Бывший муж. Есть ли второй шанс?

Глава 1

Бывший муж. Есть ли второй шанс?

— Это моя дочь, — заявляет Демид, мой бывший муж, стоя в дверях гостиной. Его голос низкий, рычащий, без единого шанса на возражение.

Вот как я так умудрилась: прийти в гости, а тут этот бугай… мой бывший муж, который еще вчера принял меня за девушку легкого поведения. Нет, он, конечно, всегда экономил не там, где надо, но чтобы настолько… это уже нонсенс.

— Поздравляю, — мой голос звенит от напряжения. — Ты первый мужчина, который смог забеременеть и родить. В Книгу рекордов Гиннеса захотел?

Он щурится. Я чувствую, как он сдерживается, чтобы не зарычать. С выдержкой у него всегда были проблемы. Удивляюсь, как он вообще может служить в элитных спецвойсках? Еще, кажется, в звании подполковника сейчас.

— Я не беременел и не рожал. Но без меня ребенка бы не было. Это факт.

— Ты просто биологический донор. Одноразовый, — выделяю последнее слово.

— Даже так... — он делает шаг вперед, и я чувствую, как воздух между нами становится напряженнее. — Могу стать многоразовым

Он нависает надо мной, сканирует взглядом. Я знаю этот взгляд. Он просчитывает все: варианты, пути отхода, уязвимые места. Когда-то я думала, что это профессиональное. Теперь понимаю — это привычка. Он всегда так смотрит на то, что хочет контролировать.

Мы стоим друг напротив друга, и я вновь чувствую себя Дюймовочкой. Он высокий, широкоплечий, кажется, за то время, что мы не виделись, он стал еще шире. Накачанный бицепс и рельефный торс подчеркивает идеально сидящая черная рубашка. А я едва достаю ему до плеча.

— Послушай, Демид… — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри меня трясет. Я все еще помню, насколько одержимым становится бывший муж тем, что считает своим. Так что сейчас нужно действовать как сапер. — Мы не виделись три года. Ты мог бы хотя бы поздороваться нормально, а не устраивать допрос с пристрастием. Если ты забыл, то мы в гостях.

— А ты могла бы сказать, что у меня есть дочь, — он не повышает голос, но жесткости в нем достаточно. — Блять, Ника, три года, Ника!

— Ты подписал документы, — напоминаю я. — Сказав, что тебе не нужны дети. Ты был честен. Считай, я тебя освободила от этого бремени…

— Честен?! — жестко перебивает. — Это моя дочь! И я бы ее никогда не бросил!

— Забавно, что на следующий день после развода ты утешал себя в объятиях другой. О каком «я бы ее никогда не бросил» идет речь?

— Ну так я имел право. Развод с истеричкой отмечал. Тем более, парень я видный, на меня всегда был спрос!

Внутри я прямо так и закипаю. Ух, какой же он напыщенный индюк!

— Я хочу знать свою дочь. И я узнаю. С твоей помощью или без нее. А вот ты будешь наказана. Долго и сладко.

Он делает шаг вперед. Я отступаю, и в этот момент моя рука задевает подставку с тортом. Торт — огромный, с безе, кремом, ягодами — шатается, наклоняется. Я пытаюсь удержать его, но… получается наоборот. Я резко нажимаю на край подноса, и целый большой торт летит прямо в лицо Демиду.

Хм, и вот как тут в карму не верить?

Глава 2

Чуть больше шести лет назад…

Дую на выбившуюся прядь из пучка, которая еще и неприятно прилипла ко лбу. Лифт в этом доме не работает уже лет пять, и каждый раз это маленькое путешествие напоминает мне, почему я не люблю физру. Ладно, вообще здесь не так плохо, потому что эта квартира досталась мне бесплатно. Ну, почти. Дальняя родственница по маминой линии уехала за границу и разрешила пожить в её квартире. Плата только за коммунальные услуги. Для студентки из семьи среднего класса это подарок судьбы.

Дом старый, девятиэтажка ещё советской постройки. В подъезде пахнет кошачьим счастьем, мусоропроводом и ещё чем-то неуловимо кислым. Я зажимаю нос и стараюсь дышать ртом, перепрыгивая через ступеньки. Рюкзак с конспектами тяжело бьёт по спине, ноги гудят после пары по физкультуре. Я то вообще далеко не спортсменка, а тут бегать заставляют.

Седьмой этаж. Восьмой. Я почти у цели.

Перевожу дыхание и хватаюсь за перила, когда слышу громкие мужские голоса и непонятные всхлипы с матом.

Я замираю. Голоса доносятся из квартиры бабы Тамары.

Милая старушка, которая живет подо мной, кажется, знает всех в этом подъезде. Она угощала меня пирожками, когда я только заселилась, напоила чаем, выслушала мои жалобы на первую сессию. А ещё она помогала мне поливать цветы, когда я уезжала на каникулы, и оставляла записки под дверью: «Вероника, не забыла купить хлеб? У меня свежий есть, заходи». Она стала мне почти родной.

Сквозь приоткрытую щель, вижу огромного, массивного мужчину, который держит почти одной рукой на весу худощавого Славу, сына бабы Томы.

Широта плеч незнакомца поражает. Коротко стриженные волосы. А еще бицепсы. Я такие только в кино видела.

В отражении зеркала, которое висит в прихожей, я вижу бабу Тамару.

Она сидит на диване в гостиной, лицо закрыто руками, плечи подрагивают. Явно же этот громила к ним ворвался. Я слышала, что в районе орудуют бандиты, которые нападают на пенсионеров. Баба Тамара одна, Слава — не боец. А этот бугай их запугал. Вон он какой страшный.

Что в таких случаях делают? В полицию звонят? Нет, сначала оглушу его, потом мы все вместе его свяжем, а то полицию не дождёшься. За то время, пока они едут на вызов, точно могут убить.

Бросаю взгляд на огнетушитель в углу. Не знаю, откуда он в квартире и как давно стоит, но надеюсь, он хотя бы в рабочем состоянии. Хотя, если не сработает — использовать его как дубину. Просто взять и шмякнуть верзилу по голове. С размаху. Сильно.

Я крадусь к нему на цыпочках. У меня нет чёрного пояса по джиу-джитсу. Я не умею драться. Моё единственное достижение в спорте — это грамота за участие в областных соревнованиях по шашкам в седьмом классе. Шашкам! А сейчас я хочу напасть на человека, который одной рукой держит на весу мужчину.

«Ника, ты дура, — парирует внутренний голос. — Ты

Я хватаю огнетушитель обеими руками. Тяжеленный. Боже, сколько же он весит? Наверное, килограммов пятнадцать. В фильмах же показывают, что он пушинка. Пыхчу, перехватываю поудобнее и начинаю осторожно двигаться по проходу. Хорошо, что он буквально в двух шагах от входа и сильно увлечён тем, что материт бедного Славика. А он, между прочим, в каком-то научном институте работает. В очках ходит.

Моё сердце колотится где-то в горле. Ладони намокают, ноги дрожат, в голове — белый шум. «Ты справишься, Ника. Ты справишься. Баба Тамара тебя пирожками кормила. Ты в долгу».

Половица скрипит под ногами.

Вот же гадство!

И незнакомец резко поворачивается. Я успеваю заметить холодные серые глаза. В них словно нет удивления и страха. Только лёд и, кажется, лёгкое любопытство: что за идиотка сейчас зайдёт с огнетушителем?

— Получи, гад! — зажмуриваюсь и жму на рычаг.

