфуза с платьем, и, вежливо отказавшись от вытянутой руки, иду на стоянку развлекательного комплекса.

Адам не обманул: для всей съемочной группы действительно арендована гостиница. Даже две. Еще вернее — два корпуса. Кто-то шутливо обозначил их как «М» и «Ж», потому что расселили нас по половому признаку. Варшавский всегда был в этом плане занудой и не терпел, когда на площадке случались служебные романы, считая, что это мешает рабочему процессу.

— Красивая машина, — проведя ладонью по обитой кожей передней панели, вежливо делаю комплимент.

— Да можно было взять и покруче. Ждать долго не захотел. Люблю все и сразу, — отвечает Игнат.

Я смеюсь и расслабленно откидываюсь на спинку кресла. Захаров всегда был хвастунишкой, но, как показала жизнь, это качество ему только в плюс — известным он все-таки стал. Без скандалов и громких романов. Частично из-за внешности, частично из-за таланта и, конечно, везения. Но главное ведь — результат?..

Мы доезжаем до ресторана грузинской кухни на трассе и, сделав заказ, смотрим друг на друга.

— Если честно, я удивлен, что ты согласилась у него сниматься.

— У Адама?

— У него, — пренебрежительно морщится.

— Почему? — ровно спрашиваю.

— Давай не будем делать вид, что мы живем в вакууме, Катя. Все знают, как он с тобой поступил, а ты — все еще не даешь ему видеться с дочерью.

— Давай не будем, — соглашаюсь. — Тогда тебе придется называть Адама по имени. Все-таки нам всем предстоит работать, хочется делать это честно и с должным уважением друг к другу. А… наши отношения с Варшавским остались в прошлом. Все, что касается Лии… В общем, мы сами в этом разберемся. На площадке мы находимся исключительно как актриса и талантливый режиссер, — цитирую заученный текст для прессы.

— Он не хотел меня брать. Видите ли, ростом не вышел, — раздраженно делится Игнат. — Мне уже потом, после подписания контракта, рассказали. Харламов настоял.

— Об этом я не знала.

— Вся Москва мечтает со мной работать, а этот морду воротит.

Я качаю головой. У любого кино своя подноготная. Творческие люди часто самолюбивы, вспыльчивы и не воспринимают критики, а еще не видят в титрах никого, кроме своего громкого имени. Избегать сплетен и не участвовать в заговорах — мое внутреннее правило, обусловленное принадлежностью к известной династии. Будет обидно, если фамилии моих великих предков прополощут в прессе из-за того, что у меня дурной характер и я не умею держать язык за зубами.

— И ведь сам он кто? Ну серьезно, Кать, обычный чувак с судимостью. Убийца!

— Игнат! — вскрикиваю возмущенно. — Ты в своем уме? Что ты такое говоришь?..

— Правду. Он убил человека, его за это осудили и дали условный срок. Разве не так?

Я жутко нервничаю, поэтому начинаю оправдываться.

— Во-первых, независимая экспертиза признала Адама невиновным. Аварийную ситуацию создал третий участник, который скрылся с места ДТП. Во-вторых, мне обидно это слышать, потому что Адам спасал меня: не вырули он на встречку, удар пришелся бы на правую сторону.

— Просто святой человек!

— Подумай сам, если бы Адам был виноват, ему бы дали реальный срок, — нервно киваю официантке, расставляющей дымящиеся блюда на столе, и хватаю ложку для первого.

— Ему бы и дали, если бы за него не заступилась жена погибшего.

— Хватит.

— Не понимаю, зачем ты его защищаешь? — Игнат тоже приступает к еде. — Тем более он закрутил с ней роман. Полагаю, как раз ради выступления в зале суда. Потом еще и женился.

Здесь уж не сдерживаюсь. Едва не ошпарившись борщом, вскакиваю с места.

— Оставь свое мнение при себе! Я сыта. Спасибо.

Стискиваю сумку в руках и быстро выхожу из ресторана. Теплый воздух понемногу успокаивает.

— Кать! — Игнат догоняет меня уже на стоянке, где я пытаюсь вызвать такси. — Ну прости дурака. Выбесило! Что бы этот Варшавский ни делал, ты все время его оправдывала. Не думал, что это и сейчас актуально.

— Неправда. Не всегда.

— Правда. Всегда-всегда.

— Нет, — вздыхаю остановившись. — Просто не стоило обо всем этом вспоминать. Прошло больше трех лет. У меня все хорошо, у Адама в семье тоже. Зачем ворошить прошлое?

— Может, чтобы ты признала свою ошибку?..

Всегда скучающий взгляд Захарова становится цепким.

— Ты зря меня бросила тогда, Катя. Надеюсь, сейчас ты это поняла.

Ах. Вот она, его цель. Заставить меня признаться.

— История не знает сослагательного наклонения, Игнат. А если, как говорят мудрецы, в жизни важен только путь, то и конечный результат не важен. Я знаю точно: до этой злополучной аварии у меня был счастливый брак и моя дочь родилась от большой любви.

— Мне жаль, что ты так ничего и не осознала, Катя. Вот я тебя любил тогда по-настоящему. Пойдем, у меня сцена через час.

Мы садимся в «Ягуар» и до кинолагеря едем молча, а как только выходим из автомобиля, встречаем запыхавшуюся Глафиру.

— Где вы ездите, Катерина?

— Обедали, — переглядываемся с Игнатом.

Глаша снимает очки и протирает линзы краем футболки.

— У нас общее собрание, а вас нет. Бегом на площадку, Адам в бешенстве.

Глава 18. Катерина

Причиной бешенства Варшавского оказалось совсем не то, о чем я думала, пока спешила к месту общего сбора. Успела перенервничать и представить, как меня отчитывают при всех, словно глупую девчонку.

Слава богу, ошиблась.

На самом деле, кто-то из сотрудников или актерской группы рассекретил место проведения съемок, опубликовав коротенькое видео в интернете, а учитывая популярность некоторых участников, взять того же Захарова, в скором времени здесь можно ожидать наплыв поклонниц. Это негативно отразится на утвержденном графике, который расписан буквально по минутам, и, конечно, теперь уже придется усилить охрану, что повлечет дополнительные расходы для продюсеров.

— Спешу напомнить, — строгим голосом произносит Адам, глядя на присутствующих исподлобья. Тяжелый взгляд останавливается на нас с Игнатом, но лицо бывшего мужа настолько непроницаемо, что его мысли остаются при нем. — Абсолютно все, кто здесь находится, подписали контракт, где особое внимание уделено конфиденциальности и ответственности за утечку информации, какого бы рода она ни была. Прошу сейчас же снять с ваших телефонов блокировку и сдать их для проверки.

В толпе становится шумно. Кто-то возмущается, но большая часть присутствующих ведет себя вполне адекватно и опускает мобильники в подготовленную ассистентами корзину. Мне бояться нечего, поэтому я с легкостью избавляюсь от своего.

— Я только приехал! — небрежно выкрикивает Захаров, поднимая руку и привлекая всеобщее внимание.

— Об опозданиях мы тоже обязательно поговорим, но позже. Сейчас это касается всех, — повторяет Адам и, вынув свой телефон из кармана джинсов, демонстративно кладет его к остальным. — Здесь все равны, Игнат, и так будет всегда. Звездные регалии остались в Москве и на красных ковровых дорожках.

Потупив взгляд, жду реакцию Захарова, но он неожиданно удивляет:

— Я все понял. Без проблем.

— Спасибо, — кивает Варшавский.

Съемочный день заканчивается только с заходом солнца.

С непривычки я чувствую себя вымотанной, поэтому спешу скрыться в номере, принимаю горячий душ и, затянув пояс белоснежного отельного халата потуже, протираю лицо специальным лосьоном после грима и расчесываю влажные волосы.

В дверь настойчиво стучат, и я спешу открыть, подозревая, что это Евангелина или кто-то из художников по костюмам, но, когда вижу Варшавского, совершенно теряюсь.

— Что-то случилось?..

— Что может случиться? — спокойно отвечает он, глядя куда-то поверх моего плеча, вглубь номера, и вынимает

— Да, спасибо, — тянусь, чтобы забрать, но Адам неожиданно отводит руку.

Смотрит на меня изучающе.

— Она ведь… уже разговаривает? — он вопросительно приподнимает брови и ждет моего ответа.

— Адам… — растерянно качаю головой. — Я…

— Просто вопрос, Катя. Просто. Вопрос.

— Лия очень хорошо разговаривает, — я отвечаю тихо, снова чувствуя вину. — Воспитатели отмечают, что она смышленая не по годам.

Уголки жестких губ подрагивают, а телефон оказывается у меня в руке.

У единственной из всей съемочной группы.

— Я думала, на площадке все равны, — поддеваю режиссера, поплотнее запахнув халат на груди.

— Мы не на площадке, Катя. Спокойной ночи, — отвечает Адам и, убрав ладони в карманы джинсов, уходит, а на следующее утро выясняется, что слив произошел с телефона одного из супервайзеров проекта, которого тут же увольняют.

*

Следующую неделю я даже не замечаю, настолько поглощена всем, что со мной происходит. По вечерам усиленно заучиваю текст и разбираю сложные моменты, а с самого утра отправляюсь в свой персональный трейлер, который к третьему съемочному дню доставляют на площадку.

Как правило, сцены с моим участием пишутся до обеда, поэтому после я могу спокойно прогуляться или позвонить по видеосвязи дочке, по которой безумно скучаю.

Особое удовольствие доставляет то, что я все больше вникаю в судьбу бабушки Ани и… стараюсь ее понять.

Будучи девушкой из состоятельной семьи, приближенной к государю, Анна Николаевна пробила себе дорогу на сцену, вопреки мнению самых близких и неутихающим пересудам в обществе.

Она вообще была бунтаркой и обладала качествами, которых мне так не хватает: свободолюбием и независимостью, нескончаемой силой воли и стремлением быть вне любой упорядоченной системы, а еще бабушка умела любить и бороться. Бороться за свою любовь.

Познакомившись с Аланом Маккоби во время путешествия по Европе, Шувалова отстояла свое право на брак с подающим надежды светилом медицины и, как бы ни было сложно любить его, никогда и никому не жаловалась.

По ночам невольно сравниваю героиню с собой.

Папа был не восторге от вспыхнувшего между мной и Адамом романа, и долгое время вел себя так, будто его вовсе не было. Варшавский терпеливо ждал. Месяц за месяцем. Год мы просто встречались, а потом отец был вынужден согласиться на свадьбу — я забеременела. Беременность была случайной, но абсолютно желанной.

Правда, за день до свадьбы случился большой скандал — отец неожиданно передумал. Тут уж мой будущий муж не выдержал, и они страшно поругались. Мы все равно поженились. При условии, что будем жить в Шувалово. Адам и здесь уступил, хотя это было сложно, а я просто радовалась, что все договорились, несмотря на то что до полного мира было далеко.

*

Одну из сцен мы снимаем в летнем саду. Дубль за дублем я повторяю один и тот же монолог и срываю цветы. Нервничаю, периодически поглядываю на часы.

— Ты не с нами, Катерина, — недовольно произносит Адам.

— Простите, — настраиваюсь и пытаюсь выдать свой максимум.

Ситуация на площадке резко меняется, когда кто-то из ассистентов выкрикивает:

— Там «Мерседес» занесло. Слетел с дороги. Слава богу, не в овраг. Просто повезло.

Выронив цветы, беззвучно срываюсь с места. Ни дорогостоящий реквизит, ни грим не останавливают — слезы близко.

— Катя, — окликает спокойно Варшавский, — вернись, мы не досняли.

— Не могу, — мотаю головой, разворачиваясь, — там… Лия. Я соскучилась… водитель должен был привезти ее как раз к перерыву.

А потом, придерживая полы накинутого второпях пальто, бегу к главным воротам. Сердце то и дело сжимается от ужаса, кровь стынет, в ушах такой силы звон, что не сразу слышу с визгом тормозящий внедорожник.

— Садись, — приказывает Адам.

Наклоняясь, открывает передо мной дверь и ждет.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Только быстрее. Пожалуйста.

— Постараюсь.

Глава 19. Адам

этого я испытывал не менее десяти...»

Что чувствует человек, который убил другого человека?

Пусть непреднамеренно, случайно оказавшись не в том месте и не в то время. Пусть даже не виноват, хотя в это мало кто верит. Люди не склонны полагаться на сводки ДПС, официальные заключения и экспертизы независимых организаций, им ближе сплетни, желтая пресса и… желание обвинять.

Обвинять у нас все очень любят. Даже не разобравшись.

В Библии говорится, что убийцу ждет вечное пребывание в адском огненном озере, где он будет плакать и скрежетать зубами, лишенный рая и покоя.

Так что он чувствует, став чьим-то последним, верховным судьей?

Страх…

Страх того, что за все придется платить.

Может быть, даже не ему лично, а, что гораздо хуже, детям.

Вот он… ад!

*

Дорогу после ночного проливного дождя размыло.

Я сжимаю руль и пытаюсь сосредоточиться, как правильно управлять автомобилем на мокром асфальте, чтобы избежать аквапланирования. Стараюсь плавно отпускать газ и не нервничать, хоть это и сложно: хочется утопить педаль в пол, чтобы поскорее добраться до места происшествия.

Голову не покидает мысль: может… вот он, ад?

Пальцы от этого дрожат, а в груди становится тесно, дыхание будто сковывает.

— Не думала, что ты водишь, — Катя говорит обеспокоенно, теребит в руках пояс плаща. Бледная, как мел, даже через слой грима.

Хрупкая как статуэтка. Не могу к такой привыкнуть.

— Перестань трястись, Катя. Все будет хорошо, — говорю дежурно. И себя, и ее успокаиваю. — Я не вожу. В Москве обычно пользуюсь метро или езжу с водителем, которого отпустил на пару недель. В отпуск. Он с семьей на родину поехал, в Астрахань. Первый съемочный пул все равно продлится около трех недель, выезжать за пределы площадки я не планировал, поэтому согласился.

Она озирается и, кажется, хочет попросить меня ехать быстрее, но не решается.

Немного прибавляю скорость.

— И как там в метро? — пытается завести светскую беседу. — Наверное, тебя постоянно узнают?

— Не узнают. В основном все пассажиры в телефонах, еще реже — в книгах. Никому нет дела до других, Катя. Я тебе и раньше это говорил…

— Ты много что говорил, Адам… Боже… Кажется… это они! — взволнованно выкрикивает и, ухватившись за переднюю панель, пытается что-нибудь рассмотреть за работающими дворниками.

— Катя! — рявкаю, когда

Удивительно, на что способна мать ради собственного чада. Бескорыстная, всеобъемлющая, жертвенная любовь. Выше самой жизни и самого неба. Отцы тоже на многое способны, но женщины всегда будут вне конкуренции. Так устроил Бог.

Остановившись, выскакиваю из внедорожника и вслед за Катей несусь к оврагу. Придерживая ее за руку, спускаюсь и заглядываю в машину.

Втягиваю воздух, пропитанный дорогим парфюмом для авто. Что-то древесное. Кожаная обивка. Больше ничего.

Запах крови я отлично запомнил. Запах ржавого железа. Липкий и приторный. Хорошо, что Катя его тогда не почувствовала. С ее гиперфиксацией на обонянии было бы сложно от него избавиться. И хорошо, что сейчас я его не ощущаю.

Господи, как же хорошо!

Освободив дочь от ремней автокресла, подхватываю ее на руки и рассматриваю улыбчивое лицо. Кажется, взрослые перепугались больше, чем она.

— Лия, — плачет Катя. Хаотично трогает маленькие ручки, ножки, обутые в кожаные ботиночки, голову. Стягивает вязаную шапку. — Доченька!..

Моего лица касаются мягкие волосы, а в нос проникает аромат сливочной клубники.

— Я тебя знаю, — сообщает Лия, с интересом меня разглядывая.

Крепко держится за шею. Не боится. Будто чувствует, что свой.

— Я… рад, — отвечаю как-то сипло.

— Катерина Антоновна, я ведь не нарочно. Дорогу размыло… — водитель продолжает оправдываться, пока не напарывается на мой взбешенный взгляд.

— Отдай ее мне, — Катерина тихо настаивает, цепляясь за маленькие пальчики. — Отдай.

Я… твою мать, просто не в силах этого сделать.

Всю ее запоминаю. Больше стала раза в два точно. В глазах такой интеллект, что я улыбаюсь, как идиот, на лицо — копия матери. Взмах ресниц, фирменная шуваловская хитринка, пухлая нижняя губа — все ее. Катюшино.

— Ты актер. Как моя мамочка, — беззаботно сообщает дочь.

— Правда? Я? Актер?.. — посматриваю на ее мать.

— Да. Я видела ваши фотографии. Мамочка там в красивом белом платье, как невеста, а ты в черном костюме. Только без бороды.

— И почему же ты решила, что я актер? — спрашиваю, направляясь к машине.

С этим водителем моя дочь больше не поедет. Пусть хоть сколько машут документами, решениями продажного суда и своими длинными родословными.

Мотал я их на Эйфелевой башне.

— Немедленно отдай ее мне! — Катя поспевает за нами, психует. — Прекрати так себя вести!

Лия продолжает:

— Так мама сказала. Вы снимали фильм… будто бы у вас была настоящая свадьба.

Развернувшись, смотрю на бывшую супругу с укором. Длинные ресницы взволнованно опускаются.

Серьезно?.. Ты даже про меня не рассказывала?

Чувствую что-то вроде злости и презрения к ней. Не хочу, но первая реакция такая — виноват. За эти три года столько всего передумал, столько раз менял свое мнение, пытался принять ее решение. Пусть безжалостное для меня, безапелляционное, но Кате так было легче. Я все понимаю.

Не поняла, не приняла, решила пойти дальше. Это жизнь.

— Ясно, Лия, — киваю дочери, благоговейно сжимая ее в руках. — Пойдем, маленькая. Нужно отвезти тебя в больницу.

— В больницу? Я не хочу в больницу, — она вдруг пугается.

— Ну-ну, не переживай так, — защищая голову, сажаю ее в свою машину. — Открою тебе секрет: я режиссер.

— Как дедушка?

— Не такой талантливый, — усмехаюсь. — Но снимаю фильм про больницу. Поможешь мне?

— Вы хотите, чтобы я стала актрисой? — детский голос становится деловитым.

— Очень хочу, Лия. Так поможешь?

— Только если мама поедет со мной…

— Конечно, поедет, — посматриваю на Катю.

Она безвольно опускает руку и садится рядом с дочкой. Пристегивается.

Нахожу в приложении ближайшее детское отделение и забиваю адрес в навигатор. Максимально сосредоточенно везу дочь в больницу, но иногда все же не сдерживаюсь — посматриваю в зеркало.

У крыльца приемного покоя паркуюсь.

— Спит, — произносит Катя тихо.

Положив руку на спинку пассажирского кресла, оборачиваюсь.

Лия сидит полулежа, голова свешивается набок, один ботинок слетел на резиновый коврик. Ухватившись за узкую ступню, обтянутую мягкой тканью белых колготок, чуть сжимаю ее и чувствую такую боль за грудиной, что челюсти сводит.

Затылком врезаюсь в подголовник и отворачиваюсь от Кати, но ножку не отпускаю.

Проваливаюсь туда…

В воспоминания.

О том, как все начиналось, чтобы вот так закончиться...

Глава 20. Адам

Четыре года назад

— Еще раз с праздником, — провожает нас дворецкий, облаченный во фрак, с благодарностью принимая чаевые.

Катя прижимает к себе букет и свободной рукой поплотнее запахивает черное пальто.

— Спасибо большое. Нам все понравилось, — улыбается. — Особенно утка с овощами.

— Пойдем, — тяну ее за локоть. — Ты сегодня разговорчивая и очень милая.

— Я впервые за несколько месяцев выехала из Шувалово. Вообще удивлена, что у меня остались хоть какие-то навыки, кроме замены памперсов и пения детских потешек.

— Устала?.. — остановившись, поднимаю воротник ее пальто и застегиваю пуговицы, попутно смахивая снежинки с плеч.

— Не очень. Вечер был прекрасный. Мне все понравилось. Спасибо тебе, муж, и за подарок, и за сюрприз.

— Это еще не все, — вспоминаю о готовом сценарии в бардачке. Предвкушаю ее радость. — Доедем до дома, покажу еще кое-что.

— Еще кое-что? Я думала, подарок — это серьги.

— Серьги и… Увидишь.

— Тогда поехали побыстрее, я умру от нетерпения. Быстрее, Адам! — Спешит к стоянке так резво, что я еле за ней поспеваю.

Любуюсь ее силуэтом. Женственные формы после недавних родов стали еще притягательнее. Можно ли испытывать что-то сильнее, чем то, что я чувствую каждый раз, когда смотрю на нее?.. Даже не знаю. Веских оснований верить в такое у меня нет.

Открыв дверь внедорожника, помогаю устроиться жене.

Зима в Москве в этом году ранняя, дорогу немного припорошило снегом. Он подтаял, а холодный ветер и низкая температура превратили все это в ледяную кашу, поэтому, выехав на трассу, предусмотрительно сбрасываю скорость.

Посматриваю на жену, любующуюся букетом. Упаковка от него шелестит.

— Как же долго мы едем, — смеется Катя.

— Переберемся в Москву — будет быстрее.

— Адам, — жена тут же грустнеет, — мы ведь разговаривали об этом и уже не раз. Папа столько делает для того, чтобы наша семья держалась вместе… да и в доме у меня много помощников. Лие всего пять месяцев…

— Хорошо-хорошо, я не настаиваю, — вздыхаю, посматривая в зеркала.

Водитель,

Поток встречных машин не плотный, но тоже периодически ослепляет.

— Расскажи хоть немного, что за сюрприз? — допытывается Катя.

— Нетерпеливая какая. Ладно. Открой, пожалуйста, бардачок, — отвлекаюсь и не сразу замечаю, что забывчивый водитель начинает обгон.

На такой дороге? Он смертник?

Катя убирает цветы на заднее сиденье, а я плавно выжимаю педаль тормоза, потому что этот придурок нас еще и подрезает. Машину ведет, выбрасывает из колеи, свет фар ослепляет.

— Адам! — вскрикивает Катя испуганно.

— Нормально… — стискиваю руль.

В последний момент замечаю, что на нас несется что-то большое. Расстояние — метров десять, девять, и оно неумолимо сокращается, поэтому решение принимаю молниеносно и резко ухожу влево.

— Адам!.. А-а-а!..

Сначала даже выдыхаю, решив, что пронесло, но нас начинает кружить на скользком асфальте, пока мы не отлетаем к отбойнику от сильного удара в заднее крыло.

Страшный скрежет, срабатывают подушки.

Резкая боль в ноге и груди, в которую впивается ремень безопасности.

— А-а-а!.. Адам!..

Когда все заканчивается, становится тихо.

Секунда, две, три, четыре, а потом тело пронзает судорога — и включаются мозги.

— Ты как, родная? — спрашиваю у Кати.

Она всхлипывает и горько рыдает от испуга, а я быстро ее проверяю, насколько позволяет подушка. Как только убеждаюсь, что с женой все в порядке, — бегу к другой машине. Вернее, к тому, что от нее осталось.

Половину со стороны водителя будто снесло вместе с крышей, а из салона доносятся душераздирающие стоны. Заглядываю внутрь и хватаюсь за голову от резкого металлического запаха.

— Со мной все в порядке, только ноги застряли. Мой муж… — обессиленно стонет женщина и пытается дотянуться. — Помогите ему. Почему он молчит? Почему я его не вижу?

А я даже посмотреть не могу. И как-то объяснить тоже. Есть только одна мысль: водитель точно не жилец. Сразу наглухо.

Людей вокруг становится все больше. Приезжает ДПС, затем полиция, спасатели. Я вызваниваю Генри и прошу забрать Катю: толку от того, что она мерзнет, абсолютно никакого. Она все время плачет и жмется ко мне, бредит, что пронесло.

Могло быть и хуже, конечно, но точно не пронесло.

Я это четко понимаю. Даже в состоянии полнейшего шока.

Перед тем как уехать на обязательное медицинское освидетельствование, еще раз подхожу к женщине, одиноко лежащей на носилках под специальным одеялом.

На вид ей чуть меньше тридцати.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю, замечая кровоподтеки на ее лице, опухшем от слез.

Она начинает странно плакать. Громко. Очень громко. Снова так, что душа в ошметки. Уже точно знаю — эти звуки человеческой боли от потери я запомню навсегда.

— У нас дети дома одни, — сквозь причитания произносит женщина и хватает меня за руку. — Наши мальчики. Пожалуйста, отыщите ключи. Брелок-крест. Деревянный. Они одни ночевать не смогут. Константинова пять, квартира пятьдесят четыре. И… мне холодно. Почему мне так холодно?

— Я понял, все сделаю, — снимаю свое пальто и укрываю ее.

Пока иду к разбитому автомобилю, затыкаю уши, чтобы ничего не слышать, и сам еле сдерживаю слезы. Потому что страшно. Смерть — это страшно.

Руки дрожат, в салоне ничего не видно, но я стараюсь. Ключи нахожу в женской сумке.

Дальше — снова провал.

Больница, такси, обычный двор панельной многоэтажки на окраине Москвы.

Горечь во рту.

Я поднимаюсь по лестнице, чтобы не пропустить нужную квартиру, которая оказывается на третьем этаже. Воспользовавшись ключом, открываю дверь.

Внутри тихо и ощущается стойкий аромат печеных яблок. Корицы. Сердце щедро обдает тревогой, стягивает, потому что здесь пахнет настоящим домом и… семьей настоящей.

Семьей, части которой уже нет, и это навсегда.

— Мама? — слышится в тишине детский голос. — Папа?

Я зажигаю свет и понятия не имею, что делать. Весь мой взрослый опыт общения с детьми — пятимесячная дочь, которую можно вдоволь тискать и щекотать розовые пяточки, вызывая у нее заливистый смех.

— Это не мама, — мягко говорю, с трудом скидывая обувь и снимая пиджак.

— Вы кто? — парнишка лет шести смотрит испуганно. — Грабитель?

— Какой же я грабитель?.. Я открыл дверь ключом, — показываю связку в подтверждение.

За его спиной замечаю еще одного ребенка, поменьше. Оба в трусах. Худющие и, если не считать размеров, абсолютно одинаковые.

Тот, что постарше, делает два шага вперед и рассматривает брелок.

— Это мамины ключи, — подтверждает.

— Ну вот видите? Я… знакомый. Побуду с вами, пока мама не приедет.

— А папа где? — все еще смотрит недоверчиво. Сначала на меня, потом на закрытую дверь.

— Папа… — запрокинув голову, медленно вбираю воздух. Словно в поезд врезаюсь. Стараюсь дышать полной грудью, но легкие не дают. Боль тянущая, тупая. — Давайте спать. И где у вас тут ванная?.. — единственное, что получается придумать.

— Там.

Лучше бы не спрашивал, потому что оттуда сбегаю уже через секунду. Едва завидев мужскую бритву и крышку, снятую с пены для бритья.

Устроившись на ночь в кресле, вытягиваю ноги. Пальцы левой неприятно саднит, носок к ним прилип, скорее всего, из-за запекшейся крови, но свои догадки даже не проверяю, потому что это кажется неважным.

Все сейчас кажется неважным, по сравнению с неотвратимостью случившегося четыре часа назад. Оказывается, только сталкиваясь со смертью лицом к лицу, начинаешь понимать хоть какой-то смысл жизни.

Он в том, чтобы… просто жить, потому что завтра всегда под вопросом.

Усталость берет свое, глаза закрываются сами собой, но, как только это происходит, в памяти снова всплывает момент аварии. Треск металла, Катин визг и глухие хлопки от вылетающих подушек.

Снег, снег, снег…

Кровь на снегу…

Ледяная каша, смешанная с кровью…

Страх и смертельный ужас в глазах этой бедной женщины.

Ее холодная рука, сдавливающая мое запястье.

Окаменевшее тело прошибает озноб, но взять покрывало, небрежно оставленное на диване, не решаюсь. Оно чужое, как и сам этот дом. Мое здесь — только чувство вины. Вины еще неосязаемой, тревожной, новой.

За эту ночь я не меньше тысячи раз прокручиваю в голове момент удара. Мог ли я его избежать? Свернуть вправо? Вряд ли… обочина слишком узкая, фура бы зацепила. Сдать левее, но резче?

К отбойнику?

Сбросить скорость минут за десять?

Посидеть в ресторане подольше?

Кажется, Катя хотела десерт, но я ее поторопил.

Зачем?

И

Хотел показать Кате сценарий… Повыделываться, увидеть в ее вечно уставших глазах восторг. Выпить его, как и все ее эмоции.

Хотел жить как человек. В свое удовольствие. Режиссер, твою мать.

Мысли бродят по кругу, больше напоминающему ломаную спираль.

Утро наступает быстрее, чем хотелось бы, потому что никакого оправдания себе так и не придумал, а ближе к девяти, пока дети еще спят, возвращается их мать.

Еще бледнее, чем была в свете ночных огней.

Кажется, что тоже неживая.

Первое, что просит, — немедленно уйти. Я тут же соглашаюсь. Наверное, выглядит слишком трусливо, но уж как есть — чувствую облегчение.

Следующие несколько дней я потом никогда не вспомню. Они проходят будто в коме или под метровым льдом. В вакууме. Катя, слава богу, в порядке. Она настаивает на посещении врача, где выясняется, что у меня перелом двух пальцев на ноге и сломано ребро, но это кажется такой мелочью по сравнению с трагедией в семье Ивановых, что я отказываюсь от всех процедур и погружаюсь в новую реальность.

Реальность человека, чьи действия повлекли смерть другого человека.

Моя собственная семья отходит на второй план, а я помогаю Ирине организовать похороны, на которые кроме нее, меня и двух странных человек в длинных рясах никто не приходит. Закрываю кредит, который Ивановы брали на разбитый в хлам автомобиль, и прихожу на выручку с выплатой ипотеки на полгода вперед.

Все это ненадолго помогает утихомирить бушующее чувство вины, которое разгорается с новой силой после атаки, организованной журналистами. Заголовки газет пестрят хлесткими, уничижающими версиями, в которых я единственный виновник случившегося. В которых я убийца, пытающийся избежать наказания.

Все это отражается на отношении ко мне Ирины. Она просит больше не приходить. «За помощь спасибо, но дальше мы сами».

Продолжается официальное разбирательство, где из статуса потерпевшего меня быстро переводят в подозреваемого и даже закрывают на пять суток из-за неявки на допрос: в Шувалово странным образом испаряется повестка от следователя.

Жена всячески поддерживает, от переживаний у нее пропадает молоко, педиатр рекомендует перевести Лию на смесь, а в нашей семье все более осязаемым становится кто-то четвертый.

Вернее, четвертая…

Невидимая, но варварски занимающая место в моей душе.

До Нового года мы так и живем: я, Катя, Лия и… моя вина.

Глава 21. Адам

А после Нового года все меняется. Так уж устроена человеческая память, что со временем стирает и хорошее, и плохое, оставляя только общее впечатление: горечь или радость от пережитого.

Я вливаюсь в режиссерскую работу, беру новый перспективный проект: короткометражный фильм для благотворительного кинофестиваля, съемку которого неплохо оплачивают спонсоры, а Катя в это время занимается дочкой.

Со временем жене даже удается наладить грудное вскармливание, в чем я лично вижу ее большую ответственность и материнскую любовь, потому что не каждая мать хочет дать своему ребенку самое лучшее: иногда женщины живут для себя и кроме собственной внешности ничего вокруг не замечают.

Катя совершенно не такая.

Я это четко знаю, восхищаюсь ею и очень рад, что когда-то среди разношерстной московской кинотусовки, в которой сплошь и рядом яркие, блестящие пустышки, распознал самый настоящий бриллиант.

Единственное, что бы мне хотелось изменить в собственной жене: чтобы Катя никоим образом не относилась к Шуваловым-Бельским. Жизнь в доме с каждым месяцем становится все невыносимее, но Антон Павлович крепко держит всех детей, словно на привязи.

Пример — Александров. С отчимом взаимная неприязнь, но переезжать Миша с семьей не планирует.

Или Генри. Парень совсем взрослый. На мой взгляд, вполне перспективный характерный актер, но абсолютно не стремится к автономности. Что уж говорить про Катю или ее младшую сестру. Сколько бы ни разговаривал — все впустую.

Первый звонок от Ирины Ивановой раздается в начале весны. Вдова просит деньги. Совершенно небольшую сумму, поэтому я, продолжая испытывать чувство вины за случившееся, хотя расследование обстоятельств аварии затягивается, делаю внушительный перевод на ее счет, но через несколько дней Иванова звонит снова.

Катя как раз оказывается рядом. Мы готовимся ко сну.

— Тебе не кажется, что она просто вымогает у тебя деньги? Ты ведь и так им помог, хоть и не обязан был, — произносит она, наблюдая, как я жму на значок банковского приложения на экране телефона. — Может, дождаться решения суда, Адам?

— Вряд ли это вымогательство. — Отправляю деньги и кладу мобильный на тумбочку. Взглянув на мирно спящую в кроватке Лию, крепко обнимаю жену. — Непохожа Ирина на человека, который стал бы подобным заниматься.

— Так! А на кого она похожа? — Катя шутливо дуется и пытается отодвинуться.

— Без понятия, на кого, — щелкаю выключателем светильника и в темноте медленно целую жену.

До того, как родилась наша дочь, никогда не замечал, насколько она может быть ревнивой. Это проявилось после: то не так посмотрел на официантку, то слишком близко прижался к актрисе на премьере фильма. Я сделал вывод, что это либо последствия усталости, либо неуверенности в себе из-за того, что жена не может вернуться в форму после родов, хотя я на этом вовсе не настаиваю.

Катя по собственному желанию много занимается спортом с Аней, но явных результатов пока нет. По всей видимости, гормоны еще не перестроились.

А я люблю ее любую…с тех самых пор, как, будто идиот, пялился на тонкую, обнаженную шею в полутемном сочинском кинозале и чувствовал, что в этот момент между нами формируется электромагнитное поле.

Она была с выскочкой Захаровым, который ласково обнимал ее за плечи и интимно поправлял шелковый бант на узкой спине, а я думал только об одном: хочу быть единственным, кто будет к ней прикасаться.

С кем я сам был в тот вечер?

Даже цвет волос не вспомню…

В начале апреля Ирина Иванова неожиданно просит о встрече.

Мой адвокат настаивает, что это может быть чревато самыми разными последствиями, но трусом я себя не считаю, поэтому после съемок направляюсь уже в знакомую многоэтажку и поднимаюсь в квартиру.

Постучавшись в нужную дверь, расстегиваю пиджак. После той самой ночи я был здесь только один раз. Когда хоронили Игоря.

— Привет, — говорю, увидев старшего парнишку. — Мама дома?

— Дома, — он шмыгает носом и пропускает, а я прохожу и понимаю, что здесь абсолютно ничего не поменялось.

Ощущения странные. В этой квартире я провел самую ужасную ночь в своей жизни.

— В спальне, —

Во время недолгого общения Ирина произвела на меня вполне нормальное впечатление. Даже несмотря на контекст наших встреч и то, что я каким-то образом могу быть виноват в смерти ее мужа.

Она спокойная, рассудительная и… холодная. По крайней мере, мне так показалось. Конечно, допускаю, что такой Иванова была только со мной, как с человеком, из-за которого погиб ее супруг. Хотя это еще не доказано.

— Ирина, добрый день, — плотно прикрываю за собой дверь.

Смотрю, как женщина в черном спортивном костюме, держась за спину, медленно поднимается с заправленной покрывалом кровати.

— Добрый день, Адам. Спасибо, что пришли. Пожалуйста, сядьте. А хотя… будьте добры, сначала откройте окно…

— Конечно. — Прохожу через всю комнату и исполняю просьбу.

— Спасибо. Свежий воздух… — улыбается.

Сев напротив, медленно ее изучаю. Мы не виделись около трех месяцев, и за это время она сильно похудела. Что неудивительно, потому что она пережила смерть мужа.

— Вы просили о встрече? — немного поторапливаю.

Чертов общий ужин в Шувалово никого не ждет, а выслушивать от тестя, что я не уважаю правила их дома, уже надоело.

— Да. У меня есть просьба к вам. Я очень надеюсь, что вы согласитесь, потому что иначе… я просто не знаю… — она мотает головой и, кажется, вот-вот расплачется.

Я изучаю бледное лицо с высокими скулами и острым подбородком и светлые, блестящие волосы. Чисто профессионально, потому что у Ирины интересная внешность. Не сказать, что считаю ее красивой, но таких типажей в кино всегда не хватает.

— Что у вас случилось? — спрашиваю кивая. — Если нужны деньги, то у меня пока нет. Все вложены в проект, ближе к лету…

— Деньги не нужны, но спасибо вам за те, что отправляли. Вы очень помогли.

— Что случилось, Ирина? — спрашиваю напрямую и замечаю, как открывается дверь.

Младший сын забегает в комнату и, сев рядом с матерью, с опаской смотрит на меня. В глазах одновременно страх и детская злость.

— Илюша, иди к Коле.

Мальчик мотает головой.

— Ирин, у меня на самом деле не так много времени, — посматриваю на часы и поправляю манжету.

Она долго собирается с духом и наконец, сцепив руки в замок на коленях, быстро выпаливает:

— Вы должны на мне жениться и усыновить моих детей.

Смотрит прямо, не отводя глаз, пока я чуть агрессивно усмехаюсь. Когда она просила деньги, я даже не подозревал, что дойдет до такого.

— Я уже женат.

— Ничего страшного. Ваша жена потерпит.

— Что значит «потерпит»?

— Потерпит, Адам, — произносит она тихим, но твердым голосом. — Моя семья пострадала в результате ваших действий, мой муж погиб, а я… онкобольная. Опухоль в позвоночнике обнаружили во время второй беременности, после долгого лечения почти три года я была в ремиссии, но от сильного удара во время аварии болезнь вернулась в еще более агрессивной форме. Последний месяц я прохожу лечение, но прогноз… плохой.

— Мам, — жмется к Ирине Илья и смотрит на меня испуганно.

— Мне жаль, — хрипло произношу и резко откидываюсь на спинку стула.

Ослабляю галстук.

Как-то сразу вся спесь сходит.

Снова кровь на снегу… Скрежет металла… Металлический, кислый запах…

Почти три месяца не вспоминал, жил обычной жизнью, если не считать заказные статьи в газетах и на телевидении, а сейчас как обухом по голове:убийца.

— Я все-таки найду деньги, — вдруг решаю. — Любые. Сделаем вам обследование, отправим в Израиль или в США…

— К сожалению, мне нужны гарантии, Адам, — Ирина качает головой и обнимает испуганного сына. — Я не могу лечиться, зная, что мои мальчики останутся одни. В моей ситуации это просто недопустимо. На кону их жизнь. Он просто так их не отпустят…

— Он?..

Она медленно дышит и пытается справиться с волнением, а затем поправляет волосы, и я понимаю: на голове у Ирины парик.

Тело передергивает. Резко подаюсь вперед и упираюсь локтями в широко расставленные колени.

— Вы слышали про чужеверов, Адам?

— Нет. Кто это?

— Чужеверство — одно из направлений старообрядчества, организованное в конце восемнадцатого века старым лекарем Леонтием. Они причисляют себя к православию, но на деле не имеют к нему никакого отношения.

— Секта?

— Что-то вроде… Современное название «Чужие дети». Официально эта организация признана запрещенной. В основном они скрываются в лесах, где устраивают целые поселения и ведут кочевой образ жизни. По убеждению чужеверов, дети, оставленные без опеки матери и отца, являются грязными и недостойными, так как Бог лишает их защиты, силы и веры и делает это неспроста. Бог лучше знает. Поэтому нужно особо настойчиво заниматься перевоспитанием таких детей и как следует готовить к будущей жизни: заставлять их молиться, беспрекословно подчиняться, совершать над ними обряды и даже жертвоприношения. А еще до определенного возраста им запрещено общаться с обычными людьми.

— Бред какой-то. Что за психи? — потираю уставшие за день глаза. — Ни за что не поверю, что такое еще существует в цивилизованном мире!..

— Я сама там росла, Адам. И Игорь тоже… А потом мы смогли сбежать и перестали заниматься поддержкой общины, как это регулярно делают другие. Надо сказать, полное подавление личности и гормональные изменения из-за строгого распорядка и ужасных условий жизни приводят к глубоким психологическим травмам. Зачастую, вырастая, эти дети совершают тяжкие преступления или становятся психопатами, которые жаждут только единственного — крови, денег и власти. Вы удивитесь, как много бывших воспитанников «Чужих детей» занимают высокие должности в самых разных областях. Эти больные люди становятся мощной защитой чужеверства…

— Ирина, вы обращались в полицию?

— Много раз...

— И? — приподнимаю брови.

— Это бесполезно. Игорь… он… последние несколько лет собирал материалы: встречался с теми, кто был там... с нами, находил тех, кто чудом оставался жив после истязаний или был свидетелем страшных случаев. Всю информацию мой муж тщательно фиксировал, хранил доказательства вне дома — не хотел подвергать нас опасности, но… жизнь Игоря резко оборвалась… И все эти старания были напрасны, — ее взгляд становится тяжелым. — Из-за вас, между прочим!

— Расследование еще продолжается… — отвечаю на обвинение. — Почему вы думаете, что мальчики будут им интересны?

— Потому что там всем заправляет отец Алексей…

— Священник?

— Нет, конечно… он сам так себя называет.

В дверном проеме замечаю старшего пацана.

— Не реви, — указывает он брату.

— Я вас услышал, — хрипло произношу, поднимаясь и снова глядя на часы. — Узнаю по своим каналам и подумаю, что можно сделать…

Ирина нервничает.

— Пожалуйста, только никому не говорите о моей болезни и не называйте наш адрес. Мы несколько раз меняли фамилии, прежде чем здесь поселиться…

— Хорошо.

— Вы нам поможете?..

— Я… постараюсь, — заглядываю в глаза жмущегося к матери пацана.

— Уж постарайтесь! Потому что все это случилось из-за вас!.. — говорит она зло и снова плачет. — Игорь умер из-за вас, а я не знаю, сколько мне осталось… Вы просто обязаны нам помочь. Ведь за ошибки надо платить.

— Но не такой ценой. Разберемся, — произношу напоследок и покидаю квартиру.

В полном молчании еду в Шувалово на такси: сам за руль больше не сажусь и не планирую.

Сегодня как-то по-особенному торжественно накрыт стол для ужина, а Катя кружит вокруг него в голубом льняном платье. Аня зависает в телефоне.

— Привет, — бежит ко мне жена, раскрывая объятия. — Лия только недавно уснула.

— Привет, — сгребаю ее к себе и вдыхаю успокаивающий аромат ее волос.

— Спасибо, что вовремя. Папа сегодня злой.

— Он всегда злой…

— Адам… — стыдит.

Аня поднимает лицо от экрана и тепло улыбается.

— Пойду переоденусь. Устал…

— А ты где был-то, муж? — смеется Катя, провожая меня взглядом.

— На работе... Где же еще?

Глава 22. Адам

Рукописи не горят

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Следующие месяцы я обманываю Катю.

Ложь — это основа актерской профессии, она позволяет создать на экране такой художественный образ, что зритель будет ему неистово верить, однако… в жизни складывается совершенно обратная ситуация: тот, кто хоть раз был пойман на лжи, больше не удостоится доверия близкого.

Поэтому я всячески стараюсь, чтобы жена о ней не узнала.

Желая огородить любимую женщину от свойственных ей ревностных переживаний, придумываю самые разные отговорки, чтобы запустить целый механизм с разнонаправленно крутящимися шестеренками.

Я инициирую лечение Ирины Ивановой в одной из лучших клиник Турции. Для этого приходится лично съездить в Стамбул, переговорить с врачом и проверить лечебные выписки вдовы. Кстати, делаю я это еще и потому, что ни грамма ей не верю. Вся эта история с чокнутыми религиозными фанатиками, издевающимися над детьми в тайге, в современной густонаселенной Москве кажется нелепой.

Отсюда следующее направление моей деятельности: получить как можно больше информации об организации «Чужие дети». И здесь я делаю ставку на помощь третьего партнера «ФильмМедиа» — Харламова, потому что Александрову больше не доверяю. Как родственнику и жителю Шувалово, которое с каждым днем ненавижу все сильнее.

Этот огромный трехэтажный особняк становится олицетворением зла и виновником всего, во что превратилась жизнь моей семьи.

Дом… и Антон Павлович Шувалов.

Все просто: если бы чертов гений не поставил условие перед свадьбой, что мы обязательно должны жить в родовом гнезде, и если бы чертово родовое гнездо не находилось так далеко, мы бы не попали в страшную аварию на трассе.

Иванов был бы жив, у его жены Ирины не случился бы рецидив онкологического заболевания, а я бы никогда не врал постоянно сомневающейся в себе и ревнующей Кате и не имел бы ни малейшего представления о фанатиках-чужеверах, потому что все, что я узнаю, воспользовавшись влиятельными связями Якова, слишком страшно, чтобы быть реальностью.

Незримые щупальца лжи и фальши проникают в нашу семью и… пожалуй, именно они ломают неокрепшие чувства, когда правда выходит наружу самым неприглядным образом.

В конце мая Ирина с детьми возвращается в Москву. Перед началом лечения прогнозы были неутешительными, но мы рискнули. Теперь нужно просто ждать и повторить курс через месяц.

Я бы мог направить в «Домодедово» водителя, но встретить самому кажется логичнее. Есть необходимость обсудить информацию, которой я владею, а идти в квартиру Ивановых мне совсем не хочется. После ее ультиматума насчет женитьбы чувствую какую-то глупую неловкость, потому что брак — это про личное, а как женщина она меня совершенно не интересует.

Катя может сколько угодно говорить о несовершенствах своей фигуры, но даже после ее родов нет в мире женщины для меня прекраснее. Я говорю об этом каждое утро, каждую ночь, но она совершенно не слышит. Будто кто-то третий внушает ей обратное.

В общем, встретив Ивановых, по дороге обсуждаю с Ириной интересующие меня детали об Алексее Вариводе, очень интересного персонажа с кристально чистой репутацией. Как это часто бывает в Москве, мы попадаем в восьмибалльную пробку, и к традиционному ужину Шуваловых я опаздываю непозволительно — на целый час.

Общее настроение за столом угадывается сразу: моя жена с заплаканными глазами пытается разглядеть в тарелке десерт.

— Что случилось? — раздраженно спрашиваю у присутствующих, снимаю пиджак и заключаю Катю в подбадривающие объятия.

Она жмется ко мне, дрожит и горько всхлипывает, но старается держать лицо.

— Садись.

Занимаю стул рядом.

Александровы и Григоровичи в конфликты не вступают. Переглядываются и молчат. Генри хмыкает, Аня извиняюще пожимает плечами, а жена главы семьи смотрит на меня, как всегда, высокомерно-безразлично.

— Случилось то, что муж моей дочери позволяет себе неуважение к нашей семье.

— Неуважение в том, что я не съел вовремя кашу?

— Адам, — Катя пугается, Шувалов вскакивает с места, а его подрисованные угольным карандашом брови вытягиваются в сплошную дугу.

— Я уже говорил вам, молодой человек. В нашем доме есть определенные традиции, которые ни мы, — смотрит на жену и театрально продолжает, — ни наши дети не нарушают. Семья для человека самое важное. Вот взять хотя бы деревянный прутик, — заводит уже привычную шарманку. — Надломи его — он сломается, а если взять несколько прутиков, как в метелке, как ни пытайся, даже не согнуть. Мы — одна семья. Шуваловы-Бельские.

— С моей памятью все в порядке, — тоже резко поднимаюсь и бросаю салфетку на стол. — И мне не пять лет, чтобы со мной разговаривали, как с ребенком.

— Адам… Милый…

— Да кто ты такой? Тварь. Сукин сын!..

— Антон!

— Ты что себе позволяешь, щенок? — краснеет мэтр.

— Это вы что себе позволяете? — дергаю пиджак со стула. — Мы уходим, — говорю Кате. — Собери Лию.

— Бездарность! Бездарь без роду и племени…

— Папа! — Катя тоже подскакивает. — Немедленно извинись перед Адамом.

— Чего? Да ты хоть знаешь, чем твой муж занимается?.. Не хотел говорить, но он просто выбора мне не оставил. Расскажи нам про вторую семью.

— Что за бред, папа?

— Бред?.. Да он таскается за вдовой человека, которого сам же убил!

— Он помогал ей после смерти мужа, — возражает Катя, доверчиво глядя на меня, а я уже понимаю, что круто попал, потому что Шувалов-Бельский обещал: он будет пристально за мной следить, но я не принял его слова всерьез.

— Помогал, хорошая же помощь, Катерина, — Антон Павлович кивает своему человеку, который всегда стоит при входе в столовую, — посмотри. Он и сюда приехал от нее… Он регулярно к ним наведывается и даже летал с мальчишками и вдовой в Турцию.

— Да ерунда какая-то, — смеется Катя и рассматривает лица присутствующих. — Ты летал в Турцию?..

Я качаю головой и тяну ее за локоть.

— Пойдем. Я все тебе объясню. Ты прекрасно знаешь о моих чувствах к тебе и Лие.

— Хватит, Адам, что ты мне объяснишь? — она вырывается и смотрит на меня зло. — Это правда?

— Покажи ей фотографии, — приказывает глава семейства помощнику.

— Я просто не верю, — пораженно произносит жена, глядя в экран мобильного.

Перелистывает снимки, которые я вижу лишь обрывочно, но уже понимаю, что под слежкой был давно.

— Ты меня обманывал… Все это время… Адам…

— Я. Все. Тебе. Объясню. Наедине.

— Он объяснит, — усмехается Антон Павлович.

— Я не буду слушать, Адам! — Катя поднимает на меня остекленевшие глаза и пытается скрыть дрожащие руки за спиной. — Я ведь спрашивала тебя… Я так… Я спрашивала… Это все, потому что я поправилась?

— Катерина, не унижайся так, — просит мать.

— Хватит нести чушь, — снова хватаю Катю за руку. — Мы все обсудим, а потом уедем. Жить здесь больше не будем.

Общая неловкость зашкаливает. Аня одергивает сестру, но Катю уже не остановить, она в агонии.

— Я никуда с тобой не поеду. Ты врал мне. Врал! А папа был прав.

— На все есть объяснение. Умерь ревность, Катя!.. Я тебе не изменял и не собираюсь.

— Она сказала, что не будет с тобой говорить, — вступается за сестру Генри. — Не надо ее заставлять. Пухлик, только не рыдай.

— Я сам разберусь, — рявкаю на него и испытываю огромное желание хорошенько вдарить. — И хватит так ее называть. Вы прекрасно знаете, что она болезненно относится к вопросу своего веса, но намеренно много лет оскорбительно к ней обращаетесь. Это за пределами моего понимания.

— Адам, ты не прав, — мягко вступает Аня. — Это наши детские прозвища. Катя на них никогда не обижалась. Скажи, Катюш?

— Я никуда с тобой не поеду, — произносит Катерина отстраненно и выставляет руки перед собой. — И ничего не буду слушать…

— Уезжай один, ничтожество, — мерзким голосом обращается ко мне Антон Павлович.

— Заткнись! — оборачиваюсь, уже не выдерживая.

— Пожалуйста. Адам. И прежде чем приехать сюда, извинись перед папой, — заканчивает Катя, собираясь уходить.

Хочу ее задержать, но путь мне преграждает все тот же помощник.

— Адам, дай ей побыть одной, — просит Аня, наливая в стакан воду для отца.

— Хорошо, — киваю, нервно застегивая пиджак. — Катя, — зову.

Жена оборачивается и разочарованно на меня смотрит.

— Пожалуйста, помни, что в метле прутья, может, и не ломаются, но, когда одно из них по какой-то причине вылетает, сметает его в мусор все та же самая метла…

Катя уходит.

Под нецензурную брань главы семейства покидаю Шувалово.

Точно зная, что навсегда.

Спустя полгода

Звонок со спецстоянки с просьбой забрать вещи из моего автомобиля перед утилизацией поступает в конце осени, когда развод с Катей уже оформлен, между мной и Ириной Ивановой заключен официальный брак, а влиятельный друг Харламова за определенную сумму делает так, что Коля и Илья становятся моими сыновьями. Сделать это без договоренности просто невозможно: у меня действует условный срок, да и со смерти родного отца прошло всего ничего.

Среди разбитого ржавого железа нахожу свое и снова вспоминаю ту ночь год назад.

Яркую, светящуюся Катю и чувство легкости и беззаботности, что с тех пор меня не посещали.

В горле образовывается огромный горький ком, а на глаза попадается папка.

Тот самый сценарий, который я хотел преподнести жене на первую годовщину свадьбы. История, которая создана будто для нее и принесет ей мировую славу, потому что рассказывает о личности огромного масштаба — известной в начале прошлого века балерине Анне Шуваловой.

Стираю с титульника грязь и пролистываю чуть обгоревшие листы.

— Рукописи не горят, — произношу хрипло и прячу папку во внутренний карман пальто.

Взгляд привлекают остатки детского кресла, ошметками разбросанного по салону.

Я уже знаю, что Катя решила ограничить мое общение с Лией. В последний раз я видел дочь до той ссоры в Шувалово, в мае. Тогда ей был год, и она только-только начала ходить. Теперь Лие полтора, и в последнее время каждую ночь я ловлю себя на мысли, что забываю, как пахнут ее мягкие волосы и… насколько она маленькая, потому что даже по старым снимкам в телефоне этого не видно.

Фотографии передают ничтожно мало. Картинку. Изображение. А запахи, габариты, тактильные ощущения от прикосновений они бессовестно игнорируют.

А я хочу все…

Хочу свою дочь.

Хотя бы дочь…

И буду за нее бороться.

До конца.

Глава 23. Катерина

Настоящее время

В салоне автомобиля становится прохладнее, а я будто только замечаю, что сбежала с площадки в тонком шелковом платье. Зябко веду плечами и разглядываю светлые жесткие волосы на затылке Адама прямо перед собой.

Все слишком быстро произошло: информация, что машину с Лией занесло, материнская агония… Как представлю, что моя девочка может пережить то же самое, что и я когда-то… Скрежет металла и душераздирающий вопль Ирины, потерявшей мужа.

Если бы я знала, что этот крик разделит

— Давай поговорим, Катя, — просит Адам, спустя несколько минут.

— О чем? — изображаю безразличие.

— О нас.

— Нас больше нет.

— Есть наша дочь…

— Она не…

— Пожалуйста, не говори, что она только твоя. Не надо этого цирка, Катя. Сыт по горло. Да, стараниями Антона Павловича я не могу участвовать в ее воспитании, но это не значит, что у Лии нет отца.

— Вот только не нужно навешивать на меня чувство вины, — подаюсь вперед и чувствую аромат ветивера. — Ты захотел уйти — мы тебя отпустили. Совсем. Полностью, Адам.

— Ты отпустила! — обвиняет.

— Потому что мы были семьей. Я, ты и Лия. Кто тебе сказал, что это конструктор и он так работает? Почему ты вдруг решил, что, избавившись от меня, у тебя останется она?..

Я вижу, как он поворачивается к окну и смотрит на дорогу.

— Потому что я никогда не хотел от тебя избавляться…

— Хватит!.. — Кусаю губы, еле сдерживая слезы.

Актерский грим отдает горечью.

— И мне было очень сложно лишиться вас обеих.

— Боже… Замолчи… — всхлипываю.

Адам сидит неподвижно, все так же крепко вцепившись в ногу Лии и вызывая у меня внутри одно-единственное желание: разорвать эту связь, чтобы не видеть и не сожалеть о своих решениях и действиях, какими бы они ни были абсурдными тогда.

Все в прошлом, но…

Когда в нашем доме прогремел скандал и Адам был изгнан, я сходила с ума от ненависти к Ирине. Меня поглотила ревность: черная, безрассудная, мучительная до адской боли в груди.

Я изменилась, а неудовлетворенность собственной внешностью только подстегивала.

За один вечер женщина, которой я на протяжении года искренне сочувствовала, превратилась в заклятого врага.

Мне было противно ее увлечение Адамом спустя такое короткое время после смерти мужа — ни в какие серые схемы, о которых поведал Адам, как только мы немного успокоились, и тем более смертельную болезнь я не поверила.

Бред.

Меня открыто возмутило безразличие Ирины к тому, что она своими проблемами разбивает чужую семью с годовалой дочкой и вопиющая наглость вкупе с абсолютным отсутствием каких-либо человеческих принципов: ведь Варшавский, пусть и косвенно, был виновен в смерти ее супруга.

Это какое-то кощунство, которое мне никогда не понять. И вывод у нас с Аней был один: Ирина просто решила увести моего мужа, а я повела себя импульсивно и в решающий момент выбрала отца.

Мне казалось, Адам вернется. Вновь проглотит унижения от папы ради любви к нам с Лией. Как уже делал это.

Как делали все мы в Шувалово. И как продолжаем делать до сих пор.

— М-м-м… — стонет Лия во сне, привлекая к себе внимание, а, открыв глаза, смотрит то на меня, то на Адама и громко восклицает: — Па-па!..

Мое дыхание стопорится, в груди болезненно тянет, а лицо Варшавского каменеет, но он быстро справляется.

— Иди сюда, Лия, — мягко тянет дочь на себя.

— Папа, — повторяет она, переползая вперед в одном ботинке. — Я знала, что ты приедешь. Знала.

Восторг в ее голосе ломает все преграды, которые я могла бы воздвигнуть между ними. И да, я мстительная и бесчувственная, но игнорировать искреннюю радость собственного ребенка не в силах.

— Я приехал.

Голос Адама взволнованный и надтреснутый.

— А я знала. Бэлла дразнилась, что у меня нет папы, но я ей не верила. Никогда не верила.

— Кто?

— Бэлла. Моя сестра. Она бывает злючкой.

Я прикрываю рот ладонью и сквозь набегающие слезы смотрю, как Лия обнимает отца за шею. У них с рождения была невидимая связь. Даже раньше. Стоило Адаму погладить мой живот, как дочь отвечала ему уверенным пинком.

— Я так счастлива, что ты приехал, папа! — как ни в чем не бывало признается Лия.

Ее радостное лицо оказывается в мужских ладонях.

— И я счастлив. У тебя... веснушки, — сдавленно произносит Адам.

— Да… И у мамочки тоже. Она их просто косметикой закрашивает.

— Я знаю. Это я тоже знаю, Лия…

***

Спустя полчаса после приема, на котором педиатр заверила нас, что с Лией все в порядке, наша дочь беззаботно играет в детском уголке с девочкой-сверстницей, а мы с разных концов длинного кожаного дивана молча за ней наблюдаем.

Адам сидит, поставив локти на широко расставленные колени и подперев подбородок раскрытой ладонью.

— Папа, смотри, — дочь показывает яркую головоломку. — Я сама собрала, папа.

— Ты просто умничка, Лия.

— Это мой папа, — хвалится она перед новой подружкой. — Он снимает кино. А у тебя есть папа?..

— Нет, — тихо отвечает девочка.

Лия немного растерянно смотрит на нас.

— Ты главное не переживай… — подбадривает она девочку.

Я снова прячу слезы, потому что быть хорошей мамой неимоверно сложно. Чувство стыда перед дочерью отправляет уверенность в себе на самое дно. Я намеренно заставляла ее страдать, отдаляя от отца. Думала, что у меня все под контролем, а, оказывается, моя девочка все это время переживала драму внутри.

В четыре года.

Это немыслимо и, наверное, непростительно для матери.

Но сейчас я думаю о другом.

Мне хочется взять с нее пример, ведь даже после вскрывшейся сегодня очередной травли со стороны Бэллы (я уверена — с подачи Евангелины), моя дочь — самая чистая и светлая душа из всех, кого я знаю: не озлобилась и не стала уподобляться своей сестре.

Поглаживая незнакомую девочку по плечу, Лия с неравнодушной улыбкой по-детски произносит:

— У каждого ребеночка есть папа. Я всегда знала, что у меня тоже есть.

— Откуда она такая, а? — пораженно спрашивает Адам. — Будто мудрее нас обоих. Мудрее всех...

Я пожимаю плечами, но чувствую внутри материнскую гордость.

— У меня есть два условия, — говорю и подвергаюсь долгому внимательному осмотру.

Выпрямив спину, не позволяю себе ни единой эмоции.

— Хоть десять, Катя, — слышу ответ.

— Я серьезно, Адам, — поворачиваю голову.

Смотрим друг на друга.

— Я тоже серьезно, — отвечает он. — Говори.

Одним глотком воды из пластикового стаканчика проталкиваю ком в горле.

— Ты никогда и ни при каких условиях не возишь Лию в свой дом и не знакомишь ее со своей семьей.

— В ближайшее время этого не планировал.

Я киваю и отворачиваюсь.

Хорошо быть с собой честной.

Я

Страшно другое…

Вдруг ей понравится атмосфера любящей полноценной семьи? Когда есть мама, папа, братья и у каждого своя уютная комната. Настоящая семья, живущая в большом светлом доме без ссор и ненавистных ужинов. В такой тепло и уютно, из такой совершенно не хочется уезжать.

Наверное, чтобы когда-нибудь не проиграть в этой схватке, мне тоже нужно постараться наладить свою личную жизнь и перестать мусолить в голове недавнее прошлое.

Моя соседка-пенсионерка из Бреста, узнав, что я в разводе, как-то пошутила, что расставаться тяжело только с первым мужем, все остальные пролетают как столбы вдоль дороги.

— А второе? — интересуется Адам, все еще не спуская с меня изучающего взгляда.

— А?.. — отвлекаюсь от мыслей и поправляю обычную прическу Анны Шуваловой — французские волны у лица, собранные в аккуратный пучок на затылке.

— Второе условие, Катя. Ты говорила, их будет два.

— Да, — коротко киваю, внимательно смотрю на дочь и снова на Адама. — Мне нужен аванс за съемки.

Он хмурится и... тоже внимательно смотрит на нашу дочь. Лия дурачится в бассейне с прозрачными шариками, а я уже чувствую, как безжалостно плавлюсь. Просто оттого, что можно разделить эту ответственность.

— Если тебе нужны деньги, я могу… — начинает Адам.

— Нет. Деньги твоей семьи меня не интересуют. Я хочу только свой гонорар. Авансом. Достаточно того, что ты мне платишь намного больше, чем я стою.

Его лицо становится непроницаемым.

— Хорошо. Сколько тебе нужно?

— Тридцать процентов.

— Без проблем. Сегодня же переведу, куда скажешь.

— Спасибо, — равнодушно отворачиваюсь.

Этого должно хватить на аренду хорошей квартиры хотя бы на полгода и парочку нянь, которые будут сменяться.

Отец мое решение не оценит, значит, пришла пора взрослеть, Катерина: съехать из Шувалово, отпустить наконец-то Адама и начать… новую жизнь.

С другим мужчиной.

Глава 24. Катерина

Часто мы преувеличиваем проблему в своей голове. Воронка безжалостно закручивается, и вот ты постоянно примеряешь к ситуации разные варианты исхода и пытаешься как-то справиться.

Не с проблемой — с мыслями о ней.

Сколько сил и внутренней энергии мы тратим на серебряную пыль, которая рождается в нашем воображении и там же оседает легкой вуалью, так и не очутившись в реальности?..

Бесконечно много. Непростительно.

Почти три года существуя в этих изматывающих реалиях, я наконец-то выдыхаю и трезвею.

У моей дочери есть отец. Родной отец. И Лия ему, к моему великому сожалению, небезразлична.

У меня есть бывший муж. Адам Варшавский. Мужчина, в которого я когда-то влюбилась, и с которым мы не справились. Вместе не справились. Вдвоем. И общественность вряд ли это забудет.

Когда-то я посчитала Адама достойным, у нас была красивая любовь, чудесная свадьба и сладкое ожидание нашей маленькой девочки. И сколько бы я ни пыталась ненавидеть Варшавского, у меня не получалось, потому что ненавидеть кого бы то ни было не в моей природе.

Сейчас в душе царит ликующий до безобразия восторг. Мне больше не нужно пытаться заставлять себя ненавидеть и накручивать проблему в голове, я отныне не борюсь с мыслями, эта энергия высвобождается и превращает меня в настоящую женщину.

Но перед этим я проживаю самую сложную неделю в моей жизни, благо небольшого перерыва в съемочном процессе, о котором совершенно неожиданно сообщают вместе с причиной — мэрия Москвы аннулировала разрешение на съемки — как раз хватает.

Отец после моего заявления о переезде вне себя от злости. За ужином он отмахивается от меня, как от надоедливой мухи, затем разговаривает снисходительно, а утром, узнав, что я не оставила своей затеи и собираюсь посмотреть свободные квартиры, окончательно срывается.

— Ты никуда не поедешь, Катерина! — заявляет он после завтрака, демонстрируя свою власть громким голосом и ударом кулака по столу. — Тема закрыта.

Дочка вздрагивает и испуганно на меня смотрит.

— Мама, уведи Лию, пожалуйста. Погуляйте в саду, если тебе несложно, — стискивая салфетку, негодующе прошу.

К моменту нашего разговора Александровы и Григоровичи уходят, а мама с сочувствующим видом выполняют мою просьбу.

— Папа, — стараюсь быть мягкой, — я уже все решила. Пожалуйста, давай не будем ругаться.

Брат с сестрой переглядываются, но молчат.

Надо признаться, несмотря на серьезные разногласия с отцом у Генри и независимый, взбалмошный характер Ани, наше пропитанное любовью к семейственности и этому дому воспитание наложило такой явственный отпечаток, что они оба никогда даже не пытались покинуть Шувалово. И, судя по выражениям их каменных лиц, не особо понимают, зачем это мне. Тем более с четырехлетней Лией на руках.

— Не будь дурой, Катя, — басит отец театральным тембром. — Если ты думаешь, что я не знаю о твоих планах, то ошибаешься. Не надо делать идиота из Шувалова-Бельского.

— Каких еще планах? — хмурюсь.

— Андрей мне уже доложил, а Лия прожужжала все уши Инге Матвеевне. Она виделась с отцом. Ты снова с ним сошлась. С этим бездарем Варшавским.

— Ого, — округляет глаза Аня.

Я отрицательно качаю головой и смотрю на отца:

— Во-первых, прекрати его так называть. Ты прекрасно знаешь, что Адам — талантливый человек.

— Талантливый, — папа закатывает глаза.

— А во-вторых, что за бред? Зачем нам сходиться? Я об этом вовсе не думаю, да и Адам — женатый человек.

— Женатый. Не делай вид, что не в курсе: его жена уже три месяца живет в Израиле.

— Насколько мы с Катей знаем, у Ирины когда-то были проблемы со здоровьем, — заступается за меня Аня.

Я благодарно на нее смотрю.

— Да, — подтверждаю. — Ну и такого рода переезд давно не новость в Москве. Много кто сейчас уезжает. Возможно, Адам тоже соберется.

В груди тесно, потому что я неожиданно чувствую злость. А что, если это правда? Что, если Варшавский собрался на ПМЖ к жене? Зачем он привязывает к себе Лию, раз так? Она всего лишь маленькая девочка, которая с каждым днем будет влюбляться в отца!..

Пытаюсь совладать со своими чувствами и слежу за мимикой сидящих за столом. Анюта качает головой, Генри о чем-то раздумывает, а отец снова выходит из себя:

— Я не буду даже слушать о вашем переезде. Папарацци уже активизировались после начала съемок. Я еще не простил тебе участия в этом фильме, Катерина. А ты уже новых проблем подкидываешь. Чтобы о моей

Пальцы ловят горячие слезы, застилающие глаза. На секунду мне кажется, что я сдамся, но тут вступает брат.

— Отец, — осекает его Генри. — Ты заговариваешься. Катя такого отношения не заслужила.

— Спасибо, «О.Генри», — благодарю его и, встав со стула, обращаюсь к отцу: — Знаешь… я ведь всегда тебя поддерживала, папа…

— А я? — он резко меняется в лице и путает всегда уложенные волнами волосы. Весь его вид становится жалостливым, отчего я еще сильнее всхлипываю. — Я все делаю ради вас всех, Катюша. Чтобы у вас все было, чтобы соответствовать. Им соответствовать, — кивает на старые семейные фотографии и портреты на стене. — Ты думаешь, мне никогда не хотелось поступать как хочется?.. Думаешь, я никогда не совершал поступки из чувства долга? Не наступал себе на горло?

— Я не знаю, папа, — мотаю головой и, рыдая, смотрю на стену, а затем на брата, сестру и отца. — Не знаю!.. Но я больше так не хочу!.. Поэтому хочу жить отдельно.

— Уходи! — взрывается отец, снова сердится. — Но что бы ни случилось, больше не возвращайся. Неблагодарная! Неблагодарная!..

Его резкий голос еще долго разносится по просторным, уставленным скульптурами коридорам Шувалово, пока я бегу в другое крыло и скрываюсь в своей комнате.

Квартиру помогает найти Жора. У него есть знакомый агент, который в этот же день предлагает несколько вариантов, и я после быстрого онлайн-просмотра выбираю самый подходящий. Это светлая, просторная евродвушка с современной кухней и двумя очевидными минусами. Во-первых, цена. Неприлично дорого, и предоплата требуется на год вперед, благо Адам выполнил свое обещание и отправил аванс. Во-вторых, здесь возможна только временная аренда: собственник в любое время может вернуться из Америки. Деньги в таком случае будут возвращены, но придется искать новую квартиру.

Этим же вечером, так и не поговорив с отцом, мы с Лией переезжаем. От мамы одобрения не вижу, но и резко против она не выступает. Плачет.

Поиск няни я делегирую известному агентству по подбору персонала для дома, и уже через два дня в нашей новой квартире появляется Ангелина — чудесная женщина пятидесяти лет с основным медицинским и дополнительным педагогическим образованием. Но главное, она нравится Лие, которая тут же требует мой телефон и звонит отцу, чтобы в красках и с эмоциями сообщить ему новости, а после этого тут же теряет к нему всякий интерес и кладет телефон на стол.

— Да, — приходится мне ответить.

— Привет. С новосельем?.. — в трубке слышится приглушенный озадаченный голос. — Удивлен. Катерина Шувалова-Бельская покинула родные пенаты… Боюсь, что тебя уже вычеркнули из завещания.

— Это не тема для шуток, Адам, — недовольно качаю головой и посматриваю в окно, за которым виднеется уютный московский двор. — Лучше скажи, что там с разрешением на съемки? Оно вообще будет?

— Боишься, что фильма не случится, Катя?..

— Боюсь, что придется вернуть тебе аванс. Я его... потратила, — говорю чуть тише и оглядываюсь.

Не верится, что теперь мы живем здесь. Отдельно!

Своей маленькой, но такой любящей семьей: я и моя дочь.

— Только женщина может за несколько суток потратить сумму с шестью нулями, — в голосе бывшего мужа слышится легкая ирония. — Все будет в порядке, Катя. Обещаю.

Глава 25. Катерина

И все действительно оказывается в порядке.

Через несколько дней по рабочим чатам нашей съемочной группы проползают слухи, что разрешение от властей Варшавский получил, а уже в среду мне звонит Глафира с деликатной просьбой сходить с бывшим мужем в студию одного из центральных телеканалов на съемку еженедельного вечернего шоу: информация о проблеме с разрешающими документами дошла до прессы, и это может превратиться в реальный скандал — слишком уж вероятны репутационные риски.

— Это я сама предложила. Адам не в восторге. — сразу предупреждает Глаша. — Вам все равно придется выходить вместе, лучше сделать это сейчас, Катюша.

— Да я не против. Нужно только договориться с визажистом и выбрать платье, — сразу же берусь за работу. Это же то, о чем я мечтала: съемки, узнаваемость, приравненная к профессиональной востребованности. Может, Адам и дал мне шанс такой ролью, но дальше я должна пробиваться сама. — Или обратиться к стилисту? — раздумываю, рассматривая свои ухоженные, но «голые» ногти.

Надо записаться на маникюр и педикюр, а перед съемками снять покрытие. Жаль, что по условиям контракта я не могу воспользоваться услугами студии автозагара. Золотистый оттенок придал бы моей коже лоска.

— То есть внешний вид — это единственное, что тебя беспокоит? — настораживается Глафира, останавливая поток моих бьюти-задумок.

— А должно быть что-то еще? — я беспечно удивляюсь.

Лия с няней гуляют во дворе, а я только-только закончила с гардеробной. Разложить все вещи — и свои, и детские — оказалось нелегкой задачей.

— Какая ты теперь молодец, Катериночка!.. Сколько смотрю, столько тобой и восхищаюсь. Я сразу всем говорила, что тогда тебя бес попутал… Гормоны, будь они неладны.

— Ну все, Глаш, — сразу пресекаю любые воспоминания, от которых я надежно отгородилась новой жизнью.

— Молчу, — грубовато смеется она.

Позвонив сестре, беру у нее контакты стилистов, работающих на телевизионных съемках, и договариваюсь с одной из них — Ярой Васильевой, а потом весь вечер наслаждаюсь давно забытым чувством: ощущением трепета перед выходом на важное мероприятие.

День икс оказывается пасмурным, поэтому сборы проходят прямо в здании телецентра. Нам с Ярой выделяют отдельную гримерную, где она руководит процессом: дает указания визажисту по мэйку и волосам, и отпаривает невероятной красоты платье из тонкого кремового велюра, который закрывает белоснежное кружево с сотнями благородно сияющих камней. Корсетный лиф плавно переходит в ниспадающую юбку с внушительным вырезом спереди, и я уже знаю, как съемные длинные рукава из тех же тканей подчеркивают изящную линию моих плеч и высокую грудь.

Никогда я себя не представляла в таком… Сексуальном, вызывающем, но при этом вполне сдержанном наряде, больше похожем на свадебный.

Яра помогает влезть в него и застегивает корсет, а я тихо восхищаюсь, как сияет мое лицо и светлые локоны, касающиеся плеч.

— Как ты, Пух? — забегает Аня в гримерку и оценивающим взглядом проходится по мне с головы до ног. — Неплохо…

— Спасибо, — нервничаю и поворачиваюсь к зеркалу, чтобы найти флакон с духами. — Как

— Говорит, конечно, но лучше тебе не знать.

— Это точно. Надеюсь, со временем он свыкнется.

— Ну, надеяться тебе никто не запретит, — подтянувшись, Аня садится на подоконник, а я рассматриваю ее немного домашний вид. Работа в монтажной и студии озвучания превратили сестру в любительницу джинсов и комфортных рубашек. В последнее время она говорит, что за кадром ей работается спокойнее. — Волнуешься?

— Немного, — поправляю серьги-пусеты. Наряд у меня самодостаточный, поэтому никаких дополнительных украшений не требуется, иначе будет слишком вычурно, а мне нужен элегантный шик. — Знаешь, чувствую себя Золушкой, у которой уже все было и сейчас будет второй дубль, — грустно смеюсь.

А потом замолкаю.

Даже над самым печальным нужно уметь посмеяться. Иначе как вообще?..

— Я рада, что ты его забыла, — слышу тихий голос.

— Я тоже...

— Только вот зря ты разрешила им с Лией общаться, Кать!

— Почему?

— Потому что тебе будет сложно привести свой план в действие. Ты не сможешь ему отомстить.

— Аня…

— Катерина Антоновна, — в гримерку заглядывает редактор. — У нас все готово. Мы вас ждем.

— Ну, с богом, — шепчу и надеваю изящные туфли на высоких каблуках. — Я пойду, — улыбаюсь сестре.

— Только не горбись, Пух, — приободряет она. — И сильно не волнуйся.

— Это как получится…

Следую за редактором по длинным коридорам телецентра и четко чувствую, когда оказываюсь в зоне видимости Варшавского. Платье прилипает к телу, а на ногах будто появляются утяжелители.

— Привет, — здороваюсь первой и стараюсь на него не смотреть.

— Привет, Кать. Как у вас дела?

— Даже не знаю, что тебе еще рассказать. Лия обо всем тебе докладывает...

— Это правда... Надо было согласовать наш внешний вид, я сегодня похож на твоего охранника.

С трудом заставляю себя повернуться и вижу светло-серый деловой костюм и черную шелковую рубашку, две верхние пуговицы которой расстегнуты. Черные кожаные туфли начищены до блеска.

— Ты мне льстишь, Адам… — медленно тянусь к воротнику его пиджака, чтобы посмотреть ленту на подкладке спинки.

Все просто: мне жизненно важно доказать себе, что я избавилась от любой неловкости. Вылечилась и отпустила. Отпустила его и... себя.

Варшавский каменеет и пристально, не дыша, изучает мое лицо.

— У моего охранника не может быть «Бриони», — тихо произношу и возвращаю воротник на место. Даже поправляю так, чтобы он лег ровно, при этом кончиками пальцев касаюсь кожи и ровно остриженных волос.

Делаю это под хрипловатый мужской смех и не успеваю сориентироваться, потому что тут же звучит громкая музыка, а ладонь Адама бережно обхватывает сначала мой локоть, а затем — дрожащие пальцы.

Мы попадаем в студию, залитую светом софитов. Студию, где хозяйствует сам исполнительный продюсер центрального канала — Арман Багдасаров. Все знают, что авторская программа — это всего лишь способ пообщаться о самых актуальных темах кино и телевидения в прямом эфире.

— Уже этой зимой в прокат выйдет самая ожидаемая картина года, съемки которой покрыты слухами и закулисными сплетнями. Развеять их, а может, и разжечь, я пригласил режиссера и продюсера проекта Адама Варшавского и… внимание, его обворожительную бывшую супругу — Катерину Шувалову-Бельскую, которая исполнит главную роль. Кстати, Катерина сыграет балерину Анну Шувалову — свою прабабушку. Об этом и о многом другом пообщаемся с нашими гостями…

Дальше Арман нас встречает, а я слепну от мигающих камер и света.

Сердце заходится от аплодисментов немногочисленной массовки, а тело прошибает восторг от происходящего и страх что-нибудь ляпнуть невпопад, поэтому инстинктивно сжимаю руку бывшего мужа, а он тянет меня за собой и помогает устроиться в кресле.

— Катерина, позволь сделать тебе комплимент. Как же благоприятно отразился на тебе развод!.. Выглядишь так, будто готова покорять Голливуд. Не меньше, — сухо произносит Арман.

Первая моя реакция — искреннее удивление. Багдасарову около сорока, и он не из тех, кто позволяет себе столь личные, фривольные замечания. Слишком серьезный человек.

Я отбрасываю локоны за спину, выпрямляю плечи и широко улыбаюсь. Сначала публике, затем ведущему напротив, отметив про себя, что в жизни он гораздо симпатичнее, чем на экране телевизора.

— Всем здравствуйте. Спасибо, Арман. Позволь сделать тебе ответный комплимент. Ты после развода тоже отлично выглядишь!..

Не знаю, где нахожу столько смелости. Во всем виноват повысившийся в крови адреналин или дурость?..

Громкий развод Багдасаровых два года назад не обсуждал только ленивый. Даже в Бресте.

— Вот что значит выждать паузу, — парирует Арман, и мы оба одновременно смотрим на Адама.

Я неимоверно горжусь собой, потому что впервые вспоминаю про Ирину безболезненно.

Варшавский хмурится, а затем сухо улыбается и, рассмеявшись, поднимает руки, говоря с присущим ему легким акцентом:

— Убит!.. Вы меня уели. Оба.

Здесь уже смеются все, включая многочисленных операторов и редакторскую группу.

— Катерина, Адам, расскажите, как вам удалось сохранить такие замечательные отношения, чтобы еще и работать вместе? Ведь расставались вы… мягко скажем, хм… громко.

Мы смотрим друг на друга, и Варшавский приподнимает брови, будто бы узнавая, желаю ли я ответить.

— Мы живые люди, Арман, — одаряю Багдасарова прищуренным взглядом. — Громко ссоримся, потом также громко миримся.

— И как же здорово, что зритель тоже за вами наблюдает.

— Согласна.

— А ваша дочка? Кажется, Лия…

— Лия, да, — киваю.

— Она уже подружилась с братьями?..

Я чувствую удар под дых и растерянно смотрю на Адама. Вопрос простой, но колючий. Его пока не могу воспринимать спокойно.

— Мы не воспитываем дочь публично, Арман. — Бывший муж тут же жестко расставляет границы и смягчает свою правильно поставленную речь улыбкой. Тоже холодной, но вряд ли кроме меня кто-то это заметит. — Давайте лучше поговорим о нашем фильме…

Глава 26. Катерина

Наконец-то разговор переходит в рабочую плоскость, и я снова отталкиваюсь от дна, вбираю в легкие бодрящий воздух свободы и наслаждаюсь жизнью, ведь второй не будет. Правда?..

Придерживая тонкую полу, чтобы вырез на платье выглядел целомудренно, внимательно смотрю на бывшего мужа, пытаясь прочесть на его лице что-то только свое. Ведь это человек, с которым мы создали нашу прекрасную дочь, а теперь работаем над фильмом и обсуждаем его на глазах тысяч зрителей.

— На каком этапе сейчас съемки? — интересуется Арман.

— Скажем так, начальный этап миновал, возникли некоторые

Когда-то мы вместе мечтали об этом.

О нашем кино…

Долгими ночами муж гладил мои спутавшиеся на подушке волосы и говорил, как ему нравится моя внешность. Был предельно внимателен к деталям. К тому, как черная тень от старинного шуваловского дуба ложится на мое лицо или… как дрожат мои ресницы, наполняясь крупными слезами, ведь никто и никогда не говорил мне, что я красавица. Разве что отец... Но он всегда делал это с театральным пафосом, неестественно. Впрочем, как и многое другое, такая уж натура.

Варшавский же описывал меня как настоящую героиню: лирическую, но сильную, и рассказывал, что однажды покажет всему миру так, как видит он.

— Адам, я знаю, ты суеверен и не очень любишь рассказывать о проектах во время работы над ними, но раскрой тайну: кто написал сценарий и чем он тебя зацепил?

Отблески прожекторов делают волосы и глаза бывшего мужа еще более светлыми. Он подается вперед, упирает локти в широко разведенные колени и чуть наклоняет голову, спокойно отвечая:

— Никогда не был суеверным, Арман. Если только в привычных рамках. Просто не люблю пустую болтовню. Хуже разговора о плохом кино, может быть только разговор о не доснятом, но… именно об этой работе хочется рассказывать.

— Еще бы, такой актерский состав!.. Самые сливки!..

— Сценарий я нашел совершенно случайно, но пришлось долго с ним работать. Не совсем устраивали детали, многое нужно было переделать, не затрагивая исторический контекст. Сейчас уже и не вспомню, потому что почти три года сценарий пылился в сейфе.

В моей груди что-то звенит, но я держу лицо. Три года...

— Откройте секрет, Катерина, — ведущий обращается ко мне и снова с улыбкой прищуривается. — Вы чувствуете особую связь с вашей героиней?

— Конечно, — включаюсь. — В детстве я очень любила слушать рассказы про бабушку Аню. Каких высот она достигла в балете и как ей аплодировал весь мир… Это не может не впечатлять. Масштаб ее личности — что-то непередаваемое и магическое. Большая честь для меня прикоснуться к ней…

— А внешне вы похожи?

На глазах зрителей мы с Адамом обмениваемся долгими взглядами.

— Честно, не знаю, — игриво веду плечами. — Скажу так, у нас, пожалуй, разные референсы. За полтора века мужчинам начали нравиться другие женщины…

— Катя — скромница, — позитивно перебивает Адам. — Я видел фотографии и портреты Анны Шуваловой. Они более чем похожи. Анна была красавицей, даже несмотря на несовершенства техники и не всегда внятную работу художников начала прошлого века.

— Настоящие красавицы и должны быть скромницами. Мы такое любим, — парирует Арман.

— Спасибо, — неловко смеюсь и чувствую, как щеки начинают предательски пылать. Это замечает ассистент, и мы делаем небольшую паузу, чтобы поправить мой грим.

Мужчины в это время сухо договариваются о порядке вопросов.

— Сложно ли тебе дается эта роль? — Арман снова обращается ко мне на «ты» после перерыва.

— Подготовка была непростой. Я много занималась танцами и этикетом, изучала эпоху. Кроме того, не будем забывать, кино историческое: у нас невероятной красоты платья и костюмы. Подготовка к каждому съемочному дню начинается за три-четыре часа. Но это все нюансы, Арман. Я ни на что не жалуюсь, я люблю свою работу.

— А как все-таки вам работается вместе?.. Не случается ли разногласий?

— Случаются, конечно. Но думаю… это нормально — спорить с режиссером, высказывать свои идеи, дискутировать. Даже если… хм, — качаю головой и облизываю пересохшие губы, — даже если он твой бывший муж.

— Вообще, нет, Катерина, — пораженно качает головой Багдасаров, — обычно актрисы не спорят с режиссерами.

— Ах да? Это правда?.. — шутливо сморю на Адама.

Он пожимает плечами и, усмехнувшись, потирает гладковыбритый подбородок. Конечно, с ним, кроме меня, никто не спорит. О чем это я?..

— Значит, получается… мне повезло с режиссером, — делаю вывод прилюдно. — И с бывшим мужем… Если так вообще говорят.

Зрительный зал по отмашке редактора взрывается веселым смехом.

— Про личную жизнь Адама нам немного известно из последнего интервью, а что с тобой, Катя?

Возможно, мне кажется, но плечи Варшавского как-то неестественно выпрямляются, а черты лица грубеют.

— Я сейчас много работаю, Арман, кроме того, постоянно занимаюсь дочкой и ее развитием, времени всегда не хватает, но…

— Ну, Катерина. Это несерьезный подход, — Багдасаров убирает карточки с вопросами и вытягивает из-под стола нежный букет в розовой матовой бумаге. Поднимается. — Пообещай мне прямо сейчас, что выпьешь со мной кофе на этой неделе?

— Я вовсе не против, — принимаю цветы и улавливаю их аромат. Заодно чувствую новые для себя ноты — что-то насыщенное и богатое: теплый кофейно-коньячный аккорд с вплетениями белого мускуса. Так пахнет Арман.

— Тогда ловлю тебя на слове. Это были Адам Варшавский и прекрасная муза Катерина Шувалова-Бельская.

Яркие прожекторы телевизионной студии и громкие овации провожают нас за декорации, где я сразу же забираю свою ладонь у Адама и направляюсь в гримерку.

Яра помогает мне избавиться от платья и переодеться в свою одежду: классические синие джинсы-клеш и белый свитер тонкой вязки.

— Спасибо тебе большое, — радушно ее благодарю. — Платье просто космическое.

— Это новый российский бренд. Я часто его выбираю для своих девчонок.

— Много с кем работаешь?

— В основном не из кино. Музыка, шоу-бизнес. Если из сегодняшних топов — уже год собираю на премии и выходы в свет певицу Эмилию. Слышала что-нибудь о ней?

— Только то, что Эмилия исполнит саундтрек к нашему фильму, — пожимаю плечами и продолжаю собираться.

После совместного интервью в груди бушуют ветра. Моя обожженная душа ликует. У меня все получилось. Получилось быть легкой и беззаботной. Не замороченной на прошлом, подающей надежды актрисой. Мудрой, хотя на самом деле мудрости во мне ни грамма: сердце ухает к полу, когда у двери гримерки меня дожидается Адам.

— Ты отлично держалась, — его глаза пытливо обводят мое лицо.

— Спасибо!.. Я волновалась.

— Они не заметили.

— Это радует…

Я сжимаю шелестящий букет и неловко переставляю ноги.

— Пойдем, подвезу тебя до дома, — говорит он так, словно не потерпит

— Спасибо, — зачем-то соглашаюсь и, стуча тонкими каблуками, послушно иду за ним по коридорам телецентра.

Московские пробки — место, где люди прожигают до двадцати пяти процентов своего времени. Провести час-полтора в компании молчаливого водителя или Варшавского — совершенно не вопрос выбора.

Просто к Адаму у меня есть разговор, который назрел уже давно и очень меня беспокоит.

Глава 27. Катерина

Пока мы молча идем к машине, я вновь погружаюсь в воспоминания, что в последнее время делаю не так уж часто.

После семейного скандала, на котором отец предоставил мне доказательства супружеской измены, Адам позвонил не сразу.

Вернее, все было не так, но со временем подсознание вычеркивает лишнее. Он… звонил. Звонил, звонил, звонил, а я была не готова разговаривать, сведя общение до редких сообщений о нашей дочери.

И да…

Самое неприглядное, что я на физическом уровне ощущала, как сильно он по ней скучал, но на контакт не шла и все предложения выехать за пределы Шувалово, чтобы встретиться, безжалостно отметала.

Я была зла на него.

Да, я злилась.

Моя светлая, не искалеченная обидами и неудачами душа чернела с каждым днем, потому что до этого все, за что я бралась, у меня получалось на отлично. Не спорю, скорее всего, из-за фамилии, но все дети известных родителей получают этот шикарный бонус, которым невозможно не воспользоваться и не принять на свой счет.

Я ведь все видела… Видела, как мой друг Жора штурмовал приемные комиссии театральных вузов, как мои однокурсницы слагали совершенно невероятные истории о том, какие медные трубы им пришлось пройти ради синего студенческого билета школы-студии при МХАТе, и голодные игры ее студентов во время учебы. Они разве что дворниками не работали. Среди нашей группы были официантки, упаковщицы, грузчики и даже, о боже, стриптизерша. Правда, узнав о роде деятельности, студентку отчислили. Подобное не прощалось.

Папа снял меня в первом фильме, Адам приглашал в рекламу, друзья семьи тоже не забывали, давая эпизодические роли. Казалось, у меня все получалось. И невероятная любовь, и красивая свадьба, и муж — талантливый режиссер, и рождение дочери, после которого я не забросила учебу, благо Лию было с кем оставить — все это складывалось в единую идеальную картинку под названием «Катерина Шувалова-Бельская».

Бывало, я встречала злобные реплики в интернете, но в основном комментарии были положительными, а мы часто привыкаем не к тому, какими являемся, а к образу, который видят люди.

И я привыкла… Срослась с идеальной Катей и была не готова к всестороннему беспристрастному анализу. Не готова к предательству. И вместе с тем абсолютно не готова отпустить Адама.

Все это смешалось в своеобразный коктейль в моей голове. В бомбу замедленного действия, которая взорвалась совершенно неожиданным образом под влиянием внешнего давления и обстоятельств.

— Я оставил телефон в гримерке. Подождешь? — спрашивает Адам, открывая передо мной заднюю дверь своего внедорожника.

Поздоровавшись с водителем, по всей видимости, вернувшимся из отпуска, соглашаюсь:

— Конечно, подожду.

— Адам Лазаревич, давайте я схожу, — предлагает водитель.

Варшавский, глядя на меня в полумраке ночной Москвы, качает головой.

— Я схожу, Борис. И поеду сам. Оформи документы на выезд и оставь их у охраны. Завтра, как обычно, в восемь.

— Хорошо, — мужчина с интересом смотрит на меня через зеркало, но, забрав бумагу из бардачка, выходит.

Так я остаюсь одна, понимая, что Адам сделал это намеренно, и действительно пришло время откровенно поговорить.

Как-то объясниться за то, что до сих пор меня мучает.

Четыре года назад

Лето выдалось жарким, поэтому мы много времени проводим в нашем саду. Часто расстилаем на газоне большое покрывало, чтобы Лие было где поиграть и поползать, а сами устраиваемся по периметру и болтаем.

Я рассказываю, что наконец-то выслушала Адама. После нескольких недель скупой переписки мы созвонились. Разговор был тяжелым, потому что муж наотрез отказался извиняться перед отцом, но попросил моего внимания. Пять минут, в которые мне было запрещено его перебивать.

Помня, что папа тоже был резок и в семейной жизни важно слушать партнера, я согласилась.

Варшавский не нервничал. Его речь была прямой и четкой. Думаю, он долго готовился к этому разговору, подбирая формулировки и вымеряя слова. Оказывается, Ирина Иванова, которую я успела возненавидеть, неизлечимо больна, а ее мальчики вот-вот останутся совершенно одни.

Зная, каким виноватым себя чувствовал Адам после аварии, мне вдруг стало за него нестерпимо обидно. Особенно учитывая, что болезнь этой женщины стала прогрессировать вследствие сильного удара и нервного потрясения.

Варшавский в подробностях рассказал, как с помощью Игоря Харламова добился онкологического консилиума для Ирины, где было принято решение отправить документы в Стамбул. Как он съездил туда, чтобы проконтролировать лично, и нашел жилье и бебиситтера для мальчиков. Каких результатов удалось добиться турецким врачам, и что дальнейшее лечение Ивановой будет проходить в Москве.

Спустя выделенное его монологу время, я обрушила на него все свое негодование. Почему он ничего не рассказал мне? Как мог все это время переживать такое один? Для меня это тоже было предательством, только не таким болезненным, как предполагаемая измена.

Я постаралась услышать и понять все доводы мужа. Действительно, после аварии я была подавлена, часто просыпалась по ночам от кошмаров и так переживала, что были проблемы с грудным вскармливанием. В какой-то момент то, как он оберегал меня этим поступком, даже восхитило.

Отношения с моей семьей мы не обсуждали. Это было взаимно и, думаю, правильно, но если с подружками с курса делиться было опасно из-за огласки, то рассказать сестрам казалось правильным и логичным.

— И ты поверила ему? — восклицает Аня, резко поднимаясь.

Настя после вываленной информации деликатно молчит.

— У меня нет поводов не верить Адаму, девочки. Он мой муж, и все это выглядит большей правдой, чем то, что его неожиданно заинтересовала другая женщина. Мы поженились по любви. Я действительно люблю своего мужа и верю, что это чувство взаимно. Перестань смеяться, — шикаю.

— Боже, почему жены всегда тешат себя надеждами. Настя, ты знаешь?..

— Нет, — она подается к Лие, чтобы поправить панамку. — Но согласна с Катей. Мне кажется, Адам ее любит. Просто попал в какую-то неприятную историю. Это ужасно, что есть такие болезни, и мне жаль эту Ирину. Может быть, она и неприятная, но ее мальчики не заслуживают остаться совершенно одни. Я очень рада, что кто-то решил ей помочь. У Адама большое сердце, Катя.

— Ну-ну. Конечно, может, я просто чего-то не понимаю, — вздыхает Аня. — Из всех нас я самая черствая. Согласна. Но неужели нет никого, кто бы мог помочь этой Ирине? Какие-то родственники? Друзья?

— Они с мужем росли в детском доме. К сожалению, помочь некому — это правда.

— В прессе были фотографии с похорон. Там были какие-то люди в рясах.

— В последнее время Ивановы работали в церковной лавке в приходе нашего Шуваловского храма. В тот вечер они как раз возвращались домой, — грустно повторяю слова мужа. — Какой-то злой рок, что мы встретились на этой трассе. И человека, который это все устроил, до сих пор не нашли.

— Действительно, ужасно, — вздыхает Настя. — Возможно, Адам дан Ирине, чтобы ее вылечить?.. Бог никогда и ничего не делает просто так.

Дочь неумело подползает ко мне и, опираясь влажными ладошками на колени, поднимается.

— Па-па, — лепечет.

Конечно, неосознанно, но я вдруг чувствую себя виноватой перед мужем.

— Не знаю, зачем это Богу, девочки, но после той аварии наша жизнь похожа на ад. Все эти мерзкие статьи газетчиков, от «Фильм-Медиа» отказались многие заказчики, а Адам стал похож на свою тень. Слава богу, что остались друзья. Сейчас он в Питере, снимает видео для какой-то зарубежной фармацевтической компании. Еще этот суд, но за него я спокойна. Ирина выступит на нашей стороне. Я все время не понимаю, как отношусь к ней. Иногда ее ненавижу, а порой мне до слез ее жаль.

Настя понимающе кивает.

— Я рада, что вы поговорили, Катюша, но как вы будете дальше? Адам вас заберет? Вряд ли он решит вернуться сюда, после всего, что произошло…

— Надеюсь, они с папой все-таки найдут общий язык, и наша жизнь станет прежней. Я привыкла к Шувалово и не знаю, как справлюсь без всех вас. И надеюсь, что с Ириной все будет хорошо!..

— Говорю же — сердобольная! — закатывает глаза Аня. — Пухлик — ты чудо, но давай-ка проверим все, что он тебе сказал. Я просто обожаю расследования. Я рассказывала вам, что недавно озвучивала цикл документальных фильмов про нераскрытые уголовные дела из девяностых? Наши редакторы там столько всего провернули, чтобы добиться правды. Давай обращусь к ним, чтобы они пробили эту Ирину Иванову. Может быть, она вообще аферистка и обманывает нашего Адама, чтобы сыграть на его чувстве вины и получить как можно больше денег.

— Только папе не говори, — соглашаюсь с одним условием.

— Я же в своем уме, — смеется Аня и, пощекотав ножки Лии, поднимается. — Сейчас сразу же этим и займусь.

Следующую неделю жизнь встает на привычные рельсы. Я занимаюсь дочерью, все больше осознавая свою вину за то, что не вступилась за мужа перед отцом в тот вечер. Мы созваниваемся, но о прежней близости и теплоте говорить не приходится — слишком много событий произошло.

Наверное, это общее разочарование со временем бы испарилось, как летний утренний туман, но, когда Ане поступают первые результаты расследования, оно только нарастает, сильнее поглощая и раня мою душу.

Глава 28. Катерина

— Он тебя обманул, как ты не понимаешь, Пух? — талдычит Аня в пятый раз одно и то же. — Ну как можно быть такой доверчивой?

— Ты можешь потише? — ругаюсь, я потратила полтора часа, чтобы убаюкать Лию. После ухода Адама дочка стала беспокойной, часто просыпается по ночам и капризничает вечерами — особенно в последние дни, а я так измотана ночным сольным материнством, что Ирина Иванова — это последнее, о чем я думаю.

Да и с мужем отношения портить не хочется. Мы часто созваниваемся, и я терпеливо жду его отмашки, что все проблемы решены.

Возможно, моя терпеливость и правда излишняя? Не знаю. И с каждым днем в этом вопросе все больше сомневаюсь.

Еще Анюта как с цепи сорвалась со своим расследованием. Каждый вечер приносит что-то новое. Особенно меня ранят фотографии Адама и мальчиков, сделанные то в аэропорту, то на улице. И эту женщину на одном из снимков успеваю рассмотреть. Плотная водолазка с высоким воротом, обычные джинсы, объемная сумка. Неизлечимую болезнь разглядеть сложно, потому что Ирина сама по себе обладает драматической внешностью: острый, узкий скелет, тонкие черты лица, бледность кожи.

— Вот, посмотри, что мои девчонки выяснили, — Анюта подсовывает мне бумажку.

— У мужа этой Ирины Ивановой есть родной брат. Смотри сама — Алексей Варивода. Человек порядочный, общественный деятель. Почему племянники не могут остаться с ним?

— Я не знаю. Не знаю!.. — столько же раз ей повторяю. — Возможно, у нее есть на это какие-то причины.

— А мне кажется, либо Ирина пудрит мозги Адаму, либо они оба над тобой издеваются. Больше склоняюсь ко второму варианту, ну не верю я в сказки, что он тебе напел.

— Мне всегда казалось, что ты была за Адама, Аня!.. — обвиняюще говорю.

В тусклом свете ночника глаза сестры злобно мерцают.

— Я всегда за тебя, Пух. И за нашу семью в особенности, — грубые черты лица еще больше заостряются. — В общем, я оставлю тебе номер телефона этой Ирины. Думаю, тебе стоит ей позвонить, чтобы пообщаться. Могу сделать это за тебя.

— С ума сошла? — с опаской поглядываю на записи. — Я не буду ей звонить.

— Может, хватит прятать голову в песок, Пухлик?.. Ну сколько можно заедать стресс? Какая-то женщина влезла в вашу семью, а ты продолжаешь сидеть и ждать. Кстати, телефон Вариводы у меня тоже есть. Можно и ему позвонить, узнать, почему он не хочет взять на себя заботу о собственных племянниках? Человек большой, позаботился бы… Ладно, я пошла.

— Спокойной ночи, Аня.

— Прекрати быть такой ведомой, Катюша. Ты ведь помнишь, что лучшая защита своих интересов — это нападение!

Я задумчиво провожаю сестру. Приняв душ, затягиваю потуже пояс халата и сажусь за туалетный столик. Пока медленно сушу феном прядь за прядью, смотрю на себя в зеркало критическим взглядом.

Как символ бессонных ночей под глазами небольшие синячки, а кожа стала тусклой.

Фигура… Поднявшись, развожу в стороны полы и еще сильнее расстраиваюсь. На талии заметные складки, на и без того не самых худых бедрах явные признаки «апельсиновой корки».

Прекратив заниматься самобичеванием, убираю расческу и беру телефон,

— Катя, пока не могу, занят, — бодро отвечает Адам.

Его голос тонет в звуках ночного мегаполиса, а мой — в звенящей тишине нашей с дочкой спальни. Разница настолько огромна, что, если уж честно, становится обидно.

— Хорошо. Прости… — растерянно произношу.

— Ну за что ты извиняешься?.. У вас все хорошо?

— Да… Все хорошо.

— Я обязательно наберу, как закончу.

— Ладно…

Еще двадцать минут сижу в полном молчании.

Прокручиваю последние события, случившиеся с нами. Слова Адама, информацию, которую принесла Аня, свожу все воедино, а потом срываюсь и достаю из ящика стола записку.

Дрожащими пальцами вбиваю номер и раздумываю перед тем, как нажать на вызов. наконец решаюсь.

Длинные гудки слышатся недолго. Иванова почти сразу же отвечает.

— Да.

— Здравствуйте, Ирина. Извините, что так поздно вам звоню. Это Катя… Вернее, Катерина. Жена Адама.

После недолгой паузы голос становится жестче:

— И что? Зачем вы мне звоните?

— Честно говоря, не знаю… — неловко улыбаюсь. — Адам мне все рассказал. Просто хотелось вас как-то поддержать, наверное. Сказать, что вы со всем справитесь.

— С чем справлюсь?

— С вашей болезнью…

— С какой еще болезнью? Вы о чем? — она смеется. — Может, это вы больны?

— Я? — хмурюсь. — Ничего не понимаю… Адам сказал…

— Девочка, — грубовато обращается ко мне Ирина. — Какая разница, что именно он тебе сказал? Нужно иметь хоть какую-то женскую гордость. Тогда не будет желания носиться за мужем, который давно тебя не любит.

— Почему вы так говорите? — вскакиваю со стула и, бросив взгляд на Лию, которая в этот момент переворачивается, говорю чуть тише. — Я ничего не понимаю…

— А тут и понимать нечего. Он уйдет от тебя. Ко мне. Сразу после того, как завершится судебный процесс. Сейчас самое главное — это его репутация, чтобы Адама оправдали. Нам не нужна шумиха, поэтому он не может развестись с тобой, дурочка, — холодно заканчивает Ирина. — И не звони мне больше никогда.

Сглатываю ком в горле и пытаюсь совладать с обрушившимися эмоциями. Что-то черное клубится вокруг меня. Злость, адская ненависть, ревность, даже желание ударить — это, пожалуй, вообще впервые. Я всегда была слишком добренькой, хорошей.

Лия хнычет. Стирая бегущие по щекам слезы, беру ее на руки и следующие полчаса рыдаю, прижимая к себе дочь, а как только она все-таки засыпает, в моей голове зреет коварный план мести.

Возможно, будь со мной рядом хоть кто-то, я бы оставила эту дурацкую идею, передумала. В конце концов, вспомнила о своих предках, чьи имена порочить не имею никакого морального права.

Возможно, так, но в комнате я совершенно одна, поэтому хладнокровно вытираю слезы, закрепляю телефон на туалетном столике, включаю камеру в приложении социальной сети, где веду свой публичный аккаунт, и, глядя в правый верхний угол экрана, как и полагается, начинаю быструю речь, вываливая все подробности:

— Здравствуйте. Хочу сделать признание. Адам Варшавский — бесчестный человек…

Глава 29. Катерина

Настоящее время

Вернувшись к машине, Адам снимает пиджак и открывает заднюю дверь с другой стороны, чтобы оставить его на сиденье. Проявляет явное неуважение к талантливым Фонтиколи и Савини, которые когда-то открыли в Риме бутик мужской одежды и назвали его в честь курортного архипелага Бриони.

Мне тут же хочется встряхнуть пиджак и сложить его правильно, но мысленно бью себя по рукам. И щекам… потому что бывший муж смотрит на меня так пристально, что я смущаюсь.

— Пересядешь вперед, Катя? — интересуется он, убирая свободную руку в карман брюк.

Я соглашаюсь и, закусив губу, жду, пока Адам откроет мне дверь, хотя легко могла бы справиться сама.

Зачем я это делаю? Чтобы что?..

Особую интимность сегодняшнему вечеру придают постоянные прикосновения. И те, что были в телестудии, и те, что сейчас — когда Адам подставляет ладонь, чтобы я со своим невысоким ростом безопасно спустилась с подножки внедорожника, а затем, не выпуская мои пальцы, уверенно провожает к другой двери и помогает разместиться на пассажирском сиденье — все они волнуют что-то старое, незажившее.

— Спасибо, — коротко благодарю.

Вжимаюсь в кресло, когда Варшавский занимает водительское место.

— Выпьем кофе?..

— Не думаю, — качаю головой и тут же смягчаюсь. — На ночь не хотелось бы. Я потом долго не смогу уснуть, а завтра стартуют съемки…

— Тоже бессонница? — он бросает на меня внимательный взгляд и выезжает с парковки.

Я поспешно пристегиваюсь.

— Бывает…

— А я, с твоего позволения, выпью кофе. Надо будет еще поработать со счетами.

— Конечно. Если хочешь. Я подожду…

Автомобильная заправка, на которую мы заезжаем, со всех сторон освещается высокими фонарями. Адам возвращается с двумя стаканами в подложке и с мягкой игрушкой.

— Это для Лии, — говорит, передавая мне плюшевую капибару. — В прошлый раз ей такая понравилась, но у продавца были какие-то проблемы с кассой. Пришлось оставить эту затею…

— Поверь мне, она о ней даже не вспомнила, — качаю головой.

— А я помню. А это, кстати, для тебя… — осторожно вынимает один из стаканчиков, — горячий шоколад.

— Ты купил мне горячий шоколад? — смотрю непонимающе.

— Да. А ты его разлюбила?

— Нет, просто… — вздыхаю.

— Что?..

— Ничего. Спасибо.

Я снимаю крышку и вдыхаю сладковато-ванильный аромат, от которого на душе становится теплее и спокойнее. Мой любимый напиток во время ожидания Лии снова возвращает воспоминания о том беззаботном времени. Нет ничего прекраснее, чем ждать ребенка от любимого мужчины, который окружает тебя заботой.

И как же все поменялось.

Наверное, мама была права, и одной любви для брака недостаточно?..

А отец всегда утверждал, что у нас с Варшавским разная плотность крови и человеческая масса. Звучит ужасно пошло и высокомерно, но, возможно, он в чем-то был прав?.. Мое стремление быть частью большой семьи и желание Адама отделиться. Моя русская импульсивность и его прибалтийская холодность. Могли ли они совпасть?..

Думаю, вряд ли.

Салон автомобиля наполняется аппетитными ароматами кофе и шоколада.

— Я хочу перед тобой извиниться, Адам, — решаюсь начать разговор первой. — За то интервью. Давно нужно было, но я только набралась смелости.

Он поворачивается

Я неловко улыбаюсь.

— Проехали, Катя. — Делает глоток. — Мир.

За этой легкостью чувствуется не мир, а отстранение.

— Нет, я правда хочу извиниться, Адам. Я тогда не понимала, что делаю глупость, а потом страшно испугалась. На тебя обрушился шквал общественного осуждения, тебя лишили проектов, получилось, что во всем виновата я одна. Было ужасно стыдно, если честно. Папа пытался как-то это замять, видео уже на следующий день удалили почти из всех пабликов и новостных порталов, но его успели разнести. Я… — Думаю, стоит ли об этом рассказывать. — У меня тогда началось что-то вроде депрессии, я почти перестала выходить из комнаты от стыда… Я ждала тебя. Несмотря на все случившееся, каждый день тебя ждала. Мне казалось, что мы оба это сделали с нашей жизнью и должны поговорить…

— Я не знал про твое состояние, — Адам хмурится и смотрит прямо перед собой. — Александров ничего мне не говорил. Ты заварила такую кашу, что я только успевал разгребать, Катя. Спонсоры сошли с ума и требовали неустойку, расценивая это как репутационные риски, партнеры были недовольны, банки отказали в займах. Если честно, я тогда страшно на тебя злился…

— А я на тебя. После звонка Ирине…

— Какого еще звонка? — он резко поворачивается и проливает немного кофе на брюки. — Черт. — Тянется к бардачку за салфетками.

— Я звонила Ирине уже после того, как мы с тобой помирились. Хотела… не знаю, чего я хотела. Может быть, посочувствовать ей, а может… убедиться, что ты говоришь правду.

— Я всегда говорил тебе правду.

Я укоризненно на него смотрю и принимаю пачку с салфетками.

— Просто не всю, Катя. Для твоего же блага. Так и что там со звонком? И как ты узнала ее номер?

— Я… это Аня. Она навела справки, выяснила про семью Ивановых через кого-то в «Останкино».

— Ох уж эта «Аннушка, которая пролила масло»… И что ты там услышала?

— Ирина рассказала, что никакой болезни нет и все это, чтобы выждать время перед судом, а потом ты наконец-то будешь с ней.

— И ты поверила?..

Лицо Адама напрягается, а между бровями образовывается складка.

— Когда это было, Катя?

— Сразу после твоей поездки в Питер.

Адам, выругавшись, качает головой.

— И ты тогда же позвонила Вариводе?.. Ты ведь ему звонила?

— Кто это? — хмурюсь. — Что-то знакомое.

— Это брат Иванова, Катя.

— Вспомнила. Аня рассказывала про него, но я ему не звонила… Постой. А зачем я бы стала ему звонить? Какой в этом смысл?

— Да уж!.. Вот и мне бы об этом тогда подумать.

Варшавский вдруг чуть агрессивно смеется, разминает шею и тянет ладонь к моему лицу, гладит по щеке. Я завороженно на него смотрю, не в силах пошевелиться, а он любуется. В светлых глазах купается нежность.

— У тебя сохранился номер, по которому ты звонила? — спрашивает Адам с теплотой в голосе.

Я отвожу взгляд и пытаюсь соображать.

Отстраняюсь, потому что невыносимо.

Может быть, в прошлом и произошло недоразумение, но он давно муж другой женщины.

— Нет, номера у меня нет… думаю, узнать его не проблема, если запросить детализацию у мобильного оператора. Они должны хранить данные три года. Но… зачем он тебе?

— Я могу тебе доверять? — спрашивает Адам и снова берет мою руку.

— Конечно.

— Я тебе сейчас кое-что скажу. Обещай, что это останется только между нами.

— Так зачем?.. — нервничаю.

— Ты не могла говорить в тот вечер с Ириной, Катя. Никак не могла!

— Почему?..

— Потому что Ирина Иванова к тому времени умерла.

Глава 30. Катерина

Есть ощущение, что эти слова продолжают эхом звенеть в салоне автомобиля.

Умерла-умерла-умерла…

Я резко поворачиваюсь и вглядываюсь в каменное лицо, только сейчас в свете уличных фонарей замечая, насколько Адам изменился. Будто старше стал, серьезнее. Но не на два-три года, как должно быть, а сразу на десяток лет.

Того молодого человека, который когда-то спас меня на сочинском пляже от бездомной собаки и похитил с премьеры прямо из-под носа Захарова, больше нет.

Есть взрослый мужчина со своими обязательствами и, оказывается, настолько страшными тайнами, что у меня мурашки по спине расходятся.

— Что значит «умерла», Адам? — нервно сглатываю. — Это какая-то шутка?..

В душе полный раздрай.

Шок.

Неверие.

Так не бывает.

Я столько ревновала, представляла Адама с Ириной в самых разных локациях, ужасно злилась на нее за тот разговор по телефону, а сейчас вот-вот расплачусь, потому что никогда не желала ей плохого. Бог все видит: я этого не хотела. Ни в коем случае.

А смерть — это всегда страшно.

И дети. Что с мальчиками?..

— После Стамбула состояние Ирины стало резко ухудшаться. Она сгорела буквально за две недели. Врачи сказали, такое бывает. Лечение произвело угнетающий эффект на все системы организма, и он не справился.

— Ничего не понимаю. — Я высвобождаю ладонь, чтобы иметь возможность думать. — Я ведь видела Ирину на мероприятиях и… в интервью. А как она выступала в суде?..

Пытаюсь вспомнить ту ночь, когда мы попали в аварию. Я видела женщину только мельком. В интервью ее голос действительно был другим, и она сама была… притихшей, что ли, но я списала это на стеснение перед камерами, как и у мальчиков.

— Это загримированная актриса, Катя. Двойник, с которым подписан конфиденциальный договор.

— Ничего не понимаю, — повторяю, греясь о теплый стакан и посматривая в окно. — И зачем все это?.. Расскажешь?

Он задумчиво потирает руль и соглашается.

— Полагаю, сейчас уже можно обо всем рассказать тебе, Катя, но Ане об этом лучше не знать, — смотрит на меня укоризненно.

— Можешь не переживать, — утвердительно киваю. — После того, что я узнала, вообще не уверена, готова ли с ней когда-либо разговаривать, а главное, ведь непонятно зачем она это сделала.

— Мы во всем разберемся, только это станет возможным после того, как все закончится. Совсем скоро. Но… давай по порядку… Я буду говорить, согласно хронологии событий…

Адам начинает свой рассказ, а я внимательно слушаю, до сих пор переваривая новости про Ирину. Облегчения не испытываю, скорее тревогу.

— Чужеверами?.. В первый раз слышу.

Пока я слушаю дальше, чувствую, как ужас то и дело схватывает горло.

— «Чужеверы» или «Чужие дети» — организация, которая признана запрещенной, по их идеологии, дети, оставшиеся без опеки матери и отца, являются грязными и недостойными. Бог лишил их защиты, силы и веры. Это отбросы общества, для перевоспитания которых проводятся языческие обряды и жертвоприношения. Дети на протяжении долгих лет подвергались регулярному насилию, многие просто не выживали, но главное — те, кто вырастал, становились самыми настоящими психопатами, и один из них Алексей Варивода. За долгие годы чужеверие разрослось до каких-то необъятных размеров. Выходцы заняли свои места и в политике, и в медицине, и в образовании — практически во всех жизненных сферах. Теперь это был конвейер по отлавливанию сирот. Вот в таком ужасе росли Ивановы, но сумели сбежать, как только достигли совершеннолетнего возраста. Алексей возлагал большие надежды на брата как на преемника, поэтому первое время активно вел поиски, но попытки найти их в Москве были безуспешными, тем более что Игорь и Ирина несколько раз меняли фамилии и место жительства. Со временем Варивода смирился.