Пена вырывается густой, едкой струёй. Прямо в его лицо. Прямо в эти ледяные глаза. Он кашляет, ругается — отборным матом, который я даже повторять не буду. И отпускает Славу. Я кричу бабе Тамаре, чтобы бежала, но она уже оказывается у выхода. Славка толкает меня в бок, от неожиданности теряю равновесие и падаю прямо на этого незнакомца.

— Ну, что, лапонька, готовься. Ты пиздец, как попала!

Глава 3

Сейчас…

— Как оказалось, эта милая бабушка Тамара была наркоторговкой. Специально к таким наивным дурочкам, как я, подкатывала. Пирожками кормила, чаем поила, под крылышко забирала. Чтобы потом на иглу подсадить или заставить по мелким точкам ворованное перевозить. А Слава совсем ей не сыном оказался, и уж тем более не ученым. Обычный распространитель, который синтезировал эту дрянь в ванной. Из ученой степени у него только то, что он наркоту мог варить.

— Ого, — произносит Олеся. — Что было дальше? Демид тебя отпустил?

— Ага. Отпустил, — фыркаю в ответ. — В прокуратуру.

Я делаю глоток чая из чашки, которую Олеся принесла из своего кабинета. Чашка белая, с тонким золотым ободком и какой-то витиеватой надписью на английском, которую я даже пытаться не буду переводить. Типа: «Любовь не та, что смотрит друг на друга, а та, что смотрит в одном направлении». Или: «Настоящая любовь — это когда тишина не режет уши». Что-то такое, отчего у нормальных людей теплеет в груди, а у меня, циника с огнетушителем, только глаз дёргается.

— Как оказалось, у него там друг работал. Ну, он и решил меня так весело разыграть. Представляешь, сижу я в коридоре, жду своей участи, а мимо в наручниках Славку ведут. И он мне подмигивает. Подмигивает, представляешь?

Олеся прикрывает рот рукой, лишь бы не засмеяться. Но глаза уже блестят.

— И чем кончилось?

— Ничем, — пожимаю плечами. — Объяснительную написала, три часа там просидела, пришла домой, тряслась весь вечер. А через пару дней Демид, вместо того чтобы всё рассказать, вместо того чтобы извиниться, притащил мне… угадай что? — я нервно постукиваю пальцем по чашке.

— Не знаю, — Олеся уже не скрывает улыбки.

— Огнетушитель. Красный. С бантиком. И записку: «На память о нашей первой встрече. Ты знаешь, что делать, если вдруг опять решишься помочь». Нет, ты представляешь этого идиота? Мне восемнадцать, я трясусь, нервничаю, а он решил меня так мило разыграть.

Олеся смеётся. Откидывается на спинку кресла, запрокинув голову назад.

— Это… это по-своему романтично, — наконец выдавливает она.

— Романтично? — я округляю глаза. — Ты считаешь, что огнетушитель с бантиком — это романтично?

— А что делать, если я с Маратом живу, — она разводит руками. — Напомню, что они лучшие друзья, именно поэтому мы решили вас познакомить. Марат очень ценит дружбу с Демидом. Они вместе долгое время бок о бок были. У него романтика — это когда он пришёл, взял и добился своего. Он всегда прёт как танк, напролом. Через мою маму, через брата, через все преграды. Как привык брать крепость штурмом, так и со мной напирал.

Я вздыхаю. Провожу пальцем по ободку чашки.

— Ну, мы всё равно разошлись, так что это не наш с Демидом случай, — говорю я тише. — У нас всё сложнее.

— Мы тоже разошлись, если ты помнишь, то я даже развелась с ним, а сейчас снова замуж за него собираюсь. Мы разошлись, потому что не умели разговаривать, — спокойно произносит Олеся, моя новая начальница и хороший друг.

Она и хотела меня познакомить с надёжным мужчиной, за спиной которого я и дочка были бы, как за каменной стеной, но увы. Немного просчитались, потому что этой «надёжной каменной стеной» оказался мой бывший муж, который ещё и о дочери не знал.

— Мы просто не умели этого делать, — продолжает Олеся. — Говорить друг с другом, слышать друг друга, уступать. Сейчас всё иначе, но упущенного времени не вернуть.

Я горько усмехаюсь.

— Олесь, мы с ним не то что разговаривать, мы… — я замолкаю, подбирая слова. — Он всегда знал всё лучше всех. Профессия у него, видите ли, такая. Он привык командовать, привык, что все слушаются. И меня пытался переделать. Я, между прочим, из-за него уволилась с первой работы, потому что он решил, что мой руководитель — «подозрительная личность». Она, видите ли, слишком часто мне домой звонила, а он взял и проверил её по своим базам. И знаешь, что он мне предъявил? — Олеся снова улыбается, пожимая плечами. — Что у неё муж — бывший уголовник. И всё.

— А она знала, что он проверял?

— Ей один из подчинённых Демида позвонил и спросил, когда ей удобно приехать и дать показания. Я уволилась на следующий день, — делаю глоток чая в попытке успокоиться. — И это ещё цветочки. У него пунктик на моей безопасности. Ты не представляешь, до чего это достало. Я не могла задержаться на пару минут. Не могла перейти дорогу в неположенном месте. Однажды я купила себе красную помаду, а он узнал, где я её приобрела, и устроил проверку косметического магазина, потому что «там было что-то не так с документами». Он же вёл дело на основателя фирмы. Представляешь? Мы тогда неделю не разговаривали. Ну, он получил тогда пирогом по лицу, — добавляю я, улыбаясь воспоминанию.

Олеся хмурится.

— Тортом же? Вчера же был торт.

— Вчера торт, — киваю

Олеся подпирает подбородок руками. Смотрит на меня с интересом.

— Да у вас интересная жизнь, оказывается, была, — произносит. — В отличие от моей. Расскажи ещё про свои методы дрессировки. Вдруг мне тоже понравится, и я испытаю парочку на Марате, а то мои — мягкие и пушистые, — Олеся подмигивает. — А я хочу жёстких и остро-экстремальных.

Мысли роем отправляют меня от одного воспоминания к другому. Я даже не знаю, с чего начать. С того, как я не справилась с управлением и сбила его на велосипеде, а Дем так неудачно упал, что сломал ногу. До сих пор помню, как его же ребята из группы поверить не могли, что опытный боец, отличный командир не смог увернуться от банальной девушки на велосипеде.

Мой мобильный начинает вибрировать, царапая поверхность стола и затапливая небольшой офисный кабинет со стандартными рыжими столами и открытыми полками, прибитыми к стене, стандартным рингтоном.

Бросаю взгляд на экран, где высвечивается номер детского сада дочки. Господи, только бы она снова не начала ставить Вову в угол за плохое поведение. Характером она вся в отца пошла.

— Извини. Садик, — смахиваю зеленую трубку и прикладываю мобильный к уху. — Алло?… Что? Как это? Какой ещё мужчина?

От неожиданности, я даже сильнее цепляюсь свободной рукой за край стола.

— Это невозможно, Светлана Петровна! Я не давала разрешения! — воспитательница тут же замолкает. — Представился отцом? Какие ещё корочки?

Неприятный холодок сползает по моему позвоночнику. Я замираю с чашкой в руках.

— Я поняла. Спасибо.

Сбрасываю вызов, пытаясь успокоить пульс, который мгновенно подскочил до невероятной отметки. Холодок спускается по позвоночнику и застывает где-то в районе копчика.

— Что случилось, Ника?

— Воспитательница сказала, что высокий, широкоплечий мужчина, по описанию очень похожий на Демида, еще и с корочками, представился отцом Алисы и они ему ее отдали. Представляешь?! Отдали! Я точно это не оставлю! Еще и этому…бывшему мужу сейчас наберу. Поиграть в папочку захотелось, так не с моей дочерью!

Олеся передает мне номер Демида, и я трясущимися пальцами набираю его. Даже гудки начинаю считать, потому что уровень моей злости едва ли не зашкаливает.

— Слушай сюда, гавнюк в дурацком бронежилете…

Глава 4

Демид

Я сижу в машине, припаркованной у её дома. Жду. Сука! Кто бы знал, что после тридцати я все еще буду дежурить под её окнами! И ведь обещал, что не буду рыть инфу на неё. Поссорились, разбежались. По моим принципам я вообще на баб не ведусь, а тут всё в очередной раз пошло по пизде. И снова по той же пизде!

Ника всегда была предсказуема в своей непредсказуемости. Сначала залепит пирогом в лицо, потом полдня будет отходить, а потом примчится выяснять отношения. Так было всегда.

Телефон разрывается от звонка. Я смотрю на экран — незнакомый номер. Морщусь от этого. Банки, реклама, сраные опросы — порядком заебали. Рука тянется смахнуть звонок, но внутренняя чуйка останавливает меня.

Беру трубку, и в ту же секунду из динамика вырывается ор, что я инстинктивно отстраняю трубку от уха.

— Слушай сюда, гавнюк в дурацком бронежилете! — орёт Ника. Я даже бровь приподнимаю. Дурацкий бронежилет? Знала бы она, сколько раз этот дурацкий бронежилет спасал мне жизнь! Но она ведь всегда на своей волне жила. Я даже помню, как она полезла защищать официантку от нетрезвого качка. Хорошо, что я вовремя приехал и нос ему сломал. Вместо свинданки в рестике мы все дружно в травмпункт отправились. Заебись романтично было. Прямо все как она хотела. Специфические запахи, особенно матерные слова, а какие взгляды…от ментов были.

Отстраняю трубку ещё дальше. Она продолжает, переходя на проклятия, про то, что она «достанет меня через свои связи». Какие, нахуй, связи? Её главный «связной» — это её начальница, которая замужем за моим лучшим другом. Помнится, у неё подруги были. Катя, которая всё время каких-то дохлых птиц в общагу таскала и перебинтовывала, типа лечением занималась. Или ещё круче — Зина. Та вообще на рынке трусами торговала. Заебись связи.

Прикладываю трубку обратно к уху, чтобы уловить новую порцию угроз. Она обещает, что «натравит на меня всех своих знакомых». Я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать. Вот умеет повеселить. Всегда в ней это ценил.

Знакомые — это пара старушек из её подъезда и фитнес-тренер, который берёт пять тысяч за занятие. Прямо оружие массового поражения.

Продолжаю терпеливо слушать. Потому что знаю — если перебить, она заведётся ещё сильнее. А у меня и так в башке каша, потому что, как оказалось, у меня дочь почти три года!

— Ты всё? — наконец спрашиваю, когда она делает паузу и выравнивает дыхание, явно готовясь ко второму раунду.

— Нет! — рявкает в ответ. — Ты похитил мою дочь! Ты, ты… ты псих!

— Чего? Я не похищал, — спокойно отвечаю я. — Я жду тебя у подъезда. Хотел поговорить нормально. Но теперь, видимо, не судьба.

— Не ври! Воспитательница сказала, что её забрал высокий широкоплечий мужчина с корочками! Кто ещё это может быть, кроме тебя?

— Пиздец описание! Явно же точная копия меня! Спасибо. Учту, что я единственный, кто под это описание подходит, — я потираю переносицу, чувствуя, как начинает ныть голова.

— Но… если не ты, тогда кто?! — её голос срывается. — Кто, кроме тебя, будет отцом-идиотом, который решит, что имеет право забирать чужого ребёнка из садика без разрешения матери? Ты всегда считал, что тебе всё можно! Ты идиот, Демид! Самовлюблённый, эгоистичный, бесчувственный…

— Я не настолько контуженый, чтобы воровать дочь, — перебиваю жёстко. — Это больше по твоей части. Ты у нас мастер внезапных решений. Вспомни огнетушитель, пирог. Вспомни…

— Не смей! — кричит она. — Алису кто-то забрал! Чужой мужчина! И, кроме

Я чувствую, как внутри закипает. Сука, она всегда умело за секунды повышала градус злости и ярости.

Смотрю вперёд. Шум в голове сдвигается. Фокус внимания выхватывает наконец нужные слова и информацию.

— Ника, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это не я.

Она замолкает. Я слышу её дыхание — частое, прерывистое. Слышу, как начинает расхаживать взад и вперёд. Слышу, как снова глубоко вздыхает.

— Тогда кто? — с надрывом в голосе спрашивает. — Демид, кто?

Я хмурюсь, потираю переносицу. Как кто-то мог выкрасть ребенка из детского садика? Там же не проходной двор? Какая-то защита или охрана же есть?

В голове прокручиваются варианты. Сейчас у меня проблем нет, но я влез в дело Марата. Оттуда могли что-то сделать, чтобы убрать меня. Или же просто… Сейчас у Марата проблемы, и я влез в его дело. Его главный конкурент — Игорь? Вряд ли. У него сейчас свои проблемы. Сука, кто мог узнать об Алисе, когда я сам узнал о ней только вчера.

— Диктуй адрес садика, — говорю я. — И адрес свой. Я сейчас тебя заберу.

— Зачем?

— Затем, что мы вместе поедем. И не вздумай никуда уходить или что-то делать одна!

Глава 5

Ника

— Вероника Дмитриевна, мы так виноваты, — начинает заведующая, едва я врываюсь в её кабинет. — Понимаете, у нас новая воспитательница. Первый день. Перепутала телефоны. Позвонила не той маме. С кем не бывает?

— С кем не бывает? С кем не бывает?! — я почти срываюсь на крик. Ладно, не срываюсь, а откровенно ору. Но кто меня осудит? — Как можно было позвонить не той маме?

— Девочка в полном порядке, — лепечет она, продолжая сжимать в руках пустую чашку с надписью «Лучшая бабушка». Мне так и хочется дописать «и самый худший руководитель». — Сейчас она в группе, играет. Воспитательница уже уволена. Мы приносим свои глубочайшие извинения.

— Приносите? — ярость во мне закипает с новой силой. — Вы приносите извинения? А если бы это был настоящий похититель? Если бы Алису действительно украли? Или другую девочку? Что тогда? Вы бы тоже извинились?

Заведующая открывает рот, но не успевает ничего сказать, потому что Демид, который всё это время стоял в дверях, скрестив руки на груди, решает наконец вмешаться. Ещё и с таким видом «разберемся». Мой бывший муж точно всегда и во всём разбирался. В этом я точно уверена, потому что профессия для него — всё: семья, жена и ребёнок.

— Достаточно, — его голос низкий, спокойный, но от него мурашки по коже. — Сейчас мы все на эмоциях, и высказались достаточно. Дальше будем разбираться официально.

Я даже обернуться не успеваю, чтобы его послать, когда он ловко подхватывает меня за локоть, толкая к выходу.

— Ты что делаешь! — шиплю на него.

— Покупаю тебе шоколадку. Что же ещё?

Недовольно фыркаю. Вот сейчас точно его подарка в виде огнетушителя не хватает. Кажется, Дем вообще не понимает, когда и с кем можно шутить.

— Ты мне не указывай! Я сама разберусь.

— Судя по твоему поведению, только с огнетушителем, — он зажимает меня в углу, прожигая чёрным взглядом и заставляя моё сердце биться чаще. — Ты сейчас похожа на фурию, которая готова сжечь это здание дотла. Алисе это не поможет.

— Ах, не поможет? — во мне закипает новая волна. — А ты вообще молчи! Ты, который три года не знал о дочери! Ты, который даже не удосужился проверить!