— Звучит ужасно страшно, Адам.

— Так и есть. Продолжаю? — он поворачивается и ждет моей реакции.

— Да, конечно.

— Ивановы жили бедно, но вполне счастливо. Приученные к труду и молитвам, прибивались к церковным приходам, где почти всегда устраивали местных. Часто увольнялись, чтобы не светиться долго в одном месте. Да и прихожане помогали, особенно когда в дверь постучалась беда, и во время второй беременности у Ирины был диагностирован рак, который успешно вывели в ремиссию. Но вмешалась судьба… Или я…

— Или тот незнакомец, который подрезал нас на ночной трассе, даже не остановившись, — напоминаю.

Адам горько усмехается и продолжает:

— Игорь скончался, а болезнь к Ирине вернулась в еще более агрессивной форме, чем была. Уже понимая исход, женщина обратилась ко мне за помощью. Опущу свои эмоции по поводу ее предложения, никакого рационального зерна в этом не было, поэтому я решил действовать через нашего с Мишей партнера — Харламова. Отец Якова, генерал ФСБ, очень заинтересовался моим рассказом, а позже выяснилось, что один из отделов Управления давно пытается взять чужеверов в разработку, но информации катастрофически мало. Сотрудников, которые начинали заниматься этим вопросом, неожиданно переводили в другие отделы или увольняли по статье. Чаще всего такой, что снять было невозможно, поэтому, благодаря Харламову, делу выделили особый секретный статус.

— И что было дальше?

— Когда Ирина скончалась, мне пришлось забрать мальчиков к себе… Напуганные, шокированные, старший сразу же перестал разговаривать: мать умерла у него на руках… — продолжает Адам. — После экстренного совещания спецслужбы приняли решение не афишировать смерть Ивановой, чтобы дети не заинтересовали Алексея раньше, чем будут доказательства, но тут… как я сегодня понял, кто-то вмешался. Только уже в наш брак, Катя… Это ведь была не ты?..

— Судя по всему… в этом как-то замешана Аня…

— Да. Ты выступила с обличающим заявлением о моем романе с Ириной, а Алексею Вариводе практически в это же время позвонили от твоего имени и рассказали о смертельной болезни Ивановой и ее местонахождении. Детей там, слава богу, уже не было.

— Я ни за что бы не стала этого делать. Звонить кому-то, чтобы что-то рассказать. И зачем это сестре… не понимаю. Как я и говорила, видео я записала на эмоциях, после того телефонного разговора…

— Если честно, этот скандал сильно ударил по моей репутации. Да еще и Варивода активизировался, начал искать Ирину, угрожая мне расплатой. Приезжал в офис «ФильмМедиа», говорил про семью, Шуваловых-Бельских…

Он замолкает и, убрав пустой стакан на переднюю панель, активно растирает лицо ладонями.

— Идею этого ложного брака подхватили силовики из твоего же интервью, это был идеальный вариант. Одновременно обезопасить и детей Ивановых усыновлением, и вас с Лией, при этом остаться друзьями с Вариводой, внедриться в их круг, узнать все изнутри. Рассказать тебе я не мог, да и, если честно, первое время был зол из-за скандала.

— Я тоже на тебя злилась. — И продолжаю злиться. — Но… ты правда подружился с ним? Это ведь его я видела в твоем офисе на следующий день после приезда в Москву?

— Его. Подружился. Постольку-поскольку. Помимо активной деятельности в стране, эти ублюдки вывозили детей за границу. Алексея заинтересовало мое европейское прошлое, я свел его с некоторыми людьми, естественно, подставными. Плюс познакомил со Стефаном.

— Твой младший брат? А он здесь при чем?

— Нужно было показать свое доверие. Стефан согласился участвовать. Он, кстати, с недавних пор в Москве.

— Поняла.

— Все эти два с половиной года, пока сотрудники ФСБ собирали информацию на каждого участника организации, вне зависимости от статусов и должностей (а многие из них часто мелькают по телевизору), моей задачей было жить обычной жизнью семейного человека. Приглашать в гости друзей, выходить на красные дорожки, воспитывать парней. С последним не очень получается, но я стараюсь как умею…

— Постой, ты сказал обезопасить нас с Лией. Это значит… — хмурюсь, уже все понимая.

И как я раньше не догадалась?

— Твой отец был в курсе, Катя. После смерти Ирины и угроз Алексея, пришлось ему рассказать. Ограничение в родительских правах было идеальным вариантом для отвода глаз. Ваше пребывание в Бресте — тоже. Кстати, там вы постоянно находились под охраной.

— Я в шоке, Адам, — горько усмехаюсь.

— Правда, Антон Павлович отказался помогать мне, чтобы отмотать все назад. Просто послал меня, когда вы вернулись. — Адам вздыхает. — Вредный старик. Кстати, не знаешь, почему он меня так не любит?

— Ты слишком талантливый, — говорю тихо. — Папа — нарцисс, ему нравится учить, направлять, участвовать в судьбах. Тех, кто пробивается сам, он всегда недолюбливал. Правда, у меня было ощущение, что сначала все же ты ему понравился…

— Я тоже так считал, — напряженно

— А мальчики? Что с ними будет, Адам?..

— Я продолжу им помогать. Ирина до смерти напугала их страшными родственниками, поэтому они с большим энтузиазмом участвуют в операции. Со старшим сложно. Ершистый малый. Младший проявляет интерес к кино, хочу взять его на съемки. Может быть… даже дать роль в нашем фильме. Ты не против?

— А при чем здесь я? Это твое кино…

— Твое, — говорит Адам и снова берет мою руку, крепко сжимая. — Я делаю его только для тебя, Катя. Думал, ты давно поняла!.. Вся эта ситуация катком проехалась по нашему браку, но все будет хорошо! Я тебе обещаю!..

Я устало вздыхаю и мягко высвобождаюсь.

— Отвези меня домой, Адам. Пожалуйста…

Глава 31. Катерина

«Почему не отвечаешь?»

«Занята, Пух?»

Сообщения от сестры — когда-то самого близкого мне человека — отправляются в папку «Спам», а я хладнокровно смотрю прямо перед собой в лобовое стекло своей новенькой «Тойоты». За ее пределами сегодня такой колючий, порывистый ветер, что хочется спрятаться.

Если раньше из четырех общепринятых реакций на стресс: бей, беги, замри, лебези — я всегда выбирала бежать быстрее и подальше, надеясь, что будет легче, то сейчас, став старше и мудрее, просто замираю.

Откровения Адама на время оглушают и парализуют, не укладываются в голове, как их ни крути.

Я все так же занимаюсь воспитанием дочери, продолжаю обустраивать наш быт и каждый день езжу на съемочную площадку, где стараюсь свести общение с бывшим мужем до минимума. Последнее не получается. Варшавский всегда рядом, и не реагировать на эту близость просто невозможно, поэтому я позволяю себе какое-то время не принимать никаких поспешных решений.

Одна старинная китайская мудрость гласит, что жить — значит принимать эти самые решения. Получается, моя жизнь сейчас остановилась?

Возможно. Но я и этому рада. На любом сложном пути случаются остановки.

К тому же спасает работа… Фильм о трудном выборе сильной женщины начала прошлого века. Вместо самых знаменитых мировых театров и рукоплесканий европейцев она выбрала себя, своих детей и страну, в которой как раз начинались волнения.

Я впервые срастаюсь с героиней, которую играю: и знакомый с детства образ бабушки Ани, и наша родственная близость этому только благоволят. С каждым днем мне понятнее ее реакции, женские страхи, ожидания от брака и… принятые решения. Даже самые горькие.

Алан Маккоби, герой Захарова, мне тоже понятен, но прочувствовать полностью я его не могу. К тому же Игнат, в отличие от меня, самый настоящий профессионал и играет с умом. Он быстро вживается в роль, пользуется понятными актерскими приемами, где-то перебарщивает — не спорю. Судя по реакциям тела и выражению лица, Варшавский часто им недоволен, но сдерживается от прямой критики. Да и вряд ли кто-то на площадке, кроме меня и Глаши, об этом догадывается.

Съемочный процесс медленно переходит во вторую стадию — мы начинаем снимать в павильоне. Этого я давно ждала и боялась.

Первая же сцена, которую мы снимаем, — постельная.

Мне долго делают нюдовый макияж с эффектом блестящей кожи, накручивают на бигуди волосы, чтобы они лежали ровными, упругими завитками, а костюмеры носятся с пыльно-розовым корсетом и объемными панталонами, которые запланировано будут скрыты под легким, шелковым пеньюаром в цвет.

Последний штрих — припудривание и контурирование зажатой, словно в тисках, груди и ямочек в районе ключиц.

Дыхание перехватывает еще больше, когда я появляюсь на площадке, оборудованной под старинную спальню с темными обоями, кроватью с металлическим каркасом и резной деревянной мебелью.

Адам, что-то доходчиво объясняющий Игнатову, замирает на полуслове, а мне хочется прикрыться полами пеньюара, но боюсь их запачкать гримом.

До самого удара хлопушки все смешивается в один беспокойный коктейль: меняющийся от настройки свет софитов, бесконечные вопросы от ассистентов, наставления Григоровича — пожалуй, единственного человека, не считая Насти, к которому я спокойна после переезда из Шувалово, и внимательные, немного ошарашенные взгляды бывшего мужа.

Мы оба дезориентированы моим внешним видом и количеством окружающих нас людей, ведь с того самого разговора на заправке так ни разу и не оставались вдвоем. Рядом с нами всегда коллеги, наша дочь или ее няня.

Слава богу, начинаем.

— Ты скучал, Алан Маккоби?— спрашиваю, забираясь на кровать, и с легкой улыбкой рассматриваю расстегнутую до середины груди белоснежную рубашку с высоким накрахмаленным воротником.

— А как же? Иди ко мне, Анечка.

Я позволяю потянуть себя за локоть и устраиваюсь на мужских бедрах, держа в голове реплики из диалога.

Отбрасываю волосы назад и опускаю грустный взгляд на своего киношного мужа.

— Не верю, что ты скучал. Тебя не было почти два года… Я злилась на тебя и каждый раз, когда посещала церковь, испытывала желание заказать сорокоуст о твоем упокоении, чтобы перестать ждать.

Алан-Игнат безудержно хохочет и сжимает ладонями мои бедра, забравшись под полы пеньюара.

— Я атеист, моя девочка. Можешь заказывать все что угодно. Никогда не поверю, что это как-то мне навредит. Если уж что-то случится, только руки врача способны исцелить человеческое тело.

— Где ты был?.. —с претензией интересуюсь.

— Я был в Америке. Эта страна меня покорила, Аня. Ты должна ее увидеть, а американцы должны увидеть, как прелестно ты танцуешь.

— Я не хочу в Америку, —грустно пожимаю плечами. —Но я рада, что ты вернулся. Марк тебя забыл, а Матвей вообще ни разу не видел… Неужели собственные дети для тебя менее важны, чем пациенты?

— Завтра же поедем к нашим сыновьям,— снисходительно отвечает он. —А сегодня ты моя! Я соскучился по тебе, Анечка. Моя Анечка. Работа в последнее время отнимает много сил. Я чувствую, знаю, что медицина на пороге перемен. С тех пор как Листер открыл антисептику, люди стали меньше умирать. За эти два года я вот этими руками прооперировал больше тысячи людей и сам в этом убедился.

— Хватит говорить о работе… Я ненавижу медицину. Пока ты спасаешь свои тысячи, я здесь медленно умираю… —Склоняюсь, чтобы поцеловать «мужа» и, едва почувствовав аромат мужского одеколона, слышу резкий голос Адама:

— Стоп. Технический перерыв. Переставим оборудование.

Я поднимаю глаза и даже не успеваю на него посмотреть: нас с Игнатом окружают. Выдыхаю, только когда мужские руки перестают обжигать

А потом все начинается заново.

Мы играем горячий поцелуй. Игнат резко опрокидывает меня на кровать и стягивает рубашку, опускается сверху, зацеловывая лицо, шею и переходя к груди. В глаза бьет яркий свет софита. Обняв партнера, прикусываю нижнюю губу и прикрываю веки.

Почувствовать что-то кроме дискомфорта просто невозможно, но реакция все же есть, потому что я женщина и слишком долго была одна. Тонкая кожа на груди горит от колючей щетины, а бедра дрожат, потому что мужская рука медленно и нежно ведет от лодыжки до самого верха.

Команды воспринимаются мозгом немного заторможенно, хочется, чтобы это закончилось как можно быстрее. Я жадно всхлипываю, картинно затягиваюсь воздухом через нос и шепчу имя «Алан».

Потом позиция сменяется.

Еще и еще.

Глаза начинают слезиться от ослепляющего света. Тело напрягается, чтобы не чувствовать, а все реакции на прикосновения и поцелуи я беру исключительно из жизни, представляя на месте Игната Варшавского.

Мой сексуальный опыт не такой обширный — всего один мужчина, с которым я была близка исключительно по любви, поэтому прекрасно помню, как это — когда любое, даже самое невесомое прикосновение вызывает удушающую волну жара в груди, а сердце вот-вот распадется на части.

Судя по одобрительным интонациям Григоровича, у меня получается передать то, что требуется, с первого дубля, но неловкость так и не уходит до самого конца.

— Снято, — командует Артем.

Я теперь без угрызений совести, что замараю реквизит, завязываю пеньюар и потерянно озираюсь в поисках Варшавского. Зачем? Сама не знаю. Просто хочу увидеть, что все нормально.

— Мне понравилось, — тем временем делится впечатлением Игнат, забрасывая рубашку на плечо и помогая мне подняться. — Можно сказать, закрыл старый гештальт, Катерина.

— И не надейся, — хмурюсь и ищу свои мягкие тапочки.

Он же не собирается это обсуждать?..

— Перерыв полчаса, — громко объявляет Григорович, а я все еще не могу найти Адама.

Сначала думаю, что это из-за бликов перед глазами, но они быстро проходят.

— Ушел, — тихо сообщает Глафира, как только я подхожу.

Я киваю, показывая, что понимаю, о ком именно речь, при этом испытываю легкое облегчение.

— Куда? — потираю шею сзади.

Вдоль позвоночника будто иглы впиваются. Одна за другой. Подгоняют.

— Полагаю, к себе.

Я киваю и выхожу из павильона, прикрывая горящие губы тыльной стороной ладони. Мои размеренные шаги срываются на быстрые и переходят в бег.

Бегу еле переставляя ноги.

Сердце безжалостно колотится о ребра.

Длинный коридор заканчивается лестничным пролетом, слетев вниз, я открываю нараспашку дверь с табличкой «Варшавский».

Замираю на пороге.

Адам стоит, отвернувшись к большому окну. Режиссерская жилетка небрежно брошена на стол. На полу возле него разбитая чашка и разлитый кофе.

Сквозь тонкий серый свитер проступают напряженные мышцы спины, которые становятся еще рельефнее, когда бывший муж поворачивается и, увидев меня, хмурится.

— Было? — приподнимает брови и спрашивает чужим голосом.

— Было!.. — киваю.

Я пораженно качаю головой, жалобно всхлипываю и подаюсь вперед, переступая через свои обиды и осколки.

Адам делает шаг навстречу, подхватывает меня на руки и намертво прижимает к груди, а я зарываюсь холодным носом в мягкий кашемир, обнимаю крепкую шею и позволяю себе утонуть в сладковато-дымном аромате любимого ветивера.

Все напряжение последних дней, а может быть, даже нескольких лет, проведенных в полном одиночестве, выходит из меня сдавленными рыданиями и горячими слезами, только усиливающимися, когда мужская ладонь аккуратно сжимает мой дрожащий затылок, а над ухом слышится душеразрывающее и хриплое:

— Катюша. Моя. Катюша…

Глава 32. Катерина

Когда я была маленькой, мама часто ругалась с Ингой Матвеевной по поводу сервировки столов для торжественных приемов. Дело в том, что в Шувалово два фамильных комплекта столового серебра: на одном красуются императорские вензеля, на втором — очень похожие на них изысканные цветы.

Отличить комплекты было практически невозможно, только если сильно приглядываться, что высокопоставленные гости, конечно, никогда бы не стали делать, но мама вела себя непреклонно: в доме все должно быть идеально!..

И за десять минут до назначенного времени многочисленные горничные в выглаженных передниках во главе с нервной управляющей носились с большими деревянными коробками, перебирая все столовое серебро, что есть в поместье, чтобы выбрать идентичные приборы.

И я с ними носилась… Просто за компанию.

Чувства, которые хлынули из моего сердца бурным потоком после сцены близости с Игнатом и привели меня прямиком в объятия бывшего мужа за успокоением, показали: что бы ни случилось, как бы жизнь ни проверяла нас на прочность, кем бы мы друг другу ни приходились — мы из одного комплекта. И это навсегда.

Родные люди с родными душами.

Я вообще считаю, что любить родных намного сложнее. Это всегда чуточку подвиг. Геройство. С чужими как-то проще: их ошибки не оставляют ожогов на коже, не прожигают ее до нутра. Это можно пережить, поэтому в чужих всегда видишь много плюсов.

Сложно любить авторитарного, знаменитого отца, безжалостно сметающего твою самооценку и любые возражения.

Сложно любить сестру, которая с самого детства будто бы проверяет тебя на прочность, тыкая невидимыми палками из прозвищ и подколов.

Сложно… сложно любить Варшавского с его внезапно возникшим после аварии чувством вины и приступом порядочности, раздражающей меня до скрежета зубов.

И хочу ли я быть героиней? Нужны ли мне эти подвиги?

Пока не знаю…

Тем более что и подумать об этом некогда.

Ангелина, няня Лии, спустя полтора месяца плотной работы просит пересменку. На помощь мне приходит Настя, с которой мы много болтаем вечерами, сближаясь, и то ли моя теория про родных и чужих верная, то ли сестра по матери и правда замечательный человек, но я вдруг понимаю, насколько мне с ней комфортно и тепло.

Аня требует встречи, спускает на меня всех собак в сообщениях, злится, а я закрываюсь от нее настолько, что даже вспоминать не хочу, и погружаюсь в работу.

Жора Сташевский находит мне новые проекты: Адам сделал все правильно и, предложив огромный гонорар, создал из меня востребованную актрису, которую не приглашают в заранее проигрышные низкорейтинговые проекты, потому что, как правило, бюджет у таких картин ниже некуда.

Из-за вылетевшей из графика недели, пока мы ждали разрешение, съемки фильма продолжаются в авральном режиме. Аренда оборудования проплачена полностью, дополнительные расходы никому не нужны. Приходится актерам работать без выходных, а режиссерской и операторской группе практически круглосуточно.

— Какие у Варшавского парни ладные!.. — восхищается Шура Соломина, рассматривая

Соломину я знаю с детства. Та самая актриса без возраста, которая обо всем в курсе, первая сплетница. Правда, в последнее время после поездки в Индию она увлеклась различными женскими практиками, вроде тантры, поэтому иногда Шуру заносит в проповедничество, высокие вибрации и просветленность.

— Да, хорошая семья, — говорит Евангелина. — Мы ведь дружим. Часто ездим к ним в дом. С Ириной Адаму очень повезло. Такая женственная, а как о нем заботится!

Я демонстративно закатываю глаза. Мне ведь не четыре года, как Лие, чтобы я реагировала на подобного рода ядовитые стрелы, явно направленные в мою сторону.

— Да, ты знаешь, — Соломина театрально вздыхает, — женская энергия вокруг этих мальчиков сразу ощущается. Правильная такая, чувственная, расслабленная. Энергия настоящей женщины.

Улыбнувшись, потираю шею. Знали бы они правду…

— Я сказала что-то смешное, Катюша? — Соломина замечает иронию на моем лице.

— Нет, что вы? — поправляю прическу, намертво закрепленную девочками-стилистами. — Я о своем, вас не слушаю.

Переглядываются. Улыбаются. Мегеры.

Ассистент объявляет о начале рабочего дня. Сегодня мы снимаем сцены на кухне дома Шуваловой. Действующие лица: сама Анна, ее сыновья, сестра Аглая и экономка, которую играет Соломина.

Общие дубли проходят довольно быстро, и начинается самый настоящий ад, потому что дети не справляются. Особенно старший, у младшего все получается с десятого дубля и даже неплохо.

Спустя час обстановка накаляется.

Адам нервничает, объявляет перерыв, а я чувствую внутри такой раздрай, что обессиленно сажусь на стул прямо в павильоне. Идея, что сыновей Анны Николаевны должны обязательно сыграть Коля и Илья, мне сразу показалась нерациональной.

Работать с собственным отцом на площадке просто ужасно. Это я с детства знаю. Мой всегда предъявлял завышенные требования и позволял себе кричать на меня так, как с другими никогда не обращался. При этом в обычной жизни мы почти не ругались.

— Илья, — зову мальчика.

Он сидит, опустив голову на сложенные на столе руки.

— Я все понимаю, с папой работать сложно…

— Он мне не папа, — зло отвечает мальчик. — Мой папа умер.

— Я… знаю. Зачем ты тогда согласился сниматься? Я думала, тебе интересно.

— Это не я, Колька хотел. Он ему в рот все время заглядывает и хочет стать таким же.

Подняв лицо, мальчик вытирает слезы.

— А я его ненавижу.

— Адама?

— Его!..

Я захлебываюсь от чувства несправедливости.

— Но почему, Илья? Мне казалось, Адам так добр к вам…

Мальчик шмыгает носом, оглядывается и чуть подается вперед.

— Он убийца, если вы не знали. Он убил моего отца.

Я тоже осматриваюсь, чтобы никто не услышал. Съемочная группа разбредается кто куда, актеры собираются кучками вокруг стола, заставленного легкими закусками.

— Это неправда, Илья, — понижаю голос, от обиды за бывшего мужа становящийся низким и возмущенным. — Я была там… В момент аварии. Адам ни в чем не виноват, его подрезала другая машина. Твои родители случайно оказались на встречной полосе, произошло столкновение. Это просто ужасное стечение обстоятельств, наша общая трагедия, но я тебя понимаю…

— Все равно он убийца, — бурчит мальчик зло.

— Прости, но ты не прав, — не сдаюсь. — Адам столько для вас делает, заботится. Да ты и сам все знаешь, что я тебе рассказываю…

Улыбнувшись подошедшему Коле, поднимаюсь и ерошу его длинные русые волосы. Он украдкой ловит ласку, что вызывает у меня внутри взрыв нежности. Мальчики они неплохие, но уж больно разнохарактерные и диковатые, хотя внешне очень похожи: худые, светлые, с умными лицами, вечно нахмуренными бровями и оба — с удивительными зелеными глазами.

— Подумай об этом, пожалуйста, Илья, — говорю, перед тем как уйти.

Накинув на светлое шелковое платье свой халат, сбегаю по лестнице и осторожно стучусь в кабинет Варшавского.

— Не занят? — спрашиваю, мягко улыбаясь.

— Для тебя — никогда не занят, — отвечает Адам и неотрывно следит, как я вхожу и, преодолев несколько метров, устраиваюсь напротив. На столе, разделяющем нас, лежит сценарий, который я уверенно захлопываю и сдвигаю в сторону и на секунду замираю, потому что большие теплые руки накрывают мои холодные ладони. Греют.

Создается такая цельная конструкция из переплетенных пальцев, которую я внимательно изучаю и… ощущаю всем телом.

После того как я пришла сюда в прошлый раз, нам будто бы проще стало общаться. Вернулась былая легкость и почти незаметный, неуловимый флирт, который всегда сквозил между нами двумя и создавал внутри волнительный трепет.

— У тебя все хорошо? — спрашивает он, склонив голову набок.

— У меня — да. А у тебя?

— Ты пришла, и стало очень даже…

Я внимательно разглядываю нахмуренные широкие брови, светло-голубые глаза и легкую небритость на подбородке.

— Ты вообще когда-нибудь спишь?..

— Снимем фильм, тогда и выспимся.

— Это неправильно… Себя надо беречь, — качаю головой, и сама смущаюсь от этой заботы. Слишком давно ее ни к кому не проявляла. — Обещай, что устроишь себе выходной. Например, завтра. Сцены с массовкой Артем может снять один.

— Посмотрим, — Адам отмахивается и усмехается, сжимая мои ладони и потирая большим пальцем запястье.

— Что говорит психолог про Колю и Илью?

— Что говорит… — задумывается. — Младший, слава богу, еще мало что понимает, а вот Илья… С ним сложно. Парень закрылся в себе, со мной на контакт не идет, но напрямую возражать побаивается.

— Он только что сообщил мне, что ты убийца… Не хотела ябедничать, но тебе нужно быть осторожнее, ведь Илья может так сказать кому угодно и… про остальное тоже.

— Вряд ли он будет говорить об этом... Больше меня он боится только дядю, которым их запугивали родители с самого детства.

— Просто удивительно, — я грустно усмехаюсь и смотрю поверх его плеча в окно на серое небо.

— Что?

— Как часто мы совершаем поступки ради людей, которые никем нам не приходятся, а близким людям мы нужны и без поступков, но это никогда не ценится…

В моем голосе звучит укор, который я не хочу скрывать.

— Всем нужны поступки, Катя.

— Мне не надо было… Я хотела, чтобы ты просто был рядом…

— Был рядом... с тобой… в Шувалово?

— Да… ох, — я тихо смеюсь, вдруг все понимая. — Это был просто прекрасный поступок с твоей стороны, который я оценила только сейчас, когда сама уехала.

— Я же говорю — всем нужны поступки, — Адам кивает и молча любуется мной, как делал раньше. Будто каждая черта моего лица — что-то запредельно прекрасное, и все остальное не стоит никакого внимания.

Наш перерыв быстро подходит к концу.

Выскользнув из кабинета режиссера, я резво поднимаюсь по лестнице, наверху которой встречаю Шуру Соломину. Смерив меня недовольным взглядом, актриса хмыкает, что-то ворчит и проходит мимо.

Глава 33. Катерина

Наши последние смены проходят в начале осени, и я искренне грущу, потому что «Любовь в пуантах» стала моим первым самостоятельным от воли отца большим проектом. Эта работа, после которой я только утвердилась в мысли, что люблю себя в кино и… кино в себе.

Люблю всей душой и мыслями.

Остается только надеяться, что фильм будет иметь кассовый успех, а задуманный сценаристами открытый финал, где Анна Шувалова в отчаянии просит Алана Маккоби уехать навсегда, а сама остается в дореволюционной Москве с сестрой и детьми, заинтересует наших зрителей настолько, что они будут громко требовать продолжение.

Коля и Илья тоже привыкают и к моменту крайнего дубля ведут себя как самые настоящие актеры: с достоинством принимают поздравления и даже участвуют в «шапке». Так мы, киношники, называем небольшой междусобойчик, который устраивает съемочная группа после окончания рабочего процесса.

Адам, кажется, доволен. В своей финальной речи он благодарит всех за стойкость, терпимость и пунктуальность, так как отснятый материал удалось подготовить в срок. А это большая редкость.

Правда, праздник все-таки омрачается поведением Шуры Соломиной и моей невестки. Я чувствую, как каждый наш разговор с Адамом, каждое его обращение ко мне и любой жест воспринимаются коллегами превратно и становятся темой для обсуждения за небольшим столом. Может быть, даже обидных насмешек.

Или я себя накручиваю?..

Будучи человеком спокойным и нескандальным, я словно ничего не замечаю, а уже ночью ломаю голову: что произошло и как я выгляжу в глазах общественности. Переживания это или осенняя меланхолия — неважно. Самое главное, что эмоции эти неприятные и липкие. Все время хочется помыться и как-то освободиться от бремени, что я чего-то жду, ставя свою жизнь на «стоп».

И пусть катком, который, как Адам правильно заметил, так безжалостно проехался по нашему браку, управлял он сам, я действительно научилась не злиться и отпускать. Мысли, ситуации и… людей.

Каждый день человек делает выбор: жить или симулировать жизнь.

Впервые за три года я выбираю жить, и уже на следующий день мне представляется такой случай: Арман, узнав, что фильм отснят, напоминает о моем обещании, данном в прямом эфире.

Приходится согласиться.

*

Я выезжаю из паркинга и, пока дожидаюсь, когда автоматические ворота выпустят меня в вечернюю Москву, на тротуаре замечаю Адама с Лией.

Они о чем-то разговаривают. Лия от эмоций сбивается, отпускает веселые смешки, а Адам, присев рядом с дочерью, поднимает воротник ее пальто. Осень коварна на простудные заболевания. Приятно, что бывший муж это понимает.

— Я могу вас подвезти, — сообщаю, открывая окно.

Поступаю импульсивно?.. Да. Не знаю зачем.

Варшавский забрал Лию до завтрашнего вечера, я абсолютно свободна и могу делать что хочу не беспокоясь, ведь полностью ему доверяю.

Адам поднимается и, застегнув пиджак, надетый поверх черной водолазки, подхватывает Лию на руки. Ее заливистый смех тонет в автомобильном шуме с проспекта.

«Как же хорошо, что у нее есть папа», — думаю, искренне скучая по своему. Отцовская энергия ни с чем не сравнима. В ней и забота, и тепло, и защита — всего этого мне не хватает.

— Я отправил водителя с документами, — говорит Адам. — Рассчитывал, что он быстро вернется, но пятничные пробки в мои планы не входили.

— У меня есть немного времени перед встречей, — посматриваю на часы.

— Тогда мы напросимся к маме, — Адам подмигивает нашей дочери и направляется к моей новой машине, купленной с части выплаченного гонорара.

— Да! Напросимся, мамочка!.. — дочь веселится.

Когда бывший муж садится в соседнее кресло, воздуха в салоне становится в несколько раз меньше. Эта легкая асфиксия раздражает, поэтому я упорно с ней борюсь: открываю окно и поправляю шифоновый шарф на шее.

— Отличный автомобиль.

— Спасибо, что помог с выбором.

— Нравится водить?

— Пока не знаю. Я стараюсь не выезжать на автострады и продумывать маршрут из дома. Привыкаю.

Возникает долгая пауза.

— Поздновато для встреч, Катя, — невозмутимо замечает Адам, открыто с мужским интересом разглядывая мой костюм-двойку из черного твида: узкую юбку длиной чуть ниже колен и короткий приталенный пиджак с золотыми пуговицами.

Ворота открываются, и я аккуратно жму на газ.

— Вообще-то… это свидание, — замечаю тихо.

— Я догадался. Уж слишком сладкие и экзотические на тебе духи, — его голос становится ниже. Подумав, добавляет: — Ты шикарно выглядишь, Катя.

— Спасибо…

Чувствую себя глупо.

Лия, пользуясь случаем, как обычно, в поездке — мгновенно засыпает.

Это нечестно, потому что теперь неловкость множится в несколько раз быстрее.

Варшавский медленно сжимает и разжимает пальцы.

— Катя…

— Адам… — практически одновременно. — Пожалуйста, — умоляюще на него смотрю. — Только не надо меня осуждать. И отговаривать тоже не надо...

— И в мыслях не было тебя осуждать. — Он проводит пальцами по спутанным светлым волосам, еще больше наводя хаос на голове, чем это сделал осенний ветер. — Ситуация, в которой мы оказались, унизительная со всех сторон. Я все понимаю.

Тяжелая, сильная ладонь накрывает мое запястье и сжимает, вызывая самые разные чувства: от намерения освободиться до острого желания, чтобы его рука никогда меня не отпускала.

— Это правда унизительно. Меня… меня оскорбляет, что я должна чего-то ждать.

— А я не имею никакого морального права просить тебя об этом, хотя не скрою: сейчас мне хотелось бы тебя спрятать, чтобы никто не видел, как сияют твои глаза. Ты светишься изнутри. Раньше это был только мой свет, и я чувствую себя полнейшим болваном, раз его потерял. Поэтому просто будь уверена: когда все закончится, я приложу максимум усилий, чтобы его вернуть.

Я часто моргаю, пытаясь осознать смысл сказанных слов. Получается плохо, потому что они ложатся на принятые мной решения так, будто все неправильно, а я к этому не

— Расскажи лучше, как вы проведете завтрашний день?

— Я обещал сводить Лию в зоопарк.

— А как поживают Коля и Илья?

— У них все в порядке. Как ты понимаешь, пока они не могут посещать школу, поэтому находятся на домашнем обучении. Я нанял репетиторов. Старший занимается боксом, по-моему, вполне успешно.

— Завтра ведь выходной, — напоминаю, поглядывая по сторонам. — Может, они составят вам компанию в зоопарке?

— А ты не против?

— Нет. И Лие будет как-то повеселее.

— Думаешь, она со мной грустит?

— Нет, я так не думаю. — Смеюсь, заезжая в знакомый двор. Сердце, вспоминая о прошлом, привычно сжимается.

— Это хорошо, — Адам кивает и тянется к ручке на двери.

— И постарайся, пожалуйста, уложить Лию вовремя. В прошлый раз пришлось долго перестраиваться.

— Я это уже услышал, Катя. Всю критику беру на заметку и стараюсь исправиться. Наша девочка из тех, кто любит правила…

— Это не критика… — говорю, наблюдая, как он отстегивает ремни безопасности и нежно подхватывает Лию.

Я еще раз с тоской оглядываю спящую дочь и невозмутимое лицо бывшего мужа. Порывистый ветер попадает в салон и путает мои переменчивые мысли, сбивает, просачивается под кожу.

— Просто будь с ней построже, пожалуйста…

Адам смотрит на меня внимательно. Так пристально, что мои щеки вот-вот сгорят.

— Я постараюсь. А ты… будь осторожна, Катя.

— Я тоже… постараюсь.

— Если что — звони.

— Все будет хорошо.

Еще полминуты, после того как дверь захлопывается, а высокая фигура Варшавского скрывается в подъезде, я сижу неподвижно.

Десять секунд, двадцать, тридцать…

Когда ветер окончательно умирает под кожей, оживаю и выстраиваю на карте новый маршрут.

Новый маршрут. Как бы пророчески это ни звучало.

Глава 34. Катерина

Спустя две недели

Сочи

В спальне гостиничного номера так свежо и прохладно от работающего кондиционера, что приходится прикрыть ноги уголком одеяла.

— Мамочка, я скучаю по папе, — тихо шепчет Лия, пытаясь заснуть уже в третий раз.

Сначала она срочно захотела позвонить Адаму, потом проголодалась, в итоге — улеглась и грустит. С каждым днем наша дочь становится старше и… хитрее. Это забавно.

— Я знаю, что ты по нему скучаешь, малышка, — оставляю один поцелуй на ее руке, а затем, склонившись и придерживая полу халата, второй — на виске. — Папа работает над фильмом, скоро прилетит. Ведь знаешь?..

Моргает.

— А ты? — шепчет доверчиво.

— Что… что я?

— Ты… скучаешь по папе?

Чуточку теряюсь и устраиваюсь рядом.

— Конечно, — решаю не вкладывать в детский вопрос много смысла.

По правде сказать, скучать эти недели было некогда…

Первая встреча с Арманом прошла более чем удачно. Конечно, мы не пили кофе, как договаривались в эфире. Вернее, кофе все-таки был, но сначала — восхитительный ужин в ресторане Багдасаровых в центре Москвы.

А потом был поход в Большой театр, на выставку в Третьяковскую галерею с индивидуальным гидом и приглашение на день рождения племянницы Армана, куда мы сходили с Лией.

Так получилось, что за две недели я познакомилась почти со всеми Багдасаровыми и до сих пор нахожусь в благоговейном восхищении от этой большой армянской семьи. Какие они дружные!.. А как поддерживают друг друга!

Взяв на себя роль главы семейства после смерти отца, Арман прекрасно с ней справляется и совмещает с руководством крупным телеканалом. Как у него это получается? Не знаю. Но, как уже сказала, искренне восхищаюсь.

— Ты красивая, мамочка, — сонно улыбается Лия.

— Спасибо, моя хорошая…

— И блестишь. Папочке бы понравилось…

— Это макияж, зайка… — аккуратно уворачиваюсь от ее руки, чтобы ничего не смазалось.

Инстинктивно тянусь и прохожусь ладонью по волнистым волосам, собранным заколкой на затылке. Полчаса назад из моего номера вышли визажист и стилист.

Я впервые за долгое время на кинофестивале, и это волнительно.

После того как Лия заснет, я планирую оставить ее с няней и перед премьерой первой конкурсной картины поужинать с Арманом в ресторане его родного брата.

Мысли снова переполняют…

Между нами пока не было ничего такого, кроме нескольких прощальных поцелуев, весьма приятных и волнующих. В последние дни переживаю, ведь события я не форсирую, но и не хотелось бы, чтобы он подумал, будто я таким образом набиваю себе цену.

Это не так.

Лия засыпает, а я переодеваюсь в приготовленное заранее вечернее платье нежно-изумрудного оттенка, даю последние наставления Ангелине и спускаюсь в лобби, где меня уже дожидается Арман.

— Привет.

— Катя. Я сражен наповал. Ты отлично выглядишь!.. — говорит он без пафоса и берет мою ладонь.

Мы подаемся друг к другу. Так, как это, наверное, бывает только в начале отношений: неловко, несдержанно. Положив руку на твердое плечо, оставляю на гладковыбритой щеке робкий поцелуй. В носу оседает дорогой аромат, напоминающий смесь кофе, коньяка и белого мускуса. Снова волнительно.

Снова тревожно…

Пока водитель везет нас по вечернему осеннему Сочи, я много думаю, как все будет дальше. Осмелюсь ли я сегодня, или нужно еще подождать? Казалось бы, я все давно решила, но что-то будто бы сдерживает, тянет в прошлое, терзает.

Арман, как честный человек, признался сразу: за те два года, что они с женой разошлись, у него было несколько девушек, но ни с одной из них он не планировал серьезных отношений.

Я — совершенно другое дело.

Еще со времен учебы в школе-студии МХАТ приглянулась Багдасарову, но он тогда был женат, а я вышла замуж за Адама. Кстати, о Варшавском он плохо не говорит. Наоборот, очень его уважает и всячески поддерживает мое желание, чтобы дочь регулярно общалась с отцом, ведь у Армана тоже дети: уже взрослый сын Артур и восьмилетняя Микелла.

Да, у нас, на мой взгляд, большая разница в возрасте — целых четырнадцать лет, но, может быть… это к лучшему и то, что мне надо?..

— Я договорился с Гончаровым, — сообщает он, ласково поглаживая мою ладонь.

Я поворачиваюсь и смотрю, как пролетающие по лицу Армана тени остаются за бортом.

— По поводу чего? — спрашиваю с интересом.

— По поводу сериала с твоим участием. Это прайм-тайм, Катя. На первом. Твоя узнаваемость взлетит до небес.

— Прости. Это… неудобно, — негодующе качаю головой.

— Неудобно — это когда моя женщина будет ходить по кастингам, а всякие молокососы —ей отказывать.

— Почему ты

— Я так не решил. Всего лишь устраняю проблему еще до ее возникновения.

— Я так и поняла, — недовольно киваю.

— Не сердись, Катерина Антоновна. — Арман опускает руку на мое колено и легонько его сдавливает. — Есть проекты, куда можно попасть только по протекции. Я как продюсер об этом знаю, поэтому предложил твою кандидатуру. Будет несправедливо, если роль достанется менее талантливой актрисе лишь потому, что я в нужный момент решил промолчать.

— Хорошо, — со скрипом соглашаюсь. — Спасибо.

Может, это и прекрасно: мужчина, умеющий принимать такие решения?..

Хочу поднять голову, чтобы оставить короткий поцелуй на его щеке, но мое лицо обхватывает мужская ладонь, а губы бережно, но уверенно и крепко целуют…

У меня новая жизнь. И я в ней играю главную роль — свою.

Слава богу, успеваю поправить макияж.

Ресторан, в который нас привозят, оказывается огромным прозрачным шатром на набережной. Официант галантно провожает нас к столику, убирает табличку «Забронировано», и мы неспешно располагаемся.

Сначала чувствую, как все вокруг смотрят на нас, потом даже перешептываются, сплетничают. В целом я привыкла к слухам, но чуть позже приходит осознание, к чему все это.

Обернувшись, даже разочарованно вздыхаю.

В центре шатра за накрытым блюдами столом — Шуваловы-Бельские.

В полном составе и при параде. Мама, папа, Аня, улыбающийся мне Генри.

Александровы и Григоровичи тоже здесь.

Отец стремительно направляется к нам, я паникую.

— Катюша, — папа смотрит на меня как-то странно. Замечает Багдасарова, и на его лице проносится весь спектр эмоций: от искреннего удивления до сдержанного одобрения. — Арман!.. Дорогой!.. Какая приятная встреча!..

Глава 35. Катерина

Конечно, я не чувствую себя довольной, когда мужчины обмениваются рукопожатием и быстро организовывают наш «переезд» за стол в центре зала.

— Ты ведь не против? — запоздало спрашивает Арман.

Я вместо ответа улыбаюсь и забираю сумочку.

Горло сковывает, словно цепями, а яркий свет бьет по глазам. Есть ощущение, что перед показом весь киношный бомонд решил поужинать именно в этом ресторане: мы все еще находимся под прицелом любопытных глаз, и это беспокоит.

Я поправляю изящное платье. Арман подбадривает, приобнимая за талию, пока ведет на наши новые места.

Это, безусловно, приятно — быть под защитой.

Расслабиться не получается, будто это не моя семья, а какие-то чужие люди. Правда, это впечатление проходит, когда чмокаю маму в щеку и улавливаю тот самый аромат дорогой пудры. Сердце дребезжит, я едва успеваю смахнуть слезинку, чтобы она меня не выдала, и сжимаю теплую, сухую руку.

— Привет, мам.

— Привет, Катюшенька, — она тоже расчувствовалась. — Рада вас видеть, Арман.

— Алла Михайловна, выглядите великолепно. Я все думал, кого же мне напоминает блистательная Катерина?.. — Багдасаров делает сдержанный комплимент.

— Ох, спасибо!..

Отец коротко прижимает меня к себе, а я вдыхаю запах театрального грима. Снова ловлю ощущение ностальгии.

Да, я пытаюсь быть самостоятельной единицей в творческих кругах, иметь вес и собственное мнение, но иногда… иногда хочется стать просто девочкой и навестить родительский дом.

Это мое детство, моя история. Моя жизнь.

А тут еще аромат яблок…

— Привет, красотка! — Генри поднимается и по-медвежьи нахраписто сдавливает мои ребра. При этом выглядит гораздо хуже, чем обычно: похудел и как-то осунулся. — Ни фига ты мужика отхватила! — басит мне на ухо.

Все, конечно, слышат.

Смеются.

Генри вообще больше всех меня беспокоит. Я ведь предлагала сыграть ему в фильме, он отказался. Зло заявил, что от Варшавского ему ничего не надо. При этом ни одной достойной роли брата за этот год не припомню… И что это? Глупость или характер? Не знаю.

Киваю Мише и, как обычно, чем-то недовольной Евангелине, тепло улыбаюсь Насте и Артему.

Аня…

Аню… игнорирую.

Просто не хо-чу.

Долгие раздумья помогли наконец-то понять: скорее всего, это пресловутая сестринская зависть. Аня ведь всегда намеренно принижала мои внешние данные, даже обижала, прекрасно осознавая, что делает.

Ну а ситуация с Адамом — это вообще за гранью.

О чем тут говорить?..

— Все в порядке? — спрашивает Арман, склоняясь надо мной.

— Да, — киваю, окинув беглым взглядом присутствующих.

Он хмурится, а потом еще раз приближается:

— Раз уж мы оказались здесь и нас заметили, предлагаю выйти на премьеру вместе. Как ты на это смотришь?

— Я… не знаю… — шепчу.

— Подумай об этом, Катерина, — говорит, подмигивая, и обращается к отцу: — Антон Павлович, а что там со «Старинной сагой»? Мы ждем вторую часть. Обсуждали это недавно с линейными продюсерами.

Папа откидывается на спинку стула и довольно улыбается. Выглядит, как всегда, безупречно: атласный черный пиджак блестит, сорочка под ним сияет белизной, а платок вместо галстука подчеркивает неординарность. Темные волосы уложены в идеальную прическу, густые черные брови ровно подведены, как и бакенбарды.

— Снимаем, Арман, снимаем, — вальяжно отвечает. — Работа ведется масштабная, одни декорации только чего стоят — сам понимаешь!.. Сейчас ведь по старинке никто не трудится. Всем компьютерные технологии подавай.

— Вот за что люблю ваши фильмы — так это за реалистичную картинку, — Багдасаров кивает официантке, которая щедро льет в его бокал марочное красное вино. — И правда, таких фильмов мало.

— Тогда жду тебя на съемочной площадке, — отец воодушевляется. — И у нас в Шувалово, конечно же, тоже, дорогой друг. Пообщаемся, раскурим сигары, а Катя пока с мамой и сестрами пошепчется.

— Обязательно приедем. И буду ждать вас с ответным визитом у себя.

Скрипящий звук отъезжающих ножек стула кажется слишком громким. Аня поднимается и, бросив салфетку на белоснежную скатерть, зло произносит:

— Что-то есть расхотелось. Пойду прогуляюсь…

— Пух… — зовет меня Генри, глядя ей вслед.

Снова это прозвище: глупое, дурацкое, обидное — оно никогда мне не нравилось. Я терпела, терпела, это было что-то вроде нежелания вступать в открытый конфликт, и только сейчас до меня дошло: со мной так нельзя!.. И Аня прекрасно понимала, что задевала меня. Особенно после родов, когда я искренне ненавидела каждый лишний килограмм на своем теле.

Я ошпариваю брата взглядом, словно крутым кипятком.

— Прости, — хмурится он.

Мне приносят грин-салат и белую рыбу, без энтузиазма в ней ковыряюсь, пока папа с Арманом обсуждают кого-то из Фонда кино и конкурсный фильм, просмотр которого нам предстоит.

— Кстати, хотел спросить, — Арман поглядывает

Услышав название, чувствую легкое беспокойство.

— Правда, — отвечает Александров, поглядывая на отца. — Скорее всего, представим к следующему «Кинотавру». Тем более, по слухам, он будет уже весной.

— А почему? — не сдерживаюсь.

Евангелина усмехается, и в этой улыбке я вижу тонкий намек на причины моей неосведомленности. Адам ведь мог мне сказать. Но не сказал…

Миша молчит, а Артем, будучи человеком скромным, медленно откашливается и произносит:

— Там возникли какие-то проблемы с прокатным удостоверением. Думаю, Варшавский сам всем сообщит, как только будет известно что-то конкретное.

Я перевожу взгляд на отца, который с отсутствующим интересом к теме, кладет рафинад в свой чай.

— Ты что-нибудь слышал об этом, папа? — спрашиваю.

С обвиняющей интонацией — иначе не получается.

— Откуда? — он смотрит на меня хмуро. — Я не слежу за твоим бывшим мужем, дочь.

— Да? А мне казалось, у вас много общих тем, — напоминаю про мою ссылку в Брест.

Это ведь было их совместное с Адамом решение.

Но отец будто не понимает:

— Каких, например?

— Ты сам знаешь.

— Катя, что за претензии к папе? — мама мягко улыбается, сглаживая неловкость. Генри с любопытством наблюдает, остальные молчат.

Сжав зубы, опускаю голову и продолжаю мучить рыбу.

— Все нормально, — вдруг отвечает отец грубовато и поглядывает на меня как-то по-новому. Без привычного выражения лица, будто я глупая девочка. — Я не имею ни малейшего представления, что происходит с фильмами этого человека, но ты можешь поинтересоваться у его партнера. Он ведь с нами сегодня.

— Только не надо меня впутывать, — злится Миша. — И так проблем с этим кино выше крыши. Сняли, называется. Теперь как в прокат выйти не знаем… Все деньги вложены, кредиты. Хуже ситуации не припомню.

— Извините, — я резко поднимаюсь. — Я выйду.

Багдасаров участливо интересуется:

— Нездоровится?

— Все в порядке. Я сейчас.

Бросая уверенные взгляды на коллег, иду к уборным мимо входа, у которого замечаю знакомую высокую фигуру.

Сердце, как обычно, ускоряет бег, трепещет. Адам в своем привычном образе: серый деловой костюм, черная водолазка и легкая небритость на лице.

Варшавский, а вернее, оба Варшавских, Адам и Стефан, общаются с хостес. Я останавливаюсь, чтобы разглядеть братьев, давно не видела их вместе.

По рассказам бывшего мужа, их детство было сложным, а с матерью, в отличие от младшего брата, он никогда не был особо близок. Почему так сложилось, не рассказывал. Четко давал понять, что эта тема ему неприятна, я не наседала.

— Катя, — Адам замечает меня и, кивнув сотруднице ресторана, направляется ко мне.

Одобрительно рассматривает мое изумрудное платье.

— Привет.

— Катя-Катерина, — широко улыбается Стефан — высокий, кудрявый блондин. — Привет, красавица. Сколько же мы не виделись?

— Достаточно долго, — вежливо отвечаю, не отрывая взгляда от светло-голубых глаз, смотрящих на меня слишком внимательно. — Ты давно прилетел? Лия по тебе очень скучает, — тут же объясняю свой интерес.

— Только что. Хотели поужинать до премьеры, но все столики заняты. А ты… с кем здесь?

— Со всеми, — неопределенно отвечаю.

Адам переводит взгляд в зал и, судя по темнеющим глазам, легко находит наш стол.

— Действительно… со всеми, — смотрит теперь на меня.

Я пожимаю плечами и позволяю отвести себя в сторону, когда в холл заваливается большая шумная компания гостей.

Стефан остается дожидаться у стойки, с улыбкой на нас поглядывая.

— Как вы здесь обосновались, Катя? — спрашивает Варшавский.

— Все хорошо. Лия с няней в гостинице, кое-как уснула после бассейна. Она там три часа провела, я так устала. Завтра твоя очередь!..

— Жду не дождусь. — Он открыто улыбается, но все же получается как-то напряженно. Делает шаг назад, чтобы пропустить девушек, проскальзывающих между нами. Это кто-то из молодых коллег, видела их в эпизодах, но ни фильмов, ни фамилий не припомню.

Зато в памяти всплывает разговор с отцом.

— Адам, что происходит? Ар… Арман сказал, что у тебя какие-то проблемы с прокатным удостоверением?

— Все в порядке, — он отмахивается, снова смотрит в зал, нервничает. — Весной запустимся. Здесь же, в конкурсе. Будет интересно.

— Но зачем? Ты ведь так хотел успеть до Нового года, чтобы захватить праздники. Ничего не понимаю.

— Мы свое возьмем, Катюша, — Адам иронично усмехается. — Тебя номинируют на лучшую актрису, меня — на режиссера, Григорович блеснет как оператор. Во всем есть свои плюсы, может, партнеры из СНГ обратят внимание. Прорвемся, Катя… Ты с ним? — он вдруг меняется в лице.

— Я…

Теряюсь.

Ситуация глупая. Глупая и смешная.

Хотя нет. Мне не смешно, мне больно, черт возьми. Я уже привыкла к мысли о новой жизни, но каждый раз, как вижу его, все летит к чертям.

— А ты… где твоя жена, Адам? — вскидываю подбородок.

Он снова наступает, прижимает к стене своей энергетикой.

— Ты ведь все знаешь, Катя. Зачем спрашиваешь?

— Я — знаю. А они? — оглядываюсь. — Они ничего не знают.

— Скоро все закончится… Не выйти сегодня с ней — я не могу так. Варивода задержан, но его подельники пока не в курсе, за что именно его взяли. Если мы сейчас ошибемся, очень много тварей свалят первым рейсом за бугор и останутся безнаказанными.

— Ясно, — я отстраняюсь. — Прости, пожалуйста. Мне нужно в туалет.

— Катя…

На негнущихся ногах открываю дверь уборной и ищу пустую кабинку, захожу и замираю на несколько минут.

Глаза сами собой закрываются, наполняются слезами от нахлынувших чувств.

Где-то справа слышится звук сливаемой воды, стук острых каблуков, смешки.

Это те актрисы.

— Видела?..

— Ага. Ужас!..

— Я же говорила. У нее ни стыда, ни совести.

Задерживаю дыхание, вдруг понимая: это обо мне!..

— И гордости ни грамма, — продолжает другая. — Мне рассказывала Ленка Арсланова, помнишь, из ВГИКа? Мы вместе с ней учились. Так вот, Ева Реброва общается близко с Варшавской, они дружат семьями, постоянно ходят куда-нибудь вместе. Ирина просто в шоке оттого, что творит его бывшая! Там жесть…

— И что там?

— Она звонит ему по ночам, представляешь? Каждую ночь.

Боже, какое вранье!..

— Очуметь.

— Об этом уже все говорят… А пока они снимали фильм, где, кстати,

— А его жена что?

— Терпит все, бедняжка. Это же Шувалова-Бельская! Попробуй скандал подними, за нее папашка вступится.

— Я, кстати, отправила Антону Павловичу свои пробы… — голоса отдаляются.

Девицы оставляют меня одну, а я дрожащей рукой открываю дверцу и, ничего не соображая, направляюсь в зал.

Слава богу, Варшавских в холле уже нет.

— Все в порядке? — Арман идет ко мне навстречу.

Я смотрю на Евангелину. Ну ты у меня попляшешь!..

— Все в порядке, — киваю. — Давай поедем на премьеру. Вместе.

*

На улице гроза с дождем.

Мы долго стоим в пробке перед парадным входом с красной дорожкой, а потом, когда вспышки фотокамер ослепляют, а овации толпы не умолкают, Арман крепко обхватывает мою ладонь и помогает подняться по бесконечному лестничному пролету Зимнего театра, на вершине которого мы даем небольшое интервью, избегая вопросов, касающихся наших отношений.

— Без комментариев, — отвечает Багдасаров довольно жестко и многозначительно сжимает мою талию.

В здании оперативно проходим аккредитацию, попутно общаемся с миллионом знакомых и коллег, не забывая обсудить их друг с другом. К началу премьеры я более-менее прихожу в себя от подслушанного разговора, но неожиданно в киноконцертный зал заходят Адам с Ириной, а вернее, актрисой, которая исполняет ее роль, и весь мой дзен в этот миг разлетается на мелкие осколки.

Глаза Варшавского тут же находят меня. Не знаю, что там в них, потому что отворачиваюсь и чувствую на себе еще несколько сотен самых разных взглядов. Какие-то из них колючие, брезгливые, какие-то оценивающие, иногда даже жалостливые.

Последние безмерно раздражают.

Меня не надо жалеть.

Я красивая, успешная молодая женщина. Рядом со мной мужчина, который владеет крупным телевизионным бизнесом.

Наша с Адамом история точно не о том, как бывшая жена осталась не у дел. И, конечно, я все понимаю, да… но меня вновь накрывает какой-то безысходностью. Я злюсь на него и ничего не могу с собой поделать.

Любить и одновременно ненавидеть — ужасная комбинация. Увы, мне не подходит.

Возможно, это шутка организаторов или, что скорее всего, попытка раздуть скандал, потому что Варшавские устраиваются в креслах прямо за нами. Я даю себе время остынуть, но успокоиться не могу. Зло смотрю на пятую по счету молодую актрису, которая делает вид, что снимает селфи на нашем фоне. Уверена, во всех пабликах будет что посмотреть и что обсудить уже сегодня вечером.

Меня, оказывается, и так все обсуждают!.. Глупые, завистливые сплетни злой паучихи Евангелины расползлись паутиной по Москве.

После недолгого представления картины и съемочной группы гаснет свет.

У меня дежавю, избавиться от него невозможно.

Много лет назад мы уже были в такой ситуации, здесь же. Я потираю горящую шею, сглатываю ком, застрявший в горле. Едва сдерживаю слезы. Арман расценивает мое ерзанье, как намек на то, что мне холодно и, не отрываясь от экрана, крепко обнимает. Я тону в аромате его туалетной воды и пытаюсь сосредоточиться на картине. Снова чувствую себя защищенной.

Это фильм о Великой Отечественной войне.

Прекрасная, тонкая работа режиссера и оператора, с отличным кастингом и высококлассными спецэффектами. Я вздрагиваю от выстрелов, взрывов, каждой хлесткой фразы, сказанной фашистами, и заставляю себя не думать о том, что происходит позади.

Где-то через полчаса мой телефон вибрирует. Не вынимая его из сумочки, проверяю. Это может быть няня, но нет: сообщение от Адама.

«Выйди, пожалуйста. Поговорим».

Я инстинктивно выпрямляюсь и остаюсь на месте.

«Пожалуйста, Катя».

«Пожалуйста, Катя»приходит с разницей в пять – семь минут. Снова и снова.

Я напряженно мотаю головой, откидываясь на спинку кресла.

Плачу, тихонько всхлипывая, благо тема кино позволяет.

Плачу от обиды за себя и за дочь. Обещаю, что все исправлю и сотру Реброву в порошок.

Весь флер премьерного фильма пропадает, и до самых титров я никак не могу поймать нить повествования, которую так искусно сплел талантливый сценарист, что не мешает мне вместе со всеми аплодировать стоя в течение десяти минут.

Все начинают расходиться.

— Адам, привет, — сухо здоровается Багдасаров.

— Добрый вечер, — до ушей доносится напряженный голос.

— Может, уедем отсюда, Катя? Не будем оставаться на обсуждение? — Арман сзади обнимает меня за плечи и дружески приветствует знаменитого телеведущего, который все это время сидел перед нами. — Хотел познакомить тебя с частью своей семьи. Они живут в Красной Поляне, останемся сегодня у них, дом большой, места хватит.

Я оборачиваюсь, цепляя взглядом серый пиджак.

— Хорошо, — облизнув губы, быстро соглашаюсь. — Давай… давай уедем. Только сейчас.

— Пойдем, — Арман подталкивает меня к проходу.

Мы пересекаем фойе и минуем пост охраны. Повсюду много людей, но я устаю отслеживать интерес к нашей паре. Просто хочу побыстрее отсюда выбраться и… как-то забыть.

— По-моему, отличный фильм, — делится впечатлениями Арман, подавая мне ладонь. — Уверен, что-нибудь возьмет, но это только первый день, остальные конкурсные работы будут не хуже.

Красное лестничное покрытие скользкое от дождя, который за время просмотра превратился в изморось. Я переставляю ноги, стараясь не зацепиться каблуками.

— Да, отличный, — отвечаю тихо. — Мне понравился.

Мелкие капли хорошо охлаждают лицо и душу.

— Катя, — доносится сзади, когда мы достигаем последнего пролета. — Погоди.

Я оборачиваюсь и вижу, что к нам направляется Варшавский. Его движения резкие, тело напряжено, а на серьезном лице непроницаемая маска.

— Он, наверное, по поводу Лии, — испуганно смотрю на Багдасарова. — Я сейчас подойду.

— Хорошо. Подожду тебя в машине. Только не задерживайся. — Арман набрасывает мне на плечи свой пиджак и уходит.

Я не выдерживаю.

Не выдерживаю, потому что слишком живы внутри воспоминания о том, как я бежала за Адамом по этой же самой лестнице и ни о чем таком не думала. Они тлеют в груди и беспокоят.

— Чего тебе?

— Катя, не делай глупостей, — бывший муж встает рядом.

— Каких еще глупостей? — взрываюсь. — Каких глупостей, Адам?

Он хватает меня за локоть и прижимает к себе.

В центре вечернего Сочи в свете ночных огней.

Только это не сказка.

Я — в чужом пиджаке. Он — чужой муж.

— Не делай глупостей, Катя. Я тебя прошу.

— Ты меня сейчас позоришь, Адам. Как ты этого сам не понимаешь? — пытаюсь

Волос касается теплое дыхание, а грудь, к которой я прижата, мерно вздымается.

— Я не могу, — слышу хриплое и больное. — Единственное, чего я не могу — это отпустить тебя, любимая.

— Ада-ам, — вырвавшись, делаю шаг назад. Поскальзываюсь, но он ловит. — Я так тоже не могу. Прости… — всхлипываю. — Только не надо меня мучить.

Он стискивает зубы и нехотя отпускает.

— Это ты меня прости, — сдержанно извиняется. — Ты прекрасно знаешь, что этот брак фиктивный. Ты все знаешь, — Адам хмурится, а я смотрю на него будто в последний раз. Окончательно прощаясь.

— Брак фиктивный, — шепчу, перед тем как уйти. — А наш развод настоящий… Прости, Адам.

Под пристальными взглядами осторожно сбегаю вниз и, стянув с себя мокрый пиджак, сажусь в теплый салон автомобиля. Багдасаров тут же трогается с места с визгом шин.

— Ты плакала, Катя? — спрашивает Арман, внимательно на меня глядя.

— Нет, — аккуратно вытираю слезы с лица и смотрю на бывшего мужа сквозь затемненное стекло. — Я не плакала. Это дождь…

Глава 36. Катерина

Спустя семь месяцев

Открыв замок своим ключом, снимаю дом с охраны и зажигаю яркий теплый свет в просторной прихожей, центр ее потолка венчает роскошная люстра с хрустальными нитями и глянцевыми вставками. Вдыхаю аромат свежей краски, еще раз с удовлетворением осматриваю ровные стены голубовато-серого цвета и белоснежные двери, перекликающиеся с широкими напольными плинтусами.

С мягкой улыбкой оборачиваюсь.

— Проходи, — зову Настю, замершую на крыльце.

— Иду-иду. С ремонтом уже закончили? — спрашивает она, видимо, раздумывая, стоит ли снимать замшевые туфли на плоской подошве.

Стук моих острых шпилек эхом разносится по пустому помещению.

— Остались мелкие недоделки, конечно, вроде плитки в детской ванной комнате, там в партии оказался брак, и теперь мы ждем поставку из Италии.

Сестра кивает и, решив все-таки остаться в обуви, оглядывается по сторонам.

— Как красиво, Катя. Ты весь процесс сама контролировала?

— Нет, конечно, — кутаюсь в теплый пиджак, здесь холодно. — Арман бы ни за что не позволил, да и когда мне? Съемок столько, что выдохнуть не получается. Мы вместе ездили на встречи с прорабом и дизайнером, обсуждали проект. Дом купили уже готовым, поэтому решили оставить расположение комнат, как задумано. Единственное, что я расширила, объединив две комнаты, — нашу спальню. Захотелось сделать отдельные гардеробные: мужскую и женскую. Пойдем, я все тебе покажу.

Более благодарной публики, чем моя сестра, просто не существует. Настя изумленно вертит головой, уточняет детали, дает ненавязчивые советы и хвалит наш с Арманом вкус — все это выглядит не наигранно, по-настоящему.

По-моему, так и должны поступать близкие люди. Я… только учусь распознавать все эти признаки. До недавнего времени у меня вообще не было подруг. Ни одной.

Только Аня.

Сейчас понимаю: я всю свою жизнь даже с Настей не сближалась осознанно, будто боялась, что родная сестра будет против такой дружбы.

После осмотра главной спальни, детской Лии, кабинета Армана и еще трех комнат для гостей, мы спускаемся на первый этаж по белоснежной лестнице и заканчиваем мини-экскурсию в кухне-гостиной.

— Все очень красиво… и богато! — Настя смущенно улыбается. — Тебе, наверное, не терпится переехать?

— Да, поскорее бы, — постукиваю острым носком туфли и рассматриваю керамогранит под белый мрамор. Выглядит он гораздо эстетичнее, чем смотрелась бы паркетная доска, на которой настаивала я. Хорошо, что Арман с Ольгой, нашим дизайнером, меня переубедили.

Мы подходим к высокому окну, за которым совсем скоро, в мае, с прилегающей к дому территорией начнет работать ландшафтный дизайнер.

— И когда же вы переедете? — интересуется сестра.

— Не знаю, если честно. Всю мебель и текстиль заказали, но, сама понимаешь, сейчас с поставками туго. Все приходится ждать, это очень долго. Да и Лия ведь посещает сад во дворе нашего дома.

— Да, она рассказывала, что там есть мальчик, который ей нравится.

— Это Федор, — закатываю глаза, подтверждая. — Кажется, у нас первая любовь… Здесь в Барвихе тоже есть детские сады, в том числе частные, но надо смотреть. Я отложила решение этого вопроса на сентябрь, надеюсь, к тому времени основная часть интерьера уже будет на своем месте…

— Здорово! — Настя искренне радуется и, смутившись, теребит собранные в хвост волосы. — Жаль, что я не смогу тебе помочь…

— Ничего страшного, — вдруг приглядываюсь к ней. — Кстати, почему?

— Я… беременна, — мило улыбается.

— Боже, Настя, моя дорогая. Как я за тебя рада! И за Артема, конечно, тоже! — я чувствую легкое покалывание во внутренних уголках глаз.

Они так мечтали о ребенке, столько старались, и просто не верится, что беременность все-таки случилась.

— Срок пока небольшой, и, сама понимаешь, мне уже даже не тридцать, поэтому мы никому не рассказываем. Особенно в Шувалово… Там сейчас не лучшие времена, все из-за ситуации с Генри.

— Я понимаю... Это ваше право! Расскажете, когда посчитаете нужным, и спасибо, что ты поделилась со мной. Такая радостная новость!.. Мне не верится! — ловлю слезы счастья кончиками пальцев.

Пока едем обратно, Настя делится внутренними ощущениями и страхами, я внимательно слушаю, не нагружая ее новыми и стараясь не говорить лишнего. Это еще одно правило в формуле близких отношений, которое я для себя вывела.

— Кажется, тебе звонят, — первой замечает Настя.

— Да, — отвечаю, пока тянусь к кнопке на панели. — Это Лия. Отец подарил ей телефон раньше, чем мы договаривались.

Я, наверное, даже в чем-то понимаю Адама. Чтобы связаться с дочерью, ему все время приходилось звонить мне или Ангелине.

— Мамочка! — в салоне раздается звонкий голос.

Настя отпускает короткий смешок.

— Привет, Лия, говори.

— Мамочка! Ты меня слышишь?

— Ну конечно!

— Мы уже сходили в парк и вернулись домой, а Ангелины еще нет.

Няня, зная, что сегодня у Лии запланирована прогулка с отцом, отпросилась съездить к сестре.

— Ничего страшного. У Ильи Дмитриевича есть ключи. Попроси папу, чтобы он зашел к нему и все объяснил. Я буду через полчаса.

Вдруг слышатся какие-то помехи, которые сменяются детским смехом. Пространство заполняет густой низкий голос:

— Да, слушаю.

Я останавливаюсь на перекрестке и резко

— Адам, — решаю не здороваться, как и он. — Ангелина еще не вернулась. Пожалуйста, зайдите к консьержу, я буду буквально через двадцать – тридцать минут. Дождитесь.

— Я не планировал здесь задерживаться. У меня встреча, — холодно произносит.

Кутаюсь в пиджак поплотнее. Да чтоб тебя!..

— Я постараюсь как можно быстрее, — сдерживаюсь.

— Будь так добра! — отключается.

Я нервно дергаю рычаг и аккуратно жму на газ.

— Вы с ним так и не общаетесь? — осторожно интересуется Настя.

— Нет, — посматриваю на сестру, — возможно, есть в мире пары, которые дружат после развода, но это точно не мы с Варшавским. У нас не получилось!..

— Очень жаль. Я всегда считала Адама понимающим и добрым. Артем мне много рассказывает, как они работают вместе. По правде говоря, он им восхищен.

— Да, Адам интересный и умеет поддержать любую беседу. Только не со мной, — грустно усмехаюсь.

— А с Арманом они тоже не общаются?

— Ну почему же? Контактируют. Только по работе. Варшавский сейчас снимает сериал для канала.

Оставшуюся часть пути обе молчим.

— Думаю, со временем все наладится, Катя, — говорит Настя, когда мы заезжаем в подземный паркинг.

— Я стараюсь об этом не думать.

В квартире еще пахнет утренним кофе и немного — насыщенным парфюмом Армана. Мы заходим практически бесшумно, разуваемся.

Я снимаю пиджак и поглядываю на мужские туфли у порога.

— Мама! Мы тебя ждали! — радостно встречает Лия, выбегая в прихожую.

— Я, пожалуй, на кухне побуду, — шепчет Настя.

Кивнув ей, поправляю облегающее платье.

— Мы гуляли в парке и ходили в кино. Представляешь, в зале были только мы втроем!..

— Втроем? — я обнимаю дочь, кладу ладонь на мягкую макушку и успокаиваю дыхание перед тем, как войти в гостиную. — Вы снова встречались со Стефаном?

— Нет. Мы были с Асей, мама! — Детские глаза искрятся восторгом.

— С Асей? — удивляюсь.

Лия продолжает болтать:

— Она очень веселая, мамочка. И красивая, как та принцесса из моей книжки про волшебство. Я расстроилась, что у мультфильма, который мы смотрели, есть первая часть, но папа пообещал: в пятницу я приеду к нему и мы обязательно посмотрим ее вместе с Асей. Представляешь?.. — договаривает уже в гостиной.

— Здо́рово!..

Я стараюсь сдержанно ей улыбнуться и сразу же бросаю прямой, немного обвиняющий взгляд на бывшего мужа. Мне казалось, знакомство дочери с кем бы то ни было прежде всего нужно обсудить со мной.

— Наконец-то, — он поворачивается от окна и сразу же теряет ко мне всякий интерес. — Лия, проводишь?

— Сейчас, папочка, — тараторит наша дочь. — Я только соберу игрушки, о которых тебе говорила. Отвези их в мою новую комнату, к себе домой. Хочу, чтобы ей не было скучно.

— Хорошо, — он терпеливо отвечает. — Только поторопись!..

Адам изменился — отмечаю про себя.

Немного похудел, будто бы даже старше стал. Светлые волосы уложены в строгую прическу, гладковыбритое лицо серьезно, хотя одет Варшавский вовсе не в деловой костюм. На нем синие джинсы, тонкий свитер черного цвета и светлая замшевая куртка. Расслабленный образ, но вполне модный и элегантный.

Мы редко видимся последние полгода. И даже не созваниваемся. Вообще никогда. Все вопросы решаем через сухую редкую переписку, будто бывшему мужу жалко тратить на меня слова. По пятницам Лию, как правило, забирает водитель, привозит тоже он.

— Я буду очень быстрой, папочка.

Дочь, словно вихрем, выносит из гостиной.

Задев взглядом журнальный столик, на котором ровной стопкой составлены фирменные папки телевизионного канала Багдасарова, Адам снова отворачивается к окну.

Воздух наполняется неловкостью, густеет. Мне это не нравится.

Меня это беспокоит.

Я поправляю ворот платья, волосы, складываю руки на груди и, касаясь лопатками стены, предельно деликатно обращаюсь к широкой спине, загораживающей свет:

— Как прошел ваш день?

Глава 37. Катерина

Мой вопрос обычный.

Стандартный, черт возьми.

Этим я себя и успокаиваю, и одновременно распаляю до предела. В носу начинает свербеть, я чувствую, как губы с силой сжимаются, чтобы, не дай бог, все не испортить.

Очень хочется, чтобы наши корабли прекратили дрейфовать в нейтральных водах, потому что я никогда не была к Адаму равнодушна. Ни одного дня с момента знакомства.

Я любила его, ненавидела, каюсь, жалела, восхищалась его способностью управлять людьми на съемках, влюбилась в него снова как в заботливого отца нашей дочки.

Боже! Какой он отец!

Лучшего я бы своей дочери не пожелала. Каждый раз, когда Лия приезжает от Адама с очередным новым платьем, сумочкой, бусинками или тысячной куклой и вываливает на меня ушат неуправляемых детских эмоций, рассказывая, где она была и чем занималась, я… тоже превращаюсь в девочку.

Маленькую одинокую Катю в стенах Шуваловского дворца.

Любить — это тоже искусство. И если принято считать, что высшим искусством является кино, то высшим искусством Адама Варшавского является любить, в том числе и кино. Кино он любит сильно. Но нашу дочь — больше.

Только один этот факт и осознание, что своими новыми отношениями я действительно сделала ему больно, останавливают от едких замечаний, когда Адам оборачивается.

— Чего ты от меня хочешь, Катя?

Мои пальцы сжимают холодные плечи, а лицо вспыхивает. Этот контраст температур вызывает невольную дрожь на грани озноба.

Голос тоже дрожит, но артикуляция четкая и ясная:

— В цивилизованном обществе среди взрослых, самодостаточных людей так принято, Варшавский: здороваться, если вы знакомы, спрашивать «как ваше здоровье?», «как дела?», прощаясь, говорить «пока». Это… нормально.

— Никогда не считал себя цивилизованным, — замечает Адам. — Но… критику из уважения к тебе во внимание приму.

— Спасибо. — Я выдыхаю.

— Прости, что был невежлив. День прошел отлично, Катя. Мы съездили в парк, тот, что неподалеку от вас. Лия, как обычно, игнорировала аттракционы для детей ее возраста и подходящие по росту, нацелилась на более взрослые, а потом громко рыдала, когда ей было отказано на кассе. Я не знал, как ей помочь…

Опустив глаза, кончиками пальцев касаюсь шеи и едва сдерживаю понимающую улыбку.

— Уверена, зрелище было что надо! — замечаю тихо.

Адам громко и натянуто усмехается.

Кажется, мы разговариваем.

— Просто невероятное зрелище — поверь мне на слово. Пришлось срочно менять планы и найти кинотеатр… Там она успо…

— У Лии новая

— Да, — уверенно отвечает. Непонимающе приподнимает брови.

— Хорошо, — я киваю. Отчего-то смущаюсь. Или злюсь?! Эмоций целый букет. Я вдумываюсь, шумно тяну носом воздух, пытаясь их осознать и потушить внутри, но буквально физически ощущаю, как меня несет. — Очень тебя прошу, перед тем как знакомить нашу дочь со следующей подружкой, сообщи мне, Адам, — выдаю ему в этой агонии.

Наши взгляды сталкиваются.

Мой — обвиняющий, его — холодно-ироничный.

Настроение тут же меняется. Мира не вышло. Увы.

— Не помню, чтобы ты со мной советовалась, прежде чем знакомить Лию с Багдасаровым, — мрачнеет Адам. — Наверняка ты скажешь, что это другое.

— Конечно, — стоически держу удар. — Потому что у тебя есть выбор, Адам, а у меня его нет. Лия живет со мной. Конечно, она будет взаимодействовать с Арманом.

— Так в чем проблема? Ася тоже будет жить со мной!

Пропускаю еще одну подачу, бьющую под дых. Да что с тобой такое, Катерина?.. Соберись.

— Будет жить с тобой?

— Есть такие планы. И взаимодействовать они будут часто. Естественно, я должен был их познакомить, но это не было чем-то неприятным. Неужели ты думаешь, что я допустил бы к Лие кого-то, кому нельзя доверять?

— Наверное, ты прав, — я часто киваю и хочу, чтобы он поскорее ушел.

— Уверен, что прав.

Дыхание все не выравнивается, приходится отвернуться и сделать вид, что поправляю цветы в напольной вазе. Желтые, красные, белые — они расплываются в разноцветную кляксу из слез и разочарования.

От позора быть замеченной спасает Лия.

— Папочка, у меня Чаки из «Монстер Хай» пропала! — громко кричит она, забегая в гостиную. — Тиффани здесь, а Чаки — нет.

Возможно, наша дочь действительно расстроена, но сейчас мне кажется, что ее тонкая душа плачет за меня.

Разворачиваюсь и слежу за ними.

— Ну вот еще, вздумала реветь из-за какой-то куклы! — Адам берет Лию на руки и подходит к окну. — Может, ты оставила ее в машине?

— Не знаю, — всхлипывает Лия. — Она моя подружка.

— И как она выглядит?

— Чаки рыжая… — дочь очаровательно шмыгает носом. — У нее шрамы на лице… Вот здесь…

— Не показывай на себе, — тихо прошу.

— Не буду, мамочка… А еще у нее заколка в виде ножа…

— Еще немного, и я буду счастлив, что твоя подружка Чаки пропала! — усмехается Адам, бережно удерживая нашу дочь.

Она еще сильнее хватается за его шею.

— А если она правда пропала? Ты мне купишь новую подружку, папа? — изящными ладошками Лия убирает с лица намокшие пряди и ангельски заглядывает в глаза отцу.

— Говорят, об этом надо сначала посоветоваться с мамой, — возвращается мою претензию Варшавский, и они оба поворачивают головы ко мне.

— Делайте что хотите! — говорю растерянно.

После недолгих проводов Адам наконец-то уезжает, Лия отправляется в свою комнату продолжать поиски Чаки, а я спешу на кухню к Насте.

Нервно улыбнувшись ей, щелкаю выключателем на остывшем чайнике.

— Поужинаешь со мной? Арман сегодня задержится в офисе.

— Ты же знаешь, что мне нужно быть в Шувалово к семи, — Настя улыбается. — Я выпью с тобой чай.

— Хорошо. — Поворачиваюсь к высокому шкафу.

— Вы так и не говорили с Адамом после его интервью, Катюш? — осторожно спрашивает сестра.

Я поправляю прическу, делая вид, что это обыденный разговор.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю…

После того как федералы задержали всех, кто на протяжении многих лет хоть каким-то образом был причастен к спонсированию и лоббированию интересов секты, рабочую группу по этому делу рассекретили.

В том числе Адама и моего отца.

О ходе масштабной операции даже сняли фильм, где рассказали обо всем пошагово, со всеми неприглядными фактами и событиями. В центре общественного скандала оказались дети — многие омбудсмены осудили силовиков за использование в роли приманки несовершеннолетних братьев Ивановых, но дальше громких выкриков дело не пошло.

Усмехаюсь.

Варшавского, впрочем как и Шуваловых-Бельских, выставили практически национальными героями, которые в угоду своим интересам помогли стране как истинные патриоты. Адаму даже с апломбом и пафосом вручили российский паспорт.

— А ты наконец-то посмотрела тот отрывок? — прилетает в спину от Насти.

— Нет еще, — мотаю головой. — Все некогда…

Двигаясь механически, достаю чашки и блюдца, ставлю их на серебряный поднос вместе с сахарницей.

Поднимаю глаза и смотрю прямо перед собой.

…А еще Адам записал обращение ко мне, которое показали в рамках документального фильма всей стране.

Говорят, речь Варшавского была трогательной и наполненной сожалением, откровенностью и раскаянием.

Охотно верю…

Но дать личную оценку я так и не решилась.

Глава 38. Адам

Придерживая бумажный пакет с вещами Лии, прощаюсь до завтра с водителем и открываю кнопкой на пульте железные ворота.

— Да, — отвечаю на звонок, пока поднимаюсь по каменной лестнице.

Вообще, их здесь две, и они вместе с высокими белыми колоннами, удерживающими на себе открытую террасу на втором этаже, ведут к парадному входу — двухстворчатой двери насыщенного темно-зеленого цвета.

Зажимаю телефон плечом, чтобы ее открыть.

— Адам, ты не занят? — слышится радостный голос.

— Нет, я не занят. Говори, Ася.

— Как ты думаешь, хм… я ей понравилась? — смущенно вздыхает.

— Лие?

— Ну да. Я переживаю… Очень переживаю, Адам!

— Тебе совершенно не о чем переживать. Я же говорил, моя дочь самая добрая, рассудительная и воспитанная. Думаю, все в порядке!..

— Ох… Ты думаешь? — в ее интонации проскальзывают флиртующие нотки.

Это странно и отбрасывает меня слишком далеко, в беззаботную юность, потому что с Катей у нас никогда не было флирта. Я как-то сразу знал: она — моя. Без заигрываний и чего-то такого… актерского, что ли. И на работе ведь хватает!..

Но Ася вряд ли в курсе. Ее профессия далека от кинопроизводства, так же как я далек от ее логопедии и дефектологии. Меня сразу удивил этот выбор. Учитывая, что семья Рониных далеко не простая, Ася могла пойти в любое направление или вообще никогда не работать.

— Адам?

— Минуту.

Нахмурившись, останавливаюсь на пороге и замираю, будто до сих пор не знаю, что теперь делать с этим домом. И… со своей жизнью.

Временами отпускает. Кажется,

Безысходность.

Все заново.

— Ты еще здесь, Адам?

— Да, прости… — оживаю и снимаю обувь. — Я уверен, Ася, что ты произвела положительное впечатление на Лию. К тому же абсолютно правильно себя вела. Ты умница.

— Слава богу. — Она, кажется, успокаивается. — У меня очень большой опыт общения с детьми. И это связано не только с работой. Ты ведь знаешь? Мои брат и сестра родились во втором браке папы. Мы с ними нечасто встречались, да и у нас слишком большая разница в возрасте...

С отцом Аси, известным банкиром Геннадием Дмитриевичем Рониным, мы знакомы пока лишь номинально, но, наверное, пришло время сделать это лично?

Люди ведь так и живут после разрыва?..

Находят подходящего человека, к которому легла душа. Строят новое. Стараются не допускать ошибок прошлого. Наверное, именно поэтому знакомиться с банкиром и Рониными я не спешу. Всему свое время.

— А ты уже дома? — она по-доброму меняет тему.

— Дома, Ась.

Зажигаю верхний свет в просторном холле и бросаю ключи на стеклянный столик.

После клининговой службы здесь пахнет чистотой и свежестью, немного лимоном и… домом. Мои первым собственным домом, о котором я давно мечтал.

Ася, удовлетворившись ответом, продолжает:

— Кстати, я нашла контакт Нелли, той самой художницы, о которой мы с тобой вчера разговаривали у меня дома, помнишь?

— Помню.

— Хочу позвонить, узнать, сможет ли она расписать стену в гостиной. Ты ведь не передумал сделать что-то в китайском стиле?

— Не передумал, — усмехаюсь.

Как-то за совместным обедом она поинтересовалась моими планами по поводу этой стены. Я ответил, что понятия не имею. Наверное, ничего. Дизайн предложила Ася, и она, быстро подхватив свою идею, сразу взяла в женские руки реализацию задуманного.

— Не переживай, кричащей безвкусицы не будет. Ты ведь знаешь, что у меня хороший вкус! — продолжает мило тараторить.

— Знаю. Я не переживаю, — поднимаюсь по полукруглой лестнице из выбеленного дерева.

— Иллюстрация будет в формате «тихая роскошь». Лаконичная, но в то же время визуально приятная. Думаю, пара журавлей и легкий цветочный орнамент на шелковой основе. Как ты считаешь?

— Я в этом мало что понимаю. Сделай как считаешь нужным, договорились?

— Ладно, прости… У тебя проблемы с прокатчиками, с монтажом, а я тебе надоедаю с какой-то стеной.

— Ну-ну. Не надоедаешь. Скорее помогаешь, — мягко поправляю.

— Ла-а-адно, — жизнерадостно смеется. — Ты хоть что-нибудь ел?

— Да пока не успел. Только зашел же.

— Я сейчас сделаю тебе заказ из ресторана…

— Не стоит, — останавливаю.

— Адам, ну позволь мне за тобой поухаживать! — обижается.

— Ладно, сдаюсь.

— Вау. Так. Мясо или рыба? — деловито спрашивает.

— Пусть будет мясо.

— Ваш заказ принят, господин Варшавский, — и снова флиртует. — Ожидайте ваш ужин!..

Потом довольно посмеивается и легко вздыхает:

— Тогда со стеной я все сама решу, Адам. Хорошо?

— Буду тебе только благодарен.

Закончив звонок, разгоняю по дому приглушенное эхо своими широкими шагами.

Первая комната на втором этаже — моя спальня, дальше — целые апартаменты для Лии, открываю в них дверь.

Остальные помещения я не трогал.

У дочки в комнате как-то сразу становится тепло, хотя в большом, только что отремонтированном доме зябко и пока не очень уютно. Даже в плане температуры.

Обвожу взглядом светлые стены, кровать с прозрачным балдахином, специальные «растущие» стол и стул для осанки, которые рекомендовал детский ортопед, и стену с широкими полками от пола до самого потолка — для игрушек.

Кукол, в том числе и страшную Чаки, которую с помощью водителя все-таки удалось отыскать в машине, ставлю на среднюю полку.

Лия перевозит игрушки по одной, максимум две за раз, будто растягивает это удовольствие: заполнять новую комнату своими вещами и собой.

— Смотри мне здесь, — предупреждаю рыжую, выключая свет. — Не разбойничай!..

В гостиной на первом этаже разжигаю стеклянный камин, расположенный в центре. Вокруг него расставлена серая мягкая мебель: диваны, кресла, пуфы. Пока яркие языки пламени разгораются, потрескивая и мигая, готовлю себе кофе на кухне, наконец-то снимаю куртку и, поставив чашку с блюдцем на журнальный столик, устраиваюсь в кресле с телефоном в руке.

Упираю локти в широко расставленные колени, рассматривая огненный танец на дровах.

Я строил этот дом для своей семьи.

По кирпичику.

Долго и с переменным успехом, потому что выдернуть деньги из «ФильмМедиа» редко когда удавалось.

Настоящий дом.

Не бутафорию, как тот, в котором мы записывали интервью и встречали гостей с подставной Ивановой, а реальность. Нашу с Катей реальность.

Мечтал, что, когда все закончится, здесь нам будет комфортно втроем.

Где-то во всем этом крупно просчитался.

Бывает.

Ее желание жить дальше, как и то, что не смогла простить, принял. Не сразу… тоже по кирпичику, постепенно.

Забыть было невозможно, поэтому просто отпустил, зная, сколько людей пытались управлять Катей и ее чувствами. Да я и сам этим грешил.

Мысли прерывает звук домофона. Встречаю доставку. Организовать все на высшем уровне — удивительная способность Аси, потому что в бумажном пакете и белая льняная салфетка, и не одноразовые столовые приборы.

«Спасибо», — пишу в благодарность.

«Приятного тебе аппетита»,— ответ приходит незамедлительно.

После ужина набираю номер Лии, но телефон оказывается недоступен. Решаю позвонить Кате.

Долгое время избегал любых контактов. Представлять ее с Багдасаровым было крайне сложно и болезненно, но, во-первых, сегодняшний разговор показал, что мы вполне способны быть вежливыми друг с другом, а во-вторых, надеюсь, все вопросы с прокатчиками закроются, и уже в мае мы представим «Любовь в пуантах» на кинофестивале, а потом нам предстоит выдержать небольшой совместный пресс-тур. Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Екатеринбург, Новосибирск и еще несколько городов.

— Да, — слышу звонкий, бодрый голос, за которым звучит приглушенная, тягучая музыка.

— У Лии выключен телефон, — сухо замечаю.

После небольшой заминки Катя отвечает так же бодро:

— Хм… Возможно. Она в ванной, Адам. Что-то передать?

— Передай, что Чаки нашлась. Как я и говорил, она была в машине.

— Господи, — Катя смеется, а я подпираю лицо свободной ладонью и слушаю.

Слушаю.

Слушаю.

Как любопытный прохожий, заглядывающий в чужие окна. На чужое счастье.

— Просто подумал, вдруг Лия все еще переживает, — добавляю, когда голос

— Я так надеялась, что эта кукла не найдется.

Она, кажется, забывается. Говорит со мной как раньше. Без стен и малейшего отчуждения.

— Могу сжечь ее в камине, если хочешь… — тихо предлагаю.

— Эм…

Катя неловко замолкает.

Секунда, две — и до моих ушей доносится голос Армана. Как-то быстро Багдасаров со своей холеной продюсерской мордой превратился в олицетворение всего, что я искренне не перевариваю.

— Хорошо, Адам, — Катя вновь становится серьезной и отчужденной. — Я обязательно передам Лие, что Чаки нашлась, и не стоит прибегать к таким радикальным мерам. В конце концов, Лия ее любит, а если любят, то так не поступают. Спасибо, что позвонил, — заканчивает дежурными фразами. — Пока.

— Спокойной ночи, Катя.

Кладу мобильный на стол и жадно отпиваю остывший кофе. Противный до скрежета зубов.

Да уж.

«Твой брак фиктивный, а наш развод настоящий», — что-то подобное сказала Катя, прежде чем впорхнуть в автомобиль Армана на моих глазах и укатить с ним в горы. Фотографии, где известный армянин представил новую возлюбленную своей семье, и снимки нашего двусмысленного прощания на крыльце Зимнего театра, облетели все желтые издания уже на следующее утро.

Реальность, а вернее, «настоящесть» нашего развода я переосмысливаю до сих пор. Слишком долго считал, что это временно, что все наладится, восстановится. Просчитался в том, что Катя два года варилась в этой реальности и своих обидах.

Наверное, разлюбила?..

Имела право разлюбить — во всяком случае.

Тишина снова нарушается трелью мобильника.

Это Ася.

«Я договорилась. Нелли все сделает. Мне нужны ключи, чтобы ей все показать и проконтролировать».

«Завтра вечером завезу»,— отвечаю и подкидываю в камин еще немного дров.

Чтобы стало теплее.

Глава 39. Катерина

Как это часто бывает, на следующее утро после разговора с Адамом мне становится легче: в голове проясняется, плечи расправляются, а осознание ошибок в неудачном, первом для нас обоих браке остается там, где и должно быть, — в далеком прошлом.

Такие откаты — это нормально. Пожалуй, спустя более чем три года, мне было бы легче оставить всякие мысли о Варшавском, не знай я правды. Изменщика и предателя я бы не вспоминала и не испытывала странных угрызений совести, порой посещающих мою голову.

Просто наша история оказалась глубже, сложнее и многограннее.

Оба виноваты, и никто не виноват — так вышло.

Это жизнь — она продолжается.

Съемки нового проекта — четырехсерийной мелодрамы с рабочим названием «Измена», в которую меня утвердили на главную женскую роль, назначены на начало мая. Меня ожидает почти месяц плотной работы, во время которого всех нас ждет важное событие — пятилетие Лии, поэтому я решаю взяться за организацию праздника уже сейчас, когда на это есть силы и время.

Правда, мой энтузиазм гаснет почти сразу.

— Только не скупись с праздником, — велит Арман, отпивая свой утренний ароматный кофе. — Все должно быть по высшему разряду: локация, ивент-агентство, антураж. Ты ведь знаешь, что журналисты обмусолят каждую мелочь, а…

— …а остальные сотрут в порошок в комментариях, — договариваю его же фразу и опускаю на тарелку тост, который только что щедро намазала маслом.

Подвигаю креманку с яблочным повидлом.

— Приятного аппетита!

— Спасибо, — Арман кивает и, подхватив мою левую ладонь, прикладывает ее к своей щеке.

Поглаживаю гладкую после утреннего бритья кожу большим пальцем и мягко улыбаюсь, забываясь и совершая тактическую ошибку.

— Я постараюсь сделать все на высшем уровне, но… папа… предложил отметить нам в Шувалово…

Арман хватается за эту идею как за единственно правильную:

— Это прекрасный вариант, Катя! Не сочти за скупость… В поместье будет комфортно всем и минимум левых глаз, вроде обслуживающего персонала.

— Про скупость и не подумала бы, — отпускаю смешок. — Ты очень щедр!..

— Я стараюсь. Тогда что тебя беспокоит?

— Адам… Вряд ли он сможет поприсутствовать в Шувалово, а Лия чересчур расстроится, если его не будет…

Теплое выражение лица сменяется холодной маской. Так всегда бывает при разговоре о Варшавском. Будучи приверженцем старомодных строгих взглядов, Арман не приемлет никаких упоминаний о прошлом. Да, мужчины сотрудничают по работе, но ведут себя при этом сдержанно, по-деловому.

Правда, все еще больше обострилось после вышедшего интервью с Адамом. Багдасаров назвал его идиотизмом. Уточнять подробности я не стала, тем более что сама не знаю, о чем именно он так отзывается.

— Не вижу проблемы, — Арман залпом допивает кофе, поднимается и снимает пиджак с высокой спинки белоснежного стула. — Варшавского никто из нас не выгонит. Пусть приезжает.

— Уверена, после того как папа выставил его за дверь…

— Ты говорила с ним об этом? — недовольно интересуется он.

— Нет, конечно. Я сперва обсуждаю это с тобой!..

— Отлично. — Арман выправляет манжету сорочки из-под рукава пиджака. — А я тебе говорю: давай отметим в Шувалово. Варшавский подстроится или пусть пообщаются в другой день. При чем здесь мы?

— Хорошо, — я выдыхаю и даю ему время остыть. — Ты уже уходишь?

— Да.

— Я тебя провожу. — Тоже поднимаюсь.

С темпераментными кавказскими мужчинами нужна определенная мудрость и тонна терпения — этот вывод тоже результат наших семимесячных отношений. Да, они великодушны, щедры и любят широкие жесты, при этом жуткие собственники и ревнивцы.

— Кстати, ты мог бы привезти Микеллу на праздник, — запахиваю светлый шелковый халат и встаю на носочки. Пол у порога слишком холодный. — Твоей дочери восемь. Думаю, ей тоже будет интересно, и мы бы наконец познакомились.

— Посмотрим ближе к дате, Катя. Сейчас не могу думать ни о чем, кроме совещания акционеров, — отмахивается Арман и, развернувшись, обнимает меня за талию и прижимает к себе.

Я поправляю лацканы на деловом пальто и тянусь, чтобы разглядеть сосредоточенные на моем лице темные глаза. Поправляю зачесанные назад жесткие волосы и хмурюсь.

— Есть какие-то проблемы с акционерами?

Арман приближается и властно целует.

— Никаких проблем — у меня ведь контрольный пакет акций!.. — Он отодвигается. — Все в рабочем режиме. Просто кому-то нечем заняться. Кстати, а ты чем сегодня займешься? — сощурившись смотрит и сжимает ладони на пояснице.

— Я… — закатываю глаза, раздумывая. — Лия будет занята с няней. Хочу разыскать Генри и поговорить с ним. Кстати…

— Я подумаю, Катя, — обрывает Арман. — Обещал же. Если для

— Спасибо, — грустно улыбаюсь.

Закрыв дверь, сразу же возвращаюсь на кухню и убираю после завтрака. Обычно этим занимается наша няня, но сегодня они с самого утра гуляют с Лией в парке.

Настраиваю воду в душевой погорячее, чтобы согреться, а затем выбираю в гардеробе шерстяной брючный костюм, который отлично подходит весенней, немного ветреной погоде.

До выхода из дома связываюсь со своим агентом:

— Свет очей моих, королева драмы Шувалова-Бельская, экс-Варшавская, будущая Багдасарова!..

— Жора! — я посмеиваюсь и поправляю уложенные волнами волосы. — Прекрати!..

— Контракт переподписала? — его голос грубеет. — В понедельник должен отвезти его продюсерам этого мыла.

— Зачем ты так? Я все подписала, завтра завезу и… у «Измены» отличный сценарий!

— Дагамноэтот твой сценарий, — ворчит друг детства. — Еще хуже, что в какой-то момент ты со мной решила не советоваться, Катенок. Твой мавр плохо на тебя влияет, но я тебя понимаю. Любовь зла…

— Подожди, Жора. Это было прежде всего мое решение — согласиться. Тем более мы как раз успеем все отснять до кинофестиваля и старта проката фильма о бабушке Ане. Ты, кстати… не знаешь, там все согласовано? — захожу издалека.

— А что, твой бывший не делится информацией?

— Ты ведь знаешь, мы почти не общаемся…

— Да нормально все будет. В Министерстве культуры настроены положительно, это мне по секрету шепнули. «Любовь в пуантах» выйдет в прокат этим летом. Вопрос решенный, но не знаю, в курсе ли Варшавский.

— Надеюсь, он об этом знает, — успокоившись, меняю интонацию: — Я тебе, на самом деле, позвонила по другой причине. Генри…

— О!.. Кто-то из вашей семейки решил вспомнить об изгнанном волке из стаи?

— Жора! Зачем ты так? Ты ведь знаешь, как я люблю брата!.. Никто не способен изменить мое мнение о Генри. Тем более отец. Он часто бывает вспыльчив, и конфликт назревал слишком давно…

— Это точно. Антон Палыч его никогда не жаловал…

— Ты ведь знаешь, где Генри сейчас? Скинь мне его адрес, я хочу встретиться, чтобы поговорить с ним.

— Он не хочет никого видеть…

— Уверена, что ко мне это не относится! — настаиваю. — Жора, я тебя умоляю…

— Ладно, Катенок! Лови.

Через несколько минут поверженный Сташевский отправляет мне московский адрес. Моя взяла!..

Подхватив ключи, спешно выхожу из квартиры, страшно волнуясь.

С братом в последнее время происходят странные вещи: он уже давно стал дерганным, нервным, кроме того, около двух недель назад в нашей семье разразился страшный скандал. Его причиной стали множественные публикации в прессе. «Генрих Шувалов-Бельский задолжал московской тусовке», «Сын известного драматурга не в силах раздать долги», «Великие предки не помогли: Шувалов-Бельский опозорился» — это лишь малая часть уничижительных заголовков.

Отец, как и обычно, не выдержал такой огласки и, по словам Насти, сразу выставил Генри из дома. С тех пор брат перестал выходить на связь даже со мной.

Улица, на которую приводит встроенный в телефон навигатор, мне с детства знакома. Здесь находится квартира Инги Матвеевны. Как-то наша домоправительница сломала ногу — последствия уборки в шуваловской библиотеке — и целый месяц была на больничном. Отец разрешил нам ее навещать.

— Кто там? — спрашивает Генри из-за двери. Его голос узнаю сразу же.

— Это... я, Катя, — озираюсь по сторонам, чувствуя себя неуютно.

Слышится щелчок в замочной скважине.

— Привет. — Прохожу внутрь и вдыхаю давно забытый аромат — что-то ванильное вперемешку со старинным запахом дома.

— Как ты здесь оказалась? — гремит брат, закрывая за мной дверь вдобавок на дверную цепочку. — Жорик сдал?

— Почему до тебя не дозвониться? — спрашиваю, отставляя туфли в сторону и передавая Генри пальто. Взбиваю пальчиками прическу. — Это несправедливо поступать так с теми, кто тебя любит.

— Прости, — буркнув, он уходит на кухню.

Я оглядываюсь, вспоминаю старинный буфет, высокие деревянные двери и окна, даже улыбаюсь потертому натюрморту на стене.

Детство так быстротечно... Словно песок сквозь пальцы: раз — и его уже нет.

Я обязательно должна сделать так, чтобы Адам смог присутствовать на празднике нашей дочери и не вынуждать его ехать в Шувалово. Лия должна чувствовать: все близкие рядом, и они ее очень любят. Это важно!..

— Чай будешь?.. — Генри ставит чайник на плиту. — Кофе тоже есть, но не советую. Переплюешься…

— Спасибо. Чай.

Сажусь за стол и медленно осматриваю свои любимые два метра: босые ноги, узкие бедра, вновь постройневшие плечи и светлые густые волосы, оформленные в творческий беспорядок.

На Генри обычная светлая футболка и серые спортивные штаны.

— Я переживаю… Что с тобой происходит? — нетерпеливо спрашиваю, когда передо мной оказывается миленькая кружка с дымящимся чаем и фарфоровая сахарница.

Он устраивается напротив и складывает руки на столе. Я — признаюсь, без всякого удовольствия — рассматриваю их пристально, но ничего подозрительного не нахожу.

В жизни детей известных родителей чего только не бывает, слишком много искушений вокруг, да и деньги имеются. Мы все это видели, проходили с нашими общими знакомыми, иногда осуждали, порой все заканчивалось плачевно: рехабом или реальным сроком.

— Расскажи мне, ты… что-то употребляешь? — осторожно спрашиваю. — Поэтому тебе нужны деньги?

— Ты с дуба упала, сестренка? — ворчит Генри и… усмехается.

На секунду становится таким же, как раньше.

Я выдыхаю. Мне казалось, это самое страшное...

— Возможно, азартные игры?..

— В последний раз играл в «Монополию». С тобой же. Это было лет десять назад, и я ободрал тебя как липку.

— Я помню, — слабо улыбаюсь и вновь становлюсь серьезной.

Генри хмурится. Нервничает.

— Тогда что с тобой происходит?..

— Ничего, — он отворачивается и тяжело вздыхает.

— Но… кто все эти люди, у которых ты брал в долг? И зачем? Где эти деньги, Генри?

Он растирает лицо ладонями и, резко качнув головой, смотрит на меня.

— Не могу тебе этого рассказать, Катя…

— Почему?..

— Потому что тогда... ты меня возненавидишь…

— Глупости! — я обхватываю его ладони и крепко сжимаю. Сожалею, что со своими личными переживаниями и заботами об Армане и Лии забыла о брате. — Такого точно не случится!.. А Аня, — прищуриваюсь, — знает?

— Нет. Я… думал, об этом вообще никто не знает. Ни одна

— Тебя... шантажируют? Да? — предполагаю и, судя по тому, как брат резко отшатывается, понимаю: попала в точку. — Кто… кто это делает, Генри?

— Я не знаю, Катенок. У меня башка не варит. Я пытался заплатить, потратил все, что у меня было. Занимал у Аньки, у Александрова, у Григоровича… У тебя просил, помнишь?

— Да, — киваю. — Сумма была небольшой, я думала, ты просто забыл отдать. Напоминать не стала…

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Но... за что ты им платишь? — снова допытываюсь.

Во вдумчивом взгляде проскальзывает что-то вроде страха. Или... вины?

Будто случилось что-то страшное, но я об этом пока не знаю.

— Что ты сделал, Генри? — пугаюсь и еще раз сжимаю дрожащие мужские ладони.

— Помнишь… — он громко откашливается, прочищая горло. — Помнишь, ты говорила, что машину Варшавского перед тем, как он ушел на встречку... и вы врезались в Ивановых, кто-то… кто-то подрезал?..

— Конечно, помню. Адам точно был не виноват, но… — У меня во рту тоже становится сухо, а пальцы инстинктивно разжимаются и соскальзывают на колени.

Неверяще качаю головой.

Глаза Генри увлажняются, становятся беспокойными, дыхание учащается, а слова превращают мои внутренние переживания в катастрофу:

— Это был я, Катя!.. Этот кто-то — я!

Глава 40. Катерина

Осознание приходит не сразу.

Позже.

Пока Генри оправдывается (разве можно в такой ситуации себя оправдывать?), я разглядываю свои дрожащие ладони и вспоминаю холодную позднюю осень почти пятилетней давности.

Ночь, после которой все изменилось.

Для меня, Адама и для нашей пятимесячной дочери те минуты стали роковыми. Да, мы остались живы, но… наша семья умерла. Что-то светлое закончилось тьмой. Что-то более хрупкое, чем человеческая жизнь, но не менее важное и дорогое.

И да...

Мне казалось, я все про себя и бывшего мужа знаю. Думала, огонь внутри давно погас, но снова отправляюсь туда, в прошлое, и чувствую нестерпимое жжение в груди. Лицо вспыхивает, в шерстяном костюме становится жарко.

Это несправедливо.

Стискиваю скатерть.

Неправильно.

Смотрю на брата через призму того, что он говорит...

В голове образ Адама. Его бледное лицо в момент аварии, безжизненная маска — после, бессонница, ночные кошмары, наши глупые ссоры... Я так старалась. Клянусь, всеми силами пыталась сдвинуть бетонную плиту, что накрыла его своим весом, но не смогла.

И, в конце концов, ни один человек не заслуживает нести вину за другого и пожинать ее ядовитые плоды в виде всеобщего презрения и любого рода наказания.

— Я торопился, Катя… Очень торопился. Отец позвонил, спросил, где я, почему меня снова нет на долбаном ужине, орал как потерпевший, что вы тоже куда-то уехали. В тот день была презентация нового альбома рок-группы...

— Ты был пьян? — догадываюсь.

— Не помню, — он понуро качает головой.

— Значит, был?

— Я. Не. Помню. Катя! Возможно, я выпил шампанского... Немного...

Это снова страшный сон! Только мой!..

— Поверить не могу, Генри. Ты сел за руль в состоянии алкогольного опьянения! Ты виновник той аварии!..

— Если я и выпил, то не больше бокала... Ты ведь помнишь? Дорога обледенела, я решился на опасный маневр, не знал, что это вы… Я не знал!..

— Но ведь потом узнал! — громко обвиняю. Не сдерживаюсь.

Крупные слезы скатываются по щекам и падают в вырез пиджака, как шипящее масло, которое только распаляет жжение в груди.

Генри еще больше путает свои волосы пальцами и качает головой, его глаза остаются стеклянными и испуганными.

— Черт возьми, меня тогда накрыло. Видел, как вас занесло, но не знал, что это машина Варшавского. Было темно, говорю же: сильно торопился. Приехал домой, только припарковался, как он позвонил и попросил забрать тебя…

— Ты мог сразу сказать, Генри. Ты мог нам все сказать.

— Не мог, — он повышает голос и тоже злится. — Я не мог. Ты хоть представляешь, что бы сказал отец? Меня бы тут же отправили на освидетельствование, раздули бы эту историю на всю страну, полоскали бы нашу фамилию во всех желтых газетенках. Шуваловы-Бельские не участвуют в скандалах!

— Ах, нашу фамилию? — разозлившись окончательно, вскакиваю с места. Вот-вот взорвусь. — А то, через что прошел Адам и как говорили о нем? Что он пережил? И я вместе с ним. Этого ты не заметил, Генри? На это тебе было наплевать?

— Я хотел рассказать на следующий день. Потом решил выждать время... Началось следствие, я еще больше испугался и…

— Ты спрятал повестку, чтобы Адам не смог защититься и его побыстрее осудили!..

Вместо ответа брат опускает голову и шмыгает носом.

Я оказываюсь полностью права и продолжаю сопоставлять факты:

— А потом ты постоянно говорил о нем плохо! Обвинял Адама в том, что он нас бросил, и устраивал показательные выступления, когда ездил к нему с Жорой, чтобы подраться. Ты изображал из себя заботливого брата, защищающего меня от преступника, как ты называл Варшавского…

— Катя… Пожалуйста… — умоляет.

— Но преступник — это ты, Генри! Это ты! — со злостью хватаю свою сумку.

— Пожалуйста, только не уходи сейчас, Катя, — тихо просит он и поднимает бледное лицо. — Я знаю, что виноват. Просто струсил. Не смог!.. Но я не хотел вам зла, не хотел, чтобы вы расстались и тем более чтобы Лия страдала, этого тоже не хотел.

— Кто тебя шантажирует, Генри? — так и не решив, что делать дальше, вцепляюсь в кожаный ремень.

— Я не знаю, — брат сжимает челюсти и смотрит в окно. — Пишут в мессенджере раз в месяц с удаленного аккаунта.

— Разве так можно?

— Значит, можно, — усмехается.

— Куда ты отправляешь деньги?

— На электронные кошельки. Каждый раз цифры отличаются. Всегда разные.

— Что они сделают, если ты не заплатишь, Генри?

— Опубликуют видеозапись, — он прикрывает глаза и растирает лицо покрасневшими ладонями. — В длинномере, от удара которого уходил Варшавский, был установлен видеорегистратор.

— Почему водитель не предоставил ее следствию?

— Я не знаю, Катя! — раздраженно отвечает. — Я ничего не знаю. Кроме того, что я сейчас на дне. Отец выгнал из дома, работы нет, потому что он запретил всем своим знакомым нанимать меня даже световиком, деньги тоже никто не дает…

— Надеюсь, ты не думаешь, что

— Я тебя ни о чем таком не прошу, Катя...

— Ты должен рассказать Адаму, — настаиваю. — У него есть связи в правоохранительных органах, он может проверить водителя длинномера или телефон, с которого тебе пишут.

— Я не могу ему рассказать!

— Придется, Генри. Или... ему расскажу я, — твердо произношу и направляюсь в прихожую.

— Катя-я-я… — слышу вслед.

Хватаю пальто, обуваюсь и поскорее выхожу из душной квартиры.

Сев в машину, смотрю в одну точку. Все, что рассказал мне брат, порождает внутри адскую смесь злости и отвращения, послевкусие от которых требует немедленной сатисфакции.

«Нашу фамилию будут полоскать в желтой прессе!»

«Что скажет отец?»

Неужели я такая же заносчивая? И надменная?

Неужели мы все, Шуваловы-Бельские, одинаковые?

Ну уж нет. Я другая!..

Страшно волнуясь, судорожно ищу на дне сумки мобильный телефон, нахожу и набираю абонента, звонки от которого игнорировала с прошлой осени. Возможно, я и надменная, но несправедливости по отношению к близким людям не потерплю.

— Да, Катя, — слышу знакомые бархатисто-хриплые нотки и тут же чувствую аромат ветивера. Мое обоняние живет воспоминаниями, я — давно так не делаю. — У вас все в порядке?

Адам удивлен, и я его понимаю.

— Эм… Привет, — медленно говорю, окончательно выровняв дыхание. — Ты не занят? Мне нужно всего пару минут.

Мужской голос смешивается с женским. Они о чем-то спорят в шутливой, расслабленной манере, и я чувствую неприятный укол, проникающий прямо в сердце.

Это наверняка Ася?

Его… девушка, которая понравилась моей дочери и будет жить с Адамом в одном доме.

— Слушаю, Катя, — интонация, обращенная ко мне, совершенно другая: холодная, отстраненная. Так говорят с чужими людьми или с теми, к кому равнодушны.

Прикрываю глаза, справляясь с вереницей эмоций. Все правильно.

— У Лии скоро день рождения. — Сжимаю руль пальцами.

— Конечно, я об этом помню. Ей исполнится пять лет, — отвечает он настороженно.

— Я сейчас продумываю праздник. У тебя… Возможно, у тебя будут какие-нибудь пожелания?..

— Хм… Я об этом не думал… Вернее, — вздыхает. — Только не надо сейчас интерпретировать мои слова так, будто я не думал о Лие…

— Я и не собиралась, Адам, — говорю с интонацией главного миротворца.

— Давай просто все сделаем так, как она хочет! Уверен, наша дочь больше нас разбирается в детских праздниках.

Я улыбаюсь.

— Это так. Она хочет много кукол и розового.

— План — закачаешься. Я в деле, — Адам расслабленно смеется. — И отправь мне смету. Я все оплачу.

— Я и сама могу оплатить. Я тоже не за этим тебе позвонила, не подумай, — предупреждаю.

Черт. Теперь он подумает, что я высокомерная?..

— Знаю, что ты у нас девушка обеспеченная, Катерина, — Варшавский смеется. — Но позволь мне закрыть счет самому. Так будет правильно.

— Хорошо. Я все тебе отправлю…

— Адам, ты идешь? — женский голос мягко требует внимания.

Я грустно усмехаюсь и смотрю прямо перед собой, на серый московский двор.

— Это все?

— Да, — я киваю. — Это все, что я хотела сказать.

— Хорошего дня, Катя, — он отключается первым.

Оставшуюся половину дня я стараюсь забыть обо всем, что рассказал мне Генри, и со всей серьезностью подхожу к организации детского праздника. С Ариэллой, директором агентства, мы просматриваем портфолио сразу нескольких площадок и выбираем самую подходящую, способную вместить всех наших гостей и пару десятков аниматоров. Затем определяемся с тематикой, дизайном интерьера и детскими активностями вроде батутов, сразу встречаемся с представительницей кейтеринговой службы, которая предлагает оптимальное меню с закусками и сладостями.

Ближе к вечеру файл со сметой и выставленный счет отправляются на электронную почту к Варшавскому, а уже через полчаса у меня на руках есть поручение об оплате.

Будучи полностью удовлетворенной своей работой, возвращаюсь домой и готовлюсь к новому бою: надо как-то поставить перед фактом Армана.

День рождение Лии пройдет не в Шувалово и за счет ее отца.

И пусть этот разговор будет стоить мне кучи нервных клеток, я чувствую внутри радость и предательское, живое жжение в груди.

Оттого, что я все делаю правильно.

И верно!..

Глава 41. Адам ----- и далее черновик

На Якиманке оживленно.

Вдохнув майский, потеплевший к обеду воздух, прохожу через турникет и, кивнув охране, направляюсь в холл с лифтами.

Когда оказываюсь на своем этаже, замедляюсь и, сунув руки в карманы брюк, направляюсь к стеклянной двери.

— Адам Лазаревич, вы сегодня рано, — подскакивает очередная молоденькая ассистентка. На столе тонна косметики и что-то вроде молочного коктейля. — Я вас еще не ждала…

Говорит это чуть ли не с претензией.

Я мгновенно раздражаюсь.

— Рабочий день с девяти, — ворчу, забирая почту на входе. Один за другим просматриваю конверты. — И приберись, чтобы я этого вокзала здесь больше не видел. Из Фонда кино не звонили?..

— Нет, — испуганно мотает головой. — В кабинете ваш брат.

— Давно?

— С самого утра.

— Хорошо. Приберись, Катя, — чуть мягче говорю.

— Но я же не закончила, — смущается. — У меня один глаз не накрашен. Как я буду ходить так весь день? — возмущается мне в спину.

Я тут же про нее забываю. Кажется, принял ее на работу две недели… да, две недели назад, но даже цвет волос не запомнил. Только имя.

И да. Все время забываю, что Глафира здесь больше не работает, поэтому надеяться теперь особо не на кого.

В последние месяцы погряз в бумажной волоките, но беспокоит не это.

Помимо своих прямых обязанностей каждый человек создает своим присутствием настроение. Глаша тоже его создавала. Легкость, что-то вроде правильности происходящего. Может быть, даже уют, хотя Александров никогда не считал этот офис в центре Москвы, уютным. Харламов тоже. Я тоже несколько раз порывался съехать, но, видимо, такой уж человек — по натуре однолюб.

Даже если это касается места или вот — ассистентки.

Глаша за те почти семь лет, что у меня проработала, стала кем-то вроде старшей сестры. Ей точно можно было доверять, но втягивать ее в те обстоятельства с лживым браком, в которых я находился — не посчитал нужным. Когда все вскрылось, она крупно обиделась и, как и Катя, решила -- дальше без меня.

В общем, «ФильмМедиа» больше не

— Привет.

— О, дождался тебя, — Стефан отрывает взгляд от экрана ноутбука и почесывает бровь. — Кофе твоя секретарша делает — вода водой.

— Знаю.

— Ты где был-то?

— К Асе заезжал.

— Вы не вместе ночуете?

— Нет. Дома был.

— Думал, она давно к тебе перебралась.

— Не перебралась, — говорю с такой интонацией, чтобы закончить этот беседу.

— Номинантов на Кинотавр отправили, — дверь кабинета рикошетом отлетает в стену.

На пороге возбужденный Александров.

— И? — открываю ноутбук. — Мимо?

— Восемь номинаций, — сжав ладони в кулаки, Миша подпрыгивает от восторга. Совсем как пацан.

Я улыбаюсь, складываю руки в замок и откидываюсь на спинку кресла.