— Я не знал, потому что ты скрыла! — рычит он, повышая голос.

— А ты не спросил! — насколько можно, повышаю голос в ответ.

— Я не должен был спрашивать!

— Должен был!

— Ты не изменилась, — вдруг говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то странное. — Всё так же лезешь в драку, когда можно просто поговорить.

— А ты всё так же считаешь, что лучше всех знаешь, как мне жить! — парирую я.

— Потому что у тебя нет ни грамма самосохранения!

— Есть! Я три года скрывалась от тебя!

— И как успехи? — он усмехается. — Я здесь.

— Это потому, что Олеся с Маратом решили нас познакомить! А не потому, что ты такой умный!

— А ты согласилась прийти! — он наклоняет голову, и я чувствую, как внутри всё переворачивается.

— Я не знала, что это будешь ты!

— Врёшь, — он нависает надо мной, и я чувствую его запах — тот самый, от которого у меня всегда кружилась голова. — Ты могла бы узнать, но… ты — это ты. Сначала делаешь, потом думаешь.

— А ты всегда бесил меня, когда хотел что-то доказать! — выдыхаю ему почти в губы.

Демид наклоняется чуть ближе, но я резко дёргаюсь в сторону. Уворачиваюсь и налетаю на стойку с документами. А через секунду с неё падает огромный фикус в тяжёлом горшке. По иронии судьбы летит прямо в Демида. Он едва успевает увернуться, но краем задевает плечо. Земля рассыпается по его чёрной куртке, по моим волосам, по полу.

Я замираю. Он замирает. Тишина звенит в ушах.

— Ну, — наконец произносит Демид, отряхиваясь. — Хоть не огнетушитель.

— Я это… случайно, — шепчу я, глядя на то, как в его глазах вспыхивает тот самый огонь азарта.

Глава 6

Я выхожу на улицу, прижимая Алису к груди так сильно, что она начинает ёрзать и возмущаться. Демид идет следом. Молчаливый, огромный, с лицом, на котором написано: «я пережил фикус и огнетушитель».

На улице свежо, ветер раздувает волосы. Алиса вертит головой, мгновенно забывая про свое недовольство.

— Мам, а это кто? — Алиса смотрит на Демида с любопытством и лёгкой опаской, прижимается ко мне чуть крепче.

Вообще, ей непривычно видеть рядом со мной мужчину. Не хочется признаваться, но правда в том, что после развода я полностью погрузилась в материнство. Было пара свиданий, но едва кто-то из ухажеров узнавал о том, что я мать-одиночка, как чудесным образом он становился капитаном дальнего плавания и исчезал в закат.

— Меня зовут Демид, — спокойно говорит бывший муж. — Я друг твоей мамы. Очень старый друг.

Алиса хмурится, разглядывает его, а я мысленно фыркаю. Ага, настолько старый,

— А почему ты такой большой? — наконец спрашивает она. — Ты выше всех, кого я видела.

— Потому что я много работал, — серьёзно отвечает Демид. — И много ел. Когда вырастешь, тоже будешь большой. Если захочешь.

— Я уже большая, — Алиса задирает нос, но смотрит с интересом. — Мне тли года. Скоро четыле. А ты полицейский?

— В каком-то смысле.

Надо признать, Дем держится уверенно и достаточно хорошо, но он еще не знает, что Алиса только начала. У неё это называется «разговор», а по факту — допрос с пристрастием. Я знаю, что от неё невозможно отбиться, когда она входит в раж. В целом, вся в отца. Вот носишь-носишь их под сердцем девять месяцев, а они все от своего папаши берут.

— У тебя фолма? А пистолет есть?

Он достает из кармана игрушечный пистолет. Алиса моментально округляет глаза. Господи! Вот только не говорите мне, что он додумался девочке купить игрушечный пистолет. Хотя, да, с этой игрушкой он угадал. У нас всегда в приоритете машинки, лук, водный пистолет.

— Ух ты! Настоящий?

— Не совсем, — Демид усмехается.

— А ты меня научишь стлелять?

— Когда вырастешь, — он смотрит на меня, и я киваю. Сама не знаю, почему. — Если мама разрешит.

Ого, а вот это что-то новенькое. Подлизываться он тоже всегда умел. Что сказать, структура же. Все они такие.

— Мам, ты лазлешишь? Мам? — развернувшись ко мне, спрашивает дочка.

Я вздыхаю.

— Когда вырастешь. Вот тогда и посмотрим.

Алиса довольно кивает и снова переводит взгляд на Демида.

— А ты сильный? Ты маму защищать будешь?

— Обязательно, — отвечает он, все с той же интонацией, как когда-то говорил мне о вечной любви. — Всегда.

— Ой, мама! —тычет она пальцем чуть левее от Демида. — Смотли!

Алиса тут же вырывается у меня из рук — выскальзывает, как юркая ящерица, и бежит вперед по дорожке, прямо к рыжему коту, который греется на солнышке.

— Я в шоке, — признается Демид, не отрывая взгляда от дочери, которая уже перешла к песочнице. — Она… милая.

— Сама удивляюсь. От такого донора и такая прелесть родилась.

— Я думал, она вся в тебя. Огнетушители, пироги…

Он оборачивается ко мне, делая еще шаг ближе. Вот никогда он не знал о личных границах. Вечно их нарушал.

— У каждого есть право на слабость, — задирая голову вверх, чтобы видеть его лицо, четко произношу. — У неё — коты. У тебя — что? Бронежилет?

Он шумно втягивает воздух, что-то выдыхает сквозь зубы. Я быстро обхожу его, замечая, как Алиса наклоняется к клумбе. Она тянется к чему-то блестящему — кажется, это цветное стекло. Я не знаю. Я вижу только, как она теряет равновесие.

Ступенька, край клумбы, её ножка скользит по мокрой после утреннего полива плитке. Это происходит быстро — слишком быстро. Я не успеваю даже закричать.

Всё происходит точно в замедленной съёмке. Демид цепляет её за капюшон, не давая упасть.

Он оказывается рядом за долю секунды. Я не знаю, как он это делает — он же огромный, неуклюжий, он не должен двигаться так быстро. Она даже не испугалась — просто моргает и смотрит на него снизу вверх.

А вот металлический детский совок, который валялся на ступеньках, отлетает от её ноги и с глухим звуком врезается Демиду прямо в голень.

Второй раз за последние несколько минут замечаю, как бывший муж молча, сквозь зубы выдыхает те слова, которые каждый узнал бы, не изучая специфику чтения по губам.

— У неё твой прицел, — бросает мне из-за плеча, а я едва смех сдерживаю.

Глава 7

Демид

Ринг в тренировочном центре залит белым светом. Тимур заходит слева, я пропускаю удар, отвечаю корпусным — в печень. Он охает, но не падает.

— Давай, Дем, ты еле двигаешься. Совсем потух? — он утирает полотенцем лицо, скалится.

— Пошёл ты.

Мы уже час в спарринге, но голова всё равно забита ей. Никой. Алисой. Совком. Блядским котом, который вылез неизвестно откуда, и эта её фраза: «У тебя — что? Бронежилет?» Сука. Шесть лет прошло, а она всё так же умеет задеть за живое.

— Ты как помятый. Что, бывшая жена довела?

— Откуда ты знаешь про бывшую жену?

— Марат звонил. Сказал, что вы встретились, и посоветовал тебя не трогать лишний раз. Я, как верный друг, конечно же, решил всё разузнать сам.

— Марат — идиот, — цежу я.

— Это мы знаем, — Тимур наносит партию ударов, я вхожу в защиту. — Но он хотя бы женится второй раз на той же бабе. А ты? Ты уже три года один. И тут вдруг дочка, бывшая жена, совок в голени…

— Откуда ты про совок?