— Лучший фильм — раз. Режиссер — два.

— Актриса? — спрашиваю с нетерпением.

— Три! — улыбается.

Прикрыв глаза, смеюсь.

День сегодня отличный.

— Еще актер, костюмы, операторская работа, саундтрек и… лучшая мужская роль второго плана, — тут грустно вздыхает.

— Это плохо? — интересуется внимательно наблюдающий за нами Стефан.

— Ему ведь еще домой возвращаться, — я иронично отрезаю себе шею большим пальцем.

— Сложно им было Евангелине номинацию дать? — Миша обессиленно падает в кресло напротив. — Может… есть возможность ее хотя бы купить?

— Не вздумай, — становлюсь серьезным. — Нам сейчас нельзя такой херней заниматься. И так под прицелом — сам знаешь.

— Знаю. Кстати… Ты в курсе, что Багдасаров таки засунул Катю к Борисову. Она сейчас у него в четырехсерийке снимается.

А вот это уже ничего хорошего!.. Актрисам у нас живется гораздо сложнее, чем актерам, которых «раз, два и Захаров» — годных почти нет. Красивых актрис много, поэтому проекты надо выбирать тщательно, ошибки не простительны.

Когда Миша, решив заехать в ближайший ювелирный, дабы уважить Реброву, уходит, я пролистываю список контактов и нахожу номер старого заклятого друга.

— Георгий, доброго дня, — приветствую громко. — Варшавский.

— Привет, — усмехается он вальяжно.

Эту компашку мажоров-переростков, вроде Генри и Жоры, я не очень-то уважаю, но жизнь показала, что они вполне себе… безобидные, что ли. Гонор правда зашкаливает, родословные сказываются, но это простительно. После того как мне пришлось вникнуть в дебри околорелигиозных сообществ, я вообще стал делать больше скидок окружающим.

— Как здоровье? — интересуюсь издалека.

— Не жалуюсь.

— Я бы так не сказал. С обонянием у тебя явные проблемы.

— Объясни, — усмехается.

— Всегда считал тебя говнюком…

— Ты охренел?

— Но агент ты не плохой. Ошибаться больно.

— Ты про Катенка? — уныло интересуется и тут же, почувстовав неловкую паузу, исправляется. — В смысле, про Катю у Борисова, в сериале?..

— Мозги, вижу, не повреждены. Что с твоей чуйкой, Георгий? Нам в конце месяца на Кинотавр выходить, сегодня сообщили — у Кати номинация. Шанс огромный — сам знаешь. Сейчас каждый выход в свет на виду, никаких ток-шоу, сомнительных коллабораций или рекламы, а вы… сериал там снимаете?..

— А у меня разрешения не спрашивают, знаешь ли, — Сташевский психует. — Я даже договор в глаза не видел. Катю туда будущий муж сосватал.

— Кто? — морщусь.

Сердце схватывает — буду честен.

— Ты знаешь кто. Как-то меня начинает подпирать эта армянская диаспора. Катя ему верит, а я думаю, что любовь любовью, а работа должна быть врозь.

— Погоди… он ей предложение сделал? Она согласилась?

— А? — останавливается и чертыхается. — Да откуда я знаю?

— Ты назвал его будущим мужем. Я подумал…

— Да я просто ляпнул…

— Балабол, — злюсь. — Ну а друг твой где прячется? Слышал, «скатерть-самобранка» от него отвернулась?

— Если ты про родственничка своего бывшего, то не смешно, — с укором говорит. — Генри вот-вот в депрессию скатится. Я его куда только не сватал, даже к Борисову, — коротко хохочет. — Не берут.

— Может, и к лучшему?

— Я серьезно, Адам.

— Ладно, — покрутив запястьем, смотрю на часы. — Я скоро уеду, дела за городом. Скажи ему, пусть завтра заедет. У меня в планах на лето полный метр. Сейчас собираю кастинг. Посмотрю, что можно сделать.

— А я ему сразу говорил: иди к Варшавскому. Единственный нормальный человек в Москве остался, — льстит.

— Заткнись, — останавливаю. — Знаю, что твоего дружка никто даже на телефон сейчас снимать не станет. Только мне до запретов Антона Павловича ровно. Поэтому пусть приезжает.

— Спасибо, Адам. И с Катей поговорю. Уже говорил, но ведь она самостоятельная стала. Никого не слушает.

— Это точно. Птичка оперилась. Ладно, я сам тоже с ней пообщаюсь. У Лии день рождение скоро, там встретимся.

— И я заеду. И это… — Сташевский выдерживает театральную паузу. — Поздравляю. Рад, что ты «Пуанты» отстоял.

— До связи, — прощаюсь.

Стефан поднимает хмурый взгляд от экрана ноутбука.

— Все хорошо?..

— Нормально, — киваю. — А ты что здесь забыл?

— У меня сегодня комплексная поставка.

Брат продолжает дело нашего отца — занимается продажей металлопроката в Европе.

— Сейчас на границе, надо было инвойс и счет-фактуры оформить. Ты здесь надолго?

Снова смотрю на часы, двигаю мышку, чтобы загрузить электронную почту.

— Скоро уеду, только немного поработаю. У меня сегодня встреча с Колей и Ильей…

Глава 42. Адам

Внедорожник движется плавно, трасса ровная и сухая, поэтому расслабляюсь и начинаю получать удовольствие от вождения, вроде бы вполне привычного для мужчины занятия.

С тем, как в моей жизни завершился, пожалуй, самый масштабный и необычный проект, благодаря которому я слишком много потерял и, если не считать головную боль и российское гражданство, ничего не приобрел, закончилось и мое воздержание от управления автомобилем.

Это дело я всегда любил и до сих пор виновником в аварии себя не считаю. Проехали. Так почему должен отказаться от удовольствия проехаться за рулем любимой машины?

Заехав в небольшой военный городок по пропуску, проезжаю ухоженную территорию с ровными, вычищенными газонами и побеленными поребриками, и прохожу строгий досмотр перед еще одними воротами, именуемыми «шлюзом».

— Проезжайте, — говорит молодой человек в военной форме и с рацией в руке.

Здесь находится Школа Главного Разведывательного Управления.

После того как все закончилось, мальчиками занялись сотрудники опеки. Я был не против, чтобы дети жили со мной (во

Зло невозможно искоренить полностью. Помимо того, что оно, как гнойный нарыв, будет возникать снова и снова, его практически невозможно дренировать полностью местно. Надо чистить всю «кровеносную» систему. А это долго и трудозатратно.

Кроме того — зло циклично. За продолжительное время идея чужеверства проникла в кровь многих людей. Слишком многих. Эти мысли стали определять их взгляды на жизнь и выжгли обычные человеческие ценности.

Мальчишки Ивановы стали символами падения этой «Римской Империи». И одновременно с этим, их устранение в любой момент даст толчок новому развитию страшного движения фанатиков-чужеверов, поэтому Коля и Илья — пожизненные участники программы защиты свидетелей.

— Добрый день, Адам Лазаревич, — встречает меня Лектор и замечает пакет в руке.

— Добрый день.

— Пойдемте, — говорит он, забрасывая руки за спину.

Имени и звания этого человека я не знаю. Выглядит он так, что, лишь отведя взор, можно забыть непримечательную внешность. Темные волосы, обычное, чуть вытянутое лицо с внимательными серыми глазами, худощавая фигура.

Нас познакомил старший Харламов.

Мальчишек собирались увезти подальше от Москвы, в Сибирь, чтобы сменить им фамилию и впоследствии оформить в приличную приемную семью, но мне все же удалось их отстоять. В порядке здравого смысла: неизвестно, что ждет их там, и я, как человек, которому фактически их доверила родная мать, как бы я к ней ни относился, не имею права ни на кого полагаться.

— Как дела? — спрашиваю, рассматривая спортивную площадку с уличными тренажерами.

— Спорно. Младший — ведет себя хорошо. Любознательный малый, учитель, который дает им школьную программу, доволен, вроде хвалит. Со старшим сложнее…

Понимающе киваю.

— По заключению психолога, у Ильи легкая степень депрессии, на которую накладывается ранний подростковый возраст. Находиться здесь — значит довести его до работы с психиатром и диагноза посложнее. Надо что-то решать, Адам Лазаревич. Если не придумаем мы, в дело снова ввяжется опека и социальные службы.

— Решим все сами, — киваю, раздумывая, и медленно вдыхаю. — Могу с ними пообщаться?

— Конечно, — Лектор сухо улыбается. — Они гуляют с куратором. Там за главным корпусом, на футбольном поле.

— Благодарю. Еще увидимся.

Направляюсь строго в заданном направлении и уже издалека вижу яркую шапку Коли. Удивительно, какими разными могут быть полнородные сиблинги(сиблинги — термин, который обозначает детей одних родителей — прим.авт.).

Внутри разочарование. Снова.

Я бы очень хотел увидеть еще одного ребенка. Нашего с Катей общего ребенка. Будет ли он похож на Лию внешне?.. Какие черты характера позаимствует от кого-то из нас, а какие проявятся свои собственные?..

— Привет, — машет Коля и, пнув мяч брату, бежит в мою сторону.

Один.

Илья коротко кивает и бежит в обратную сторону — к большим, металлическим воротам.

— А Лия с тобой не приехала? — младший останавливается рядом.

— Не приехала, — смеюсь. — Лия сегодня в своем детском саду.

— Фу… Это там, где заставляют спать в обед?

— Ага.

— Хорошо, что я там никогда не был.

— Если смотреть с этой стороны — согласен. Пойдем-ка, сядем, — зову на трибуну. — Я тебе книги привез.

— Фу…

— Что ты все «фукаешь»? Они ведь про футбол, — пожимаю плечами. — Смотри, как знаешь… Обратно увезу…

— Про футбол, вообще-то, можно почитать, — деловито вздыхает Колька и открывает бумажный пакет.

Парень он удивительный и при всем, что с ними случилось — светлый, что ли, неиспорченный. Курносый, веселый. Кроме того, во мне ведь чисто профессиональный интерес просыпается: Коля еще и артистичный малый.

— А это кому?..

— Отдашь брату, — наблюдаю за тем, как Илья уверенно подтягивается, ухватившись за верхнюю перекладину футбольных ворот.

— «Полководцы, прославившие Россию», — читает. — Он такое любит!..

— Знаю.

— А тебя он не любит... — Колька вздыхает.

— И это знаю, — грубовато посмеиваюсь и тереблю шерстяной помпон на его шапке. — И правильно. Зачем меня любить?

Парень смущенно пожимает плечами.

— Как ваша учеба? — отвлекаю.

— Нормально. Че с ней будет?.. Пишу, как курица лапой.

— Это слова твоего учителя?

— Я и сам вижу, — бурчит.

— А у Ильи как результаты?

— Илюша учебу не любит. Только историю и... спорт, — кивает на брата. — Ну, еще со мной вечерами занимается. Тренажер вот мне сделал.

— Какой еще тренажер?..

— А такой… из обычной резинки. Он мне ее на пальцы наматывает и ручку вставляет, чтобы я писал красиво. И правда... Так строчки ровнее получаются.

— Умно, — хвалю. — Молодцы!

Пока Колька рассказывает разные истории, которые, по большей мере, придумал от скуки, я пристально наблюдаю за Ильей. Важная часть режиссерской работы заключается в том, чтобы увидеть человека изнутри, правильно определив архетип, суть его структуры. Принято считать, что их всего двенадцать и они в той или иной степени существуют в душе каждого из нас: Мудрец, Творец, Шут, Правитель и многие другие.

И если с архетипом Коли даже у меня, взрослого, опытного человека, возникают закономерные вопросы (пожалуй, он еще слишком мал), то установить доминирующий образ мыслей Ильи довольно просто. Это лежит на поверхности.

Старший сын Ивановых дисциплинирован, силен и физически вынослив, всегда делает «по-своему», а еще яро защищает свои границы, при этом помогая слабым. Его основной страх — беспомощность и зависимость — это я давно понял. Илья — самый настоящий «воин».

Воин, зацикленный на справедливости и победе.

За беседой с Колей проходит около часа. Перед уходом я машу рукой старшему, и получаю стандартный ответ — слабый кивок с расстояния.

Назад к машине возвращаюсь в компании Лектора.

— У меня появились кое-какие мысли по дальнейшей судьбе мальчиков, — сообщаю после раздумий.

— Весь во внимании.

— Мне кажется, им будет комфортно в Суворовском училище. В Москве есть подходящий. Я снимал в нем пару сцен в прошлом году, для фильма о войне.

— Отправить их в кадеты? — Лектор удивляется.

— Почему бы и нет?.. Территория закрытая, там практически не бывает чужаков и у мальчиков будет возможность общаться со сверстниками. Да... младшему будет труднее — Коля не очень дисциплинирован и немного... хм... мечтательный, но, с другой стороны, порядок в голове парню тоже не помешает.

—

— Спасибо. Буду ждать!..

Глава 43. Катерина

Свое видение праздника для собственной дочери мне удается отстоять, хоть и не сразу. Вечер за вечером я продавливаю свою линию с независимой площадкой для проведения мероприятия, а уж когда Багдасаров узнает о том, кто решил взять на себя все расходы, вовсе остается недовольным, и мы впервые отдаляемся друг от друга.

Правда, Арман оказывается быстроотходчивым. Через несколько дней он приезжает домой с роскошными цветами, и былой мир восстанавливается.

В очередную встречу с Настей у нас дома я делюсь с ней своими проблемами, но сестра воспринимает их как что-то забавное, заставляя и меня поменять ракурс восприятия.

— Что же здесь плохого? Неужели гораздо лучше, чем если бы оба: и Арман, и Адам — отказались оплатить день рождения Лии? Тысячи женщин бы тебе позавидовали, Катюш. Радуйся — тебя окружают настоящие и достойные мужчины.

— С этой стороны я как-то не смотрела, — недовольно вздыхаю и качаю головой.

А ведь и правда?..

Перекидываю за плечо выпрямленные гримером волосы.

Сегодня мы закончили работу с Борисовым в «Измене».

Изможденная и уставшая после трехнедельных съемок, я впервые не испытываю какого-либо морального удовлетворения. Как-то у нас не сложилось... Ни теплых отношений на площадке, ни дружной команды, ни ощущения волшебства, которое обычно посещает меня в работе. Не было ни-че-го!..

Не понимаю, зачем что-то создавать, если это не вызывает ощущение волшебства и внутреннего трепета?.. Каждый творец должен гореть своим талантом, проживать все его грани и относиться к нему одновременно как к великому дару и высшей каре!.. Об этом говорит вся большая история нашей семьи, отношение к операторскому делу Григоровича, мужа Насти, и к режиссерскому ремеслу — моего бывшего мужа.

Зачем я согласилась сниматься «в этом»?

Ругаю себя.

Кто меня тянул за язык соглашаться? Почему я такая безропотная?

— Как у вас вообще, Катюш? Все в порядке? — тихонько интересуется Настя.

— Да, конечно!.. — я отбрасываю мысли о работе. Если не думать о ней, то моя жизнь превратилась в тихий оазис. Осматриваю обстановку в гостиной и мягко улыбаюсь. — Мне хорошо с Арманом… Он ведь прекрасный человек и… все-таки больше бизнесмен, абсолютно не творческий, поэтому часто может показаться безэмоциональным или излишне рациональным. Правда, с Арманом, как и с нашим отцом, практически невозможно найти хоть какие-то компромиссы. Почему-то их они воспринимают за слабость, предпочитая считать слабыми всех вокруг. Пока вопросы касались плитки в ванной комнате или цвета стен в нашем новом доме, я этого не замечала. Мне было… привычно, что выбираю не я.

— Просто, ты не армянка, — посмеивается Настя.

— Как это связано?

— У нас с Мишей была одноклассница, у них классическая армянская семья. Да, мужчина там всегда главный, но еще есть такое понятие, как «скрытый матриархат».

— Это еще что?

— Армянки очень мудрые. Они просто делают вид, что спокойно воспитывают детей и подчиняются мужу, но решения он всегда принимает такие, что выгодны его семье. Ты ведь сама мне говорила, что не стоило сообщать Арману про предложение папы отметить день рождения в Шувалово. Не сказала бы — проблемы бы не было.

— Это правда.

— И я небольшой специалист в психологии, но вроде это нормально, что ты выбрала кого-то похожего на Антона Павловича. У меня нет родного отца… — глаза Насти увлажняются. — Прости! С беременностью я стала слишком сентиментальной.

Я поглаживаю ее по руке.

— Уверена, дядя Арсений бы вами очень гордился!..

— Ну так вот… Любая девочка стремится выбрать кого-то похожего на отца. В этом смысле удивительно, как вы сошлись с Адамом? Он на папу совершенно не похож.

— Просто это была любовь… Настоящая любовь!.. — отвечаю я и тут же закусываю нижнюю губу.

— Вот как? — голос сестры становится обеспокоенным.

Опустив взгляд, хмурюсь. Зачем я это сказала?..

И почему не считаю, что отношения с Арманом — тоже про любовь, просто другую? Более зрелую. Настоящую своей взрослостью.

Настя тактично молчит, а я тут же стараюсь сгладить их следующими рассуждениями.

Мне двадцать шесть. У меня есть красивая, умная дочь, которой совсем скоро исполнится пять лет, прекрасный мужчина, скоро будет дом. Большой дом, о котором я никогда не мечтала, потому что с детства была привязана к Шувалово.

У меня так много всего есть и все это… очень крепкое.

— После нескольких лет одиночества жить рядом с таким надежным мужчиной, как Арман, что-то вроде… возможности выдохнуть.

— Это прекрасно, Катя… Я тебя понимаю. Но… что будет, когда тебе захочется вдохнуть?..

Я качаю головой и… грустно улыбаюсь.

— Какой-то философский вышел разговор!.. Расскажи, как проходит твоя беременность? Ты прошла все обследования?

— Да. Есть какие-то проблемы с анализами, врач запросил результаты повторно, но не думаю, что там что-то серьезное.

— Конечно. Врачи ведь тоже ошибаются.

— Это верно. Спасибо, — она оглаживает выдающийся животик.

— Вы сказали родителям?

— Решили сделать это после дня рождения Лии.

— Позовите нас, когда соберетесь, — улыбаюсь и поднимаюсь, чтобы заварить нам чай на кухне. — Хочу поприсутствовать!..

*

День рождения Лии выдается солнечным и очень теплым. Проснувшись, я сразу жалею, что не согласилась на открытую площадку, хотя организатор мне ее предлагала. Подумала: вдруг дождь?.. Или холод?.. И не рискнула.

— Проходи вперед, милая, — Арман мягко подталкивает меня к Лие с восхищением разглядывающую праздничную фотозону с любимыми куклами.

Ростом с нашу дочь, они расставлены по периметру вместе с сотней шаров. Розовые, золотые, белые. Самая настоящая феерия.

— Мамочка, это самый лучший день рождения! Спасибо!

— Я рада, что тебе все нравится. Мы с твоим папой старались.

Бросаю мимолетный взгляд на Адама. Он сегодня серьезен как никогда, но все так же… будто бы отстранен.

— Вы очень здорово все организовали, Катя, — с теплотой произносит Ася и сжимает локоть Варшавского, на котором она как прищепка висит с тех пор, как они здесь появились.

— С днем рождения тебя, Лиечка! Ты совсем большая, целых пять лет!

— Спасибо, Ася. А ты очень милая. — моя дочь отвечает ей слишком улыбчиво.

Привычная детская добродушность неожиданно меня раздражает, но я держу и лицо, и весьма болезненный удар в сердце, который, казалось бы,

— Сделаем общее фото? — к нам обращается фотограф. — У вас такая дружная, большая семья. Редко такое встретишь.

— Мы не против, — отвечает за нас двоих Арман.

— Иди-ка ко мне, моя девочка, — Адам обнимает узкую ладонь и освобождает свой локоть, чтобы подхватить визжащую от восторга именинницу. Затем целует Лию в макушку и открыто смотрит прямо на меня. — Давайте сфотографируемся. На память…

— Всей семьей, — добавляет Ася.

Я смотрю в объектив и сжимаю руку Армана на своей талии. Затем улыбаюсь дочке, все еще игнорируя тяжелые взгляды ее отца.

Фотозону заполняют следующие гости, а мы обходим всех присутствующих, чтобы поздороваться и поболтать. Тем более, детей сразу же занимают веселый аниматоры.

Когда мы остаемся одни, поправляю лацкан пиджака и тихонько интересуюсь:

— А где Микелла, Арман? Ты говорил, водитель ее заберет. Они опаздывают?

Для нее у меня заготовлен подарок и, если честно, я сильно волнуюсь. Достав телефон из внутреннего кармана, он кивает.

— Сейчас, Катя. Я ему позвоню, — отходит.

Сделав глоток белого сухого вина, наблюдаю, как с другого конца зала ко мне тут же направляется Адам. В его руке стакан. Кажется, с соком.

— Отличный получился праздник, — озирается по сторонам, кивая кому-то из знакомых.

— Да. Спасибо тебе, — тоже на него не смотрю.

Неловкий, вежливый разговор когда-то близких людей угнетает.

— И тебе спасибо. — усмехается. — За организацию. Лия вроде как довольна.

— Это было несложно. Я выбрала хороших подрядчиков. Все — от напитков до службы охраны организовали они.

— Ладно… — перебивает. Светло-голубые глаза становятся почти прозрачными, когда наконец-то возвращаются к моему лицу. — Хочу с тобой поговорить, Катя. Давай отойдем?..

Глава 44. Катерина

Мой бокал с вином отправляется обратно — на фуршетный стол.

Я соглашаюсь на просьбу Адама о разговоре, бросаю внимательные взгляды на Армана, разговаривающего по телефону, и скучающую в сторонке Асю, и мы направляемся к двери на террасу.

Попутно я здороваюсь со Стефаном, который отвешивает мне очередной, веселый комплимент, тепло обнимаю Жору Сташевского. Он, в свою очередь, обменивается с Варшавским странными взглядами.

Напоследок заверяю Ариэллу, нашего организатора, что все более чем в порядке. По-моему, праздник удался. Во всяком случае, дети довольны. Это главное.

На террасе тепло, солнечно и нестерпимо пахнет весной.

— О чем ты хотел поговорить? — разворачиваюсь к Адаму, и одной рукой придерживаю прядь у лица, а другой — подол шелкового платья от сильных порывов ветра.

— Твои родители решили не присутствовать. Из-за меня?..

— Нет, ты здесь ни при чем. Мы отметим позже, в Шувалово.

— Ясно.

Адам подходит к перилам, с высоты двенадцатого этажа смотрит на величавую Москву, и, сдвинув полы пиджака в стороны, забрасывает руки в карманы брюк.

— Как твои дела, Катя? — интересуется с нажимом.

— Все хорошо.

— Как… работа?

— Тоже прекрасно, — подбираюсь ближе, чтобы насладиться городским видом. — А что?.. У тебя есть информация, что не очень?

— Я тебя спрашиваю, — он поворачивается ко мне.

Я ловлю задумчивый взгляд бывшего мужа и чувствую себя девочкой, которую вдруг решили отчитать. Все хорошее настроение летит в пропасть.

— Ты ведь делаешь это не в первый раз, Адам?.. Значит, о чем-то знаешь… Думаю, уже пообщался с Жорой, и вы меня хорошенько обсудили. Только непонятно, откуда вдруг взялась такая крепкая мужская дружба?..

— А ты сомневаешься, что я плохой друг?

— Нет, что ты, — я злюсь, поэтому отпускаю и волосы, и подол. Их тут же подхватывает ветер. — Вэтом, — выделяю, — ты хорош!

Варшавский усмехается. Тоже зло.

— Зачем ты пошла сниматься к Борисову? — спрашивает он напрямую. — Зачем согласилась в этом сниматься?..

— Ты ведешь себя очень высокомерно, Адам. «В этом» тоже должен кто-то сниматься, — говорю я то, чем успокаивала себя весь этот месяц.

— Еще скажи, что твой отец разделяет эту позицию? — зацепляется он за смысл сказанного.

— Нет, но я давно живу без оглядки на его мнение. И на твое! — выпаливаю и сжимаю губы. —Не надо меня отчитывать.

— Катя, — Адам хватает меня за локоть. — Катя! Ты все еще злишься на меня!

— Брось. Я не злюсь…

— Злишься, но я пришел с добром. Сделанного не воротишь. Просто слушайся во всем Жору. Он профессионал.

— А Арман нет? Ты это пытаешься мне сказать?

— Арман — коммерсант.

— Послушай, все зарабатывают деньги!

— Да. Ты, к примеру, теперь вдвое меньше.

Я отворачиваюсь и бешусь оттого, что он, черт возьми, прав.

Адам был щедр. Как мужчина и как продюсер, который обеспечил начинающей актрисе ставку топовой звезды, но сейчас, после слухов о работе в «Измене», мой гонорар сократился вдвое. Да и предложений поубавилось.

Я… ошиблась.

Это стоит признать.

Еще и «Кинотавр». Жюри так тщательно подходит к выбору победителя… Фильмография, репутация, связи — все играет важную роль.

— А что за слухи про скандалы на площадке? — интересуется Адам, добивая.

Он и об этом знает?..

— Не было никаких скандалов, — повернувшись, бросаю на него затравленный взгляд. — Или я похожа на ту, кто их закатывает?..

Светло-голубые глаза соскальзывают вниз. По выступающей из выреза груди к талии, стянутой тонким кожаным пояском, и ниже — к коленям, которые видны благодаря ветру. И снова направляются к моему лицу.

Смотрим друг на друга в упор.

— Сейчас — очень.

— Я серьезно, Адам, — недовольно качаю головой.

— Конечно, я не поверил. Поэтому задаю тебе вопрос про слухи, если ты заметила. Откуда они пошли, Катя?..

— Я не знаю, — честно отвечаю. — Я приезжала на площадку вовремя, была со всеми вежлива — как всегда, ни с кем не конфликтовала. Это, знаешь ли, очень обидно. Оказывается, у меня «высокомерное лицо» и «завышенные требования», а еще я «считаю всех остальных низшим сортом». Так ведь меня сейчас обсуждают в наших кругах?

Варшавский чертыхается, нахмуривает светлые брови и смотрит прямо перед собой.

— Арман советует не обращать внимания. «Собаки лают, караван идет» и все такое, — смущаюсь. — И я… правда стараюсь об этом не думать, но иногда находит…

— Отправь-ка мне список, Катя.

— Список?

— Вспомни, кто еще работал у Борисова. Постараюсь выяснить, откуда ноги растут…

—

Это Настя.

— Катя. Там все вас ищут. Пора задувать свечи на торте.

Улыбнувшись друг другу, мы возвращаемся в зал.

— Мама! Папа! Я сокровище нашла, — бежит к нам дочь, размахивающая мерцающей палочкой.

Забирается на руки к отцу и обнимает его шею.

Следующие минуты мне запомнятся навсегда, потому что это первый настоящий день рождения нашей дочери. Прошлый мы еще отмечали в Бресте. Только вдвоем.

Глаза Лии лихорадочно блестят, щеки краснеют, а платье тут же оказывается испачканным в ярко-розовом йогуртовом креме, но ее счастливый смех, порой переходящий в визг, лучшее подтверждение того, что мы — ее мама и папа — большие молодцы.

— Ты не видела Армана? — спрашиваю я у Насти после того, как свечи задуты.

— Он уехал. Я думала, ты знаешь.

— Уехал? — теперь озираюсь в поисках сумки, которую оставляла на спинке стула.

— Он искал тебя. Видимо, так и не нашел.

Поблагодарив сестру, направляюсь к столу и отыскиваю телефон.

— Катя, — отвечает Арман. — Мне пришлось уехать.

— Что-то случилось?

— Микелла получила травму на площадке. Еду к ней.

— Ох, как жаль… С ней все в порядке? Травма серьезная?

— Пока не знаю. Сейчас еду за город. Я забрал водителя. Вызовите такси, чтобы добраться домой.

— Конечно. Не беспокойся! И позвони мне, как только что-то узнаешь.

Кладу телефон на стол и ищу в зале Сташевского. Во-первых, после аварии я не очень люблю поездки с незнакомыми людьми. Во-вторых, у нас с Лией столько подарков, что точно придется заказывать минимум грузовик.

— Я отвезу, — говорит Адам, узнав о проблеме.

— Это не совсем удобно.

— Брось. В моей машине есть детское кресло, оно полностью безопасно. С кем попало я вас не отпущу.

— А как же Ася?..

— Попрошу Стефана, он подхватит. Не переживай. Ася — адекватная девушка, все поймет правильно. — Он невозмутимо отвечает, и уже спустя час детских прощаний, мы оказываемся в прохладном салоне внедорожника Варшавского.

— Спит, девочка.

Я, пристегнувшись ремнем безопасности, как и Адам, оглядываюсь на заднее сидение.

Там, среди кучи воздушных шаров и ярких подарочных пакетов, дрыхнет перемазанная растекшимся под глазами аквагримом Лия.

— Ни за что не отдала эту куклу, — усмехается ее отец, выезжая со стоянки.

— Потому что это Федор подарил, — я устало вздыхаю. — Спасибо, что согласился нас подвезти, Адам.

— Отдыхай, Катя, — он тепло посматривает на меня. Или мне кажется?

— Да, детские дни рождения выматывают.

— Последние недели у тебя не из легких…

— Ты снова про слухи? — отвечаю я, глядя на дорогу. — Я... к ним уже привыкла.

Грустно улыбаюсь.

— От чего бежала, к тому и пришла!..

— Что ты имеешь в виду?

Выпрямляюсь.

— Пока мы снимали «Любовь в пуантах» про меня тоже распускали слухи. Вот... — смотрю на него.

— Ни разу об этом не слышал.

— Было такое...

— И что говорили?

Светофор загорается красным.

Адам смотрит на меня долгим взглядом, а я рассматриваю огромную толпу, которая переходит дорогу.

— Да много чего…

— Конкретнее, Катя! — давит интонацией.

— Ладно, — я грустно вздыхаю. Просто хочется с кем-то поделиться, потому что для Армана подобные пересуды являются точно ни тем, о чем можно переживать. А я, черт возьми, сильно переживаю. — Говорили, что у нас с тобой роман... потому что ты смотришь на меня влюбленным взглядом, а я бегаю к тебе в режиссерскую.

— А что здесь такого?

Я закатываю глаза.

Мужчины! Дальше своего носа ничего не видят.

— Возможно то, что для всех ты был женат?.. — иронично усмехаюсь и опускаю взгляд.

Движение возобновляется. Машина едет плавно, укачивает, успокаивает нервы.

— А что еще говорили? — интересуется Адам осторожно после раздумий.

— Я не знаю. Ах, да… если только Реброва с Соломиной сплетничали, что Ева подружилась с твоей женой, и Ирина ей пожаловалась, будто я звоню тебе по ночам и дышу в трубку… Представляешь? — смеюсь, но в салоне автомобиля возникает неуютная тишина.

— С Ириной? Это ведь неправда… — голос Адама становится озадаченным, и при этом тяжелым.

— Да, но... просто слухи такие ходили…

Широкая ладонь бьет по рулю.

— Почему ты мне не сказала? — повышает он голос.

Я стараюсь сохранять выдержку. Все давно пережила. Переболела...

— А зачем, Адам? Ты бы ничего не изменил…

— Уж поверь мне, я бы нашел способ закрыть им рты!..

— Как видишь, невозможно всем закрыть рты... — замечаю.

— Возможно, — Варшавский смотрит прямо перед собой. — И я это сделаю, Катя!..

Глава 45. Катерина

Полчаса уходит у нас на то, чтобы справиться со всеми подарками, шарами и перенести нашу спящую дочь на кровать.

Правда, это не удается сделать без приключений, и в самый неподходящий момент, как только Адам собирается уйти, Лия мгновенно просыпается. Суматошный день и заряд эмоций от прошедшего дня выплескиваются в самую настоящую истерику, которые, по правде говоря, обычно очень редко случаются.

Первые несколько минут дочь плачет будто бы беспричинно, потом требует от отца, чтобы он остался и посмотрел, как мы будем разбирать подарки.

Я устало, даже обессиленно киваю. Сопротивляться просто нет смысла, да и с бывшем мужем наши отношения будто бы перестали быть натянутыми.

Варьируя между препятствий из острых недопониманий, личных обид, возможно, даже ревности — моей уязвленной женской, и его — собственнически-мужской, мы оба будто бы еще сильнее проникаемся друг к другу глубокой симпатией.

Как бы ни было сложно, Варшавский ни разу меня не обидел.

Я тоже изо всех стараюсь принять все его решения. Даже Асю.

Думаю, для нашей дочери это ценно. По крайней мере, искренне надеюсь, когда-нибудь она оценит это по достоинству.

Все коробки переезжают на пол в гостиную, а я, в попытке быть вежливой, предлагаю Адаму кофе. Он соглашается, снимает пиджак и устраивается в кожаном кресле, а уже через пятнадцать минут, держа в руки белоснежную чашку, с легкой улыбкой наблюдает за нами.

Я усаживаюсь на ковер, подбирая ноги под себя и поправляя подол платья. Дочь шумно дышит и снимает оберточную бумагу с детским выражением предвкушения на лице.

— Это платье принцессы, мамочка? — она раскрывает шуршащую розовую бумагу

— Как ты всех запомнила? — я качаю головой и помогаю ей нарядиться.

Светло-русые, завитые мной с утра волосы падают каскадом на детское личико. Лия хохочет, откидывает это роскошество за спину и подбегает к зеркалу.

Одна модельная поза сменяется другой, а потом дочь головокружительным вихрем несется к отцу.

— Папа, я красивая?..

— Очень.

— Самая красивая?..

— Самая красивая, — отвечает Адам, не задумываясь.

Взявшись за края подола, Лия кружится и вновь останавливается.

— А на кого я похожа?

— На маму, — снова без заминки. — И немного на снежный ураган.

Детский смех заливает гостиную.

Я шутливо закатываю глаза и инстинктивно хватаюсь за первый попавшийся подарок. Достаю настольную игру и складываю бумажный пакет по углам, чтобы убрать.

Дальше в разноцветном ворохе Лия отыскивает серебряные туфли. Это тоже подарок Григоровичей. Александровы на празднике не появились. Белла немного приболела, но, если честно, мне кажется, не приходить — было единоличным решением Евангелины.

— Настя с Артемом — молодцы, — говорю, когда дочь уносится в детскую за телефоном, чтобы сделать фотографии и поблагодарить своих дарителей.

— Надеюсь, совсем скоро мы будем поздравлять их.

— Ты знаешь? — удивляюсь.

— Про беременность? Артем сказал.

— Безумно счастлива за них.

— Я тоже искренне обрадовался. Они молодцы.

Я испытываю неожиданный душевный подъем потому, что есть с кем разделить мои чувства.

Арман воспринял новость холодно. Во-первых, они не очень-то знакомы, во-вторых, в действительности порадоваться за нас могут только те, кто понимает, какой длинный и сложный пройден путь.

Настя так долго мучилась угрызениями совести, пока не могла забеременеть. Артем молодец. Поддерживал ее, был внимателен и осторожен. На их примере я заново начинаю понимать, насколько важно быть с партнерами похожими, «из одного теста».

Настя и Артем словно продолжение друг друга. Как в симфонии, где последний такт одной части созвучен с первым тактом другой. Оба глубокие и закрытые люди, которые живут не напоказ и не для заголовков газет. Редкость в нашей семье. Эксклюзив.

— Ты волнуешься перед «Кинотавром»? — спрашиваю неожиданно даже для себя.

Адам убирает пустую чашку на журнальный стол, заваленный папками Багдасарова, приподнимается, и, упершись локтями в широко расставленные колени, подпирает подбородок кулаком. Смотрит на меня внимательно.

— Нет. Не волнуюсь.

— Разве тебе не обидно остаться просто номинантом… всем ведь хочется победить? — между делом продолжаю разбирать подарки, складывая ровно пакеты. Иначе мы здесь до утра просидим.

Совсем скоро приедет Арман. Зная его вспыльчивый, ревнивый характер, лучше избежать лишних встреч с Варшавским у нас дома.

— Смотря что считать победой, Катя. Тому, для кого главный трофей — премия, конечно, будет обидно.

— Для тебя, значит, не главный?

— Нет.

— И? — многозначительно приподнимаю брови.

— То, что этот проект вообще случился, гораздо важнее. Я был не лучшим мужем для тебя, рад, что смог показать тебя такой, какая ты получилась в «… пуантах».

Склонив голову набок, наблюдаю за ним.

— И какая же я… получилась?

— Женственная, драматичная и такая, какая ты есть — настоящая. А еще у тебя там главная роль…

— А это важно?!

— На мой взгляд — да. Особенно когда ты часть такой семьи, как твоя. Но заслуга здесь не моя, Катя. Больше твоя. Чтобы сыграть главную роль, недостаточно ее получить, важнее — разрешить себе ее исполнить. Как в кино, так и в жизни. Ты с этим справилась на «отлично».

— Я заметила, все время делаешь акцент на моей семье, а ведь ты сам почти из такой же... богатой и успешной. Твой отец — был известным бизнесменом, мама тоже довольно популярной. В Европе так точно... Кстати, как она сейчас?

Взгляд Адама становится отстраненным.

— Относительно нормально...

— Возможно, у тебя будет повод познакомить с ней Лию?..

— Это вряд ли, Катя. Она сейчас в лечебнице. Мы со Стефаном занимаемся ее незакрытыми делами.

— Вот как?.. Что-то серьезное?

— Скорее, обострение хроники…

— Мне очень жаль, Адам. Не знаю, почему вы с ней никогда не были близки, но уверена, ей приятно, что сыновья сейчас помогают…

— Спасибо, — отвечает отстраненно и как-то канцелярски.

Это неожиданно ранит, хотя он и раньше не был открыт на тему семьи. Разве что… часто рассказывал о своем детстве. И об отце, которого безумно любил.

— Спасибо за кофе. Где же наша именинница? — Адам поднимается на ноги и забирает пиджак со спинки кресла. — Думаю, мне пора, — галантно протягивает руку мне.

Я вкладываю пальцы в теплую ладонь и тут же, не очень грациозно поднявшись с пола, их отдергиваю. Мы, конечно, ведем себя цивилизованно и по-взрослому, но телесный контакт — это не та сфера, в которой я бы хотела проверить свою выдержку.

Обойдя квартиру, находим нашу с этого дня пятилетнюю дочь в детской комнате, крепко спящей.

— Помочь тебе все убрать? — спрашивает Адам, кивая в сторону гостиной.

— Я сама, — тихо улыбаюсь.

— Тогда поеду домой? — хмурится и смотрит на меня сверху вниз.

— Да… Пожалуй, — соглашаюсь.

Без галдежа Лии обстановка сразу становится неловкой. Еще и обостряется, когда в дверях Адам сталкивается с Арманом.

Хмуро ему кивнув, Багдасаров проходит в квартиру и щелкает замком. Воздух сразу тяжелеет.

— Что он здесь делает? — будто бы нападает.

— Адам любезно согласился подвезти нас домой, — спокойным тоном отвечаю.

Я отправляюсь в гостиную, чтобы убраться. Арман двигается сзади.

— Я же просил вызвать такси, Катя, — раздражается и осматривает обстановку, будто Варшавский мог что-то отсюда унести или мы здесь занимались чем-то неприличным. — Что в моих словах было непонятного?

Сверлит взглядом чашку из-под кофе и раздевается.

С грохотом скидываю игрушки в коробку. Завожусь не на шутку.

— На такси? — делаю то, чего обычно себе не позволяю, а именно: повышаю голос. — Ты действительно считаешь, что я — в платье и на каблуках, с пятилетним ребенком, могла бы увезти всю эту кучу на себе?

Темные глаза не спеша обводят пол.

— Для таких нужд всегда есть бизнес-тариф с услугами от водителя, — чуть сбавляет обороты Арман, но сразу вижу — очень злится. — Деньги у тебя есть, Катя. Не нужно прибедняться!

—

— Просто ты не очень самостоятельная... Моя мама, к примеру, считает…

— Серьезно? — смеюсь, прикрывая глаза. — Арман. В чем, по-твоему, я не самостоятельная? В том, что принимаю помощь от отца Лии? Но ведь... твоя бывшая супруга тоже принимает помощь от тебя? Так чем мы отличаемся? Тем, что она армянка?..

— При чем здесь Карина и ее национальность? Ты ведешь себя, как ребенок. Я разочарован, — ослабляет галстук.

Разочарование тоже становится частью меня, но я продолжаю:

— При том что Карина терпеть меня не может. Именно поэтому мы до сих пор не познакомились с вашими детьми, а твои друзья... Я ведь неглупа, Арман... Твои друзья потихоньку прекратили с нами общение, как с парой.

— Не говори ерунды! — отмахивается.

— Разве это ерунда? Ведь у Микеллы не было никакой травмы сегодня?

Он хмурится и трудно вздыхает.

— Она неосторожно спрыгнула с качели во дворе. Карина испугалась. И хватит так со мной разговаривать, — строго меня отчитывает, — меня и так хорошенько накрутили!

— Ах, тебя накрутили?.. — качаю головой. — По поводу дня рождения Лии?..

— Прекрати истерику, Катя! — бросает он напоследок и идет переодеваться в спальню. — И давай спокойно поужинаем. Надеюсь, в этом доме есть что-нибудь из еды?.. — доносится уже оттуда.

«Ах, истерика?» — сдуваю волосы с покрасневшего лица.

Хочется разбросать все, что так тщательно собирала, но я просто оставляю коробку в центре комнаты.

— Я не голодна. Ужин в холодильнике, — громко говорю на всю квартиру и иду в комнату к Лие.

Спать!

Глава 46. Катерина

Сочи

Спустя две недели

Соленый ветер бьет по лицу, а палящие солнечные лучи норовят оставить на нем и плечах свою печать в виде агрессивного загара. Я прикрываю их шелковым платком пудрового цвета и улыбаюсь администратору ресторана.

— Катерина Антоновна, вас ожидают на втором этаже.

— Благодарю.

— Извините, — молодой человек краснеет. — Можно с вами сфотографироваться? Если вас не затруднит. Моя девушка вас очень любит, ждет премьеру сегодня, я с трудом вырвал билеты у перекупа.

— Хорошо, — соглашаюсь.

Он быстро делает наше общее селфи и искренне благодарит.

— Желаю вам победы в конкурсе, Катерина Антоновна!

— Пусть победит хорошее кино, — отвечаю, уже поднимаясь по винтовой лестнице и придерживая подол летнего сарафана.

Этот ответ я подглядела у Адама. Мне понравилось, как красиво он звучит: не принижая соперников и не возвышая нашу работу.

Хотя… на честные результаты, конечно, рассчитывать не стоит. Уж слишком мой отец недоволен Варшавским. Надеюсь, хотя бы из любви ко мне сможет отнестись к нашему проекту справедливо. Очень хочу в это верить!..

Сняв солнцезащитные очки, небрежно бросаю их на глянцевую скатерть и улыбаюсь Григоровичам.

— Привет. Давно ждете? — рассматриваю Настин животик под просторным платьем. — Как вы подросли!..

— Привет, мы тоже недавно пришли. Отлично выглядишь, Катя.

— Спасибо.

— Привет, — здоровается Артем и помогает устроиться в кресле из ротанга, придвигая его к столу вместе со мной.

— Как вы долетели? — спрашиваю.

Настя прищуривается, потому что именно в этот момент из-за облаков выглядывает солнышко. Второй этаж здесь без крыши, но от дождя и солнца предусмотрены большие, светлые зонты. Правда, наш стоит собранным.

— Давай я попрошу, чтобы его раскрыли, — заботится о жене Артем.

— Не надо, — она мягко останавливает. — Мне так не хватает солнца в Москве. Хочу понежиться… — поворачивается ко мне. Мы долетели прекрасно, Катя. А вы с Лией? Со вчерашнего дня здесь?

— Да, — закатываю глаза. — Она свела меня с ума, поэтому я была счастлива, когда узнала, что Адам прилетел.

— Она сейчас с ним?

— Они где-то неподалеку, в парке аттракционов. Мы договорились, что он приведет ее сюда, когда устанет, — озираюсь, и, придерживая шелковый платок на плече, придвигаюсь к центру стола. — Если честно, я удивлена, что они все еще не здесь…

Все смеемся.

— Ты нашла няню на вечер?..

Я рассматриваю высокое меню и киваю.

— Ассистентка Адама обещала остаться с Лией в номере.

— Глафира? — интересуется Артем.

— Нет. У него новая ассистентка, но, по его словам, ей можно доверять.

— Ты так и не стала смотреть фильм до премьеры?

— Нет, — опускаю взгляд. — Я хочу прожить его с большого экрана. Как и положено…

— Ох, Катя… Вот это выдержка, — Настя смотрит на мужа. — Если честно, я подглядела немного, пока Артем вносил последние правки на монтаже…

— Сегодня и я посмотрю. Лучше расскажи, как твое здоровье? — беспокоюсь за сестру.

— По-моему, все отлично. Я хорошо себя чувствую, мой лечащий врач разрешил перелет, поэтому думаю, все в порядке. Кстати, а когда прилетит Арман?

— Я не знаю, — качаю головой, посматривая на бескрайнюю, лазурную даль. — У него съемки, и какие-то проблемы с акционерами… Обещал, что приедет ближе к церемонии награждения, но я уже не надеюсь.

Сестра многозначительно на меня смотрит, потому что наша с ней последняя встреча в Москве была посвящена Багдасарову и его большой армянской семье, но при Артеме этот разговор не начинает.

И правильно.

Я благодарно киваю и прошу официанта принести мне теплую минеральную воду.

Перед премьерой так волнуюсь, что ни кусочка съесть ни за что не смогу.

— Мама! — слышится за спиной впечатляюще-громкий визг.

Я оборачиваюсь и спешно обнимаю дочь. Разглядываю ее личико, чуть тронутое солнцем в виде покраснений под глазами и на кончике носа. Конечно, я использовала специальный крем, но сейчас май и обновлять защиту от ультрафиолета надо регулярно.

Лия снимает косынку.

— Боже, какая ты чумазая! — замечаю следы от шоколада и бросаю взгляд на приближающегося Варшавского.

Он сегодня тоже одет по-летнему: в легких светлых брюках и коричневой футболке-поло. В его правой руке — кофточка Лии.

— Мы ели мороженое, мама.

— Пойдем-ка умываться, — поднимаюсь и, кивнув бывшему мужу, иду в уборную с дочерью.

Когда мы возвращаемся к столу спустя несколько минут, Адам оказывается уже за ним. Справа от моего стула.

Слева официант устанавливает детский стульчик.

Да, Лия уже большая, но в ресторанах ей нравится обедать именно так. Особенно когда рядом отец.

— Это я предложил Адаму разбавить нашу компанию, — оправдывается Артем.

— Если хочешь,

— Боже, да сиди, конечно, — всплескиваю руками, теряя один конец шарфа. — Все в порядке, — плюхаюсь на свой стул.

Варшавский двигает его и… аккуратно возвращает шарф на мое плечо, касаясь кожи пальцами.

— Спасибо, — шепчу.

Следующие полчаса мы заняты созерцанием прекрасного: тем, как Лия с нескончаемым аппетитом уплетает суп, а затем пюре с котлетой из индейки.

— А мой папа — режиссер, — рассказывает Насте.

— Я знаю.

— А мама актриса.

— И это знаю.

— А у тебя папа — дедушка Антон?..

Я ожидаю, что Настя ответит положительно, но она неожиданно произносит:

— Нет. Моего папу звали Арсений, Лия. Он тоже был актером, как твоя мама.

— А он живой?

— К сожалению, нет.

— Значит, Алла — не твоя мама? — тут же догадывается дочь.

Мы с Адамом переглядываемся с такой гордостью, которую могут понять только родители.

— Нет, — Настя смеется и благодарит официанта за принесенный десерт. — Алла как раз моя мама. А мой папа был братом твоего дедушки Антона.

Детское личико становится задумчивым. В больших, открытых миру глазах — куча вопросов.

— Как много тебя ждет, Лия, — я посмеиваюсь и вручаю ей салфетку.

— С нашей семьей так точно, — Настя подтверждает. — А еще у меня есть брат-близнец.

— Близнец? — дочь ухватывается за новую тему. — Это как?

— Это значит, мы с ним родились в один день и очень похожи. Дядя Миша. Ты ведь его помнишь? Кстати, — сестра обращается ко всем нам. — Вы не знаете, почему Александровы не приедут?..

Артем отстраненно качает головой и продолжает нарезать стейк.

— Я не знаю, — отвечаю тихо.

Варшавский, отложив приборы, молча отворачивается к морю и пристально смотрит вдаль. Ветер путает его светлые волосы.

— Доедай, пожалуйста, Лия, — отвлекаюсь на дочь и изредка поглядываю на Адама.

Настя просто не знает…

Евангелина Реброва в состав съемочной группы, представляющей наш фильм на Кинотавре, не включена, а все сцены, отснятые с Шурой Соломиной, по слухам — полностью вырезаны.

Глава 47. Катерина

После совместного обеда мы прощаемся с Григоровичами и пока неспешным, прогулочным шагом добираемся до гостиницы, Лия засыпает на руках у отца.

Вполне ожидаемо, учитывая, что мы засиделись с кофе и десертами.

— Сейчас, — залетаю в прохладную спальню первой и убираю с подушки шелковую сорочку. Отчего-то смущаюсь, неловко прячу ее куда-то за спину, в кресло. Туда же отправляю поднадоевший за день шарф. — Прости… Я не ждала гостей сегодня.

— Ничего страшного, Катя.

Адам опускает дочь на кровать, делает шаг в сторону и, стоя в предельной близости, наблюдает, как я снимаю белоснежные сандалии и расстегиваю пуговицы на хлопковом платьице с бантиком на груди.

Мои пальцы становятся деревянными, а напряжение в гостиничном номере будто бы множится. Воздух тяжелеет.

— Ты можешь идти, — шепчу, чтобы прогнать странную, накатывающую дрожь.

— Я заеду за тобой. Скажем, в пять. — говорит Адам тихо.

Я резко оборачиваюсь, вспыхиваю от теплоты в светло-голубых глазах, но отрицательно качаю головой и ловлю выбившуюся из челки прядь, которую неуверенно заправляю за ухо.

— Спасибо тебе, но я вызову такси.

— Зачем? — он невозмутимо смотрит на Лию и… отправляется к выходу. — Я сам тебя заберу. В пять.

— Адам…

— В пять, Катя… — уходит раньше, чем я успеваю настоять на своем.

Я обессиленно опускаюсь на кровать и выравниваю дыхание, рассуждая, что нет ничего особенного, если Варшавский за мной заедет. Сегодня премьера фильма, над которым мы работали вместе и вложили в него много сил. А еще у нас общая дочь. И неудачный брак за плечами.

Мы не чужие. Хоть Арману это и не нравится.

И он совершенно точно не будет доволен. Он вообще в последние дни редко бывает довольным. После первой серьезной ссоры мы уже на следующее утро помирились, но неприятный осадок — не скрою — так и остался. Ничего не могу с собой поделать…

Спустя полчаса в номере становится оживленно.

Забронированный заранее визажист колдует над моим лицом, его помощница работает над идеальным, зализанным пучком из волос, а над платьем, представляющим собой телесного цвета боди и пышную, полупрозрачную юбку в модном стиле балеткор, который так удачно впишется в повестку сегодняшнего вечера, носится дизайнер Яра Васильева.

В ее руках портативный отпариватель.

— По-моему, все идеально, — хвалит она, зафиналив мой образ тяжелыми серьгами. — Туфли не жмут?

— Нет, — переступаю в прозрачных лодочках с металлическими носами, в тон серьгам. — Спасибо.

Ближе к пяти часам в дверь стучится новая ассистентка Адама. Я даю ей последние указания и оставляю номер мобильного. Ужасно нервничаю, пока спускаюсь, но, увидев Варшавского в деловом костюме — собранного и серьезного, прячу все эмоции за улыбкой.

Он, в свою очередь, молча осматривает мой образ и, задержавшись на ногах под тонким шифоном, тоже становится еще более невозмутимым.

— Едем?

— Да, — киваю.

Дорога до киноконцертного зала получается молчаливой, а наш выход на красную дорожку — громким и ярким из-за фотовспышек.

Я снова уговариваю себя, что ничего страшного не случилось.

Это общая премьера. Мы взрослые люди.

Сердце предательски вспоминает наши совместные выходы в прошлом. Мы были красивой парой. Адам собственнически обнимал меня за талию, а я прижималась к его груди и грелась в лучах счастья, молодости и славы.

Сейчас все по-другому. По-новому.

На плато для фото мы оба держим дистанцию, а на лестнице Адам берет меня за руку, чтобы помочь подняться.

— А где Ася? — спрашиваю я зачем-то, отнимая ладонь наверху.

— Почему она должна здесь быть? — удивленно отвечает Адам и пропускает меня вперед.

Мы снова оказываемся в водовороте общих знакомых. Здесь же я встречаюсь с мамой и отцом. Мы делаем несколько общих фотографий. Естественно, уже без Варшавского.

Перед началом, как и полагается, фильм представляет съемочная группа.

— Во-первых, хочу всех поприветствовать. Рад видеть полный зал, — на правах режиссера-постановщика начинает Варшавский. — Очень волнительный момент для всех нас, и мы рады разделить его с вами. Во-вторых, хочу поблагодарить Фонд Кино. Надеюсь, вы не пожалеете, когда фильм выйдет в прокат…

По рядам проносится волна негромкого смеха.

Далее Адам представляет всю нашу команду. От линейных продюсеров до актеров второго плана. Нам с Игнатом

— Перед тем как мы все посмотрим, хочу сказать, что да, картина историческая, но она вполне совпадает с современной реальностью. Все мы делаем в своей жизни выбор. Уже через два часа… да, два с небольшим… — смотрит на часы. — … у вас будет возможность оценить выбор героини. Кто-то скажет, что он верный, кто-то не согласится, но я склоняюсь к одной просто истине: в жизни нет ничего непоправимого. Это, помимо того, чтобы показать вам судьбу великой Анны Шуваловой, было нашей сверхзадачей. Это фильм о женщине и... для женщины. Смотрим.

Становится нервно, когда я с помощью Игната спускаюсь со сцены и сажусь на свое место. Через четыре кресла от Варшавского.

Выключается свет.

Щелчок…

С первыми кадрами время замирает, а ком в горле только нарастает. Я быстро абстрагируюсь оттого, что мелькаю на экране крупным планом и снова проживаю историю бабушки Ани. Ее детство, прекрасную юность, внезапно открывшуюся любовь к своему делу и непринятие обществом.

И танцы. Балет.

То, что всегда ее отвлекало.

От заносчивости титулованных родителей, от постоянной, выматывающей, многолетней разлуки с любимым человеком, от неизлечимой болезни старшего сына. Ведь у каждого должно быть то, что лечит его душу, справляется со штормами и дарит внутренний покой.

Я со всей любовью наблюдаю за этой самоотверженной женщиной, но по мере развития сюжетной линии искренне проникаюсь и ее мужем — Аланом. Сын обычного обувщика из Европы с детства рос поцелованным Богом из-за своего таланта исцелять людей. Жизнь не дала Алану семью, которая могла бы обеспечить фундаментальное, высшее образование, поэтому он учился сам: много читал, препарировал лягушек и вовремя поступил на службу в госпиталь, уговорив военного комиссара.

Любовь Анны и Алана случилась неожиданно. Как вспышка. Яркая, незабываемая и… неотвратимая.

А потом два этих самодостаточных человека пытались сохранить свои чувства. Осторожно, чтобы не пришлось пожертвовать любимым делом. Будь бабушка Аня обычной девушкой своего времени, без интересов, она могла бы путешествовать с мужем по миру и стать его верной соратницей. Будь Алан молодым человеком с фамильным титулом и внушительным наследством, чтобы обеспечить семью — стал бы постоянной опорой и поддержкой для талантливой балерины.

В браке двух сильных личностей кто-то должен взять на себя роль слабого. Чаще всего эта роль отводится женщине. Сейчас, век назад или даже тысячелетие -- неважно. И, как правильно заметил Адам, нам гораздо сложнее, потому что именно мы, устав от одиночества и недопониманий, делаем этот выбор за двоих, а порой за всю семью, включая детей.

На финальной сцене не замечаю, как горячие, крупные слезы скатываются по моим щекам.

Она просто ошиблась.

Бабушка Аня просто ошиблась.

Жизнь ведь тоже, как это кино. Часто кажется, что мы видим всю картинку целиком, точно правы, а потом разрозненные кадры встают в нераздельную линию, задуманную режиссером или кем-то свыше, и все меняется. Враз. По крайней мере сейчас, я впервые за несколько месяцев совсем не уверена в том, что Анна Шувалова приняла единственное справедливое решение, попросив Алана Маккоби не возвращаться.

Это было жестоко. К нему, к себе самой и детям.

Титры выбивают из колеи. Нестерпимо хочется продолжения и хеппи-энда. Это успех.

Под прекрасный голос певицы Эмилии, исполнившей финальный саундтрек, тоже номинированный здесь на награду, в зале зажигается свет и раздаются бурные овации.

Мои руки предательски дрожат.

Я поднимаюсь, вытираю последние слезы и нос, наверняка покрасневший. Ничего не вижу. Тут же оказываюсь в чьих-то объятиях.

Захаров, Настя, Артем, Адам…

Адам.