— Марат всё рассказал. Ему Олеся передала, а она, видимо, от твоей…

— Хватит! — рычу я и тут же пропускаю удар.

— Я смотрю, эта девушка тебя не только на лопатки уложила, — Тимур лезет в угол ринга, хватает бутылку с водой. — Она тебя… как там твои говорили? Огнетушителем, пирогом, совком? Ты бы знал, как пацаны ржут. Я до сих пор вспоминаю и плачу.

— Тимур, я тебя сейчас уроню.

— Уроешь? — он приподнимает бровь. — Ты сначала со своей женщиной счёт сравняй, а то она пока явно ведёт. У тебя уже три раза не получилось. Огнетушитель, пирог, совок. Что дальше? Шваброй вырубит?

Выливаю себе на голову остатки воды. Огнетушителем мы знакомились, пирогом — в процессе ссоры, а совок… совок был от дочки. Как это вообще в моей жизни произошло? Блять, я подполковник, которого даже конкуренты боятся, а какая-то мелкая блондинка и трёхлетний ребёнок меня на колени поставили.

— Ты хоть адрес её узнал? — Тимур уже серьёзнее спрашивает, но в глазах всё равно черти пляшут. — Или так и будешь у подъезда сидеть?

— Знаю, где живёт.

— И? Чего ждёшь? Пока она новый снаряд для тебя подготовит?

— Я их домой отвёз, — говорю, снимая бинты. — Высадил у подъезда. Сказал, что завтра позвоню.

— То есть ты просто уехал? — он смотрит на меня с недоумением. — Демид Барсов

— Она не та, на кого можно давить.

— О, я понял, — он усмехается. — Это она на тебя давит. И успешно.

Я молчу. Потому что он прав. Раньше я был другим. Собранным. Холодным. А сейчас — сижу, как пёс, и жду, когда она разрешит мне войти в её жизнь. Не приказываю. Не требую. Жду. Сука. Потому что… хуй знает почему. Может, вину чувствую, что тогда всё по пизде пошло, а может…

— Ладно, — Тимур спрыгивает с ринга, хватает полотенце. — Давай лучше пожмём. А то ты скоро совсем раскиснешь. Ни баба, ни работа тебя уже не спасут.

— Пошёл ты.

— Не пошёл, а пойдем. В бар. Я вообще-то тебе тут помощь предлагаю. Как раньше. Напиться, вспомнить молодость. Или, наоборот, взять себя в руки и начать действовать. Женщины любят решительных.

— Ты сейчас про свои отношения говоришь? У тебя их вообще нет.

— Есть! — обижается Тимур. — У меня есть девушка. Мы встречаемся уже… две недели. Или три. Я не помню.

— Заебись опыт.

— С тобой не сравнить, — смеётся, открывая дверь душевой. — Это ты у нас пробыл в браке… несколько лет и даже не познакомился с дочерью.

— Тим…

Он ещё больше ржать начинает.

— А что? — Тимур уже в дверях, оборачивается. — Я просто представляю ваше семейное счастье. Ты приходишь, а она тебя огнетушителем встречает. Ты цветы даришь — она пирогом в лицо. Ты хочешь дочку на ручки взять — а она тебе совок в голень. Идеальные отношения. Сплошной экшн. Да за такое кино деньги платить надо!

— Ты закончил? — складываю руки на груди.

— Нет, — он заливается смехом, прислонившись к косяку. — Дем, ну ты подумай. Ты мужик, который брал штурмом здания, а взять не можешь одну хрупкую девушку с пирожками. Она тебя уже три раза уделала. Если она решит пойти в политику, я на неё поставлю. Она любого депутата на лопатки положит.

— Тимур…

— А что ты мне Тимур? Ты ей лучше скажи, что у тебя в квартире розетки искрят, что-то мне подсказывает, у тебя ремонт в миг продвинется.

— Она логист, — цежу сквозь зубы. — А не строитель.

— О, логист, — он хлопает себя по лбу. — То есть она уже проложила маршрут, как тебя обойти. И судя по счёту 3:0, карту местности она знает лучше тебя.

— Это случайность.

— У неё система. Она тебя разобрала на запчасти, а ты даже не понял. Четвёртый раз будет. Делаю ставку на швабру.

— Ты совсем больной?

— Я — здоровый, — он вытирает выступившие слёзы. — Это ты у нас того. Влюбился в женщину, которая тебя из огнетушителя поливала, пирогом кормила и совком била. У психиатров это называется… не помню как. Но точно есть какой-то термин. Мазохизм, что ли?

— Иди ты нахрен.

— Иду, — он наконец скрывается в душевой, но оттуда всё равно доносится его приглушённый голос: — Ты только когда к ней пойдёшь, каску надень. И бронежилет. А то вдруг она швабру за дверью держит.

— Тимур!

— Молчу-молчу, — слышится из-за двери. — Но ты главное запомни: она — супер. А ты — экспонат местного значения. «Бывший муж, который думал, что всё умеет». Ходишь, гадаешь, как тебя уделают, а тебя точно уделают, в четвёртый раз. А она просто живёт и радуется. Потому что без тебя у неё всё хорошо. А вот ты без неё — на ринге отыгрываешься.

За дверью слышится шум воды, а я прислоняюсь к холодной стене.

Блять, а ведь он прав.

Глава 8

Ника

Выбегаю из ванной, когда слышу звонок в дверь. Маска на лице смыта наполовину, волосы еще влажные после душа. Да, я из тех, кто в выходной день просто моет голову и ждет, пока они просохнут. Вообще, мамочки меня должны понять. Мы ловим те доли минут, когда ребенок отвлекается на что-то. У меня, например, Алиса уже десять минут возится с игрушками и пытается надеть на зайца носки, которые явно ему на два размера меньше. Но кто я такая, чтобы ее в этом переубеждать?

Бросаю короткий взгляд в дверной глазок и шумно выдыхаю. Ну, чего он пристал? Еще и в выходной решил прийти и все испортить. Огнетушителем бы и вправду запастись нужно.

Поворачиваю замок, и массивная фигура моего бывшего мужа тут же нависает надо мной.

— Привет, — выдыхает, протягивая мне огромный букет кричаще-ярких лилий. Лилий, на которые у меня аллергия. Да, вот такой я уникум, потому что это единственные цветы, от которых у меня тут же начинает чесаться в носу.

Он протягивает их мне с гордым видом, будто выиграл олимпийские игры.

— Тебе должно понравиться, — говорит он, не скрывая самодовольства.

— Апчхи! — я чихаю, и патч под левым глазом моментально начинает сползать вниз. Я, прикрывая нос рукой, лишь бы не вдыхать этот резкий запах. Глаза слезятся. — Ты… апчхи! Ты что принес? Это же… это какой-то кошмар!

— Это редкий сорт, — Демид хмурится, опуская букет. — Мне сказали, они не вызывают аллергию.

— Кто сказал? — я чихаю снова. — Продавец? Которому нужно было продать товар?

— Я хотел сделать сюрприз, — цедит сквозь зубы.

— Сюрприз удался!

— Ты всегда так, — не скрывая раздражения, произносит. Хотя это я должна выказывать раздражение. — Я стараюсь, а ты…

— Ты стараешься? Ты до сих пор не запомнил, что у меня аллергия всего лишь на один единственный сорт.

Он нехотя отступает, ставит букет на лестничную клетку, а затем проходит в прихожую. Я вытираю слезы, отступаю вглубь квартиры.

— Мам, а это кто? — Алиса с любопытством смотрит из дверного проема комнаты на Демида.

— Это… — я на секунду задумываюсь. — Это Демид. Друг.

— Друг, — эхом повторяет Демид, и в его голосе я слышу недовольство. Ну а чего он хотел? Не могу же я вывалить на ребенка, что ее папа — лжец и предатель, а спустя еще и три года после ее рождения он решил вернуться.

Мы проходим в гостиную. Демид садится на диван, Алиса забирается рядом, разглядывает его.

— А почему у тебя

— Чтобы ничего не падало, — серьезно отвечает Демид.

— У всех падает, — она говорит ему так серьезно, словно они тут о биржевых сводках разговаривают.

— А у меня нет.

Ну, вот мне даже фыркнуть хочется. А как насчет трехъярусного торта с кремовыми розами и красивой надписью на юбилее моей мамы? Мы тогда только поженились, родители Демида не приняли, и я подумала, прикольно будет, если торт вынесет перед всеми гостями именно мой муж. Но получилось так, что соседский чихуахуа выскочил прямо ему под ноги, а его маленький пятилетний хозяин бросился на помощь. В итоге малыш поскользнулся на скользком полу и налетел прямо на Демида. В итоге и мальчик, и Демид стояли посреди зала в шоколадном фраке. И ничего не упало, да. Ничего, кроме моего доверия к его рефлексам.

— А мама говорит, что мужчины ловить не умеют, они только все ломают, — Алиса выдает это с абсолютно серьезным лицом.

Я замираю. Демид медленно переводит взгляд на меня.

— Я так понимаю, что мама в семье главная? — спрашивает он у Алисы, но при этом не сводя с меня глаз.

— Мама главная, — уверенно кивает дочка. — Она всё знает. И она самая сильная. Она даже огнетушителем умеет пользоваться. Я сама видела.

Демид переводит взгляд на меня. Уголки его губ немного приподнимаются, напоминая что-то похожее на усмешку.

— Огнетушителем? — переспрашивает он.

— Было дело, — пожимаю плечами.

— Расскажешь? — он приподнимает бровь.

— Когда-нибудь, — я смотрю на него в упор. — Если заслужишь.

Повисает пауза. Алиса уже вернулась к зайцу, пытается надеть ему на ухо резинку для волос. Демид берет в руки игрушечную машинку, крутит в руках.

— Знаешь, — вдруг говорит он тихо, чтобы Алиса не слышала, — ей нужен отец. Настоящий. Не «друг».

— Когда у тебя появится опыт общения с детьми, тогда и поговорим, — отвечаю я так же тихо, чтобы Алиса не слышала.

— Я справлюсь, — он смотрит на меня в упор. — С ребенком справиться — не вражеский спецназ брать.

— Опыт есть опыт, — пожимаю я плечами. — Ты даже зайца в руках правильно держать не умеешь.

Он злится. Я вижу это по тому, как сжимается его челюсть, как напрягаются плечи.

— Ты всегда меня не слушала, — цедит он сквозь зубы. — Поэтому и последствия всегда были.

— Это ты про что? — прищуриваюсь я.

— Про всё, — он машет рукой. — Про огнетушитель, про пирог, про… Давай не сейчас.

— Не сейчас, — соглашаюсь я, складывая руки на груди.

— С моей дочерью я справлюсь, — заявляет он. — Это вообще легко.

Я ловлю этот момент. Улыбаюсь.

— Легко? — переспрашиваю я. — Отлично. Тогда я пошла в СПА. А ты оставайся. Покажешь, как легко.

— Что? — он не ожидал такого поворота.

— Ты хотел доказать? — я иду в коридор, по пути снимаю патчи и рукой убираю остатки маски, которая почти впиталась в кожу. — Доказывай. Алиса будет рада. Алиса, дядя Демид хочет с тобой поиграть. Пока мамы не будет. Недолго.

— А ты куда? — Алиса смотрит на меня.

— В магазин. Поверь, с дядей Демидом будет очень весело.

— Я… — Демид встаёт. — Я не…

— Ты хотел быть частью её жизни? — бросаю ему, почти запираясь в дверях ванной. — Вот она. Часть. Бери. Общайся. Я в спа-центре. Если что — звони.

Щелкаю замком в ванной и быстрее переодеваюсь, когда слышу сдавленный бас Демида: «Алиса, не трогай эту вазу, она упадет…»

Бах. Звон.

— Дядя, вытирай быстрее, а то мама узнает.

— Я вытираю.

— Мама говорит, что мужики вообще ничего вытирать не умеют. Только руками разводят.

— Твоя мама… слишком много говорит.

— Она умная. Учись.

Я улыбаюсь и, пока меня не заметили, выскальзываю из ванной и выбегаю в подъезд. Пусть повозится, опытный боец в бронежилете. И то, что это не вражеский спецназ брать, это прямо в цель попал. Тут задача посерьезнее будет.

Глава 9

Демид

Я стою посреди гостиной, окружённый разрухой, которая образовалась всего за пять минут. Осколки вазы, разбросанные игрушки, заяц с резинкой на ухе — и маленькая девочка, которая смотрит на меня снизу вверх и ждёт.

— Дядя, а ты умеешь стлоить башни? — спрашивает Алиса.

— Умею, — уверенно отвечаю я. Потому что что там строить? Кубик на кубик. Я справлюсь.

Она ведет меня к игрушкам. Рассыпает кубики, лего и заставляет сесть на пол рядом с ней.

Алиска подпирает руками подбородок, смотрит своими невинными глазками, прямо как у ее матери, нет, цветом в меня, но вот блеск и невинность в них Ники.

Я справляюсь быстро. Башня получается высокая, почти с меня. Алиса хлопает в ладоши, прыгает вокруг. Ну, хотя бы не рушит, уже хорошо.

— А почему она качается?

— Потому что так задумано, — отвечаю первое, что приходит на ум.

Она дует. Башня рушится. Кубики разлетаются по всей комнате, один попадает мне в лоб. Алиса замирает, потом выдаёт:

— Дядя, ты стлоишь как папа. Кливо.

Я не знаю, что ответить. Я знаю, как спастись из горящего здания, как обезвредить преступника, как провести спецоперацию в тылу врага. Но я не знаю, как строить башню, чтобы она не падала от детского дуновения. И я не знаю, кто такой «Смешарик Крош» и почему его нельзя путать с «Смешариком Ёжиком».

— Дядя, а ты умеешь лисовать? — Алиса уже тащит мне лист бумаги и карандаши.

— Умею, — отвечаю я. Что там рисовать? Круг, квадрат, палка-палка-огуречик.

Я рисую дом. С трубой, с дымом, с забором. Алиса смотрит и спрашивает:

— А почему он такой стлашный?

— Это не страшный, — обижаюсь я. — Это реалистичный.

— У нас дом не такой, — она хмурится и головой качает. — У нас класивый. Мама говолит, что дом должен быть светлым.

Я вздыхаю. Она права. Я умею рисовать схемы захвата, планы эвакуации, карты местности. Но я не умею рисовать уютный дом. И я не знаю, почему у зайца одно ухо должно быть длиннее другого, и зачем вообще зайцу резинка на ухе.

— Дядя, а ты

— Знаю, — киваю. «Колобок», «Курочка Ряба», «Репка».

— А про Винни-Пуха?

— Знаю, — уже настораживаюсь. Медведь с опилками в голове.

— А кто такой Пятачок?

— Свинья, — отвечаю я. И хотя бы тут попадаю в точку. Алиса смеётся.

— Дядя, ты смешной. А почему у тебя голос такой гломкий?

— Потому что я командовал солдатами, — отвечаю.

— А сейчас не командуешь?

— Сейчас я… учусь, — отвечаю честно.

Она задумывается, потом кивает.