Его узнаю сразу же. По сладко-дымному аромату ветивера, который источает грубоватая кожа и воротник рубашки. По объятиям, которыми хочется насладиться как можно дольше. Обвиваю крепкий торс и робко обнимаю в ответ.

Весь мир будто встает на паузу.

Кто-то свыше нажимает «Stop» и ждет.

Я чувствую тяжелую ладонь, прижимающую мою голову к твердой груди. Чувствую, как она напряжена. Чувствую, как я хоть ненадолго, но позволяю себе расслабиться и просто плыть по течению.

А потом «Play»…

И снова шум, овации и радость коллег.

— Катерина Антоновна, — звучит сзади громко.

— Да, — отлепляюсь от Варшавского и снова страшно смущаюсь.

Хотя вокруг такая суматоха, что вряд ли кто-то заметил.

— Это вам, — в моих руках оказывается тяжелый и холодный, как камень, букет.

Минимум две дюжины коротких роз в бумажной, шуршащей упаковке.

— Спасибо, — делаю еще один шаг назад, склоняясь под весом цветов.

Дыхание задерживается, но приторный, сильный аромат все же просачивается в нос. Против воли.

Опустив взгляд, замечаю карточку с фамилией«Багдасаров»и нелепо улыбаюсь. Конечно, это Арман. Кто же еще совершает такие красивые жесты напоказ?..

Опустившись в кресло, не замечаю, как колючие стебли цепляют пышную юбку и колени, и устало прикрываю глаза. Слезы снова возвращаются с ощущением несчастья, валящегося лавиной на мои плечи.

А что…

Что если я тоже... ошиблась?

Глава 48. Катерина

В жизни каждого человека бывают переломные моменты. Когда огромная, водная гладь покидает десятилетиями намытые берега или старая потрепанная коробочка становится переполненной требухой. Судьба у всех разная. И момент «икс» тоже свой. Кому-то на голову падает кирпич, как символ того, что дальше так жить просто невозможно: все, «баста», довольно. Кто-то разводится после двадцати лет брака и начинаются кардинальные перемены со вкусом горечи на губах и разочарования в сердце, потому что, как правило, выходим замуж мы за одного мужчину, а разводимся уже с другим.

Совсем тяжелый случай — когда люди начинают хворать, порой страшными, неизлечимыми болезнями и… меняют стиль жизни, так сказать, директивно. Вопреки своим желаниям, мечтам и целям.

Мне повезло, потому что необходимость перемен я осознала во время премьеры своего дебютного фильма. После всех поздравлений, восхищения и легкой зависти коллег оказалась в тихом гостиничном номере и до самого утра гоняла по кругу разные мысли.

Следующие дни прошли легче.

До обеда мы проводили время с Лией, потом, когда она уходила прогуляться с Адамом, я занималась собой. Читала книгу, готовилась к пробам, неожиданно предложенным здесь же, на Кинотавре, или посещала спортивный зал.

Вечерами мы со всей съемочной группой ходили на конкурсные премьеры. Хорошо, что дочка быстро нашла общий язык с помощницей Варшавского и реагировала спокойно. Каждый день, как правило, заканчивался совместным ужином и живыми, яркими спорами. Обсуждением.

К концу недели у нашего фильма наметился

И если «Любовь в пуантах» — коммерческое кино, как у нас любят говорить «для зрителя», то картина Андрея Николаевича, режиссера с более чем тридцатилетним опытом, скорее авторская и не для всех. А кинокритики, равно как и жюри, такое любят.

На грандиозной церемонии закрытия в свете софитов и концертных огней мы забираем четыре награды из восьми. За костюмы, музыку, главную женскую роль и… лучший фильм. Кто-то скажет: это абсолютный, баснословный успех, но я, с трудом удерживая тяжелую статуэтку в виде золотого шара, верхняя половина которого изображает солнце, а нижняя — море, чувствую себя разбитой и даже злой. В первую очередь на свою семью, потому что в том, что номинация не досталась моему бывшего мужу, чувствую роль отца.

Правда, когда он подходит, чтобы обнять и поздравить, замечаю на всегда бодром лице темные круги под глазами и некоторую потерянность, поэтому не решаюсь высказать претензии вслух.

Точно не сегодня.

— Я тобой горжусь, — говорит папа слова, ради которых, пожалуй, все и затевалось, но сатисфакция не приносит никакого удовольствия.

Я поднимаюсь на носочки и пытаюсь рассмотреть сквозь толпу высокую фигуру Варшавского, но моя семья, поздравляющие коллеги и плотное кольцо из журналистов мешают.

Прилетевший за несколько часов до торжества Арман, в идеальном черном смокинге, из-под которого виднеется кипенно-белый воротник сорочки, резко контрастирующий со смуглой шеей, щедро раздает комментарии, чем неимоверно раздражает.

— Катерина Антоновна, планируете ли вы сняться в продолжении истории вашей бабушки?

— Все будет зависеть от рабочего графика, — ловко отвечает Багдасаров, воспользовавшись моим смятением.

— Конечно, я буду сниматься, — перебиваю его и вежливо улыбаюсь журналисту. — Для меня будет огромной честью, если я получу приглашение. И выпускающий продюсерский центр «ФильмМедиа», и работа с режиссером Адамом Варшавским, как и со всей съемочной группой — мне абсолютно все понравилось. Я под впечатлением. Хочу поблагодарить Адама за предоставленный шанс и оказанное мне доверие.

— Вы наладили общение ради дочери?

Кажется, я слышу, как закипает Арман, но, бросив на него предупреждающий взгляд, спокойно отвечаю:

— Конечно. Нам абсолютно нечего делить. Я уважаю Адама, он навсегда останется моим близким человеком.

— Значит, продолжению быть?

— Постойте, — я легко смеюсь. — Мы еще не представили зрителю первую часть. «Любовь в пуантах» выйдет на экраны через две недели. Мы с радостью представим нашу работу в некоторых городах…

— Приходите на пресс-конференцию. Завтра, — сворачивает общение с журналистами Арман и уводит меня от толпы.

Обернувшись, замечаю Адама. Рядом с ним брат, Настя с Артемом и еще множество людей. Кинув короткий взгляд на моего спутника, Варшавский хмуро улыбается и кивает на статуэтку в моих руках. Вытягивает большой палец.

Я улыбаюсь. Как-то грустно.

И выхожу из зала…

Закрытие киноконкурса, как правило, знаменуется большой, веселой вечеринкой, но такие шумные мероприятия я стараюсь не посещать: слишком много алкоголя и слухов на квадратный метр. Тем более после конфликта с Шурой Соломиной и ситуацией с Ребровой.

Арман предлагает поехать в гостиницу, я с радостью соглашаюсь. Хочется поскорее обнять Лию и наконец-то выдохнуть.

Правда, уезжаем мы не одни, поэтому останавливаемся в пробке. За окном кипит курортная, полная приключений жизнь, а в машине тотальная, гробовая тишина.

Этот контраст смущает.

Хочется туда, на волю.

— Зря ты так про «ФильмМедиа»… — замечает Арман, недовольно поглядывая в окно.

— Почему? — оборачиваюсь и поправляю белое платье.

Для церемонии я выбрала вновь образ в стиле балеткор с облегающим верхом, открытой спиной и ниспадающей юбкой из органзы. Как-то интуитивно хотелось быть похожей на свою героиню: грациозную, но сильную, со стержнем.

— Я продюсер, Катя. И прекрасно понимаю, как гонорар может взлететь до небес. Если согласуют вторую часть, ты стрясешь с них в два, а то и в три раза больше.

— Дело не в деньгах.

— Конечно в них, — он благодушно смеется. — Если «Любовь в пуантах-2» снимет другой режиссер — ничего страшного не случится, а вот замену актрисы, у которой главная роль, зритель терпеть не будет. Вот это все, — небрежно кивает на награду. — Обязательно надо монетизировать. Иначе зачем вообще эти конкурсы?

— Ты говоришь странные вещи, Арман.

— Я говорю тебе реальные вещи. Кроме того, мне не нравится, когда моя женщина прилюдно восхваляет другого мужика.

— Восхвалений не было. Был отзыв о моей работе.

— Постарайся впредь, чтобы такого не было.

Я удрученно вздыхаю и чувствую, как шею стягивают невидимые ремни. Дышать трудно, совершенно нечем, асфиксия.

— Как скажешь, — стискиваю зубы.

Пробка бесконечная.

Беспросветная.

На дороге и в жизни.

Я так отчаянно бежала от фантомных болей, оставшихся после прошлого брака, что сама не заметила, как оказалась в клетке. Да, золотой, но все же клетке.

Мое запястье сдавливает широкая ладонь.

— Ты умница, Катерина.

Телефон в моей сумочке вибрирует. С трудом освободив руку и щелкнув застежкой, извлекаю его и сразу же удивленно отвечаю:

— Да, слушаю.

— Катя, — говорит Адам. Голос обеспокоенный.

— Что случилось? — нетерпеливо ерзаю.

Первая мысль — что-то не так с Лией.

— Насте резко стало плохо. Давление упало, обморок. При падении она ударилась животом.

— Ох… — прикрываю глаза и качаю головой. — Она в больнице?

— Мы с Артемом едем за «скорой». Я подумал, ты тоже должна знать.

— Конечно, я приеду. Отправьте мне адрес, куда именно ее повезли.

Опустив телефон, судорожно смотрю по сторонам. На вопросительный взгляд Армана отвечаю быстро:

— Насте Григорович стало плохо.

— Кто это? — спрашивает он без энтузиазма, а я неверяще на него уставляюсь.

Настя — самый частый гость у нас дома. Моя единственная подруга. Сестра… Неужели мужчине, которого я выбрала в свои спутники, настолько все равно на моих близких?..

— Это моя сестра, Арман, — не скрываю негодования. — И она беременна. Я ведь рассказывала тебе…

Он отмахивается.

— Так бы и сказала, что сестра. Теперь понял…

Я открываю сообщение с адресом и обращаюсь с телефоном к молчаливому водителю:

— Отвезите нас по этому адресу, пожалуйста.

— Катя, давай ты заедешь к Насте с утра. У меня был сложный перелет. — останавливает Багдасаров, убирая мой телефон. — Едем в гостиницу, — командует.

Внутри меня зреет протест такой силы, что оставаться вежливой больше не получается. Что-то рвется на части. Мое терпение или желание быть послушной

— Я должна быть там, Арман. С Настей. — настаиваю, забрасываю телефон в сумочку, подхватываю тяжелую статуэтку и тянусь к ручке на двери. — Если ты устал, отправляйся в гостиницу.

— Катя, не дури. Уверен, что там нет ничего серьезного.

Останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.

— Я очень на это надеюсь, но близкие люди нужны нам рядом, даже когда нет ничего серьезного. И да… Пожалуйста, сними для себя отдельный номер, — решаюсь.

Широкая ладонь снова обхватывает мою руку. Сдавливает. Больно.

— Что это значит? — злится он.

— Это значит, что мы слишком разные, — вырываюсь и открываю дверь.

Теплый, морской воздух тут же попадает в нос. Вкусный до невозможности. И даже статуэтка, будто легче становится.

Не оборачиваюсь.

Пересекаю дорогу, огибая капоты автомобилей, пытаюсь сориентироваться на местности и заказываю такси к ресторанчику на углу. Пока еду в приемный покой, смотрю на темнеющее сочинское небо и страшно волнуюсь за сестру. Нестерпимо хочется, чтобы у нее все было хорошо.

Чтобы хоть как-то отвлечься, звоню Лие и прошу Катю задержаться.

— Адам, — стук моих каблуков вместе с шелестом бахил разлетается по пустынному коридору.

Варшавский поднимается и идет ко мне навстречу. Воротник его рубашки ослаблен, всегда идеально уложенные волосы в творческом беспорядке.

— Как она?

— Пока не знаю, — отвечает он устало и смотрит в дверной проем. Не дождавшись Армана, переводит взгляд на меня. — Артема недавно вызвал врач.

— Я страшно волнуюсь… — признаюсь.

— Я тоже, но сделать мы ничего не можем, Катя. Будем ждать. Уверен, что все будет хорошо.

— Надеюсь…

Опустив золотой шар на скамейку, к такому же, только с надписью «За лучший фильм», медленно опускаюсь.

— Мне так жаль, что ты не получил «лучшего режиссера». Как ты думаешь, отец мог на это повлиять?

— Вряд ли, — Адам садится рядом и качает головой. — Думаю, ему сейчас не до этого.

— Что ты имеешь в виду? — становлюсь подозрительной.

— Ничего такого, Катя, — говорит он после легкой заминки. — Просто, думаю, Антон Павлович вряд ли мог повлиять на жюри. К тому же Толмачев неизлечимо болен. Поговаривают, «Жизнь» — его последняя картина. Вполне логично отметить эту работу, тем более она действительно получилась.

— Я очень расстроилась, — признаюсь, упираясь затылком в больничную стену.

— Да ну… радоваться надо. Для проката звание «лучший фильм» — гораздо интереснее, чем, если бы академики потешили мои личные амбиции. Сейчас главное — зритель. Фонд Кино не принимает выданный на съемки кредит регалиями и наградами. Всем нужны деньги, Катя. Поэтому не расстраивайся…

Как так получается, что Варшавский и Багдасаров оба говорят про деньги, но речь второго меня неимоверно раздражает?

Мои пальцы первыми находят ладонь Адама. Сжимают ее под впечатлением о сегодняшнем вечере.

— Хорошо, я не буду. Но для меня, ты — все равно лучший… режиссер, — добавляю поспешно.

— Тогда мне стоило проиграть, чтобы это услышать, — он смеется и обхватывает мои пальцы в ответ.

Эту ночь мы проводим в больнице.

Вдвоем.

В основном молча, но плечом к плечу.

А под утро узнаем, что Настю оставляют здесь на несколько дней. Из-за сильного удара осложнения могут проявиться спустя время. Радует только одно: врач заверят, что опасность выкидыша миновала.

*

Глава 49. Адам

Сегодняшняя утренняя Москва странно молчалива. Возможно, это как-то связано с тем, что на часах всего полшестого утра и пустынные улицы не успела заполнить одна большая, как артерия, автомобильная цепочка, но скорее всего, дело в другом.

Я слишком долго ждал.

Этого утра, этого дня.

Нашего отъезда с Катей.

Только вдвоем.

— Спасибо, что согласился отвезти, — хлопаю брата по плечу и проверяю экран телефона.

Стефан сонно на меня смотрит и тепло улыбается.

— Да я без проблем. Ты ведь знаешь.

— Знаю, — киваю с улыбкой. — Как твои поставки? Все в порядке? Редко видимся.

Он посмеивается и перестраивается в крайний левый ряд.

— Что с ними будет, с моими поставками? Это ведь металл. Максимум заржавеет. Вагоны стоят, грузчики пьют — все как всегда. Ты-то как?.. Последние две недели действительно редко тебя видел…

— Было много работы после «Кинотавра», — соглашаюсь.

— Новый проект? Фильм? Или реклама?

— Ни то, ни другое. Надо было закончить в монтажной, и согласовать несколько кастингов на будущее. С этими переездами и стартом фильма на две-три недели выпаду из обоймы — это всегда сложно.

— Точно. Так какие планы, брат?..

Я усмехаюсь:

— Что ты имеешь в виду?

Стефан смотрит на меня с некоторой иронией, подмигивает и заезжает во двор.

Я тут же ищу глазами белый внедорожник Багдасарова и, заметив его отсутствие, удовлетворенно киваю. Паркинг в этом районе — немыслимая роскошь. Кате он достался от арендодателя, вместе с квартирой.

— Я про твою бывшую жену, — напоминает о себе Стефан. — Что происходит, Адам? Если честно, я думал — ты начал новую жизнь… Вы ведь развелись. Официально развелись. Катерина никак не отреагировала на твои извинения, начала жить с этим хреном из телевизора, ты начал встречаться с Асей. Хорошая девушка, спокойная, хозяйственная. Маме бы понравилась, в отличие от… — с грустной улыбкой вздыхает.

— Ты прекрасно знаешь, что ее мнение волнует меня в последнюю очередь. Кстати, пришли мне счет на второе полугодие из клиники. Я оплачу.

— Отправлю-отправлю. Так… когда все снова поменялось? Скажи мне!

Задумавшись, вспоминаю все что случилось за последний год.

Отпускать Катю, не разлюбив, было сложно. Будто кусок мяса вырвали.

Еще сложнее — видеть, как она живет с другим.

Представлять их вдвоем — самый настоящий ад, как и наблюдать, что твоя родная дочь растет с чужим человеком и с каждым новым днем привыкает к нему все больше.

Это вообще пытка.

Мне еще крупно повезло: ни у Лии, ни у Армана не возникло какой-либо особой взаимной симпатии. Она на него не жаловалась, нет. Но и позитивных эмоций, какой-то близости или хотя бы интереса, я не заметил. Правда, никогда не выспрашивал.

Зарекся. Это все… слишком.

— Когда все снова поменялось? — переспрашиваю сам у себя. — Я считаю, чувства, если они настоящие, никогда не умирают. Это совершенно точно. Меняются люди, их приоритеты, обстоятельства. А чувства — никогда.

— Интересная теория, — Стефан тоже задумывается.

Я снова

Спустя пару месяцев показалось, что обратного пути нет и больше не будет.

Катя. Моя Катя живет счастливо. С ним.

Багдасаров купил дом, они активно делают ремонт. Лия рассказала: переезд назначен на осень, чтобы не менять детский сад сейчас.

Тогда я понял, что дверь в прошлое наглухо закрыта и оглядываться бесполезно. Хватит.

После дня рождения Лии изменил свое мнение. В тот вечер я увидел, что как бы Катя ни старалась изображать счастье — это выходит из ряда вон плохо.

Арман бесспорно умный человек, но понять тонкую душевную конституцию Катерины Шуваловой-Бельской не в силах. Как не может оценить и ее сверхчувствительность к словам и поступкам, высокую восприимчивость и острую нужду в опоре.

Я тоже не смог. Вернее, не до конца. Слишком поздно осознал весь масштаб бедствия.

— Сейчас вернусь, — предупреждаю брата и, вдевая руки в рукава пиджака, направляюсь к подъезду.

Дверь открывается сразу же.

— Папочка, — бросается ко мне плачущая Лия, едва вхожу в квартиру.

Подхватываю хрупкую фигурку в белой пижаме и прижимаю к себе. Приглаживаю светлые, пушистые волосы.

— Ты чего не спишь? — спрашиваю, поглядывая на вешалку.

Вещей Багдасарова не вижу, поэтому впервые, очутившись здесь, не раздражаюсь.

— Услышала, как я собираюсь, и вскочила, — в дверном проеме появляется ослепительно красивая, но немного настороженная Катя.

— Что случилось у моей девочки? — мягко интересуюсь, поглаживая Лию по спинке.

— Я хочу поехать с вами, — она всхлипывает.

Катя закатывает глаза и деловито складывает руки на груди.

Мол, твоя дочь. Разбирайся с ней сам.

Мой взгляд проходится от длинной шеи вниз. До узких, прекрасных щиколоток.

Принюхиваюсь.

Армянином вроде не пахнет. Скорее всего, в командировке. Акционеры телеканала прижали его что надо, выручки им мало, пришлось собирать деньги с регионалов. Заключать с ними договора на вещание, договариваться. Это работа скрупулезная. Требует кучу времени и перелетов.

Лия продолжает всхлипывать.

— Ну-ну, успокойся, — прошу, заглядывая в заплаканное личико. — Могу я с тобой разговаривать как с взрослой?

— Да, — шмыгает полным соплей носом и обиженно смотрит на мать.

— Сегодня мы не сможем взять тебя с собой. Но если хочешь, Ангелина сможет тебя привезти к нам. Скажем, через неделю…

— А так можно, папочка? — слезы резко высыхают.

— Да, так можно… папочка? — Катя с иронией уточняет.

Для поездки она выбрала голубой шелковый костюм — свободную рубашку с удлиненными шортами. Все это только подчеркивает и природную хрупкость, и легкий холод в направленном на меня взгляде.

— Думаю, вполне. Конечно… Я куплю для вас билеты, Лия.

— Ура-а-а! — она брыкается и быстро сползает на пол. Обнимает мои ноги и довольная убегает к няне.

— Ты уверен, что мы справимся с перелетами, презентациями фильма и пятилетним ребенком? — спрашивает Катя, заглядывая в зеркало и поправляя уложенные волнами волосы.

— С нами будет няня. Почему нет? Ты… прекрасно выглядишь.

— Спасибо, — она отвечает сдержанно и подозрительно на меня смотрит. — Как дела? Ты нечасто появлялся в последнее время…

— Я много работал. А ты… скучала? — прислоняюсь плечом к стене и еще раз прохожусь взглядом до щиколоток и обратно.

У меня будет только две недели, чтобы вернуть ее. Потом мы вернемся в Москву, наступит осень и Катя с Лией переберутся за город. Возможностей видеться будет еще меньше.

Ну же, помоги мне!

— Так ты скучала? — спрашиваю тихо.

На высоких скулах появляется румянец.

Катя явно нервничает, но держит себя в руках. Обдав меня шлейфом изысканных духов, уходит. Ее голос, объясняя побег, предательски дрожит:

— Я схожу за чемоданом, Адам. Не будем тратить время на лишние разговоры. Наш вылет через два часа.

— Как скажешь, — с улыбкой отвечаю. — Как скажешь.

Глава 50.1. Адам

«Дамы и Господа! Говорит капитан корабля. Наш полет завершен. В Екатеринбурге — столице Урала — 13 часов 15 минут. Температура воздуха +10 градусов. От имени всего экипажа благодарю Вас за выбор нашей авиакомпании. Желаю хорошего дня!»

Кинув взгляд в иллюминатор, отстегиваю ремень безопасности, застегиваю пуговицы на пиджаке и внимательно смотрю на прекрасную Катю.

Весь этот ранний, долгий полет она не сомкнула глаз и я, как идиот, тоже. Потому что следил за каждым ее движением: за взмахами длинных ресниц, не нуждающихся в туши, за тем, как во время взлета и посадки беспокойно вздымалась грудь под голубым шелком, за тенями и солнцем, которое отражалось в тонком женском образе.

Катя и сейчас выглядит довольно необычно. На щеках активный румянец, сжатые губы символизируют решимость, а пальцы то и дело сжимаются в острые кулаки.

Воинственно выглядит.

Будто готова сражаться.

Неужели со мной?..

В голове много мыслей, но есть какое-то смутное, интуитивное ощущение, что все они мимо.

Это потому что долго не приезжал?.. Ей не понравилось, что я спросил, скучала ли она?

Или что вообще происходит?

— Катя?..

— Да.

— У тебя точно все в порядке? — задаю этот вопрос в сотый раз.

— Все в порядке, Адам. Правда. — она еле заметно кивает и тоже тянется к застегнутому ремню безопасности.

Пытается с ним справиться, нервничает.

Дотянувшись, помогаю. Попутно задеваю низ ее живота. Пальцы обжигает огнем, нестерпимо.

— Я бы справилась. Не стоило. — говорит, чуть резковато, но тут же смягчает слова неловкой улыбкой. — Прости, пожалуйста. Я… сегодня встала не с той ноги.

— Ничего страшного.

— Немного волнуюсь перед премьерой и… вообще, — она тянется к бутылке с водой и пытается ее открыть.

Облизывает губы, снова не справляется.

— Не стоит так волноваться, — прихожу на помощь. — Все будет хорошо.

Накрыв ладонью тонкие пальцы, сжимающие холодную бутылку, второй рукой снимаю крышку.

Телесный контакт воспринимается моим телом как одновременный укол адреналина и инъекция седативного. Как смесь взвинченности и… неотвратимости принятия неизбежного: мы на самом деле созданы друг для друга.

Даже совершив кучу ошибок и приняв ряд скоропалительных, порой абсурдных для кого-то решений, мы с моей единственной супругой, с матерью моей единственной дочери, созданы друг для друга.

Ни Багдасаров, ни ее плохое настроение, ни настороженность, скрытая в том, как она поспешно отодвигается, не изменят этого факта.

Катя, забрасывая меня возмущенными взглядами, отводит бутылку в сторону, пьет воду мелкими глотками и вытирает губы тыльной стороной ладони.

Услужливые бортпроводницы приглашают на выход, перед этим

Прощаемся с улыбками.

Мы встречаем багаж и дожидаемся трансфер на стоянке аэропорта.

Пока едем до гостиницы, расположенной неподалеку от кинокомплекса, в котором планируется премьера, изучаем город. Не знаю о чем думает, Катя, а я, рассматриваю широкие улицы с современными жилыми комплексами и высотками, размышляю о нашем общем прошлом.

Мы жили в браке недолго, но при этом редко находились вдвоем. И винить во всем только лишь ее отца с его домостроевским режимом, порой граничащим с абсурдом, глупо и недальновидно.

Антон Павлович перед свадьбой резко меня не взлюбил, поэтому я всячески старался реабилитироваться. Много работал, доказывал на деле, что чего-то стою. Как режиссер. Как мужчина, которому доверили что-то хрупкое и ценное. Как будущий отец.

Если все время прыгать выше головы, не ровен час — больно расшибешься. Я расшибся. И Катю за собой утащил…

Автомобиль заезжает под шлагбаум, нас встречает метрдотель, на стойке регистрации оперативно оформляют все документы.

— Какой у тебя номер? — спрашиваю у Кати, пока мы направляемся к лифту.

Она делает вид, что не услышала, а я ругаю себя, что дал ассистентке указание, забронировать номера в самой комфортабельной гостинице в нужной локации. Во-первых, надо было намекнуть, чтобы они непременно соседствовали, во-вторых, не догадался выбрать отель классом пониже. Там, где у меня бы появился реальный повод проводить Катерину до двери. Хотя бы затем, чтобы донести ее вещи. Здесь на этот случай имеются швейцары.

В тесной кабине на электронном табло я нажимаю двойку, а Катя тянется к четверке.

Значит, четвертый этаж. Хоть что-то.

— Здешнему лифту явно требуется апгрейд, — поддерживаю хоть какой-то разговор.

— Возможно…

— Так… какой у тебя номер? — пытаюсь разглядеть сжатую в изящной руке карту.

Катя прячет ее в сумочку, болтающуюся на плече.

— Вдруг мне нужно будет тебе позвонить? — продолжаю настаивать. — Надо договориться по поводу презентации.

— В таком случае, можно воспользоваться мобильным.

— Можно, — остается только согласиться.

Недовольно хмурюсь и киваю, протискиваясь к выходу. Она смущенно отодвигается, заправляет выбившуюся прядь за ухо.

— Еще встретимся, Адам, — говорит с легкой полуулыбкой.

— Непременно, — отвечаю, забрасывая ладони в карманы брюк.

В номере решаю сразу несколько дел по работе, принимаю душ, бреюсь и посматриваю на экран телефона, чтобы контролировать время.

Как только собираюсь написать Кате, она звонит сама.

— Да.

— Адам, ты бы мог мне помочь? — спрашивает она деловым тоном, за которым я ощущаю беспокойство.

— Что случилось?

— Я решила спуститься в ресторан, чтобы пообедать, и застряла в лифте, — отпускает нервный смешок.

***

На ожидание вызванного администраторами отеля лифтера должно уйти около получаса, и это самый лучший вариант, который они могут предложить.

На мою просьбу отключить электропитание в шахте и подыскать подходящий ключ для вскрытия дверей, сотрудники смотрят на меня как на идиота.

Режиссер — личность разносторонняя. Пару лет назад я снимал детективный сериал для небольшой платформы про маньяка-«лифтера». Он долго выбирал жертву, потом намеренно создавал неисправности в работе тягового механизма и оказывался с ней наедине, тем самым формируя все условия для идеального преступления. Во время съемок на площадке присутствовал технический консультант, который довольно подробно объяснил механизм работы типовых лифтов.

В целом, там ничего сложного, но, когда дело касается близких, всегда сомневаешься, поэтому с нетерпением жду специалиста. Все это время, Катя будет находиться между вторым и третьим этажом. Она заметно нервничает, но, судя по голосу, держится молодцом.

Мой чуткий боец.

— Адам?

— Да.

— Ты можешь поговорить со мной, пока я здесь?

— Конечно. Если зарядка твоего телефона позволит. Сколько там процентов, Катя?

На другом конце рябит.

— Семьдесят девять.

— Вот и отлично.

— Только не клади трубку, Адам.

— Ни в коем случае.

В длинном, узком как тамбур коридоре нет ни души. Опускаюсь на ковровое покрытие и упираюсь спиной в стену, гипнотизируя двери лифта.

— С тобой точно все хорошо?

— Да, конечно. — голос звучит глухо, но вполне уверенно. — Испугалась немного…

— Понимаю.

Ну почему? Почему она не позвонила? Я бы мог быть там, с ней. Пространство метр на метр и отсутствие возможности из него выскочить — это же то, что нам нужно. Иногда для того, чтобы выразить все обиды нужна не смелость, а всего лишь подходящие обстоятельства.

Катя будто бы слышит мои мысли, но уводит их в другую сторону:

— Хорошо, что я здесь одна. Без Лии. Кстати, как раз хотела с тобой это обсудить, я все-таки сомневаюсь, что ей пойдут на пользу такие поездки…

— Все будет хорошо. Она очень по тебе скучает.

— По тебе тоже.

— И по мне... Ничего страшного в том, что Лия прилетит на пару дней, не случится.

— Возможно, ты и прав. Но… я все время сомневаюсь в своих родительских качествах. Как это сложно, с одной стороны, хочется дать ребенку все, с другой — не переусердствовать.

— По-моему, мы отлично справляемся. И Лия замечательная.

— Только очень нетерпеливая…

— Есть такое, — я улыбаюсь и чувствую в душе тепло.

Пожалуй, каждому отцу хочется думать, что его дочь — самое лучшее, что может быть на Земле.

— Знаешь, я на днях читала статью в журнале. Оказывается, важнейшее из того, что родители могут развивать в поколении «альфа» — это терпение и умение ждать. Дело в том, что мир сейчас изменился, стал более быстрым. Желания детей, да и взрослых тоже, исполняются со скоростью света.

— Но не все, — замечаю тихо.

Катя не слышит. Рассуждает дальше:

— Но ведь в жизни человек сталкивается со многими проблемами, которые не решить в один клик.

— Намекаешь, что я слишком балую нашу дочь? — спрашиваю в лоб.

Катя смеется.

Искренним, веселым смехом.

Совсем как раньше.

Сломанный лифт в центре Екатеринбурга сделал наше общение легким.

— Я намекаю, что многие вещи стоит обсуждать перед тем, как озвучить их вслух. Для меня это важно. — осторожно замечает и ждет моей реакции.

— Прости. Лия была очень расстроена, я хотел ее успокоить.

— У тебя безусловно получилось.

— Наверное, это что-то из детства, — ударяюсь в воспоминания. — Мама часто уезжала, я бы мечтал сопровождать ее, но она никогда не предлагала. Да, у нас всегда были няни, гувернантки и мы со Стефаном ни в чем не нуждались…

— Ты никогда

— Наверное, потому, что хвалиться здесь особо нечем. Мой отец всегда был для меня примером, а вот мать и мотивы многих ее поступков вызывали весьма закономерные вопросы…

— Родителей ведь не выбирают, Адам. Это, конечно, клише, но очень правдивое. И, кстати… почему ты в Сочи не рассказал мне про папу? Я бы все равно обо всем узнала.

— Честно? Не хотел, чтобы ты переживала.

— А там есть из-за чего переживать? Скажи объективно. Только правду.

Я беру паузу, чтобы сформулировать какой-то сносный ответ по шкале правдивости и степени своего нежелания причинить ей боль.

Шувалова-Бельского обвинили в воровстве и с позором выперли из «Фонда Кино». Дальше все посыпалось. Его руководство в театре теперь под вопросом, второй части «Старинной саги» отказали в прокате. По слухам, даже быстро состряпали дело о махинациях. Не знаю уж, кому Антон Павлович перешел дорогу, но этот человек или его друзья явно очень влиятельные.

— Думаю, что бы ни случилось, Катя, твой отец справится. У него для этого достаточно и сил, и нужных знакомств. Да, репутационный риск огромный. И для него, и для всей семьи. Но уверен, все будет хорошо.

Катя расстроена и этого не скрывает.

— Я вообще не понимаю, что происходит. Такое ощущение, что нас кто-то сглазил. У папы — серьезные проблемы, на маме это тоже отражается, и Генри… — Катя как-то неловко замолкает.

— А что Генри? Как-то выкарабкается из своих долгов. Я, кстати, предлагал ему работу, он через твоего друга Сташевского отказался.

— Ты предлагал работу Генри? И он отказался? — теперь Катерина возмущается.

— Да.

На том конце снова тишина.

— Адам, я должна тебе кое в чем признаться. Несколько раз я просила, чтобы Генри все рассказал сам, но у него не хватает сил. До последнего момента я тоже думала, что слабая, но теперь быть такой не хочу. Больше не хочу.

— Что случилось?

— Помнишь, ту ночь. Когда произошла авария?

— Хотелось бы забыть, но, конечно, я все помню.

— Машина… Та, которая нас подрезала перед тем, как все случилось. Водителя ведь не нашли?

— Нет.

— Это был Генри. Он сам мне признался, — в ее голосе слышатся слезы. — Прости.

Я вспоминаю слепящий свет, ударивший по зеркалам, затем обгоняющий нас автомобиль. Чувство невесомости и неизбежности. Треск стекла, скрип шин, запах крови, испуганные дети в обшарпанной квартире.

То, что так сильно повлияло на меня и жизнь моей семьи.

Говорят, сложности закаляют. Мы с Катей — легированная сталь.

— Но… как? — спрашиваю больше для того, чтобы прийти в чувство.

— Он был нетрезв, Адам. Сначала хотел рассказать, потом, когда узнал, что погиб человек, и началось расследование, испугался. Я думаю, что Генри надеялся выйти сухим из воды.

— Да уж, — прикрываю глаза и смотрю в стену.

Одномоментная, мужская злость резко сменяется облегчением, от которого предательски дрожит в груди.

Не виновен.

Не виновен.

Теперь не только в решении суда, но и для себя.

— Адам…

— Сейчас, — смотрю на приближающегося мужчину преклонного возраста. В его руках кейс с инструментами. — Кажется, пришла подмога. Добрый день, — поднимаюсь.

— Добрый, добрый. Опять этот лифт. Я его уже как свои пять пальцев знаю. Когда же поменяют? — поставив ящик, тянется к карману и надевает очки.

Всего семь минут у него уходит на то, чтобы справиться с дверным механизмом. Семь долгих минут, за которые я успеваю испытать весь спектр чувств.

— Забирайте свою барышню.

— Спасибо, — опустив телефон в карман брюк, ловко вытягиваю пленницу и забираю у нее из рук маленькую женскую сумку.

Мой гнев окончательно тает, когда Катя смотрит на меня то ли стыдливо, то ли виновато, всхлипывает и на эмоциях опускает голову на мою грудь.

Я мертвой хваткой обнимаю узкие плечи.

Чуть сильнее и резче, чем следовало бы.

Глажу мягкие волосы и, прикрывая глаза, прижимаю Катю к себе в гостиничном коридоре. Сначала кажется, что мы здесь уже одни, но лифтер перед уходом решает по-стариковски поворчать:

— Обнимаются, будто на несколько лет расставались!.. Еще бы целоваться начали.

— Спасибо! — благодарно ему отвечаю и, обхватив заплаканное лицо, с нетерпением склоняюсь к приоткрытым, розовым губам.

Глава 51. Катерина

Обхватив ладонями твердые запястья Адама, робко отвечаю на затяжной поцелуй. Он получается одновременно нежным и нетерпеливым, будто наши общие воспоминания кто-то включил на «репит», и мы оба ими наслаждаемся, воскрешая в памяти все больше и больше.

Играясь в прошлое, которое уже не вернуть.

— Адам… Адам… не стоит, — шепчу я сдавленно.

Он отклоняется и… улыбается.

Мужские руки удерживают мое лицо так бережно и мягко, будто оно хрустальное. Большие пальцы утирают слезы, а в моей душе клокочет что-то болезненное. Ощущение неизбежности и невозможности происходящего.

Зачем он это делает?

Зачем целует меня сейчас?

Мы все равно не сможем быть вместе.

Ведь миллионы людей обсасывали нашу личную жизнь. Сначала рассказами, как меня бросил муж и ушел к женщине с чужими детьми, которые сменились слухами, что я нагло разрушаю их семью.

Я бежала от этих наговоров в новые отношения.

Выбрала Армана.

Как взрослого мужчину с идеальной, незапятнанной репутацией, и что из этого вышло?..

Я столько всего наворотила, столько ошибок совершила, так долго жила за стеклом, боясь осознать свои реальные чувства, что вот уже несколько дней и правда чувствую себя самой настоящей обманщицей.

Я плохая, все хорошие.

Какое всем делом до моих чувств, если людям все равно будет что обсудить за ужином, не стесняясь в выражениях?..

«Из хорошей, послушной девочки Кати Шуваловой-Бельской выросло непонятно что» — это, пожалуй, самое безобидное, что я прочитала о себе в последние дни. Хейтеры, а может быть специально накрученные боты вспоминают моих великих предков, насмехаются, проезжаются по моей внешности.

— Адам, прости, — шепчу, качая головой. — Я не могу.

— Почему?

Потому что недостойная.

Потому что запуталась.

Потому что это все усложнит.

— Надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я тебе все рассказала? — мой голос дрожит, пальцы разжимаются, отпуская мужские запястья.

Адам тоже меня отпускает.

Я сглатываю ком в горле, вместе с неловкостью и сожалением, и делаю шаг назад.

— За что мне на тебя злиться, Катя? А с Генри

— Я и не собиралась. Уверена, ты поступишь так, как будет правильно. И вообще, который час? — вдруг склоняюсь, чтобы подобрать сумку с пола и посмотреть время. — Уже четыре. Адам, я опаздываю! Меня ждет визажист.

*

Презентация фильма «Любовь в пуантах» проходит на закрытом кинопоказе в большом торговом центре, который располагается в шаговой доступности от нашего отеля.

В зале собрались журналисты, работники киноиндустрии, блогеры, известные личности Екатеринбурга и, конечно, обычные зрители.

Вступительное слово Варшавского, как всегда, выверено и идеально.

Он, разбавляя речь уместными шутками, рассказывает о том, как велась работа над сценарием и подготовка к съемкам. Немного углубляется в техническую часть про использование пятидесятиметровых led-экранов и их настройку, потому что действительно такого сложного, с точки зрения кинокадра, фильма в российском кинопрокате еще не было.

Моя часть, о которой мы предварительно договаривались, — историческая. Плюс в своей речи мне нужно затронуть сам процесс съемок.

— Всем добрый день, — забирая микрофон у бывшего мужа. Наши пальцы соприкасаются, а он смотрит на меня так интимно, будто не слышал отказа в коридоре гостиницы. Совсем как раньше. — Мужчины обсудили пиксели и инженерную часть, в которой я, буду честной, ничего не понимаю, — вежливо улыбаюсь. — Я просто хочу смотреть красивое, живое кино. Уверена, как и вы все. Хочу немного рассказать о своей бабушке…

Адам ободряюще сжимает мой локоть, и я благодарно киваю.

Контрактом предусмотрен определенный дресс-код для презентаций. Своим образом я должна напоминать танцовщицу. Сегодня я больше похожа на черного лебедя: платье с обтягивающим верхом и пышной юбкой, ажурное украшение на голове, темный капроновые колготки и узкие черные лодочки.

— Анна Шувалова была невероятной женщиной, — вступаю после паузы. — Она родилась в конце восемнадцатого века. Да, наша семья тогда была аристократичной и довольно богатой, поэтому желание дочери заниматься танцами, Анины родители восприняли в штыки. Уроки танцев во всех высших и средних заведениях считались обязательными, но давались больше для разностороннего воспитания и возможности удачно выдать девочку замуж. О том, чтобы выступать в театре — не было и речи. Поэтому первое — это фильм о непростых детско-родительских отношениях.

В зале раздаются аплодисменты.

— Аня… выстояла. Ее отец согласился нанять дополнительного учителя бальных танцев. Затем она встретила любовь всей своей жизни — Алана Маккоби. Возможно, не будь он врачом от Бога, или, если бы она была типичной женой начала девятнадцатого века — без личных интересов и желания реализовываться в профессии, их брак мог бы стать идеальным, потому что там было главное — настоящая любовь, — перевожу дыхание и вытираю влажную ладонь о воздушную юбку.

Мысли рассыпаются, когда я вновь чувствую легкое, подбадривающее прикосновение на пояснице.

— Наш режиссер, — указываю кивком на Адама. Он вновь смотрит на меня с какой-то гордостью и мужским восхищением, от которых я смущаюсь. — … как-то сказал: «Это кино о женщине и для женщины», а я хочу добавить, что оно и о мужчине тоже. Мужчине, который следует за своими высокими идеалами, имеет цель, стремится всегда к большему, и… порой ошибается. Мы все ошибаемся. Потому что живые. Спасибо! — передаю микрофон ведущей дрожащей рукой.

— Ты отлично держалась, Катя, — говорит Варшавский, пока ведет меня к первому ряду.

Мы вновь смотрим на нашу работу как бы со стороны. Удивительно, но даже зная сюжет полностью, я снова и снова подмечаю новые детали. В диалогах, во взглядах, даже в том, какой выставлен свет.

Вот это — уровень!..

Я снова горжусь талантом Адама и немного завидую сама себе, потому что такой проект — вспышка, которой в жизни актрисы может и не случиться. А со мной случилась. И надеюсь, эта яркая вспышка озарит мой дальнейший путь.

После премьеры нас приглашают в камерный зал для пресс-конференции, которой я с самого начала боялась больше всего. Гораздо сильнее, чем того, что скажет Адам, когда все узнает. Слава богу, эти две недели он был занят и ничего не слышал.

Я сажусь справа от него и, надеюсь, что все вопросы будут направлены режиссеры картины, хоть и понимаю — это опасно и очень наивно. Журналисты своего не упустят. Надо было признаться во всем заранее, но я постеснялась.

Просто не смогла.

— Адам Лазаревич, — сразу начинаются вопросы. — Вы уже видели отзывы профессиональных кинокритиков на ваш фильм?

— Что-то видел… — Адам отвечает равнодушно.

— Вас они задевают? Признайтесь, — журналист смотрит на своих коллег с улыбкой.

Но Варшавского просто так не пронять:

— Так, давайте определимся. Я в первую очередь творческий человек и тоже профессионал. Поэтому все недоработки вижу сам. Если критики в них попадают — это действительно может задеть. Если они говорят о том, чего в моей работе нет и быть не может, я отношусь к этому спокойно, но хамства в свою сторону не позволяю.

— То есть, вы считаете, слабые места все же есть?

— Как и у всех, — отвечает Адам.

— И какие же они?..

— Наличие слабых мест не говорит о том, что я буду о них рассказывать. К тому же вы ведь знаете, как строится работа по запуску фильма? Для начала его прогоняют на фокус-группу. Она небольшая. Тридцать — пятьдесят человек. Затем после ввода в кинопрокат, проводят опросы в кинотеатрах по всей стране. Это уже примерно тысяча — две зрителей. Так вот, вся эта статистика довольно показательна. У «Любви в пуантах» она более чем положительная. Конечно, есть раздражающий фактор. И не один. Это тоже нормально.

— Почему нормально? Ваш фильм кого-то раздражает.

— Если это убрать, тогда он никого не зацепит. Парадокс, остающийся фактом.

— И что же делать?

— Балансировать, — смеется Варшавский. — Успех любого фильма, спектакля, книги — неважно — в правильном балансе между раздражением и тем, что человеку понравилось.

— Соотношение должно быть примерно семьдесят к тридцати? — настаивает журналист.

— А вот не скажу, — Адам уходит от ответа. — В этом и есть магия!..

— Спасибо, — садится.

По залу проносится гул голосов.

— Катерина Антоновна, — девушка в очках и с дредами обращается ко мне и поднимается со стула. — Как вы относитесь ко скандалу, связанному с вашим отцом?

— Это как-то относится к фильму? — Варшавский склоняется над

— Я отвечу, — тепло ему улыбаюсь на защиту. — Я, конечно, буду поддерживать папу. Он много сделал для кинематографа и точно не заслужил этих обвинений в свой адрес.

— А как вы относитесь к обвинениям в свой адрес?

Улыбка сползает с моего лица.

— Вы ведь знаете, Карина Багдасарова в своем интервью обвинила вас в том, что вы бросили ее бывшего мужа после того, как у Армана начались проблемы в бизнесе и он не смог вам помогать новыми ролями.

— Что за бред? — Варшавский рявкает в микрофон.

— Адам… — я хватаю его за руку и тут же ее убираю, прекрасно понимая, что нас снимают и уже вечером этот ролик будет во всех соцсетях.

— Карина обвинила вас в алчности, — журналистка продолжает, несмотря на то, что ее перебивают. — Вам есть чем ей ответить?

— Нет, — мотаю я головой и растерянно смотрю на Адама.

— Конференция закончена, — он, кажется, жутко злится. На меня?

Как только все присутствующие поднимаются со своих мест, а Варшавский с грозным видом направляется к организаторам, я с позором сбегаю…

*

Глава 52. Катерина

Возможно, известная актриса, бегущая в черном вечернем платье и на каблуках под летним, проливным дождем по центральной улице Екатеринбурга, заливаясь вдобавок еще и слезами, –– выглядит странно, но в данный момент я совершенно об этом не думаю.

Аллея, ведущая к главному входу отеля, кажется бесконечной.

Не ответив на приветливую улыбку администратора за стойкой, вихрем лечу к мраморной лестнице. Лифт, конечно же, игнорирую.

Первый этаж, второй, третий, четвертый…

Длинный коридор бьет по глазам ярким светом.

С трудом нахожу в сумке ключи и, очутившись в темном номере, бросаю ее на пол, обессиленно снимая туфли и больше ни капли не сдерживаясь плачу.

Все напряжение последних дней и необходимость «держать лицо» остаются там, за дверью, за пределами гостиницы, снаружи.

Арман при последнем разговоре уже в Москве предупредил, что он не мальчик для битья, а серьезный, деловой мужчина. Мое решение после первой же ссоры прекратить все отношения, посчитал инфантильным и глупым. Был снова резок и груб.

Я ответила, что каким бы оно ни было –– это мое решение.

Что-что, а защищать границы я научилась. Экстерном.

Я могу терпеть, но сейчас уже недолго. Совсем чуть-чуть.

И да.

Я готова быть с близким человеком. В горе, в радости, проходить вместе все невзгоды, которые отмерила нам судьба, но неуважение к себе –– это то, что терпеть нельзя и никому. Без этого базового элемента смысл самого существования человека обнуляется.

Вот такие уроки.

Багдасаров в итоге сделал все очень грамотно. Он потерпел крах в телевизионном бизнесе, но как хороший продюсер сместил акцент, сообщив о банкротстве публике как бы между делом, вместе с новостью о нашем расставании. Плюс –– использовал бывшую жену, которая вовремя дала интервью, тут же разлетевшееся на обидные цитаты. Жалеть, особенно мужчин, у нас очень любят. Ставка отлично сыграла. Как надо –– не в мою пользу.

Отец, да и мама тоже, естественно, меня не поддержали, но здесь я уже не удивилась.

Пожалуй, реакции Адама –– вот чего я больше всего боялась.

Скинув мокрое насквозь платье, дрожащими от холода и эмоций руками надеваю белоснежный, теплый халат, и высушиваю волосы.

Сквозь слезы и звук работающего фена, слышу какой-то шум из коридора. В груди становится беспокойно, ноги сами несутся к двери.

–– Катя! Катя! Катя! –– громкий голос Варшавского звучит нетерпеливо и отчетливо.

Моя душа плачет, рвется к нему, болит.

–– Катя!

Мне так больно за нас, что, кажется, будто никогда не станет легче.

–– Катя, черт возьми!

–– Почему вы так кричите?

Не думая ни о чем, я тянусь к замку и щелкаю им.

Делаю шаг, оставаясь босой.

В коридоре слишком много людей: выскочившие из номеров постояльцы в таких же, как и я халатах, всполошенные горничные, администратор и пара серьезных охранников, один из которых держит Варшавского за локоть.

–– Я здесь, –– говорю громко, дрожащим голосом, но вполне уверенным.

–– Катя, –– Адам вырывается и направляется ко мне решительной походкой. Его костюм промок до нитки. На лице капли дождя. В глазах что-то полыхает. –– Простите. Пожалуйста, простите. –– он извиняется перед всеми, положив руку на грудь, и снова поворачивается ко мне.

–– Простите, пожалуйста, –– я тоже зачем-то извиняюсь и, взяв Адама за руку, утягиваю в номер.

Господи, пусть все нас простят, но я рада, что он здесь!

Нашел.

Не знал в каком я номере, но нашел.

–– Почему ты убежала? –– Варшавский избавляется от пиджака и смотрит на меня непонимающе.

–– Не знаю. Не смогла там. По правде сказать, мне ужасно стыдно.

–– Из-за меня?

Я мотаю головой и позволяю себя обнять. Как сегодня у лифта, в котором просидела около часа. Прижимаюсь к Адаму и не сдерживаю рыданий. Обнуляюсь, потому что скрывать больше нечего.

Ситуация с Генри, разрыв с Арманом, скандал, с ним связанный. Больше нет секретов.

–– Ну тихо-тихо, –– Адам шепчет, успокаивая. –– Мы все забудем. Все забудем, родная. Начнем все сначала. Теперь точно начнем.

–– Я не смогу. Ты сам не сможешь. Я ведь выбрала другого…

–– Глупость, –– он снова раздражается, но смягчает свою реакцию тем, что с трепетом обхватывает мое лицо, и оставляет на веках, носу и щеках невесомые, горячие поцелуи. ––Какая глупость, Катенька. Уверен: твой выбор ни секунды не метался между мной и Арманом. Моей соперницей всегда была –– твоя обида.

–– Да! –– часто киваю и кусаю губы от досады.

Так и было. Согласна.

Полностью согласна.

–– Ты обиделась на меня, поэтому ошиблась. Ты просто обиделась, девочка моя! –– хрипло шепчет бывший муж. Его слова проникают в самые потаенные уголки души и оседают там прозрачной вуалью.

–– А разве есть разница, Адам?

–– Для меня –– разница колоссальная.

Я снова чувствую откат.

За меня всегда принимали решения. Даже влюбившись в Адама, я все время, как глупый щенок, искала одобрения отца. А когда не находила, часто делала ошибки, ни во что не ставя ни мужа, ни наш брак.

–– Я не знаю, Адам. –– устало прикрываю глаза. –– Все будут говорить о нас гадости. Осуждать… Всем до нас есть дело.

–– Я буду закрывать всем рты.

–– Всем рты не закроешь.

–– Я буду

–– Ты судишь по себе, Адам.

–– Это да. Я глаз с тебя не спускаю. А про недоброжелателей… Ну и что? Пусть говорят, а мы будем жить. Жить счастливо, красиво и не замечать всего этого. Вдвоем как-нибудь справимся. Нарисуем круг, за гранью которого оставим все плохое. Грязь оставим им. Там будем только мы. Только наша любовь и наша Лия. Она у нас замечательная. Больше никого не впустим в свой маленький круг. Будем его оберегать от чужих глаз. И закрывать всем рты! –– агрессивно трется губами о мой подбородок.

Все это звучит так заманчиво, что я распахиваю глаза и смотрю на Адама.

Он склоняется надо мной и с пронзительной искренностью во взгляде продолжает, стирая мои слезы большими пальцами:

–– Я люблю тебя, Катя. Говорил и буду говорить. Без тебя все не имеет смысла. Я построил дом: большой, уютный, теплый, но не могу там жить. Тошно. Без тебя, без Лии, без нашей семьи. Я хочу снимать кино, но у меня ничего не получается. Я без тебя –– пустой. Бездарь. Если думаешь, ты одна коришь себя за ошибки –– это не так. Первое, что я делаю каждое утро, едва открыв глаза, –– испытываю чувство вины.

–– Я согласна, –– шепчу одними губами.

Но он будто не слышит. Усеивает моё лицо короткими, отрывистыми поцелуями:

–– Обещаю, я никому тебя не отдам и не позволю обижать! Никогда.

–– Я… согласна, Адам.

Кажется, до него наконец-то доходит смысл моих слов.

По мужественному лицу пробегает тень облегчения, а потеплевшие ладони теперь обхватывают мою шею.

Лбы припечатываются друг к другу.

–– Моя Катя.

–– Мой… Адам.

Дыхание замирает.

Наши губы сливаются в горячем поцелуе.

Мои пальцы исследуют влажные после дождя короткие волосы, крепкую шею и сжимают плечи. Мужские руки становятся все более требовательными, проникают под халат и оставляют его лежать невесомым облаком на полу.

Варшавский подхватывает меня и прижимает к себе.

Мир –– жестокий, холодный и осуждающий кружится вместе с богатым убранством гостиничного номера. Все, как Адам говорил –– остается чуждым.

Я ничего не чувствую, кроме его любви. Она обволакивает трогательной нежностью, спасает своей силой и искренне все прощает добротой.

Любовь во всем. В том, как Адам аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху. Как вновь целует долгим, тягучим поцелуем, как смотрит, будто до сих пор не верит, что я все это позволяю.

Любовь в нас. В каждом движении наших истосковавшихся по друг другу тел, в каждом возбужденном прикосновении, в сладком удовольствии. Она тонет в светлых глазах Адама и рождается в моих продолжительных стонах, которые я отдаю ему, упруго выгибаясь.

Любовь и есть мы. Такое можно понять, только потеряв.

–– Все хорошо? –– Адам мажет губами по виску и привлекает к себе.

–– Очень хорошо.

–– Иди ко мне.

Обессиленная и разнеженная, я укладываюсь на теплую, широкую грудь в кольце из сильных рук, и пытаюсь как-то справиться с одолевающими, накатывающими трехметровыми волнами эмоциями.

Мое сердце сводит пронзительной, трогательной ранимостью.

Засыпая, я думаю только об одном.

Наш развод с Адамом был настоящим, оглушающим своей реальностью и моим одиночеством, но чувства… наша любовь –– оказалась реальнее и гораздо глубже.

Глава 53. Катерина

Следующие дни больше похожи… хотелось бы сказать на сказку, но подобных сравнений избегаю. Это не сказка, а жизнь. Моя жизнь.

Наша.

И пусть та самая пресс-конференция, с которой я позорно сбежала в Екатеринбурге, и дальше разлетается со скоростью света по пабликам и новостным порталам.

И пусть Багдасаровы продолжают за мой счет отводить внимание публики от несостоятельности Армана, как бизнесмена и продюсера.

И, в конце концов, пусть Земля перестанет вращаться вокруг своей оси или изменит привычное направление с запада на восток…

Мы с Адамом все равно будем вместе.

Хоть это и нелегко: отматывать жизнь назад и снова безоговорочно поверить даже очень любимому человеку. Мир, разлетевшийся на кусочки, не так просто собрать, но, видит Бог, мы каждый день стараемся. Совместно.

В череде поездок, городов и презентаций всегда находим время друг для друга, много разговариваем о том, что с нами произошло, и наслаждаемся тактильными ощущениями. Признания в любви не всегда можно передать словесно: порой трудно подобрать верные формулировки, присутствует стеснение, мешают невидимые барьеры, которые психика выстраивала годами.

Зато любовь можно почувствовать.

Прожить ее вместе.

Кожей к коже, губами к губам, телом к телу.

Осознать любовь глазами, смотрящими в глаза. Словно насквозь.

— Тебе было сложно после того, как все узнали правду? — спросила я как-то у Адама и еще крепче прижалась к его плечу.

— Отчасти, Катя.

Ночь была тихой и темной. В гостинице ни шороха, ни звука.

Время после занятия любовью как будто подталкивало к откровениям.

— Были те, кто не принял? Осудил тебя?

— Разве что Александров…

— Миша?

— Да.

— Я, кстати, хотела у тебя спросить, почему ты ему не рассказал?

— Во-первых, я не мог кому-либо рассказать по своему желанию. Это так не работает. И твой отец не мог. За нами были закреплены серьезные люди, офицеры ФСБ. Операцией занимались сразу несколько ведомств. Цена ошибки была слишком большой.

— Но Стефану ты рассказал.

— Его привлекли, да. Но он мой брат…

— Я думала, Миша — твой друг?

— Во-вторых, он давно только мой партнер, Катя. У нас общий бизнес и цели. На этом все.

— Полагаю, Миша расценил ваши семейные встречи якобы с Ириной как предательство. Вы разговаривали об этом после? — осторожно поинтересовалась я.

Адам задумался, будто слова приходили на ум сложно, но я ведь задала вопрос — значит, это было важно для меня, поэтому он продолжил:

— Конечно, мы разговаривали. На эмоциях Александров хотел выйти из состава учредителей «ФильмМедиа». Нам с Харламовым пришлось постараться, чтобы этого не случилось. Мое объяснение было простым: силовикам нужна была огласка нашей семейной жизни с Ириной Ивановой. Кандидатура Ребровой, как бесплатного сарафанного радио, отлично подходила. Евангелина склочная, любит сплетничать и она в красках рассказывала подругам о наших встречах. Отчасти, потому что всегда завидовала тебе и упивалась тем, что я нашел

— Я не обижаюсь на него. Мы никогда не были излишне близки. С Настей по-настоящему подружились уже после моего возвращения из Бреста. Но мне всегда казалось, если бы Ева не забеременела, они бы с Мишей не поженились.

— Возможно, так оно и есть, — Адам с неохотой, но соглашается. — Я с уважением отношусь к твоему брату, как к партнеру и… приятелю. В жизни могут происходить разные ситуации, Катя. В дружбе и любви мы все время будто под микроскопом: каждая ворсинка, каждая шероховатость на виду. В чем-то не совпадаем. Это нормально. Важно помнить: если я перестал быть для кого-то другом, совершенно не означает, что мы непременно должны стать врагами. Думаю, у меня получилось донести свои мысли правильно, поэтому Михаил меня услышал и «ФильмМедиа» осталась прежней.

— Хорошо, что у тебя это получилось.

— Кроме того, я ведь не слепой. Прекрасно видел все неловкие ужимки и шпильки в твою сторону от Евангелины. Ее попытки обсудить тебя с «Ириной». Если о человеке, которого я люблю и уважаю, начинают говорить плохо, — я выхожу из-за стола, чего бы это мне ни стоило. Это жизненное правило очень помогает относиться с уважением и к себе тоже.

— Тебя сильно задело, что я не вышла тогда из-за стола? После того как вы поругались с отцом, и ты уехал из Шувалово?

Мне было вполне достаточно паузы длиною в несколько секунд, которую выдержал Адам, прежде чем ответить, чтобы понять, каким ударом тогда стало для него мое предательство, и пообещать себе впредь жить согласно правилу Варшавского:никогда и никому не позволять говорить плохо о тех, кого я искренне люблю.

— Ты все сделала правильно, Катерина! — Адам успокоил по-мужски — приподняв пальцами мой подбородок и крепко поцеловав в губы. — Выбирать всегда сложно! Ты со всем справилась.

Лежа в обнимку, мы долго молчали.

Я все пыталась вспомнить в каком мы городе сейчас. Новосибирск, Красноярск, Казань, Волгоград? Хотя, это было абсолютно неважным.

Зато, уже сонная, вспомнила про другое:

— Ты поэтому отказался снимать сериал и разорвал контракт с Арманом, Адам? Из-за меня?

— Уже и об этом знаешь, Катя? — Адам недовольно посмотрел. — Когда только успеваешь? Двадцать четыре на семь вместе.

Я засмеялась и наконец-то расслабилась, отдавая все силы сну.

— Мы же не в вакууме, — последнее, что сказала. — Мне Сташевский написал.

***

Очередная презентация кинофильма «Любовь в пуантах» проходит в Санкт-Петербурге. Зал оказывается полон. Адам произносит свою стандартную речь, я с легкостью повторяю свою, уже порядком заученную и поднадоевшую.

А потом мы, взявшись за руки, смотрим наш фильм и мельком переглядываемся. Улыбаемся с пониманием дела. Страшно представить, сколько раз видел это кино Адам, учитывая работу в монтажной, и предпросмотры.

Как бы оно ни было, зрителям нравится.

С каждым днем мы ставим все новые рекорды по российским сборам, скептики давно признали успех экранизации истории Анны Шуваловой, а сценаристы начали работу над второй частью.

Это значит нам снова предстоит совместная работа. Скорее всего, уже этой зимой.

Я буду сниматься у Адама. Буду его музой. Его любимой женщиной. От этих мыслей мурашки собираются под кожей, а сердце нетерпеливо подпрыгивает. Я сжимаю руку Адама, а он инстинктивно обхватывает мою шею и целует в висок. Мы больше ни от кого не скрываемся и ни от кого не зависим. Оба.

После премьеры несемся в Пулково, куда прилетает наша дочь. Лия, увидев нас вдвоем, визжит от радости и бросается к Адаму на шею. Отпустив няню, весь день проводим только втроем. Даже вчетвером — ведь с нами летний, солнечный Питер.

Сначала прогулка на катере по каналам и обед с видом на Казанский собор. Потом много-много разговоров, искреннего смеха нашей дочери и наших с Адамом наполненных смыслом взглядов.

Не верится, что у нас получилось.

И душевный трепет не отпускает.

Вечером, когда Адам уходит в душ, я пытаюсь уложить Лию спать. С любовью, какой на ребенка может смотреть только мама, разглаживаю пушистые волосы и периодически наклоняюсь, чтобы их поцеловать. Соскучилась.

— Мамочка, — шепчет Лия, прислушиваясь к звукам льющейся воды в ванной. Глазки хитро блестят. — А мы будем жить у папы? Правда?

— Хм… Я… не знаю.

Наверное, это само собой разумеется, но в моменте не нахожу, что ответить.

— Будем. Так папа сказал, — Лия шепчет, словно по секрету.

— Когда успел? — удивляюсь.

— Только что. Когда ты была в душе. Так… будем? — еще раз настороженно спрашивает.

— Будем, — я укладываюсь рядом, соединяя наши головы.

Счастье где-то в горле замирает. Больше не ждет подвоха или зла. Счастье во мне. Внутри. Правда, оно грозится выйти со слезами.

— Это хорошо, мамочка, — Лия хватает мою руку и начинает теребить пальцы. — Значит, я буду как все… Я так рада, что я буду как все.

— Что значит «как все»?

— Как все ребятки в моем садике, мамочка. Буду жить с тобой и папой. А не отдельно, как было раньше.

Я приподнимаюсь и смотрю на свою пятилетнюю дочь. В ее задумчивом выражении лица кроется что-то болезненное. То, что она никогда не показывала. Ни мне, ни, думаю, Адаму. Лия не выспрашивала, не закатывала истерики, не была нетактичной, что свойственно многим детям. Она не задавала вопросов и не была обузой. Слишком удобный ребенок. Во всем, чего не коснись.

Мой маленький и стойкий солдатик — Лия Варшавская!

— Ты мне этого никогда не рассказывала, милая! — дрожащим голосом говорю и прижимаю к себе свою девочку. Как же она это все переживала?

— То, что обычно мамочки живут с папочками? — дочка ласково гладит мое лицо и смотрит доверчиво, а затем тоже приподнимается и договаривает шепотом: — Я просто не хотела тебе это рассказывать…

— П-почему? — запинаюсь.

— Чтобы ты не расстраивалась, ведь у нас не так.

Я опускаю лицо и качаю головой.

Больше не сдерживаю слез.

Не могу сдержаться.

Вода в ванной комнате стихает. В тишине мои всхлипы еще больше слышны.

— Спасибо тебе, Лия… И прости меня, — еще раз обнимаю.

— Мамочка, ты плачешь?

— Да.

— Почему?

— От счастья.

— Разве

— Можно. Я плачу, потому что счастлива. Ты у меня такая замечательная, Лия! Самая лучшая!

Глава 54. Катерина

Спустя две недели

Я склоняюсь над дочерью и целую мягкие, пушковые волосы на виске. Ласкаю взглядом безмятежное личико и то, как трогательно прижата тряпичная кукла к груди.

— Я вернусь, и сама уложу ее на ночь, — говорю, прикрывая дверь детской и направляясь в прихожую.

Поправляю прическу.

Сегодня я постаралась.

Волосы уложены идеальными, блестящими волнами. Макияж тоже выше всяких похвал: легкий, практически незаметный, но подчеркивающий линию скул и увлажненные губы.

И шелковый, струящийся сарафан с жемчужным отливом — тоже прекрасный!

— Вообще-то, Адам Лазаревич попросил меня остаться с Лиечкой на ночь, — смущенно отпускает няня.

— Вот как?

В зеркале возле двери отражаются мои пунцовые щеки, которые я, помедлив лишь секунду, пытаюсь скрыть с помощью рассыпчатой пудры.

Неудобно как-то.

Хотя с няней у нас чудесные отношения. Она человек удивительно тонкой душевной организации и счастлива замужем более тридцати лет.

— Я давно поняла, что вы помирились! — Ангелина тактично добавляет и отворачивается, чтобы скрыть мягкую улыбку.

— Наверное, вам Лия сказала… Или вы после Санкт-Петербурга догадались?

— Да и по вам ведь сразу видно, Катерина Антоновна! Какая вы стали…

— И какая же? — опустив голову набок, смотрю в свои улыбающиеся, лучистые глаза.

— Счастливая! Будто светитесь изнутри!

— Скажешь тоже, — оборачиваюсь и смеюсь. — Обычная. Просто все хорошо… Спасибо.

Задев ее плечо, сжимаю его по-дружески.

Как же приятно, когда тебя окружают внимательные люди!

— Мужчина ведь он как обувь, — она мудро замечает. — Должен подходить по размеру. Если сильно меньше, чем личность женщины, то с места будет не сойти. Если больше… к примеру, из другого социальной прослойки — богаче, умнее — идти, конечно, можно, но когда-нибудь… спадет. Приходится женщине расти, развиваться.

— Интересное сравнение! — задумчиво улыбаюсь.

— Но самое главное: даже если обувь по размеру, в ней должно быть удобно. Сразу. Знаете, это чувство… — Ангелина наблюдает, как я застегиваю ремни босоножек на щиколотках. — …когда влетаешь в новые красивые туфельки. Лакированные, блестящие. Вроде и каблук большой, а колодка какая удобная! Вечность бы ходила, не снимала.

— Конечно, знаю. Такое редко, но бывает.

— Мне кажется, с мужчиной должно быть то же самое. Не нужно думать, что «разносишь». Жизнь такая короткая, Катерина Антоновна! Не стоит терпеть неудобное. Ни мужчин, ни туфли!

— Отличная мысль, Ангелина! — забираю приготовленную заранее сумочку и объемный пакет. — Я запомню. Позвони мне, если что.

— Отдыхайте!

Еду в лифте, вспоминая только что сказанные слова.

А ведь и правда. Напористость и категоричность Армана сразу же меня насторожили, но я подумала, что смогу привыкнуть, а он со временем смягчится. Туфли «не разносились». Увы.

Выскользнув на улицу, озираюсь в поисках машины Адама и, как только замечаю высокую фигуру, ускоряю шаг. После всех поездок и небольшого отпуска на Неве мы вернулись в Москву, и каждый занялся своим делом.

Меня утвердили в новый проект — короткометражный фильм начинающего, но перспективного режиссера. Работа конкурсная, больше имиджевая. На данный момент проходит этап читок. Каждый день мы встречаемся со сценарной и съемочной группами и дорабатываем некоторые моменты.

Адам же погрузился в свою работу. Много времени проводит в офисе «ФильмМедиа», затем приезжает к нам.

И да, после предложения переехать к нему, я попросила дать мне немного времени, чтобы утрясти момент со съемной квартирой.

Зачем я это сделала? Кто знает? Ведь мне так хочется хотя бы одним глазком посмотреть на новый дом.

— Привет! Отлично выглядишь, Катя! — тихо говорит Адам, наступая.

На мою талию уверенно опускаются широкие ладони, а я аккуратно поправляю воротник рубашки, которая по оттенку один в один совпадает с внимательными глазами и, обхватив сильную шею, тянусь за коротким поцелуем.

— С днем рождения, любимый! — целую гладковыбритую щеку.

— Спасибо. И что там? — опускает глаза на пакет.

— Подарок.

— Еще один? — стискивает ладони на талии, отчего у меня заходится сердце. — Мне не терпится посмотреть.

— А мне не терпится показать, — еще раз его целую.

Аромат ветивера вокруг нас разносит легкий, летний ветерок.

И да, нас может кто угодно здесь заснять на камеру мобильного телефона, поэтому обычно я осторожничаю, но только не сегодня. Я соскучилась и устала быть осторожной. К тому же слухи о нашем воссоединении уже просочились в прессу. Мы ведь не скрывались в поездках…

«Адам Варшавский и Екатерина Шувалова-Бельская провели отпуск вместе с дочерью в Санкт-Петербург»— этот заголовок облетел все приличные и не вполне приличные издания еще две недели назад.

— Пойдем? — говорит он, не сводя с меня глаз.

— Пойдем.

В машине мы не одни. На заднем сидении Стефан.

— Привет, Кать. Попросил Адама подкинуть меня до офиса. Ты не против?

— Привет, — устраиваюсь спереди, опустив пакет на коврик, и тянусь к ремню безопасности. — Конечно, не против.

— Как Лия? — он интересуется.

— У Лии дневной сон.

— Какой прекрасный возраст!

— Да, — я поглядываю на Адама, который выкручивает руль, чтобы выехать со стоянки, и, как только выравнивает его, сразу обнимает мои пальцы рукой. — Совсем скоро он закончится, — сообщаю больше для него. — Твоя дочь уже неохотно укладывается днем. Говорит, что взрослая.

— Человеку целых пять лет. Имейте, в конце концов, совесть, родители! — Стефан смеется и хлопает брата по плечу.

Я опускаю взгляд на сумку, устроенную на коленях, и радуюсь спокойной, легкой атмосфере. Проблемы словно отступили. Так жить намного приятнее.

Не знаю, как младший Варшавский отнесся к нашему воссоединению, но ведет он себя благожелательно.

— Мама просила тебя позвонить, — произносит Стефан, перед тем как выйти. — Она хочет тебя поздравить лично. Очень хочет.

Адам так сильно сжимает руль, что костяшки пальцев белеют.

— Хорошо. Позвоню, — тем не менее выдержанно отвечает брату. — Как только доберусь до дома.

— Спасибо! Я ей передам, чтобы держала мобильный рядом. — Стефан облегченно отвечает и, сунув ноутбук под руку, направляется ко входу

— Все в порядке? — спрашиваю я, как только мы снова оказываемся в плотном потоке машин.

— Нет, не в порядке. Все просто отлично! — договаривает, пока я еще не успела испугаться. Улыбается загадочно. — Ты рядом, Катя. Я еду показывать тебе наш будущий дом. Не помню, как отмечал прошлый день рождения и вообще несколько последних лет как в тумане… Но сегодняшний - точно запомню навсегда!

Совсем скоро мы заезжаем на территорию частного поселка и останавливаемся возле большого дома с просторным крыльцом, к которому ведут две каменные лестницы. На втором этаже — открытая терраса.

А еще здесь есть высокие белые колонны. Совсем как в Шувалово, только современнее.

К двухстворчатой двери темно-зеленого цвета я подхожу практически не дыша. Так сильно волнуюсь.

Адам пропускает меня вперед, касаясь поясницы, и закрывает дверь.

Я осторожно смотрю по сторонам и боюсь выдать реакцию на свое первое впечатление. Честно сказать, опасаюсь, что не понравится. Слишком живы воспоминания о совместном ремонте с Арманом, когда все мои возражения не воспринимались всерьез.

— Если что-то не откликается — говори. Все поменяем, Катя. Это ведь несложно. Хочу, чтобы ты чувствовала себя хозяйкой.

— Я пока осмотрюсь. Ладно? — опускаю пакет с подарком на пол и расслабляюсь.

Дышать становится легче.

— Конечно. Оставлю тебя ненадолго одну, — сжимая телефон в руке, Адам направляется в сторону просторного коридора, но вдруг останавливается и смотрит на меня, будто не веря, что все это происходит здесь и сейчас. С нами. — Гостиная — там, — указывает глазами. — Думаю, тебе понравится…

— Спасибо! — почти на цыпочках иду в указанную сторону, но вдруг мой мобильный тоже оживает в сумке.

С трудом его отыскав, отвечаю.

Не глядя.

— Угомони своего Варшавского! — кричит Аня в трубку.

Я раздраженно скидываю звонок и изумленно смотрю, как полыхает огонь в стеклянном камине.

Камин!

Какая чудесная, теплая идея для гостиной!

Покружившись, вдыхаю запах лимона и разглаживаю тонкий шелк на бедрах. Мне безумно здесь нравится. Детали интерьера ненавязчивые, но каждая аутентична. Хочется разглядывать. Долго и тщательно.

Телефон снова вибрирует в руке.

— Да?!

— Я сказала, угомони своего Варшавского.

— Ты с ума сошла? — не сдерживаюсь.

— Ты такая глупая, Пух! У отца серьезные проблемы, у мамы, меня выперли из Останкино, а Генри? Он мне все рассказал, Катя. Не находишь, что слишком много совпадений?

— Не вижу никакой связи с Адамом.

— Конечно, не видишь. Потому что у тебя одной дела идут в гору. Одна ты в шоколаде.

— Прости мне мой успех, Аня.

— Услышь меня. Это Варшавский сделал так, что все, созданное трудом отца, сейчас рушится.

— И зачем же ему это? Не просвятишь?

— Причина есть. Я о ней узнала давно и тогда сделала все, чтобы вы развелись. Приезжай завтра к Генри, Катя. Я все тебе расскажу.

Едва я опускаю телефон, в гостиную заходит Адам. Я осматриваю светлые брюки и светло-голубую рубашку с расстегнутыми у воротника пуговицами.

По всей видимости, общение с мамой было сложным, потому что выглядит именинник весьма усталым.

— Все в порядке? — Адам подозрительно прищуривается.

— Конечно, — отвечаю ему с улыбкой, тут же забывая о сестре. Сегодня у нас праздник! — Давай отмечать!

Глава 55. Катерина

Вечер плавно перетекает в ночь.

Первую ночь в новом доме, который мне так нравится.

Адам проводит подробную экскурсию, демонстрируя все помещения, многие из которых пока пустуют, а я ловлю ощущения. Тону в них. Робких, приятных, обволакивающих. Тех, что, впрочем, как и время, утекают сквозь пальцы.

Мы здесь совершенно одни.

Покачивая бедрами, мягко двигаюсь в приятном полумраке гостиной. Мою фигуру освещают языки пламени, танцующие в камине. Шелковый отлив сарафана становится теплым и притягательным.

Адам, сидя в кресле, задумчиво за мной наблюдает. В светлых, сосредоточенных на мне одной глазах отражается огонь. Пожалуй, мне удалось сделать для него этот день таким, как я и планировала. Главное — спокойным и домашним.

У нас впереди масса совместных праздников. Целая жизнь. Уверена, в этом доме мы несчетное количество раз будем принимать гостей: это будут и большие званые приемы, и встречи узким, своим кругом, которые мне больше по нраву.

Но сегодня Адам только мой…

Я чувствую себя воздушной и очень-очень счастливой. Ни один человек в мире, как бы ни старался, не заберет у меня это счастье и эту легкость.

Этот яркий огонь, что между нами, не разрушает и не бесчинствует. Даже прикрыв глаза, я чувствую его созидающий свет. Я наконец-то научилась это определять. Ведь огонь, как и любовь, всегда делает выбор: либо сжечь дом до руин, либо обогреть его жителей.

Наша любовь такая.

Она согревает.

Я наконец-то научилась.

Наконец-то.

***

— Уверена, что хочешь туда пойти? — спрашивает Адам, останавливая внедорожник возле подъезда на следующее утро.

Озираюсь.

Погожий летний денек радует солнцем, но я чувствую внутреннее раздражение.

— Совсем не уверена…

Я нервно одергиваю узкую юбку чуть ниже колена и поправляю воротник строгой рубашки. Для встречи с братом и сестрой мне захотелось одеться максимально строго. Это поможет держать оборону.

Варшавский качает головой и забирает мою ладонь себе. Поглаживает ее внутреннюю сторону.

— Катя…

— М? — хмурюсь.

— Ты ведь знаешь, что мы никому ничего не должны и можем себе позволить не встречаться с тем, с кем не хочется?

— Это я знаю.

— Просто уточнил.

— Я пока не знаю, что будет дальше, — отвечаю честно. Как есть. — Возможно, с Генри и Аней действительно не стоит встречаться, и когда-нибудь я приму такое решение. И знаю, ты меня поддержишь…

— Конечно.

— Но сейчас… я чувствую эту потребность. В них. Мне хочется разобраться со всем, что случилось с нами, и позволить себе начать с чистого листа.

— Я в любом случае тебя поддержу.

— Ты уже поддерживаешь. Учитывая ситуацию с Генри…

Адам хмурится, вспоминая о моем брате и его роли в аварии, но делает это недолго.

— Я уже говорил, Катя. У меня есть ты. Все остальное мной воспринимается как плата. Причем мизерная.

— Не будь таким идеальным, Варшавский! — я улыбаюсь, потому что это слишком приятно.

— Я еще даже не пытался.

— Тш… — прижимаю палец к мужественным губам.

Мягко поправив лацкан пиджака, целую гладковыбритую щеку и вдыхаю

— Если я тебе понадоблюсь — сразу звони. Буду в офисе, но смогу оперативно тебя забрать…

— Со мной все будет хорошо. К тому же есть еще одно важное дело в центре. Я доберусь сама. Не переживай.

Попрощавшись, выхожу из автомобиля и направляюсь к двери.

Подъезд снова навевает мысли о детстве и Инге Матвеевне, но они уже не такие яркие. Я им больше не радуюсь. Просто вспоминаю как данность.

— Привет, — встречает Генри и с опаской смотрит на лестничную площадку. — Ты одна?

— Если ты ждал Адама, то он уехал.

— Спасибо, — бурчит брат и обнимает меня за плечи. — Соскучился по тебе…

Я стараюсь держать дистанцию, но мой дофамин зашкаливает. От высокой фигуры, любимых кудрей и… от аромат яблок из детства.

Честно — я тоже скучала. Хоть и злюсь на него страшно.

— Привет, — кивает Аня, не глядя.

— Привет.

— Будешь чай, Катя? — Генри помогает мне устроиться за столом.

— Воды, если можно.

— Есть ощущение, что ты пришла воевать, — брат ставит передо мной стакан, наполненный водой, и садится напротив. — Мы тебе не враги. Мы одна семья.

— «Мы одна семья», — повторяю медленно и расправляю плечи. Аня поднимает на меня глаза. — Эту фразу я обычно слышу в ходе контрманипуляций. Нет. Семья — это поддержка и забота. Не знаю, что с нами случилось, но мы… давно не семья. Набор людей. У каждого своя цель. Вот так я чувствую… — выпаливаю правду.

— Ну ты у нас одна идеальная, — Аня складывает руки на столе.

— Я никогда так не говорила!

— Но это всегда и все чувствовали…

— Я пас. Ничего такого не чувствовал, — Генри поднимает руки. — Это что-то между вами.

— Спасибо, — киваю ему и уставляюсь на сестру. — Ты всегда меня не любила, Аня. Я только сейчас это поняла. Все твои плевки, подколки, скрытые намеки…

— А как можно любить ту, которую всегда ставят в пример? Отец всегда любил тебя больше. Ты похожа на маму. Нежная, утонченная, правильная. Катерина! — ерничает. — Я же унаследовала и характер, и внешность папы, но он… никогда меня не любил! — ее голос становится писклявым.

Генри обнимает Аню и гладит темные волосы.

— Я вас успокою. Наш папаша никого кроме себя и своих предков не любит.

— Это неправда, — зачем-то заступаюсь за папу.

По привычке.

— Это правда, — Аня кивает. — Но из всех нас Катю он любит больше.

— Глупости, — качаю головой.

Градус разговора спадает. Каждый остается при своем мнении и одновременно глотает горечь всего вышесказанного.

— Давайте ближе к делу, — прошу, посматривая на часы. У меня назначена важная встреча. — Что ты там говорила про Адама?

— Он шантажирует Генри, — говорит Аня.

— Это не так.

— Просто выслушай меня, Катя. Нас выслушай, — смотрит на брата и переводит пытливый взгляд на меня.

Я напряженно киваю и смачиваю пересохшее горло глотком воды.

— Несколько лет назад на Мосфильме мне поручили озвучить цикл расследований преступлений, совершенных в девяностых годах, — начинает Аня. — Каково же было мое удивление, когда одна из серий была посвящена ситуации, которая произошла в театре…

— … с мамой и отцом? — договариваю.

— Да. Поначалу это было даже увлекательно… Окунуться в атмосферу, которую в нашей семье часто вспоминали и одновременно с этим будто все время что-то не договаривали. Оказалось, что виновные в смерти дяди Арсения были найдены. Их даже было трое.

Я мысленно выдыхаю. Слишком часто думала о том, что убить троюродного брата мог наш отец. Да и слухи такие — что скрывать — ходили.

— Но зачем они решили его отравить? — не сдерживаюсь.

— Яд предназначался для мамы, Катя.

— Боже…

— Папа, по всей видимости, был ей очарован и выстроил репертуарную сетку так, что все значимые роли отдавались маме. Это не совсем устраивало остальных актрис, и они решили объединиться, чтобы ее отравить.

— Какой ужас! — прикрываю рот ладонью.

Лишить человека жизни из-за такой ерунды… Мне этого никогда не понять.

— Следователи тогда опросили всех свидетелей и даже устроили очную ставку троице, но позже их просто отпустили, а дело поспешно замяли.

— Но почему?

— Потому что одна из актрис — Ольга Кучера — была супругой уважаемого, очень известного иностранного бизнесмена. Он много заплатил. В том числе за свою неприкосновенность. Догадываешься, кто это был?

— Это… отец Адама, — внезапно осеняет мысль.

— Верно, Катя, — мрачно подтверждает Генри. — Старший Варшавский.

— А Ольга — его мать, — качаю головой, чувствуя как пульс бешено бьется в висках. — Почему я раньше не догадалась? Поэтому папа изменил отношение к Адаму перед свадьбой… Узнал, кто его мать…

— Да. Так как Лазарь Варшавский действовал инкогнито, а Адам носит его фамилию, папа не мог узнать его сразу, но, когда услышал фамилию Ольги, сразу все вспомнил и изменил свое отношение к будущему зятю.

— Но зачем тебе надо было, чтобы мы развелись? — вспоминаю махинации Ани со звонками.

— Я хотела угодить отцу… Хоть в чем-то стать лучшей. Но когда принесла новость о вашем разводе и весь расклад, получила жесткую оплеуху. Я ведь не знала, что они участвуют в операции. И про «Чужих детей» ничего не знала. Хотела стравить вас посильнее. Услышала, что Ирина Иванова больше всего боится бывших родственников, а для тебя самое ужасное — если Адам тебе изменит. Изменить голос для хорошего звукаря – пустяковое дело…

— И после этого ты хочешь, чтобы я сейчас тебе поверила? — горько усмехнувшись, поднимаюсь. — Тебе не удастся стравить нас еще раз, Аня. И, все, что ты сейчас рассказала, никак тебя не оправдывает… Я ухожу!

Глава 56. Катерина

— Девочки, осадите! — вступает Генри. — Катя, никуда не надо уходить. И никто не будет стравливать тебя с Варшавским, но если это он… В общем, надо разобраться…

Аня замолкает. Как и в детстве, вместо того чтобы расплакаться, кусает щеки изнутри. Раньше я считала ее стойкой, а теперь поняла, какая она несчастная. Но я ведь в этом не виновата?

Сестре двадцать три. Каких-либо серьезных отношений в

— Даже представить не могу, зачем Адаму тебя шантажировать? — двигаю полупустой стакан. — У него сейчас не лучшие времена…

— Вот видишь! — Аня тут же цепляется.

Думаю, ее нелюбовь к Варшавскому — больше от зависти.

Здесь нужен хороший психотерапевт и желание. Без желания и психология, и медицина бессильны.

Сердито зыркаю на сестру и договариваю для брата:

— Не лучшие времена… потому что Адам построил дом для нас. Большой, современный дом. А еще он раздал долги за фильм… Прокат был успешным, поэтому все компенсируется, только не сразу. В любом случае, суммы, которые ты называл — небольшие. Это просто смешно…

— Он может мне мстить, — Генри хмурится. — Я виновник аварии.

— Адам не знал, что там, в ту ночь был именно ты. Я видела его реакцию, когда он впервые услышал правду от меня.

— Тогда мстить за свою мать! — напоминает Аня.

— Это тоже нелогично… — продолжаю диалог с братом, игнорируя ее. — Во-первых, зачем мстить за человека, который был виноват в смерти другого. Скорее уж, мы или Миша с Настей должны мстить Варшавским. Во-вторых, Адам никогда не был близок с Ольгой. И вообще — не любит говорить о матери. Как-то он сказал, что не любит склочных, драматизирующих женщин. Думаю, это тоже связано с ней.

Я вдруг задумываюсь о том, как же мы друг друга дополняем, при этом абсолютно не раздражая. Прибалтийская холодность Варшавского будто бы не выкручена на максимум создателем. Сопереживание, чувственность и забота о ближнем ему не чужды. А моя русская импульсивность скрашена воспитанием и чувством меры.

Это же идеально!

Два абсолютно разных менталитета сошлись в своей стереотипной непохожести.

Аня снова недовольна.

— Нужно выяснить, кто за этим стоит. Рада, что у тебя все хорошо, Катя, но мы все страдаем. Мама, папа, Генри, я… Не понимаю, почему тебе все равно?

— И что ты предлагаешь? Обвинить во всем Адама?

— Я предлагаю, выяснить кто именно шантажирует Генри.

— Давайте выясним, — брат поддерживает и смотрит на меня умоляюще. — У меня жизнь под откос. В проекты не берут. Думал, что со временем забудется, но отец подкинул новых проблем. Теперь фамилия Шуваловы-Бельские все больше связана с махинациями и отдает чем-то неприятным.

— Думаю, ты преувеличиваешь.

— У меня есть знакомый из системы МВД. Он обещал помочь, — говорит Аня.

— А от меня что требуется?

— Раз уж ты так веришь Варшавскому, — говорит она сухо, теребя рукав толстовки. — Хотя бы не мешай… И ничего из того, что сейчас услышала, не рассказывай.

— Постараюсь, но я сделаю это из своих целей. Не хочу, чтобы Адам слышал весь этот бред. — бросаю взгляд на Генри и беру телефон, чтобы вызвать такси. — Я поеду…

— Я провожу, сестренка… Пойду переоденусь.

Дождавшись, когда мы останемся одни, Аня снова кусает щеки изнутри и смотрит на меня расфокусировано.

Я отворачиваюсь, потому что чувствую несправедливость.

Еще с утра было одно счастье.

Счастье меня наполняло, а сейчас будто чернота повылазила. Некрасивая и больная. Мне всегда было плохо, но я изо дня в день терпела напрасные тычки и обзывательства. Пыталась понять, как-то оправдать сестру, умерить свою гордыню. Зачем же? Какой в этом толк? Свою дочь я научу не терпеть, никого не оправдывать и ничего не ждать, ведь только передавая из уст в уста свои ошибки, мы можем уберечь наших детей от таких же.

— Не держи на меня зла, Катя… — в тишине произносит Аня.

Я киваю.

— Стараюсь. Видит Бог, я каждый день стараюсь ни на кого не держать зла, но знаешь… это сложно… любить людей, которые причиняют тебе страдания…

— Я тебя понимаю, — усмехается.

— Отчего же? Кажется, я ничего тебе не делала…

— Это и страшно, — она украдкой стирает набежавшие слезы. Всхлипывает через силу. — Страшно ненавидеть человека, который ни в чем не виноват. Умом все понимаешь, а сделать с собой ничего не можешь. Злость все внутри хуже болезни заражает. Так вышло: как сестру — я тебя очень люблю и восхищаюсь. Как любимую дочь папы — ненавижу.

— Мне очень жаль, — качаю головой, сама ощущая подступающие слезы.

— Мне тоже…

Мой телефон вибрирует на столе.

Такси уже во дворе.

Пора.

— Пойдем? — заглядывает Генри.

— Пока, Аня.

— Пока, — отворачивается.

Сил на то, чтобы посетить запланированную встречу, не остается, поэтому я сразу же называю свой адрес и по набитой машинами и людьми Москве еду к Лие. Отпускаю Ангелину и отвлекаюсь домашними делами.

Мысли периодически посещают разные, к вечеру успеваю себя накрутить, но все встает на свои места, когда в квартиру заходит Адам.

— Папа! — слышу топот босых ног. — Ты снова у нас останешься?

— Привет, Лия! А можно? — слышу уставший голос и как закрывается замок на двери.

Наш мир снова сужается до круга, все плохое остается за его пределами. О семейном разговоре больше не вспоминаю.

— Конечно, можно, папочка! Ты можешь спать со мной, если захочешь! У меня большая кровать. А мама будет читать нам сказку! Про короля…

— Вряд ли я усну, если твоя мама будет читать мне сказку…

От этих слов я вспыхиваю как тонкая спичка, чувствуя, как щеки загораются краской, а наша дочь заливисто хохочет и сообщает:

— Странный ты, папа! Я лично всегда от этого засыпаю…

Едва сдерживаю улыбку и достаю утку из духовки.

Хорошо, что Инга Матвеевна учила меня всем женским премудростям. Я довольно быстро перестроилась на жизнь вне стен поместья в Бресте и сейчас не чувствую никакого дискомфорта.

Мы ужинаем тихо и по-семейному, затем Лия принимает ванну и, лежа между родителями, слушает свою сказку.

Затихает.

— Действительно, уснула, — Адам накрывает ладонью узкое плечико и смотрит на меня. — У тебя все хорошо? — перемещает руку на мое лицо. Ласкает. — Ты не рассказала, как прошла ваша встреча…

— Нормально прошла, — равнодушно пожимаю плечами.

Выключаю ночник.

Комната заполняется уютным полумраком.

— Моя сестра меня ненавидит…

— Ты в этом точно не виновата, Катя.

— Спасибо. Сложно понять, почему люди, выросшие в одинаковых условиях, настолько разные…

— Это действительно так. Возьми наш киноцех. Режиссеров, актеров, сценаристов ежегодно из театральных вузов

— Да…

Я обдумываю, что мы действительно выросли очень разными.

Я и моя Аня.

А Адам любуется Лией.

— Каждый раз, когда смотрю на нее, будто бы больше в размерах становлюсь. — говорит он. — Выше и сильнее от любви.

— Думаю, это хорошо, — я расслабленно отвечаю. — Только если в меру. Чрезмерная любовь тоже вредит, — вспоминаю об отце. Если бы он не отдал все роли маме, дядя Арсений остался бы жив.

И Аня… Она бы относилась ко мне по-другому, если бы не чрезмерная отцовская любовь ко мне.

Все нужно взвешивать.

Особенно любовь.

Тогда твое блюдо будет самым вкусным!

— Пообещай мне, что, если у нас будут еще дети, мы будем любить их одинаково, Адам?

— Сначала ты пообещай мне, что у нас еще будут дети, — мужественных губ касается довольная улыбка.

— Я бы очень этого хотела!

— Конечно, мы будем любить их одинаково… Пока сложно это представить. Так, будто бы у тебя выросла еще одна рука, но я буду стараться, Катя. Я тебе обещаю. Это ведь так естественно — полюбить своего ребенка. Твоя плоть, твоя кровь, твои гены. Гораздо сложнее найти в себе ростки любви к чужим детям…

Я хмурюсь, вспоминая о Коле и Илье.

— Где они сейчас? — осторожно спрашиваю.

— В кадетском училище. Здесь, в Москве.

— Ты их навещаешь?

— Да… Коле — младшему — сложно. Он будто бы из другого теста слеплен, домашний, с открытой душой. Илья кадетской жизнью вполне доволен.

— Может быть, съездим к ним как-нибудь вместе?

— Если хочешь, Катя. Конечно, съездим!

Глава 57. Катерина

Время встретиться с мальчиками Ирины Ивановой выдается не сразу. Следующие полмесяца мы с Адамом заняты работой.

Каждый — своей.

Он полностью углубляется в новый проект: полнометражный фильм о Великой Отечественной войне с неожиданной, щедрой поддержкой от Фонда кино. Я, помимо своих ежедневных обязанностей и небольших съемок, занимаюсь нашим домом.

Голова от счастья и забот кружится.

Спальня и комната Лии частично обставлены. Занимаюсь гостиной и всем остальным. Конечно, стараюсь. Много времени провожу в телефоне, поддерживая связь со строителями и мебельными бутиками, выезжаю в ателье и встречаюсь с дизайнером.

— Очень интересная стена в гостиной, — обращаю внимание на узор в японском стиле, пока рассматриваю фотографии дома подробнее. — Это дизайнер посоветовала?

— Нет, — Адам отвлекается от планшета, с которого вычитывает новый сценарий. — Это была идея Аси…

— Ясно, — сдержанно улыбаюсь и отворачиваюсь, чем привлекаю внимание мужа к себе.

Редко бывает, что между нами становится так неуютно.

— Договаривался о работе с художником и все контролировал я сам. Получилось вроде неплохо. Как ты считаешь? — гладит мою шею сзади.

Я таю.

— Да, — мягко произношу и оборачиваюсь. — Очень красиво, Адам. Все в порядке. Пойду в душ, чтобы тебя не отвлекать…

Оказавшись в ванной комнате, еще долго перевариваю мысли.

В том, что Ася помогала, нет ничего такого страшного… Мы ведь развелись. Каждый пошел свой дорогой, думая, что навсегда. Я строила семью с Арманом, Адам — тоже жил дальше.

Это сложно принять, но мы стараемся.

На прошлой неделе Варшавский нашел в ящике барочного секретера рабочую папку Багдасарова, случайно им оставленную здесь. Конечно, деликатно промолчал, но я уверена, что ему было неприятно. С другой стороны, для того, чтобы терпеть такие напоминания о прошлой жизни партнера, требуется или полное равнодушие, или… большая любовь?

Любовь, что выше гордыни и чувства собственничества.

Наша — именно такая.

Но следующие несколько дней я обхожу злополучную стену стороной… И маюсь!

***

— Ты когда-нибудь думал забрать этих мальчиков себе, Адам? — спрашиваю, когда мы наконец-то едем к Ивановым.

Синоптики обещали небывало жаркий август в Москве, но пока по лобовому стеклу отрывисто бьет дождь и довольно прохладно, поэтому Лия осталась с Ангелиной.

— Скажем так… Мысли такие были…

— Что тебя остановило?

Он склоняет голову набок и задумчиво размышляет над ответом.

Как всегда, заходя на эту грань нашей жизни — зыбкую и хрупкую, я немного волнуюсь. Мне привычнее другие грани — светлые, ровные, не вызывающие опасений. Это любимая работа, дом, наши чувства, и тепло, которым мы делимся друг с другом.

Все, что связано с разводом и моей семьей, я стараюсь обходить, хотя сделать это полностью невозможно. Аня звонит каждый день, отчитывается о ходе расследования. На шантажиста завели официальное дело, Генри написал заявление в полицию и во всем признался отцу.

Как бы то ни было, это меня порадовало.

— Я отвечу тебе, как есть, Катя. Не из желания тебя понравиться и показаться порядочнее, чем я есть.

— Ты уже мне нравишься. Я ведь тебя люблю, Адам…

Он тепло улыбается.

Человек, который столько помогает другим и все еще сомневается в своей порядочности!

Ну откуда в нем это?

— Сначала опекунство и усыновление были невозможны — пацанов выслеживали сектанты, спецслужбы оформили подписку о невыезде из Москвы, организовали кучу охраны, долго их скрывали. Потом это было неуместно. Не подумай, здесь нет высокомерия или чего-то такого. Наоборот…

Замолкает.

Будто волнуется, но усиленно скрывает это за маской мужественности и спокойствия.

— Объяснишь? — спрашиваю я и поглаживаю ладонь, обнимающую рычаг коробки передач.

— Я ведь не справился… Взял на себя ответственность за свою семью и не справился. Так имел ли я право брать еще одно обязательство? Если в случае с Лией, у нее всегда были я, ты и твоя семья, то у Коли и Ильи никого нет. Ошибки быть не может. Тогда я решил встретиться с детским психологом, специализирующимся на работе с опекунами и замещающими семьями.

— И что она сказала? Мне кажется, любая семья лучше, чем ее отсутствие!

— Это не совсем так, Катя… — он серьезно качает головой. — Так считают только те, кто никогда с этим не сталкивался. Психолог задавал много вопросов и оставил мысль, которая меня остановила от дальнейших необдуманных шагов:«Хуже сиротства может быть только вторичное сиротство».

— Вторичное сиротство?

— Да. Когда опекуны не справляются и… оформляют возврат. Представляешь, — смотрит на меня коротко. — Возврат на

— Это же просто ужасно, Адам.

— Согласен. У возвращенных детей развивается особое недоверие к взрослым, психика ломается к чертям. С подростками, такими как старший, еще хуже: они ведь часто сами обращаются в опеку, чтобы отказаться от новой семьи.

— Ты решил, что не справишься со всем этим один?

— Я решил, что мнимая добродетель — это зло, которое я всегда порицал в других. И надо быть честным с собой и с ними тоже. Илья мне не доверяет, а доверие — это не то, что вырабатывается против шерсти. Да и помогать можно по-разному. Я оформил официальное наставничество, Катя. Еще три месяца назад.

— Ох… Я не знала! — удивляюсь.

— Собрал все необходимые документы, в том числе медицинские. Конечно, никаких прав, кроме как забирать парней на выходные и навещать их, у меня нет, но так я знаю, что у них все хорошо. Что касается то, что будет дальше… Первое, что нужно определить: реальный мотив потенциального опекуна. Моим сразу после окончания операции силовиков оказался долг. Я чувствовал себя должным, даже обязанным заняться судьбой Коли и Ильи.

— Разве это плохо?

— Это неправильно, Катя. Единственным мотивом взять ребенка к себе домой навсегда, должно быть «желание отдавать». Делиться с ним всем, что у тебя есть: знаниями, принципами, опытом. И любовью, конечно. Это главное. Чужих детей важно полюбить, как своих…

Теперь и я замолкаю. Осматриваю светлые волосы, невозмутимое лицо и широкие плечи, скрытые под пиджаком. Встречаю внутри внезапный приступ любви к этому мужчине и в очередной раз им восхищаюсь. Быть честным с собой настолько — для меня показатель его порядочности и ума. Ведь в таком деле, как «опекунство» необходимо быть именно таким.

Кому-то действительно не удается любить чужих детей…

А мужчинам сложнее вдвойне. Материнство встроено в женщину природой. У каждой из нас есть струны, чтобы сыграть мелодию любви по отношению к любому ребенку. Своему или чужому — неважно.

Но ведь женщина может помочь мужчине?

Дать ему подсказку, направить.

Мы как раз подъезжаем к длинному зданию за высоким металлическим забором. Парадный вход с выбеленными колоннами знаменует широкая, каменная лестница. Территория кадетского корпуса вычищена до блеска, а по зеленой аллее маршируют кадеты.

— Можем идти? — спрашивает он.

— Подожди, пожалуйста. Мы не договорили. Мне кажется, ты слишком строг к себе, Адам, — не спешу выходить из машины.

— Возможно, — Адам разворачивается ко мне. — Отец воспитывал меня в строгости. Я привык.

Между широких бровей возникает глубокая складка, а лицо выглядит задумчивым.

— Любовь — это вовсе не дар, дорогой! — продолжаю мягко и волнительно. — Любовь — это навык. Сердце можно научить любить. Помнишь, как говорят у нас в театральном?

— Расскажи… Я видимо забыл. — Теперь он улыбается и смотрит на меня с теплотой.

— Чтобы сыграть любовь, надо представить, что она уже есть… Она уже в тебе, Адам. Разговаривай и смотри на Колю и Илью так, будто ты их уже любишь. И твое сердце откроется!

— Я постараюсь, — вздыхая, отвечает он и кивает в сторону ворот. — Пойдем.

— Конечно

Пока направляемся к входу, я принимаю звонок от сестры. Голос у нее странный, взвинченный.

— Катя! Ты сейчас занята?

— Да, занята. — украдкой посматриваю на Адама.

Он заботливо удерживает зонт над нами.

— Приезжай в Шувалово, Катя. Ты нам сейчас очень нужна…

— Что случилось? Что-то с папой? — пугаюсь.

— Полиция нашла шантажиста. Ты была права. Это не Варшавский…

— И кто же он? — резко останавливаюсь.

— Это она… Шантажистка. Приезжай скорее, Катя!

Глава 58. Катерина

С волнением переступаю порог кадетского училища. Во-первых, быстрый разговор с сестрой оставил неприятное послевкусие и непонимание происходящего, во-вторых, переживаю, как ребята отнесутся к моему появлению.

Одно из самых полезных качеств, которым обладают все актеры и актрисы: умение отключиться от проблем, чтобы они не мешали съемочному процессу, и быть в моменте. Вовремя об этом вспоминаю и пользуюсь.

Мы встречаемся в учебном классе, к которому ведет просторный коридор с высокими окнами. На подоконниках и подставках вдоль стен — комнатные растения. В воздухе пахнет чем-то вкусным, ванильным. Видимо, рядом располагается кадетская столовая.

Вжимаюсь в руку Варшавского и разглядываю знакомые лица и короткие стрижки. Коля и Илья кажутся мне повзрослевшими и серьезными. Правда, это ненадолго, потому что младший тут же бросается обниматься к Адаму и весело кивает мне. Илья же остается безучастным.

В классе тоже светло и тихо. Мебель не новая, но все очень чисто. И вообще, все здесь будто по линеечке: стены, парты, дети…

Я чувствую себя неудобно, потому что с пустыми руками.

Наверное, русский человек к этому привык — проявлять заботу через передачки, вот только они в училище категорически запрещены. «Лучше я дам им деньгами, и они купят сами, что захотят» — сказал Адам, но женщину, если уж она решила причинить кому-либо «добро», не остановить.

— Коля, Илья, — говорю я, открывая сумочку. Попутно рассматриваю кадетскую форму. Она чистая, воротнички белые, только ботинки у мальчиков разные. У Ильи как новенькие, а у Коли со сбитыми носами. Непорядок. — Я привезла вам шоколад. Он хоть и органический, но очень вкусный. Попробуйте.

— Нельзя же… — недовольно произносит старший.

— А мы никому не скажем, — неловко улыбаюсь Адаму. — Вы съедите его сейчас, при нас. Никто не узнает…

— Не положено.

— О, спасибо, Катерина Антоновна! — Коля выхватывает свою, падает на стул и тут же вскрывает.

Смешно чавкая, болтает ногами.

— Илья, — говорю растерянно, стоя с шоколадкой в руке. — Съешь, пожалуйста…

— Хорошо, Катерина Антоновна. Спасибо. — неожиданно соглашается.

Мы ведь неплохо ладили с ним на съемках. И я от всей души. Это не подачка и не желание их купить.

Разговор с Адамом произвел на меня неизгладимое впечатление. Заставил взглянуть на детей-сирот совершенно по-другому. Любой женщине было бы неприятно, если бы муж женился на ней только лишь из желания помочь.

Дети тоже не заслуживают жалости. Даже сироты. Они достойны самого лучшего: любви, понимания и уверенности в собственной значимости. Чтобы взрослый видел в них личность, развивал ее и поощрял.

— Как у вас дела, парни? — Адам выдвигает

— Все нормально, — беспечно отвечает Коля.

Я улыбаюсь, потому что настолько разных братьев я еще не видела. Илья — это сдержанность и собранность, Коля — неуемный ураган, вызывающий улыбку.

— Как твоя учеба, Николай? — Варшавский складывает руки на парте.

— Нормально…

— Он врет, — жуясь говорит Илья. Довольно равнодушно.

— Сам ты врешь, — младший обижается и смотрит на брата зло.

— Учится он плохо, потому что на уроках не отвечает. А не отвечает, потому что боится. Его их староста достает.

— Нормально все, — всхлипывает Колька и смотрит на нас. — Подумаешь, Кайгородов! Если бы не его друзья, я бы ему такую взбучку обеспечил. Как мячи бы у меня летали…

— Что ему от тебя надо? — спрашиваю осторожно и достаю из сумки влажные салфетки.

Надо избавиться от следов преступления.

— Возьми, — предлагаю Илье, и сама достаю салфетку для Коли. — Вытри рот, подбородок, а затем руки, — привычно прошу. Лия хоть и отличается аккуратностью, но эти слова я повторяю по несколько раз в день. Дети есть дети. Они мараются. — Еще вот здесь — на щеке.

Коля стирает шоколад рукой.

— Не знаю я, что им надо, — насупленно говорит. Причем Адаму. — Но стоит мне только поспорить с Венькой, как за него все заступаются. Бросаются на меня, обзываются. Они дождутся, я их по одному начну ломать…

— Коля… — ахаю.

— Ну а чего? Или тоже заведу… свою стаю.

Адам хмурится.

Дотянувшись до их парты, сминает упаковки от шоколада и убирает в карман своего пиджака.

Обращается к Коле:

— Умному, уверенному в себе человеку стая не нужна.

— И что это вообще за слово такое — «стая»? — осторожно спрашиваю.

— Венька сам их так называет.

— А у вас здесь учебное заведение или что?! — взволнованно смотрю на Адама. Он обхватывает мою ладонь. — В стаи сбиваются шакалы. А вы… дети. Вы должны дружить.

— Я зайду к воспитателю, — успокаивает Варшавский.

— Хорошо… А во внеурочное время чем занимаетесь? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Футбола здесь нет. — Коля снова расстроен. — Я по вечерам на асфальте мяч пинаю.

Вот, значит, отчего у него ботинки все битые-перебитые?

— Ну, а ты Илья?

— Я хожу на военное дело и на стрельбу.

— А по выходным?

— По выходным всех родители разбирают, мы обычно вдвоем остаемся, — Коля, кажется, забывает о стаях и шакалах. Снова становится веселым.

— Скучно вам, наверное? Вдвоем.

— Илье не скучно. Он читает.

— А тебе?

— А я… делаю вид, что читаю. А сам в окно смотрю, — искренне улыбается Колька. — Окна у нас на главную улицу выходят. Машины считаю или прохожих. А еще Адам вот… приезжает, — смущается и опускает глаза.

Я рассматриваю стриженную макушку и отвожу взгляд.

Сердце сжимается против воли. Вроде и понимаю, что все неплохо у них, воспитываются в сытости, строгости и в чистоте. Все хорошо, но так хочется сделать для них чуть больше. Самую малость.

— Может быть, вы как-нибудь приедете на выходные к нам? — приглашаю со спокойной улыбкой.

Конечно, я должна была обсудить это с Адамом, и только потом озвучивать, но не думаю, что он будет против. По крайней мере, негативной реакции нет.

— Можно организовать, — Варшавский, все взвесив, отвечает.

— Ура! Мы поедем на выходные! — Коля выскакивает из-за парты, стул валится на пол. — Пойду Сашке расскажу, — прибравшись за собой, убегает.

— А ты… поедешь?

Илья поправляет золотую пуговицу на кителе, бросает короткий взгляд на Адама и кивает.

— Посмотрим.

Глава 59. Катерина

После того как Адам встречается с воспитателем и обсуждает с ним конфликт в классе, я прошу отвезти меня домой.

Про свое намерение посетить Шувалово не рассказываю.

Возможно ошибаюсь, но…

Во-первых, я обещала Ане сохранить конфиденциальность ее расследования, во-вторых, не знаю, как Адам отреагирует: моя семья — пожалуй, единственный камень преткновения между нами. Мы пока не говорили о дальнейшем общении с ними.

Как это все будет?

И вообще, о том, что будет дальше?

Статус отношений волнует меня, как любую влюбленную женщину. Официально мы разведены, но… планируем жить в новом доме. С Багдасаровым такой расклад меня более чем устраивал, а с Варшавским всегда хочется больше.

Все хочется разом.

Быть его музой, его любовницей, его женой.

Думая обо всем этом, я впервые за долгое время направляюсь в родительский дом.

Едва завидев белые колонны и высокие окна большого дома, сердце начинает неистово трепетать от предвкушения. Сейчас я уже понимаю, это чувство встроено в каждого человека. Наше детство — уютная колыбель, в которую мы постоянно хотим вернуться. Даже мысленно. И когда в сердце покой, и в минуты уныния. Я люблю сакральный смысл этого места, так как он встроен в мою ДНК.

А еще я никогда не относилась к Шуваловым-Бельским, как к бриллиантам, которые стоит надевать лишь на светские приемы и интервью. Семья для меня больше, чем регалии.

Наши предки — выдающиеся творческие деятели и политики. Сильные женщины и умные мужчины, достигшие в свое время небывалых высот. Они почти всегда являлись одними из главных лиц страны, будь то Российская империя, СССР или суверенная Россия.

Но я хотела понять их по-человечески…

Что руководило бабушкой Аней, когда она не нашла в себе сил полюбить собственных детей? И почему она тогда не возненавидела свой балет? Ведь он тоже лишил ее любимого Алана Маккоби! Для меня — именно это интересно. Люди, мотивы их поступков, принятые решения. А не награды, принадлежность к высокому роду и достояние.

В доме внушительное количество людей.

— Что происходит? — спрашиваю у мимо пробегающей горничной. Кажется, ее зовут Наталья.

— Катерина Антоновна! Здравствуйте.

— Здравствуйте, — снимаю пиджак и перекидываю его через руку. По-свойски озираюсь. — Папа принимает гостей?

— Дает интервью первому каналу. Телевизионщиков в доме как собак нерезаных. Ой, — замолкает. — Извините, Антон Павлович съемочной группе Шувалово показывает, а все остальные в столовой. Кажется, что-то случилось…

— Спасибо! — направляюсь туда по нескончаемому, просторному коридору с миллионом окон.

В столовой почти все в сборе. Кроме Александровых.

Настроение и правда

— Всем привет, — приветливо улыбаюсь и чувствую внутри небывалое спокойствие.

Наконец-то в моей душе — полная свобода. Я никому здесь не обязана ни своей карьерой, ни своим финансовым положением. Дать мне роль в большом фильме было отличной идеей Адама. С помощью нее я полностью сепарировалась, а деньги придали мне уверенности в себе.

Сейчас я начала усиленно сотрудничать с новым пиар-директором и больше не соглашаюсь на проходную работу в некачественных проектах, а значит, буду развиваться и дальше.

— Катюша, — направляется ко мне мама. — Дорогая моя! Как давно я тебя не видела! Какая ты красивая! Только немного уставшая.

— Нет. Я не устала, мам. — размещаю вещи на стуле, приветливо улыбаюсь Насте и Артему, киваю сестре и прямым взглядом смотрю на брата. — А где Миша и… Ева? — спрашиваю у него.

Он пожимает плечами и задумчиво отпивает кофе.

Нервничает заметно.

— Евангелину задержали на двое суток. Он поехал ее спасать. Скорее всего, вносит залог.

— Зачем она это сделала? Зачем шантажировала тебя?

Молчит.

— Генри? — хмурюсь.

— Скажи им уже, — Аня недовольно морщится и поднимает взгляд на меня. — У Евы, оказывается, не было никакого видео. Она с помощью знакомого монтажера слепила ролик с похожим автомобилем, как у Генри, а он так боялся, что все вскроется и даже не проверил.

— Никогда не поверю, что ей нужны были деньги… — рассуждаю.

— Она просто мне мстила, — со стуком ставит чашку. — Потому что Бэлла — моя.

— Господи, — прикрывает рот мама.

Мы с Настей снова переглядываемся.

— Мы встречались с Ребровой почти шесть лет назад. Ничего серьезного я не планировал, а она, оказывается, мечтала выйти за меня замуж. Ей всегда нравилась наша семья. Ева была начинающей актрисой, и я для нее был кем-то… вроде звезды. Когда она пришла с новостью о беременности, я оплатил все расходы… ну… вы понимаете, — вздыхает. — А она спустя три месяца приперлась сюда, в Шувалово, уже с Мишей. Что я должен был делать?

— Как минимум открыть брату глаза! — говорит мама взволнованно.

— Ева бы все равно с нас не слезла. Она хотела быть частью этого дома. Шуваловой-Бельской. Или… хотя бы Александровой.

— Поверить не могу, что Бэлла — не Мишина дочь, — теперь беременная Настя волнуется, а Артем пытается ее успокоить.

— Что еще мы узнаем о тебе, Генри? Что ты внебрачный сын Инги Матвеевны? Скажи? — ругается Аня.

— Уж лучше бы так, — мама разочарованно качает головой. — Зачем ты предал собственного брата?

— У меня не было выбора! Жениться на Ребровой я не хотел. Она бы все равно вышла за кого-то из нас. Миша хотя бы этого хотел. Сам! Я — нет.

— Он все это время воспитывал чужого ребенка, Генри, — тихо произношу. — Как ты мог?

Ну, почему он такой инфантильный?

Два метра ребячества, ей-богу.

— Да почему чужого-то, Катенок? — он называет меня Жориным прозвищем и… улыбается своей располагающей улыбкой. — Мы братья. У нас одна мама, а отцы — какие-никакие, но братья. Даже тест на отцовство не дал бы Мише стопроцентную уверенность, что отец — не он.

Мое лицо тут же обдает сквозняком.

— Урод! — с воплем заходит Александров из летнего сада. — Я тебя убью.

— Миша! — вскрикиваю, вовремя отлетая в сторону, потому что в следующий момент он врезается в Генри и сносит его голову кулаком.

Прикрываю глаза, чтобы не видеть кровавых последствий столкновения.

Всегда сдержанная мама одновременно пытается их разнять и не попасть под очередную атаку.

— Мальчики! Прекратите! Дом полон журналистов. Что скажут о нас люди? Нам сейчас нельзя мелькать на страницах газет. Мы должны быть одной семьей! — дергает старшего сына за локоть, но вовремя одумывается и делает шаг назад.

Генри выше, сильнее и объективно должен бы выиграть, но в жизни зачастую побеждают обстоятельства: во-первых, чувство вины — яд, замедляющий естественные реакции, во-вторых, Миша нападает слишком неожиданно.

Зафиксировав шею противника ладонями, он разъяренно хрипит:

— Я тебя убью! Ты мне больше не брат.

— Миша… Пожалуйста, дорогой… — зовет его плачущая Настя. — Достаточно. Прекрати.

В последний момент — отпускает.

Смотрит зло и сплевывает на пол.

— Пожалуйста, — Настя всхлипывает. — Миша.