— Мама тоже учится. Она говолит, что дети — это сложно. Но интересно. Ты тоже так думаешь?

— Думаю, — соглашаюсь я.

Алиса улыбается и лезет обниматься. Я замираю. Я умею принимать удары, уворачиваться от ножа, блокировать атаки. Но я не умею обнимать трёхлетних детей. Слишком осторожно, чтобы не сломать, и слишком крепко, чтобы она чувствовала себя защищённой. Я обнимаю её. Она пахнет чем-то сладким. Не знаю, как объяснить это, даже себе, отбитому вояке, но я буквально готов убивать за этот запах.

— Дядя, а что мы будем делать дальше? — Алиса отстраняется, заглядывает мне в глаза.

— Что ты хочешь?

— Хочу пить, — говорит она.

Она ведет меня на кухню. Сама. Я и не думал, что дети в таком возрасте настолько самостоятельные. Она указывает пальчиком на холодильник. Я не ханжа, но рыться у бывшей на полках как-то мерзко.

Я открываю холодильник, быстро, в привычной манере пробегаюсь по полкам: сок, йогурт, вода. Беру сок, наливаю в кружку. Ставлю перед Алисой.

— Дядя, мама глеет, — говорит она.

— Что греет?

— Молоко. Я пью только тёплое молоко.

Я вздыхаю. Достаю кастрюлю, наливаю молоко, ставлю на плиту. Алиса стульчик свой подвигает и на него забирается. Заглядывает с таким интересом внутрь, что улыбка сама на лицо лезет.

— Дядя, а ты умеешь делать пенку?

— Какую пенку?

— Молочную, — она руками разводит, словно я полный дебил. — Мама делает.

— Я сделаю, — отвечаю, хотя понятия не имею, как её делать. А вот ответить, что твоя мама до хуя чего делает, аж язык чешется.

Молоко начинает подниматься. Я убавляю огонь. Молоко продолжает подниматься. Я выключаю плиту. Молоко всё равно поднимается и лезет через край.

— Б… — я вовремя прикусываю язык.

— Дядя, ты хотел сказать плохое слово? — Алиса смотрит на меня с интересом.

— Нет, — вру я.

— А мама говолит, что плохие слова говолить нельзя.

— Мама права.

Под присмотром снимаю кастрюлю, переливаю молоко в кружку. В таких условиях мне еще не приходилось работать. Я брал штурмом здания, обезвреживал преступников, ходил под пулями, но возиться с кастрюлей молока под взглядом трёхлетнего ребёнка — это страшнее любого минного поля. Потому что там я хотя бы знал, чего ожидать. А здесь — никаких инструкций, никаких карт, только огромные глаза дочери, которая ждёт, что я справлюсь.

— Дядя, ты забыл сахар.

— Ты не сказала.

— Ты не сплосил, — парирует она.

Я добавляю сахар. Она отпивает снова.

— А пенка?

— Какая пенка?

— Молочная.

— Не получилась, — признаюсь я.

— Мама говолит, что у тебя ничего не получится, если ты не будешь сталаться, — выдаёт слишком по-взрослому она.

— Твоя мама права, — вздыхаю, хотя ни хуя она не права. Если вспомнить что именно сделала Ника в нашем браке “стараясь”, то волосы бы давно поредели.

Алиса допивает молоко, ставит кружку на стол. Слезает со стульчика.

— Дядя, а покажи свой телефон.

— Зачем?

— Баба говолит, что у мужчин в телефоне всякое… ну, ты понял.

— Не понял, — настораживаюсь я.

— Ну, там девушки голые, — поясняет Алиса.

Едва воздухом не давлюсь. Вот значит откуда у моего ребенка такие познания. Моя бывшая теща даже после нашего развода с ее дочерью успокоиться не может. А всего лишь увидела одно фото у меня в телефоне и то рабочее, а гвоздь в наш брак вбила.

— Твоя мама так же говорит?

— Нет, — мотает забавно своей головой. — Мама не знает, что я слышала.

— Забудь это слово, — говорю я. — Навсегда.

— Холошо, — легко соглашается Алиса. Даже слишком легко, учитывая что вывалила мне, как еще незнакомому мужчине всю информацию. — А ты покажешь телефон?

— Нет, — твёрдо говорю я.

— Жадина, — констатирует Алиса и убегает.

Я вытираю пот со лба. Тут ни одна спецоперация не сравниться с беседами трёхлетней девочки о голых девушках. И я не знаю, как делать молочную пенку. И почему зайцу нужна резинка на ухе.

— Дядя, иди сюда! — кричит Алиса.

Я иду. Она уже сидит на кухонном столе и тянется к плите. К кастрюле с остатками молока.

Тело реагирует мгновенно. В последний момент хватаюсь за горячую ручку, и она накрывает мою руку.

— Блять! — шиплю сквозь зубы, получая ожог.

Алиса замирает. Смотрит на меня. Потом улыбается.

— Блять, — повторяет она.

— Нет. Не надо, — говорю я.

— Блять, блять, блять, — она повторяет слово с удовольствием, смакуя.

— Алиса, это плохое слово. Его нельзя говорить, — я пытаюсь говорить спокойно, но голос всё равно звучит жёстко. По-солдафонски.

— А почему ты сказал?

— Я обжёгся. Это было… случайно.

— А мне можно случайно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты девочка.

— А девочкам нельзя?

— Никому нельзя, — я запутываюсь.

— А почему ты сказал?

Кажется, мы ходим по кругу. Сука, где же Ника? Эта зараза специально меня оставила с этим маленьким ураганом. Как она вообще с ней справляется?

Не успеваю даже сообразить, как из прихожей доносится характерный звук замка, а потом я слышу знакомый и спокойный голос Ники.

— Я вернулась. Как вы тут?

Алиса выбегает из кухни, с криком:

— Мама, дядя научил меня новому слову! Блять!

Сука! Так еще ни одна операция не проваливалась!

Глава 10

Ника

Что ж, пока я наматывала круги вокруг дома и допивала пятый стаканчик дерьмового кофе, который смогла найти в двух шагах от дома, Демид учил нашу дочь нецензурной брани.

Нет, я, конечно, представляла, какой урон он нанесёт квартире, потому что я своего ребенка знаю. Так же хорошо я знаю бывшего мужа.

— Полегче, — шипит, когда я накладываю мазь против ожогов.

Да, согласна, что делаю это слишком резко. Еще и надавливаю на рану, не сильно, но особо не стараюсь.

— Целый майор, а потерпеть не можешь.

— Подполковник, — бросает гордо в лицо. Ах, грудь колесом выпячивает.

— Что так мелко? До генерал-майора не дотянул?

— Место было занято, — скалится в ответ.

Я накладываю пластырь, может быть, чуть сильнее, чем нужно. Он шипит, но терпит. Хоть что-то.

— Ну что, подполковник, — я отхожу, скрестив руки на груди. — Объясни мне, как так вышло, что ты научил нашу трехлетнюю дочь ругаться матом за какие-то полтора часа?

— Это было не обучение, — он смотрит на меня с таким видом, будто я обвиняю его в госизмене. — Это был несчастный случай.

— Случай? — я приподнимаю бровь. — Как и с огнетушителем? Как с пирогом?

— У тебя пунктик на несчастные случаи? — он трогает повязку, морщится.

— У меня пунктик на то, что ты их создаешь, — парирую я. — Каждый раз. И каждый раз я разгребаю.

Алиса сидит на диване, сжимает в руках зайца и смотрит на нас с интересом. Я знаю этот взгляд — она впитывает каждое слово.

— Алиса, иди поиграй в своей комнате, — говорю я. — Мы с дядей поговорим.