— Не реви, — говорит ей брат-близнец и бросает на всех такие же разъяренные взгляды.

Будто мы могли что-то предположить или даже знать…

Генри с трудом, но откашливается. Его тут же отпаивает чаем мама.

Александрова же уводят в другое крыло Григоровичи.

Я чувствую огромную потребность поскорее отсюда уйти. От лицемерия и многолетней лжи, ценой которого является маленький ребенок. А еще возникает острое желание снова спрятаться в нашем уютном мирке. И никого-никого, никогда туда не впускать.

— Я поеду…

Прихватив свои вещи, иду мимо телевизионщиков, никого вокруг не замечая. Пересекаю забитый людьми холл, открываю дубовую дверь, медленно спускаюсь с лестничного пролета перед домом и иду по вымощенной камнями дорожке.

— Катя!

Оборачиваюсь.

— Я тебя провожу, — нагоняет меня Аня.

— Проводи, — говорю я, заправляя волосы за ухо, и надеваю пиджак.

За время моего нахождения в доме стало прохладно и пасмурно.

Сестра идет справа. Сначала молчит, потом заводит ту же песню:

— Пожалуйста, не говори ничего Адаму, Катя. Я хочу проверить еще одно свое предположение…

— Еще одно? — усмехаюсь.

— Ты находишь это забавным? — сердится она. И приглаживает собранные в хвост темные волосы. — Отцу грозит реальный срок за махинации с деньгами Фонда, мама тоже под колпаком у налоговой. И кому это нужно? Вот серьезно? Твои предположения.

— Откуда я знаю?

— Постой! — останавливает меня. — Подумай логически, Катя. Проблемы у отца начались, когда Адам подружился с Остапчуком. Папу из руководства Фонда вычеркнули, а Варшавского теперь спонсируют по полной.

— Потому что он выпустил успешный фильм, Аня, — забрасываю сумочку на плечо, и смотрю на нее прямо. — У папы такого успеха давно не было -- не хочу его обидеть, но это так. И… Хватит видеть зло там, где его нет и быть не может.

— Ладно, — ворчит сестра и прищуривается. — Не хотела тебе говорить… но для тебя у меня тоже есть эксклюзив.

— С Рониными? — удивляюсь я.

Сердце неприятно колет.

— Зачем, скажи мне, если у вас все хорошо, ему видеться с Асей? — спрашивает напоследок Аня, разворачивается и уходит.

И правда… зачем?

Глава 60. Адам

Возле здания суда не протолкнуться.

Втискиваю автомобиль между «Газелью» и «Мерседесом» и посматриваю на крыльцо, у которого, несмотря на пасмурную погоду, столпились журналисты.

Первым выходит Генри.

Часть репортеров тут же направляются к нему, но он выставляет вперед ладонь и отказывается от комментариев. Застегивая пиджак, равнодушно озирается, а, когда видит меня, прищуривается и… кивает.

— Вот говнюк, — ворчу, наблюдая, как он приближается к машине.

Без удовольствия опускаю стекло.

Знает ведь, что при журналистах скандалить не буду. Не такой я человек.

— Адам, привет, — говорит Генри, склоняясь.

— Привет, — отвечаю, глядя на дорогу.

— Катерину ждешь?

— Ее.

— Ясно. Сейчас уже выйдет. Судья назначила еще одно заседание, сегодня не успели заслушать всех свидетелей. Отец будет также, под подпиской о невыезде.

— Понял, — киваю.

Создается неловкая пауза.

— Что-то еще? — поворачиваюсь.

— Адам, я хотел извиниться перед тобой…

— Здесь хочешь извиниться? — усмехаюсь, замечая Катю.

Она выходит из здания суда с Аней, которая тут же отворачивается, и на секунду замирает, рассматривая своего брата рядом с открытым окном.

— Нет, не здесь.

Смотрю на него и качаю головой.

— Тогда найди место, чтобы извиниться. Или у тебя с этим проблемы? — грубовато спрашиваю.

Катя беспокоится, будто сомневается, что я сдержусь. Обещал ведь, что ничего ему не сделаю и мстить не собираюсь. Наша семья для меня гораздо важнее, чем месть. Месть, зависть и злость — болезни, но вполне излечимые. Я искренне желаю всем, кто ими страдает, выздоравливать!

Генри продолжает мяться.

Вот что за человек?

Вроде взрослый, не самый хреновый, но ведет себя как двухметровый ребенок уровня моей пятилетней дочери. Отвечать за свои же поступки вообще не планирует.

— Я тогда… завтра в офис заеду?

— Заезжай, если смелости хватит. — Намеренно игнорирую протянутую для рукопожатия ладонь и замечаю, что Аня, в свою очередь, что-то яростно доказывает Катерине. — Катя, поедем? — громко спрашиваю у нее.

Робко кивнув, она запахивает легкое, светлое пальто и садится в машину.

— Привет, — она грустно мне улыбается и устало вздыхает. — Как ты долетел?

— Привет. Все отлично. Иди ко мне.

Забив на дюжину журналистов, привлекаю Катю к себе за плечи и, зафиксировав лицо ладонью, настойчиво целую мягкие губы. Утопаю в их нежности и податливости, в нос проникает изысканный, женский аромат. Что-то цветочное, с ноткой клубники.

Несмотря на то что работы было достаточно, три дня в Питере длились слишком долго.

Я банально соскучился.

Отклоняюсь и большим пальцем поглаживаю едва заметные веснушки. В повседневной жизни моя Катя почти не использует косметику. До сих пор не верится, что все закончилось и я в любой момент, как и раньше, могу оказаться рядом с ними.

Все прошло. Жизнь продолжается.

— Отвезти тебя домой? — спрашиваю, убирая прядь длинных волос за ушко и касаясь миниатюрной серьги в мочке.

— Нет, — она неловко улыбается и гладит щеку о мою ладонь. — Я с Аней поеду. Надо… с Настей встретиться. Я обещала, что мы вместе выберем коляску для малыша.

— Мне казалось, вы все выбрали в прошлый раз.

— Нет. Все, кроме коляски, — Катя поглядывает на автомобиль сестры. — Посижу с тобой еще немного и пойду.

— Сильно расстроилась? — массирую тонкую шею.

По-девичьи с обидой всхлипывает.

— Они говорили такие гадости про папу…

Наверное, потому, что воровать — это плохо. Даже если это уже ворованное.

— Держись, любимая… — единственное, что могу сказать, и приветствую знакомого уверенным кивком.

— Это кто? — Катя прищуривается и провожает товарищу взглядом.

— Остапчук. Из Фонда…

— Вы хорошо знакомы? Дружите?

— Мы достаточно знакомы, чтобы у меня не возникло желание с ним дружить, — смеюсь и тут же о нем забываю.

— Заседание перенесли…

— Я знаю.

— Откуда? — смотрит на меня подозрительно.

— Твой брат-остолоп только что сказал.

— Точно, — выдыхает. — Кстати, если встретишь Мишу, передай ему, что Бэлла очень по нему скучает. Ева улетела за границу, сказала, что ей нужно восстановить нервную систему. Генри забрал заявление, ей больше ничего не угрожает.

— Кстати, как она узнала, что в аварии виноват именно твой брат?

— Он сам ей сказал, — ворчит Катя. — В один из вечеров перебрал с алкоголем и выложил ей всю правду. Она состряпала видео и начала его шантажировать.

— А что с Бэллой?

— Она в Шувалово. Ее сейчас бросили все. И мама, которой Бэлла нужна была только для того, чтобы попасть к нам в дом. И отец… Вернее тот, кого она считает своим отцом.

Так бывает…

— А какие у них отношения с Генри?

— Какие? — Катя вздыхает. — У всех нас прекрасные отношения с Генри, до тех пор, пока дело не касается ответственности. Бэлла воспринимает его, но как дядю. Не более того…

— Ясно, — снова привлекаю ее к себе и целую в уголок губ.

Трижды.

Потому что соскучился.

Сил моих нет, как соскучился.

***

На этаже бизнес-центра пахнет кофе и сладковатыми до приторности духами. Сунув телефон во внутренний карман пиджака, направляюсь в свой офис. На столе моей ассистентки — вселенский хаос, а она сама, как и всегда, занята макияжем.

— Здравствуйте, Адам Лазаревич! — пугливо опускает зеркальце на колени. — Простите.

— Продолжайте, — вздыхаю, открывая дверь в кабинет.

Уже не ругаюсь.

Нанимать сотрудницу только из-за того, что ее зовут Катерина, было слишком недальновидно, но бизнесменом в полном смысле этого слова ваш слуга и не назывался. Я режиссер, который не любит давления со стороны продюсеров и выпускающей компании. Отсюда, стать учредителем своей — было чем-то логичным и последовательным.

— О, привет! — Стефан нехотя поднимает глаза от экрана ноутбука. — Ты что-то припозднился сегодня…

— У Шувалова-Бельского был суд.

— Ааа… — откидывается на спинку кресла. — И как там твои бывшие родственники?

— Родственников не выбирают, — недовольно на него смотрю и рыскаю по столу в поисках нужных бумаг. — И почему это они бывшие?

— Все время забываю,

— Не представляю, как ты это делаешь… — наконец-то нахожу нужную папку со стикером «на подпись М.А. Александрову».

— Мне нравится… — пожимает плечами брат. — В конце концов, в поставках металлопроката точно так же, как в твоем кино: если знать нюансы, то все получается.

— Возможно, — поверю ему на слово. — Ладно. Я уехал.

— Уже?

— Надо найти Михаила, — рыскаю по карманам. — Харламов через отца отыскал адрес, где он скрывается от всех. Съезжу, поговорю.

— Страшно в этой России. Что случись, даже не спрячешься, — с иронией выдает Стефан, когда закрываю за собой дверь.

— Я ушел, — киваю горе-ассистентке.

Пока около часа еду в загородный отель, думаю о том, какая интересная штука — эта жизнь. Короткая, но у всех с виражами.

Мой отец ушел сравнительно рано. С матерью они познакомились, когда оба были молоды. Рассудительный, порядочный мужчина из богатой, влиятельной семьи влюбился без памяти в начинающую актрису и пошел против всех. Сюжет не нов и банален.

Первенец нужен был девице как мертвому припарка, но это был отличный способ показать себя новым родственникам. Теперь она была не просто возлюбленной, а стала женщиной, которая родила одного из Варшавских.

Только вот заниматься этим самым ребенком мать не собиралась. Ее мечтами были известность и карьера в России.

Отец купил место для Ольги в самом популярном театре Москвы, лично занялся моим воспитанием и потакал всем капризам жены.

Затем между ними произошел серьезный конфликт, который в нашей семье никогда не обсуждался. Мать вернулась домой и решила справиться с угрозой, нависшей над браком, как умеет — забеременела вновь.

Только в случае со Стефаном, наверное, стала старше и сентиментальнее. По крайней мере, когда отца не стало, я всегда ощущал ее любовь к брату и полное отсутствие каких-либо чувств ко мне.

На территории отеля довольно уютно и уже по-осеннему ярко. Поговорив со службой размещения, направляюсь к самому дальнему домику и около минуты активно стучусь в окно.

— Что? — открывает дверь заспанный Александров в одних брюках.

— Привет, — вручаю ему папку. — Кое-как тебя нашел… Чем у тебя воняет?

— Я пил. Много, — ежится от холода и пропускает внутрь. — Зачем ты меня искал?

— Документы подпиши, будь добр. Бизнес не терпит пауз.

— Ну, давай подпишу, — садится за журнальный столик. — Ручка есть?

— Сейчас, — рыскаю по карманам. — Точно помню, что брал. Вот, — вручаю и внимательно слежу за тем, чтобы все документы были подписаны.

Обстановка вокруг удручающая. На полу несколько пустых бутылок из-под дорогого виски, на столе — набитая окурками пепельница. В номере пахнет сыростью, табаком и перегаром.

— Вот, — Миша закрывает папку и вручает ее мне. — Я все подписал. Дай мне еще неделю, Адам. Потом решу, что со всем этим делать…

— Неделю? — раздумываю, почесывая подбородок, и сую папку под руку. — Может, уже завяжешь? Катя передала, что Бэлла сильно по тебе скучает…

Он удрученно качает головой и тут же тянется к начатой бутылке.

— Я не могу… Не могу ее видеть. Понимаешь? — хрипит зло.

— Хм… Не очень, если честно, — забрасываю ладони в карманы брюк и смотрю, как наполняется алкоголем стеклянный стакан. — Расшифруй, будь другом…

— Не могу ее видеть!

— Почему?

— Потому что она не моя. Как ты не понимаешь?

— Ты все это время воспитывал ее, как родную. Честно, не понимаю…

— Как родную! Вот! — запрокидывает внутрь содержимое стакана и морщится. — А она мне неродная, — сипло договаривает.

— И? — теперь и меня передергивает.

— И я не хочу ее видеть… Как и ее лживую суку-мать!

— Как знаешь, — прощаюсь и выхожу.

Медленным шагом иду обратно к машине и, забросив папку назад, долго сижу в тишине.

На душе становится гадко.

Запах прокуренного номера въедается под кожу.

Мерзко от слов отца про собственную дочь.

Я ведь всегда жил со стойким убеждением, что чужого ребенка полюбить невозможно, но понять сейчас Александрова не в силах.

Как?

Как можно отталкивать любящего тебя ребенка — беззащитного и беспомощного — только лишь потому, что в нем течет чужая кровь?

В голову бьет еще одна мысль.

Коля Иванов…

Ведь я поступаю с ним точно так же. Замечаю, что парень тянется, но намеренно его игнорирую. Пропускаю отправляемые им сигналы и делаю вид, что все и так в порядке.

Но это непорядок…

И как там Катя советовала? Представить, что я… уже их люблю, и тогда сердце откроется? Может быть, не только мое. Ведь Илья нормальный парень, здравый. Скорее всего в нем я даже больше узнаю́ себя, чем в младшем?

— Я попробую, — поворачиваю ключ в замке зажигания и вбиваю в навигаторе адрес кадетского училища.

Глава 61. Адам

Припарковав автомобиль возле корпуса, широким шагом направляюсь к входу. Нетерпение подгоняет и заставляет мозг не анализировать ни странного оживления кадетов перед зданием училища, ни отсутствия дежурного воспитателя на посту.

Так всегда было — и в работе, и в личной жизни: если уж я в чем-то заинтересован — все остальное не имеет значения.

Раньше я считал, что вышесказанное относится и к Кате, но спустя семь лет с момента, как увидел ее — испуганную и окруженную темными волнами Черного моря — многое поменялось. Наш долгий, извилистый путь навстречу друг другу дал мне одну правильную истину.

Возможно, это даже главная мысль для мужчины.

Моя женщина — вовсе не первый пункт в списке дел, а та, кто дает мне вдохновение вести этот список.

Моя женщина — вовсе не мое главное достижение и не награда, а та, кто дает силы достигать и побеждать, гореть вдохновением и идти в неизведанное, поэтому нужно ее беречь. Беречь сильнее, чем все награды.

— Добрый день, — перебивает мысли непонятно откуда взявшийся воспитатель. Смотрит на меня испуганно и странно.

— Добрый, — прохожу мимо. Поднимаюсь на второй этаж и дергаю ручку на двери первого заместителя начальника.

Разговор у меня конкретный: хочу забрать Колю и Илью на выходные. По документам все в порядке, гостевой режим с

В глаза бьет яркий верхний свет.

— А Адам Лазаревич? — резко поднимается первый зам. Кажется, Борис Владимирович. — Вам уже сообщили?

— Что сообщили? — озираюсь.

В кадете, который сидит на стуле у окна, не сразу, но узнаю Илью. По затылку, потому что голова его опущена. Плечи при этом прямые. Выправка идеальная, армейская.

— Что-то случилось? — поспешно закрываю дверь за собой и прохожу внутрь.

Борис Владимирович заметно нервничает. Выправляет китель и смотрит на Илью сердито.

— Мелкий пострел ваш. Сбежал… — переводит взгляд на меня.

— Что значит «сбежал»? — чувствую неприятное волнение в груди. — Как он мог отсюда сбежать?

— А вот так! Самовольно покинул учебное заведение со своим товарищем. Это грубое нарушение дисциплины. Сидим вот, со старшим разбираемся. Оба у меня под отчисление пойдут…

Илья резко поднимает лицо, и я впервые вижу на нем столь сильные эмоции: искреннее возмущение, непомерная обида и… страх. Да пожалуй, это из-за страха уголки глаз подростка предательски блестят.

В голове проносится целая вереница воспоминаний. Я ведь видел братьев в разные моменты жизни. Впервые — в ночь, когда погиб их отец. Они тогда были совсем маленькими, сопли по лицу оба размазывали. Потом вспоминаю день, когда умерла Ирина. Колька плакал. Делал это так, что у меня, у чужого взрослого человека жилы выкручивало, а старший молчал. Смотрел в одну точку и молчал.

Тем удивительнее эмоции Ильи сейчас.

— Какое отчисление? При чем здесь вообще я? — кричит он.

— Ты мне голос не повышай! — краснеет разъяренный зам. — Братец твой наверняка тебе рассказывал, что сбежать собирался.

Илья растерянно смотрит на меня и активно жестикулирует:

— Скажите ему, что я здесь ни при чем! Пожалуйста, скажите ему.

— Илья, успокойся. Мы во всем разберемся. — быстро ему киваю. — Что случилось с Колей? Когда вы заметили, что он пропал?

— После обеда. Обычно они возвращаются в корпус и собираются взводом для построения.

— В полицию уже сообщили? — спрашиваю, пока веду ищу телефон во внутреннем кармане пиджака.

— Да какая полиция? Они, может быть, до магазина сбе́гают и обратно вернутся…

— Вы вообще в своем уме? — не сдерживаясь, спрашиваю грубо. — Быстро сообщайте как положено в таких случаях. И в опеку позвоните…

Сам в контактах нахожу номер отца Харламова и, дозвонившись, обрисовываю сложившуюся ситуацию.

Последователи «Чужих детей» хорошо затаились: около трех месяцев никак о себе не напоминали, внимания к поиску Ивановых не проявляли, — мы все наконец-то выдохнули. А тут опять? Не хочется думать, что оттуда ноги растут, но исключить такой вариант не могу.

От этого только тревожнее становится.

Пытаюсь дозвониться до Кати, чтобы уточнить, не связывался ли Коля с ней, но в ответ слышу сообщение оператора: «Абонент находится не в сети. Перезвоните позднее».

В течение получаса в училище приезжает наряд полиции, а я отпрашиваю Илью, и мы едем по всем знакомым адресам: в квартиру, где они жили с Ириной, и в дом, где поселили детей во время проведения спецоперации.

— Коля тебе ничего не рассказывал? Может быть, он куда-то собирался? — допытываюсь на обратном пути.

— Не рассказывал, — отвечает мне с пассажирского сидения.

Уже не так агрессивно, как делает это обычно, но и без особой теплоты.

— А одноклассники, с которыми у Коли был конфликт? Может, дело в них?

— Не думаю. Они его постоянно задирают. С самого первого дня… Нехватосом называют.

— Как? — бросаю на него короткий недоуменный взгляд.

Илья смущается. Так много мы еще не разговаривали.

— Нехватос… — пожимает плечами и отворачивается к окну. Золотые пуговицы на его кителе сверкают, как и звезда на фуражке.

— И что это означает?

— Так у нас называют вечно голодных, которым столовской еды не хватает… — замолкает.

У меня в голове не укладывается. Двадцать первый век ведь… Какие еще нехватосы?

— Разве такое бывает?

Илья смотрит на меня, как на наивного ребенка.

— Вообще, обычно все наедаются… Порции так рассчитаны. Можно, конечно, попросить у работниц столовой… но Нехватосом быть стремно. И просить не по-пацански. Над Колькой смеются, постоянно задирают.

— Ничего не понимаю… — на секунду чувствую себя обескураженным и останавливаюсь на перекрестке.

Постукиваю по рулю пальцами. Отец я — не сказать чтобы опытный. С пацанами дел никогда не имел. Лия питается, как и Катя, — в день по зернышку. Как птички. О такой проблеме даже не думал никогда.

— Почему вы мне не рассказали? — срываюсь, как только светофор загорается зеленым. — Илья!

— А чем вы поможете? — рассуждает он. — Еду чужую проносить нельзя. Добавки обычно тоже не положены. Старшаки говорят так бывает, надо перетерпеть, а Колька терпеть не умеет. Он слабак. Самоорганизации и дисциплины у него ноль, мысли только о футболе.

— Ты не прав, Илья.

— Ну конечно, — усмехается.

Я, стараясь быть помягче, объясняю:

— Еда — наша базовая, физиологическая потребность. Например, хочет человек почитать книгу. Если это его желание останется неудовлетворенным, то не убудет. С едой так не получится. Голод — всегда останется первичным. Что это — особенность организма или болезнь — другой разговор, но это все равно как смеяться над разрезом глаз…

— Над этим тоже смеются. Есть у нас один… Знаете, как над ним издеваются? Не бьют, конечно. Дедовщина в учаге есть, но не такая, как в той же армии, — со знанием дела говорит.

— И тебе все это нравится?

— Да. Я потом в воздушно-десантное училище поеду. В Рязань. Летчиком хочу быть. Военным.

— Это похвально, Илья. Но Колька… Ты ведь постарше будешь! Почему не мог заступиться за брата?

— Сам он должен был разобраться… Так, у нас не положено, чтобы кто-то…

— Это несерьезный разговор, Илья.

Он вдруг разворачивается, и я снова вижу слезы обиды на глазах.

— А потом вы бы узнали и нас забрали, — нервничает. — Перевели бы куда-нибудь… на гражданку. А мне в учаге нравится… Я в конкурсе стрелков скоро буду участвовать. А теперь из-за Кольки непонятно, что с нами будет.

— Мы бы это обсудили, Илья. И успокойся. Поучаствуешь ты в своем конкурсе. А сейчас, где мы будем твоего голодного брата искать? — опять останавливаюсь возле корпуса.

— Вы ведь нам денег дали…

— Адрес знаешь?

— Сейчас узнаю.

Илья выпрыгивает из машины на асфальт и несется к крыльцу, на которой орудуют метлой кадеты. Пока я снова безуспешно пытаюсь дозвониться до Кати, возвращается уже с информацией.

Едем молча.

Оглушенный правдой жизни, паркуюсь возле ресторана «Кухни мира», занимающего первый этаж жилого дома.

Открыв стеклянную дверь, пропускаю Илью вперед и замечаю бурную реакцию на него от компании девчонок подросткового возраста. Это, несмотря на волнение, вызывает у меня улыбку. Кадет же ни повышенного внимания, ни противоположного пола не замечает. Видимо, он из тех, для кого самолеты — первым делом. Что ж? Может, и к лучшему.

Внутри шумно и пахнет домашней едой. Я осматриваю большой зал с длинной раздачей в центре и нависающими с потолка воздушными лентами.

— Вон они, — Илья несется в дальний угол.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу на рубашке и пока иду, рассматриваю Кольку. Как-то по-другому теперь. По-новому. Сердце выполняет кульбит, и в моменте, кажется, что представлять любовь, как просила Катерина, уже нет надобности.

Страх за пацана обострил чувства.

Что-то похожее уже внутри.

Просто я об этом никогда не думал.

За заставленным тарелками столом, рядом с пропавшими мальчиками, сидит женщина в униформе. Она смотрит на меня свысока, не очень одобрительно.

— Ты зачем сбежал? — нависает Илья над Колькой. Тоже видно переживал, но неплохо это скрывал. — Ты дурак? А если бы тебя «эти» поймали… Ты головой думаешь?

Его младший брат, опустив голову, молчит. Только периодически всхлипывает. Боится расправы.

Знает ведь, что за все поступки надо отвечать.

— Илья. Сядь, пожалуйста. — Прошу, когда оказываюсь рядом и киваю подельнику, уплетающему булку с маком.

— Коля, это кто? — спрашивает официантка подозрительно и тут же удивленно прикрывает рот: — Ой, мамочки. — Узнает. — Вы ведь Адам Варшавский?

— Варшавский, — соглашаюсь, выдвигая стул.

— Коля, ты с ним знаком? Он тебе кто? — допытывается сердобольно.

— Папка мой, — тихо отвечает Колька, поднимая наконец-то на меня испуганные глаза. Тоже слезящиеся, как час назад у брата.

Илья хмурится, но никак не реагирует. Молчит.

Я устало растираю большим и указательным пальцами прикрытые веки и выдыхаю.

Каждому ребенку, даже большому, нужен значимый взрослый. Родитель. Тот, за кем он будет тянуться и кому доказывать, что чего-то стоит. Я никогда не любил мать, но поступил в театральный. Стефан не был близок с отцом, но именно его дело продолжает. Даже неосознанно мы должны все время чувствовать одобрение.

Чувствовать, что мы кому-то этом мире нужны. А как иначе?

— Что же вы, отец, ребенка не кормите? Мальчик такой голодный! — женщина вдруг наседает.

— Будем кормить! — тянусь и накрываю ладонью твердую, выбритую макушку. Ободряюще ее сжимаю. — Будем кормить!

***

Глава 62. Катерина

Контейнерный склад, расположенный на промышленной окраине Москвы, встречает нас странной пустотой, больше напоминающей обстановку хоррор-фильма. Все, как нас учили в театральном: пространство полное угроз и вызывающее чувство обеспокоенности.

— Отлично, — ворчу еле слышно.

Запахнув поплотнее плащ, осматриваю огороженную территорию, оборудованную контрольно-пропускным пунктом, на двери которого висит замок. При этом шлагбаум, под который мы заехали, оказался открыт.

Основную площадь склада занимает асфальтированная площадка с рядами стандартных морских контейнеров, установленных в три-четыре яруса.

Синие, желтые, красные, серые прямоугольники в огромном количестве.

— Как кинематографично! — говорит Аня, шаркая объемными кроссовками.

— Здесь должно быть что-то вроде офиса… — пытаюсь сориентироваться. После долгих петляний по транспортным развязкам и магистралям я, честно сказать, сильно устала. — Давай найдем кого-нибудь и все выясним. День сегодня нескончаемый…

Началось все со здания суда. Чуда, увы, не случилось. Куча журналистов, строгая судья в мантии, злорадствующие взгляды. Я все время ловила себя на мысли, что все это происходит не с нами: будто не моего отца судят за финансовые махинации, не мой брат предал другого брата, и не моя сестра ищет любую возможность обвинить моего любимого человека в подлости.

Хотя что именно здесь считать подлостью?

Большой вопрос.

Сначала мы с Аней кружили по городу ради того, чтобы встретиться с независимым журналистом «Известий», который занимается своим расследованием дела. После долгого разговора в тихом кафе мне до сих пор хочется помыться.

Оказывается, так случается, что в киноиндустрию приходят бизнесмены. В прошлом они уже успешно поработали в других сферах и прекрасно знают все входы и выходы. Как лоббировать свою кандидатуру в список государственного финансирования, в какие офшоры выводить деньги, как открывать компании-однодневки. И главное — каким образом проводить все по бумагам.

С таким бизнесменом по фамилии Капитонов и связался мой отец. Они сотрудничали больше пяти лет. Успешно сотрудничали — другим словом, воровали. И все бы ничего, но полгода назад, по документам появился новый партнер — ООО «СтройГарант». Генеральный директор — подставное лицо, а сетка аффилированных через юридический адрес организаций, привела нас с Аней на контейнерный склад.

Сестра все еще искренне уверена, что за всем этим стоит мой Адам. Я же жду не дождусь, когда услышу принесенные ей извинения и, мы заживем спокойно.

Последние дни Адам отсутствовал, а я — стыдно признаться — сильно по нему тосковала. Просто удивительно, как быстро женщина привыкает к хорошему. Еще недавно мне казалось нормальным проводить вечера и ночи в одиночестве. А сейчас все время хочется его рядом. Сильного, мудрого, не очень разговорчивого из-за усталости… Но рядом.

Если бы Аня знала, какое это счастье: прижаться к любимому мужчине и оставить все проблемы за пределами нашего дома.

Если бы она только знала…

Помотавшись среди царства контейнеров, мы проходим ряд автопогрузчиков и попадаем в еще одно. Здесь все выглядит заброшенным и еще более страшным. Тревога в груди усиливается, вместе с ней поднимается злость на сестру.

— Кажется, мы заблудились, — сердито поглядываю.

Начинает накрапывать мелкий, противный дождь.

— Все будет хорошо, пойдем туда, — Аня упрямо кивает вправо и накидывает на голову капюшон от толстовки.

— А почему не в эту сторону? — с раздражением смотрю влево.

— Господи, какая ты упертая, Катерина! — взрывается она.

— Это я упертая? — повышаю голос в ответ.

— Самая упертая. Все и всегда должно быть, только так, как Катя хочет, — она кричит, активно жестикулируя. Капюшон спадает с головы.

— Мы приехали сюда, потому что ты захотела! — недовольно напоминаю ей.

Она забыла?

Мы останавливаемся посреди выстроенных гор из разноцветных контейнеров и смотрим друг на друга. Расстояние между нами не больше метра, но ощущается оно как громадная пропасть.

Пропасть во всем.

Выглядим по-разному, одеваемся тоже. Я предпочитаю классический стиль, Аня — спортивный. Наши мысли отличаются, чувства, как правило, полярны. Наши взгляды на жизнь и людей никогда не совпадали. Даже в детстве. В таком случае сложно оставаться родными людьми, но ведь любые отношения — это осознанный выбор. И как бы я ни относилась к поступкам Генри или Ани, они навсегда останутся моими братом и сестрой, потому что мой выбор такой.

— Ты всегда была лучшей, Катя. В учебе, потом в работе. А уж дома, для отца — вообще идеал. Я всегда пыталась стать тебе… равной, — она еле сдерживает слезы. Сколько их в ней, такой грубоватой и жесткой? Одному богу известно. — Понимаешь? Я не хотела быть лучше, чем ты. Не хотела тебе несчастья. Я хотела… быть равной!

Делаю шаг и обнимаю хрупкие плечи, потому что никогда не поздно признаться близкому человеку в любви и принять его, таким какой он есть. Со всеми шероховатостями и странностями.

Пока мы живы — никогда не поздно.

Аня, тихо сдерживаясь, плачет.

— Ты всегда была равной. Не по возрасту, конечно. Я тебя на три года старше, а значит, какие-то вещи удавались мне быстрее, но равной ты была всегда. — Заверяю ее, касаясь темных волос и чувствуя привычный аромат зубной пасты. Это из детства. — Не знаю, как тебе помочь. Честно, не знаю, но, уверена, ты справишься… Мы справимся. Я тебя люблю.

— И я тебя… — она неуклюже кивает и отдаляется. — Дождик! — вытирает лицо руками.

— Ага, только этого не хватало… — смотрю на небо.

Но тучи уже рассеялись, а моросящий дождь сменился выглядывающим из-за контейнеров солнцем.

— И зачем я вообще с тобой сюда поехала? — ворчу, тоже чувствуя себя неловко. — Еще и Адама обманула…

— Ничего страшного с твоим Адамом не случится, — шмыгает носом и идет, куда и собиралась — вправо. Я отправляюсь за ней. — Он ведь тебя тоже обманывает. С Рониными встречается…

— Какая ты иногда… — качаю головой. — Невыносимая. Я не собираюсь перед тобой оправдываться, но с отцом Аси Адам встречается исключительно по работе. Он ищет деньги на новый проект, хочет кредитоваться в банке Ронина.

— Ясно… — хмыкает Аня. Извиняться, конечно, не планирует. — Надеюсь, вы не поругались из-за того, что я тебе сказала?

— Нет, конечно. Адам сам со мной поделился. Мы стараемся поддерживать друг друга. Он много работает в последнее время, устает. Мне даже пришлось встретиться с Глафирой, его бывшей ассистенткой, и попросить ее вернуться.

— Я ее помню. Это такая крупная женщина, в очках.

— Да, она. После того, как правда с Ириной Ивановой открылась, Глаша уволилась, но прошло время, и ее сердце оттаяло. Уверена, ты тоже начнешь относиться к Адаму лояльнее, а если этого не случится — значит, мы будем меньше общаться.

— Сначала надо выяснить, кто стоит за «СтройГарантом». Что-то мне подсказывает, что…

Речь Ани обрывает громкий лай, доносящийся откуда-то из-за контейнеров. Я кручусь во все стороны и чувствую, как к горлу подкатывает ужас.

— Аня! — выкрикиваю, увидев несущуюся на нас собаку.

Успеваю рассмотреть, что она крупная, со злой мордой и металлическим ошейником.

— Тихо-тихо! — сестра делает шаг и, не задумываясь, закрывает меня собой. — Главное, не делать резких движений!

Пес горланит, кружась вокруг нас, а мы поворачиваем за ним.

Я вжимаюсь в Анину спину и стараюсь не смотреть.

— Шустрый! — к нам приближается мужчина средних лет, одетый в черную спецовку и брюки. — А ну, ко мне! Заткнись!

Лай в ушах стихает, и я выглядываю из-за сестры.

Сердце до сих пор колотится, как сумасшедшее.

— Ты как? — интересуется Аня.

— Нормально.

— Вы кто, черт побери, такие? — грубовато спрашивает у нас охранник.

— Здравствуйте! — голос сестры становится излишне вежливым. — Мы ищем офис или кого-то, с кем можно поговорить по поводу отгрузки.

Окинув нас подозрительным взглядом, снимает с пояса мигающую красным рацию и отвечает:

— Офис работает с понедельника по среду или тогда, когда идет погрузка. Со мной говорите.

— Отлично, — Аня улыбается. — Может быть… вам знакома фамилия — Варшавский?

Я смотрю на нее с молчаливым укором.

Снова за свое? Серьезно?

— Варшавский? — мужчина подносится к лицу рацию. — Конечно, знакома.

Пока он с кем-то переговаривается, Аня с победным огоньком во взгляде восклицает:

— Я же говорила, Катенька!

Я закатываю глаза, но внутри рождается странное беспокойство.

Не верю!

— Вам Варшавский нужен? — охранник прячет трубку в чехол и кивает туда, откуда мы пришли. — Так, он как раз подъехал. Пойдем, Шустрый! — тянет пса за ошейник. — Посадим тебя на цепь. Хозяин собак не уважает. Он их боится…

Глава 63. Катерина

От дождя, который только что накрапывал с неба, не осталось и следа. До пропускного пункта я иду, уткнувшись в асфальт, а затем, подняв глаза, вижу Варшавского. Вернее, сначала я замечаю его младшего брата. Стефана. Уже поняла, что охранник говорил именно о нем. Ведь у нас одна фобия на двоих.

Затем украдкой смотрю на нахмуренного Адама, который неотрывно наблюдает за мной.

И пусть выражение его лица не предвещает ничего хорошего, а Аня крепко держит меня за руку, я все-таки выпутываюсь и подхожу.

Чтобы поцеловать и как-то смягчить свое положение.

— Привет, — кротко улыбаюсь.

— Ближе колясок для Насти не было? — он грубовато напоминает о моем обмане и смотрит по сторонам. — Обязательно сюда было ехать?

— Ну прости, — я устало прикрываю глаза и обхватываю широкую, теплую ладонь. — Я хотела потом тебе обо всем рассказать.

— Потом? Как удобно…

Стефан перекидывается приветствиями с охраной и, смущаясь, обращается ко мне:

— Это ты прости меня, Катя. Не думал, что вы сможете меня вычислить. Фирма ведь была подставная. По крайней мере, должно было быть не так быстро. Адаму я по дороге все рассказал…

— Несправедливо? — Аня округляет глаза от гнева. — Да вы издеваетесь? Ваша мать убила нашего дядю! — обвиняет и привлекает внимание охранника.

— Аня! — я одергиваю.

Еще чуть-чуть и мы все окажемся на каком-нибудь ток-шоу. Например, у Багдасарова.

От воспоминаний об Армане меня штормит. Не хочу его видеть.

— Наша мать убила вашего дядю? Это никем не было достоверно доказано, — останавливает ее Стефан. — А вот то, что ваш отец загубил карьеру мамы и она так и не стала популярной актрисой — факт. Кроме того, я ведь не сделал ничего предосудительного, — теперь оправдывается перед братом. — Только ускорил процесс. Наш отец, в отличие от вашего, всегда вел честный бизнес и…

— Не надо впутывать в это отца, — со злостью отчеканивает Адам. — Вот именно — он был честным. И никогда не стал бы лезть не в свое дело, как ты.

Стефан озадаченно обращается ко мне:

— В общем, я обещал брату, что перед тобой извинюсь, Катя.

— Что значит перед ней извинишься? — Аню снова несет. — Меня выгнали с работы, а наша мама лишилась важного поста в школе-студии. А ты решил просто извиниться перед Катей?

— Маленькая поправка — ваш отец сам все это устроил. — Стефан тоже на нее наступает.

— Какое тебе вообще было дело до него?

— Такое! Не хрен воровать. Шувалов-Бельский сядет за свое.

— Не хрен вам, Варшавским, лезть не в свое дело, — Аня сжимает кулаки.

Эти двое вот-вот подерутся.

Мы с Адамом смотрит друг на друга.

Встретившись на безлюдном пляже в Сочи, никогда бы не подумали, что оказывается наши семьи тесно связаны вопиющим случаем в театре. Случаем, после которого все изменилось. И у Шуваловых-Бельских, и у Варшавских.

— Заткнитесь. Оба! — громко говорит Адам и сжимает мою ладонь. — Я больше не собираюсь все это слушать и долго в этом вариться. Мне нет никакого дела до того, что было тридцать лет назад. Нравится вам — хоть поубивайте здесь друг друга. Мы уезжаем, — уверенно тянет меня к своей машине.

Как только оказываюсь в теплом салоне и собираюсь все ему объяснить — спокойно и доходчиво, доносится звонкий детский голос:

— Здрасьте…

Я озираюсь и теряю дар речи.

С заднего сидения улыбается Коля.

Чумазый и крайне жизнерадостный.

— Здравствуй, Коля, — перевожу взгляд на вторую половину сидения. Старший брат уставился в окно. — Привет, Илья, — отвлекаю.

— Здравствуйте, — он бурчит под нос и недовольно посматривает на Колю.

Я с крайним любопытством разглядываю их черные кителя с золотыми пуговицами и красно-белыми погонами, и быстро переключаюсь с семейных тайн на дела житейские.

Боже, как же прав, Адам!

Какая теперь разница, кто и что сделал тридцать лет назад? Это были наши родители и их ошибки. Да, они повлияли на нас сегодняшних, но если бы не такие ужасные стечения обстоятельств с аварией и «Чужими детьми», этого бы не произошло. С другой стороны — всегда стояла наша любовь. Не будь ее, — даже страшно представить…

Пока я делаю вывод, что в семейной жизни нет ничего важнее этой самой любви — всепоглощающей и сильной, Адам снимает пиджак, бросает несколько, судя по выражению лица, острых фраз своему брату и садится в машину.

Обернувшись на мальчиков, коротко посматривает на меня.

Без утренней теплоты, но и без всякого раздражения.

— Хочешь что-то мне сказать? — ровно спрашивает.

— Нет, не особо, — я виновато качаю головой, отдаю Коле влажную салфетку и отворачиваюсь к окну.

Территория контейнерной базы остается где-то за нами, а мы направляемся к выезду на оживленную автостраду.

Я кусаю губы и думаю, что сейчас, после длительного расставания мы оба слишком дорожим друг другом. Поэтому ссоры… они вот такие — немного замороженные и картонные.

Это желание скрыть свои истинные эмоции и злость от другого обязательно пройдет. Впереди у нас долгая жизнь со своими недопониманиями и конфликтными ситуациями, но, буду надеяться, мы справимся. Любовь нас помирит.

Москва встречает ярким оранжево-розовым закатным солнцем. Я зажмуриваюсь и улыбаюсь теплому свечению.

В салоне странная тишина.

— Вы что? Так ругаетесь? Молча? — Коля настороженно спрашивает.

— Нет, конечно, — я отзываюсь первой.

— А мама с папой сильно кричали, когда ругались…

— И ничего они не ругались, — грубовато перебивает его Илья. Я впервые слышу столько эмоций в его голосе. — Ты-то откуда помнишь? Кабачком еще был. Наши родители самые лучшие…

Переглядываемся с Адамом. Я чувствую себя растерянной, ведь мне никогда не приходилось сталкиваться с такими потерями, как этим мальчикам.

— Сам ты кабачок… — отвечает Колька.

— Молчи лучше. Я, итак, из-за тебя стрельбу завтра пропускаю…

Похоже, сзади намечается драка.

— Хватит. — хлестко произносит Адам и, когда парни замолкают, с улыбкой поворачивается ко мне.

В голубых глазах плещется привычное тепло.

Не знаю, чья ладонь тянется первой, но следующий путь мы крепко держимся за руки и «больше не ссоримся».

По пути домой Адам останавливается возле супермаркета и говорит, что нам нужны продукты. Я не возражаю и складываю в корзину свежее мясо, овощи и много фруктов, хоть и не вижу в этом никакой необходимости: мы с Ангелиной вовремя пополняем все запасы.

Лия встречает мальчиков с восторженной радостью. В ее детскую непосредственность, острый ум и милоту невозможно не вляпаться, поэтому Коля сразу вовлекается. Они, как и раньше, находят общий язык и проводят вечер вместе, а вот Илья ведет себя отстраненно. Он быстрее всех скрывается в отведенной для мальчиков комнате.

Перед ужином Адам рассказывает о их сегодняшних приключениях. После небольшого скандала из-за побега ему, как наставнику, удалось отпросить Ивановых на выходные. Илья в понедельник вернется в казарму, а у Коли будет небольшой отпуск, который он проведет у нас. Мы все попробуем привыкнуть и решим, как двигаться дальше.

Приготовлениями ко сну занимается Адам.

Я же принимаю душ, надеваю белую шелковую пижаму, и босиком спускаюсь в пустую гостиную.

В нашем дома всегда тепло. Так что не замерзнешь.

Поглядывая на полыхающий огонь в камине и злополучную стену, убираю остатки посуды, вежливо прошу «Алису» включить свою любимую композицию Джорджа Бенсона «Ничто не изменит моей любви к тебе» и укладываюсь на

Это мой первый дом.

Первый после Шувалово.

Дом, который я почувствовала своим.

Мне хотелось, чтобы все здесь говорило о нас. И у меня получилось!

Ну, почти…

Гипнотизирую яркие тлеющие угли и, прислушиваясь к звукам на втором этаже, прикрываю веки, а когда неожиданно их распахиваю, прямо передо мной оказываются нос и губы Адама.

Он тоже лежит на полу, только в обратную от меня сторону.

На одном уровне — лишь наши лица.

— Привет, — ласково целует мой лоб и мягко обхватывает шею сзади.

Приятно массажирует ее под волосами.

— Привет, — я расслабленно улыбаюсь и тоже отправляюсь в тактильное путешествие: поглаживаю покрытый колючей щетиной подбородок и подушечкой большого пальца. — Адам?

— М?

— Все спят?

— Все… спят.

Я прикрываю глаза и медленно-медленно, маленькими глоточками вдыхаю наше счастье. Такое искреннее и живое, тающее на губах, как сахар. Счастье, которое не прописать ни в одном сценарии, не сыграть в самом лучшем кино и никому-никому не показать, потому что не поверят.

— Катя, — Адам подпирает висок ладонью.

— Что? — тоже приподнимаюсь.

— Вообще-то, я заказывал столик на сегодня в «Годунове»…

— Ого! — вспоминаю то место, где мы с Адамом впервые обедали. — Почему именно там?

— Потому что я еще тогда понял, что ты — моя.

— Вот как?

Я тогда от волнения заказала сырный суп, который не очень люблю, но Варшавский так неотрывно на меня смотрел, что я не замечала вкус. Мы оба были молоды и влюблены. Это чувствовалось буквально во всем. В каждом прикосновении, в каждом взгляде. Именно в тот день я поняла, что это мой мужчина.

Мой будущий муж.

Мой навсегда.

— А еще я заказал кольцо и должен был забрать его у ювелира после обеда, но сначала из училища сбежал Коля, а потом ты сбежала от меня. Пока я вызванивал Григоровичей, твоего братца и разбирался со Стефаном, рабочий день закончился.

— Ничего страшного, — я счастливо прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы внутри. — Заберем завтра.

— Я больше не могу ждать. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой, Катя! — хрипло говорит Адам. — Снова.

Мое дыхание сбивается.

— Я согласна! Конечно, я согласна. Я тоже тебя люблю.

Точно знаю, что на этот раз я стану Варшавской официально. У нас должна быть одна фамилия. Так будет правильнее. Мне больше не нужны бонусы и привилегии, которые дает принадлежность к Шуваловым-Бельским. Я поняла, что за все это приходится платить. Порой слишком дорого. Я больше не хочу платить собственным счастьем.

— Тебе придется сейчас хорошенько подумать, — размеренно продолжает мой будущий муж. — Если у тебя еще остались неразрешенные вопросы. То, что ты мне не рассказала или забыла рассказать, но тебя это беспокоит… — с укором напоминает о нашем с Аней расследовании. — Давай решим это сейчас.

Я едва сдерживаю улыбку. Иногда он бывает слишком последовательным и рациональным. Эта его прибалтийская холодность, которая так идет моей русской импульсивности.

Кстати, о ней…

Мне кажется пора сказать ему. Ведь это единственное, что меня теперь беспокоит.

— На самом деле, есть кое-что… — я игриво закатываю глаза и пальчиками прохожусь по его плечу.

— И что же это? — Адам принимает серьезный вид.

— Как тебе сказать…

— Говори.

— Точно?

— Я все решу.

— Ну ладно, — я сдаюсь и быстро его целую.

Несколько раз.

В губы.

— Давай, Катя!

— Я хочу… перекрасить эту стену!

— Всего-то? — Адам ловко поднимается и похватывает меня на руки. Несет на второй этаж. — Если хочешь, мы можем ее снести…

Эпилог. Адам

Спустя восемь лет

— Ты мне изменил…

Катины большие глаза полны слез. Они заполняют радужку прозрачной пеленой и прерывисто скатываются по щекам, погибая под тонкими, дрожащими пальцами.

— Мой муж мне изменил… Я поверить не могу… Чего тебе не хватало? Чего? Ты хотел детей — я родила тебе детей. Одного, второго, третьего… Ты хотел, чтобы я была хозяйственной, — смотрит в сторону и сжимает пересохшие бледные губы. — Так, наш холодильник ломится от домашней еды, а я не пользуюсь услугами клининга — сама со всем справляюсь. Ты хотел умелую любовницу — я старалась быть такой: раскрепощенной и вульгарной в постели. Все как ты, черт возьми, хотел.

— Я…

— Не отвечай. Не смей мне отвечать! — выкрикивает с катарсисом в голосе.

— Почему?

— Все эти вопросы не для того, чтобы ты на них отвечал. Поверь, я переживу без твоих ответов. Слышала, измена мужчины начинается с того, что женщина изменяет себе. Предает себя в мелочах. Свои желания и мечты ставит ниже интересов мужа. Только я считаю, это все это ерунда… Придумал какой-нибудь кобель, вроде тебя, чтобы даже в измене обязательно обвинить жену. Не он предатель, а она сделала что-то не так…

— Я так не считаю.

— Мне все равно, что ты считаешь. Уходи… Навсегда уходи.

Лицо Кати на экране уплывает.

Крупный план сменяется общим.

Я хмурюсь, потому что уже вижу завал из бликов, но решаю убрать их на монтаже.

Мы слишком торопимся.

— Стоп. Снято. На сегодня смена закончена, — поглядываю на часы и объявляю в микрофон. — Все молодцы, особенно Катерина Антоновна. Она здесь самая красивая и талантливая из нас.

На площадке слышатся смешки. Не злые, у нас здесь все по-доброму. Других людей стараюсь рядом не держать.

Пока с моей супруги снимают микрофон-невидимку, она, все еще заплаканная, с легким укором смотрит на меня через всю студию и в компании ассистентки отправляется в гримерку.

— Любишь ты ее смущать, Адам! — стыдит Глафира, не поднимая глаз от планшета.

— Я просто не стесняюсь говорить правду, — вытягиваю ноги, наконец-то расслабляясь.

— Ну-ну. А что мы будем делать с завтрашней сменой? — поглядывает на световиков, разбирающих лампы.

— Убери. Скажи, что мы заболели.

— Все?

— Скажи, что все.

— Заболели они, — она приятно ворчит, поправляя очки. — Никто не хочет работать.

— Хорошо, что ты у нас есть… — усмехаюсь.

— Без меня бы давно обанкротился.

— Это правда…

— До сих пор вспоминаю, какой бардак в документах за полгода устроили. Потому что людей надо

— Странно, тебя-то я так и нашел, — кое-как сдерживаю смех, намекая на ее пышные формы.

— Ой… Скажешь тоже, Адам. — краснеет.

Глашу не так-то просто смутить, но в вопросах, касающихся внешности — это происходит почти всегда.

Я прикрываю глаза и наслаждаюсь обычной рабочей обстановкой. Когда можно положиться на людей и ни за что не переживать. Долю Харламова в «ФильмМедиа» я давно выкупил. Доля Александрова перешла к Бэлле. Может, и к лучшему, что продать он мне ее не успел.

— Готова? — заглядываю к Кате спустя час.

— Почти. Заходи…

Над ней колдуют две девушки. В гримерке пахнет лаком для волос и цветочными духами моей жены, которые она так любит, поэтому уходить отсюда не хочется.

Устраиваюсь на кожаном диване и любуюсь. На часы поглядываю. Катя сидит спиной, но всегда чувствует. Любое малейшее движение и любой запрос.

— Мы скоро заканчиваем, Адам. Не переживай. Мы все успеем. Твой костюм там, — указывает на дверь. — Я скоро…

Через полчаса водитель везет нас в первый павильон киноконцерна «Мосфильм», на премию «Золотой орел», где номинирован мой фильм.

Снимался он еще три года назад. Долго и технически сложно. Катя как раз была в декретном отпуске после рождения нашего сына. И да, несмотря на трудный период, мы вспоминаем то время с особой теплотой. Ян принес в нашу жизнь одновременно умиротворение и беспокойство.

В нашем личном семейном кругу прибыло, и это было прекрасно.

Перед выходом на красную ковровую дорожку принимаю звонок от Лии.

— Пап. А вы скоро приедете?

— Через два часа, — еще раз гипнотизирую циферблат.

Наш сегодняшний день расписан по минутам.

— Ты все собрала? Одежду, любимую игрушку?

— Да какие игрушки, пап. Я уже взрослая. Мне, вообще-то, тринадцать.

— Все время забываю. А Николай?

— Коля сказал, что взял решебник по химии, а одежду ему не надо. Он из номера выходить не планирует. Океан ему совсем не интересен…

— Он всегда так говорит, а потом берет мои футболки. Ладно хоть размер у нас уже одинаковый, вырос мальчик, — ворчливо замечаю. — Попроси Ангелину, чтобы она ему помогла…

— Ангелина занята. Ян рассыпал муку на кухне. Там такое пылевое облако. Как спецэффекты.

— Весело там у них, — Катя кладет ладонь мне на грудь и касается моего лица виском, чтобы послушать дочь. Дает ей свои указания: — Лия, помоги Ангелине и, пожалуйста, будьте вовремя готовы. Опоздаем на самолет — останемся в Москве.

— Жаль, что Илья не поедет, — канючит дочь. — Может быть, он устроит нам сюрприз и сам прилетит к нам в отпуск?

— Вряд ли его зарплата это позволит. Ты же знаешь, что Илья военнослужащий и он не может выезжать за границу. Все, — замечаю организатора, который подходит к машине. — Мы скоро будем.

— Волнуешься? — спрашивает Катя, позируя для фотографов у пресс-вола с эмблемой кинопремии.

— Волнуюсь, что мы опоздаем на самолет. А следующий только через сутки.

— С этой стороны не снимайте! — с присущей ей вежливостью командует фотографами. — Я так плохо получаюсь.

Улыбаюсь сам себе.

Она, конечно, изменилась, моя Катя. Иногда я замечаю в ней отцовские качества. Настоящего управленца. Мне кажется, у нее бы получилось руководить каким-нибудь театром, но пока это только наш театр. Под названием «Жизнь».

Церемония начинается с выступления музыкальной группы.

В зале темно.

Отчего-то именно сегодня я чувствую странное напряжение внутри, хоть никогда и не признаюсь вслух. Номинировали меня уже несколько раз, но так и не наградили. Намеренно или нет — кто знает.

— Специальнымпризом за вклад в развитие кино и искусства награждается Антон Павлович Шувалов-Бельский, — декламируют со сцены.

Незаметно переглядываемся и аплодируем.

С ее семьей мы поддерживаем исключительно добропорядочные отношения. Не совсем близкие, но это уже и не война.

Все присутствующие поднимаются и нескончаемыми овациями приветствуют тестя. Он все такой же: яркий, напоказ.

— Удивительно, — говорю Кате, помогая ей снова устроиться в кресле. — Все эти же самые люди и отменяли…

— Тебе просто никогда не понять русскую душу, Адам Варшавский! — она кладет руку на мое бедро и мягко его поглаживает. — Мы вот такие. Любим крайности. Можем хорошенько поругать, и как следует утешить.

— Ценное качество.

— Мы умеем прощать. Это не хорошо и неплохо. Это… важно! — она отворачивается и радуется за отца.

Пока на сцене продолжают вручать награды, я любуюсь женственным профилем Катерины, ослепленным мягким светом софитов, и крепко задумываюсь на эту тему.

И правда…

Умение прощать друг друга важно. И это никак не зависит от национальности, воспитания, вероисповедания или еще такого же — фундаментально определяющего личность. Это важно в первую очередь для себя.

Помню, как в глубине души верил, что Катя когда-нибудь меня простит…

Как надеялся. Как хотел дать ей это право выбора. Знал, что она должна попробовать сама. Этот момент был крайне важным, хоть и чуть не развел нас по разные стороны.

И как был счастлив, когда она сделала выбор в мою пользу.

Неожиданно становится слишком шумно и очень-очень ярко.

На нас наводят холодный свет.

Это круг, в который попадаем только мы с женой.

— Адам, любимый! — улыбается счастливо Катерина и обнимает меня за плечи. Ее глаза сияют. — Ты слышал? Ты победил!

— Я знаю… — коротко целую ее в губы. — Давно это знаю!

***

«Она поглядела на меня удивленно,

а я вдруг, и совершенно неожиданно,

понял, что я всю жизнь любил именно

эту женщину»

(Михаил Булкагов «Мастер и маргарита»)

ФИНАЛЬНЫЕ ТИТРЫ ОТ АВТОРА

***

Антон Павлович Шувалов-Бельский после отбывания срока в три года продолжил карьеру режиссера.

В театр он больше не вернулся.

***

Алла Михайловна Шувалова-Бельская осталась работать в Щукинском училище.

Ее творческий опыт и поддержка общественности сделали свое дело.

***

Ольга Кучера скончалась в лечебнице.

Старший сын не поддерживал с ней общение, но прилетел с супругой. На прощание.

***

У Насти и Артема Григоровича родилось двое детей.

Артем продолжил операторскую работу. Настя нашла себя в детях.

***

Михаил Александров погиб в автокатастрофе спустя пять лет после открывшейся правды.

Он так и не смог свыкнуться с обманом бывшей супруги, но все имущество завещал своей единственной официальной дочери — Бэлле, с которой не общался.

***

Евангелина Реброва во второй раз удачно вышла

за известного политика и забрала дочь к себе.

Продолжила сниматься в кино.

***

Стефан Варшавский вернулся в Европу, успешно продолжил дело отца.

Женился. Трое детей.

***

Ася Ронина вышла замуж за сына партнера отца.

Счастлива в браке. Детей нет.

***

Арман Багдасаров спас свой бизнес.

С первой супругой они не сошлись, но официальных браков больше не случилось.

***

У Генри Шувалова-Бельского было несколько неудачных отношений.

Детей нет. Бэлла во взрослом возрасте общаться с родным отцом отказалась.

***

Аня Шувалова-Бельская сразу после основных событий книги покинула Россию на пять лет.

Она посетила двадцать пять стран. Вернувшись, стала известным кинопродюсером.

Замужем. Есть дети.

***

Коля Иванов великим футболистом так и не стал,

но, благодаря успешной корретировке СДВГ, нашел себя в медицине.

Занимается благотворительностью.

Назвал свой фонд помощи онкологическим больным в честь матери.

Женат. Есть дети.

***

Илья Иванов окончил военное училище и продолжил служить России.

Продвинулся по карьерной лестнице.

Участвовал в специальных военных операциях.

Дважды награжден. Женат. Есть дети.

***

Организация «Чужие дети» существовать не перестала.

Ее очаги остались в нескольких регионах страны.

Алексей Варивода скончался от болезни при отбывании наказания.

***

Лия и Ян Варшавские продолжили кинематографическую династию.

***

Семья Катерины и Адама Варшавских стала

одной из самых известных и влиятельных творческих семей в Москве.

Они много путешествуют, с успехом преподают в вузе и никогда не расстаются.

***

Алан Маккоби погиб во время Первой мировой войны.

Он с трудом принял решение супруги развестись, но остался верным любимой медицине.

Анна Шувалова завершила карьеру танцовщицы,

аладила общение с сыновьями, но, к сожалению, пережила их обоих.

Свою старость провела с сестрой Аглаей. Замуж Анна больше не вышла.

И до последнего вздоха называла Алана своим мужем…

Единственным и самым любимым.

***

Конец