— А дядя лугаться будет?

— Нет, — обещаю я. — Дядя будет вести себя хорошо.

Она неохотно сползает с дивана и медленно идет в комнату. Я жду, пока закроется дверь, потом поворачиваюсь к Демиду.

— Ты понимаешь, что теперь она будет это слово повторять? Где угодно. Когда угодно. В садике, в магазине, на детской площадке.

— Я объясню, что это плохое слово, — говорит он, как будто это всё объясняет.

— Объяснишь, — я смеюсь. — Демид, ты сейчас объяснял ей что-то про башни? Она тебя слушала?

— Она заявила, что я строю криво, — признаёт он.

— Вот именно. Ты ей не указ. Она слушает меня. И то выборочно. А ты для неё — посторонний дядя, который пришел неизвестно зачем. Ты думаешь, она будет тебя слушаться?

Он молчит. Мне кажется, я вижу, как в его голове что-то щелкает. Какие-то шестеренки поворачиваются.

— Тогда скажи ты, — произносит он. — Объясни ей. Что это слово нельзя говорить. Она тебя послушает.

— Ах, то есть ты натворил дел, а я разгребать должна? — я складываю руки на груди.

— Я не натворил дел, — он сжимает челюсть. — Я сделал всё, чтобы она не пострадала. Я убрал ее от горячей плиты.

— И обжегся, — напоминаю я.

Мы смотрим друг на друга. Тишина звенит. Он совсем не изменился. Слышит только себя.

— Ладно, — говорю я. — Я поговорю с ней. Но ты должен кое-что усвоить, подполковник.

— Что именно?

— Дети — это не спецоперация. С ними нельзя действовать по шаблону. С ними нужно быть мягче. Терпеливее. И не ругаться матом, когда они рядом.

— Я больше не буду, — серьезно кивает он.

— Ты уже так говорил. Про аллергию. Я до сих пор чихаю.

— Я запомню.

— Ты запомнишь, — я вздыхаю. — Демид, ты уже шесть лет должен был это запомнить. Но ты до сих пор приходишь с цветами, от которых у меня глаза слезятся. Ты строишь башни, которые падают. Ты обжигаешься, пытаясь сделать молоко. Ты… учишь трехлетнего ребенка материться, — голос у меня повышается, но я стараюсь держать себя в руках. — Это не смешно. Это не мило. Это безответственно. Если ты хочешь быть частью ее жизни — научись думать головой, а не порывами.

Он молчит. Смотрит на меня. В его глазах — не злость. Обида? Я не знаю.

— Ты права, — наконец произносит он.

— Что? — я не верю своим ушам.

— Ты права. Я не умею. Не умею с детьми. Не умею с тобой. Не умею быть там, где нет четких инструкций и плана. Я умею только штурмовать, брать, защищать. А здесь… здесь другое.

Он замолкает. Я — тоже.

— Здесь тоже штурмуют, — тихо отвечаю ему. — Только медленно. И с запасным планом. И с правом на отступление. И с пониманием, что ты можешь проиграть. Но будешь пробовать снова. Пока не получится.

— У меня не получается, — он смотрит на свою забинтованную руку.

— У тебя получится, — говорю я. — Если не будешь сдаваться.

Он поднимает глаза на меня.

— Ты веришь в меня?

— Я верю в то, что ты упрямый. А упрямство иногда важнее умения.

Он усмехается. Я — тоже.

Он сканирует меня взглядом, задерживаясь на губах. Пульс начинает учащаться, когда он делает шаг ближе. Я скрещиваю руки на груди, отхожу назад.

— Не подходи, — предупреждаю я.

— Боишься? — он приподнимает бровь.

— Тебя? — фыркаю. — Ты свою руку обжег, а не меня. Я вообще неуязвима.

— Давно бы так, — усмехается он. — Раньше ты огнетушителем орудовала. А теперь просто языком.

— А тебе лишь бы повоевать, — парирую я. — Ты и с трехлетним ребенком не справился, а со мной собрался?

— С тобой я справлялся, — его голос становится ниже, опаснее. — Ты забыла?

— Это было больше шести лет назад, — я поджимаю губы. — Сейчас я другая.

— А я нет, — он снова шаг. Я — назад. Моя спина упирается в стену.

— Демид, не надо, — говорю я, но голос звучит неуверенно.

— Чего не надо? — он наклоняется, упирается ладонями в стену по обе стороны от меня. — Не надо вспоминать, как ты меня ждала? Как просила остаться? Как…

— Заткнись! — выдыхаю я.

— Заставь, — шепчет он, глядя мне в глаза.

— Ты… ты невыносим, — я толкаю его в грудь, но он даже не

— А ты — ведьма, — выдыхает он. — Какая же ты ведьма, Ника.

Он притягивает меня резко к себе, впивается губами в мои. Жестко, требовательно, не спрашивая разрешения.

Глава 11

Звонок в дверь разрывает тишину. Я смотрю на часы — половина седьмого. Алиса возится на ковре с игрушками, напевает что-то себе под нос, и у меня внутри всё сжимается от этой картины — такой мирной, такой обычной. Я не хочу, чтобы он её разрушал. Не хочу, чтобы он снова ушёл, а она осталась ждать.

Ладно. Признаю. Ещё я не могу забыть тот поцелуй.

Я поправляю волосы, одёргиваю футболку, в которой хожу дома. Надо было переодеться. Надо было хотя бы причесаться нормально.

Я открываю дверь, Демид стоит с ровной спиной и обычным своим видом «терминатора».

— Ты без цветов? — язвлю я, потому что не могу без этого. Это как ритуал, который так и закрепился между нами после каждой ссоры. Да, в молодости после ссоры мы вроде бы миримся уже, а всё равно еще пару дней подкалываем друг друга. Ну, а так как сейчас мы только ссоримся, обойтись в диалогах без колкостей невозможно.

— Привет, — сухо произносит. — Рад, что у тебя отличное настроение. Уже успела кому-то кровь пустить?

Нет, ну, вы видели этого комика? Уххх, ну, до чего… изворотливый тип.

— Можно войти? — прерывает мои ругательства Дем.

— А если я скажу нет?

— Скажешь — уйду, — пожимает плечами. — Но конфеты оставлю. Алисе.

Я даже рот приоткрываю. Он… что, согласился сейчас? Со мной? Или решил сменить правила?

— Дядя! Дядя! Ты пришёл! — Алиса выбегает из комнаты и повисает на его ноге. — А конфеты мне?

— Тебе, — он протягивает пакет. Она с визгом хватает его и убегает снова в комнату.

— Ну вот, — я вздыхаю. — Теперь она будет есть их вместо ужина.

— Я купил взрослые «конфеты» и для тебя, — он поднимает пакет с вином, надламывая мою броню.

Не подумайте, дело не в вине. Просто он купил что-то не только Алисе, но и обо мне подумал. И это… немного странно и привычно одновременно.

— Ты решил меня споить?

— Решил поговорить, — замечает с лёгкой улыбкой на лице.

— О чём?

— О нас. О ней. О том, как быть дальше.

Он переступает порог, закрывая за собой тяжёлую железную дверь, не дожидаясь приглашения. Внутри — пустота и страх. И странное тепло — от того, что он здесь. Что пришёл сам. Что принёс не цветы, на которые я чихаю, а то, что действительно нужно — конфеты для дочери и вино для меня.

Мы проходим на кухню, я начинаю суетиться. Фужеры, сыр, хлеб. Может, предложить Демиду салат? Или же полноценный ужин? Я ведь всё ещё помню, какой из него повар и как он любит перебиваться сухомяткой. А так и язву можно заработать.

— Садись, — говорит он. — Ты нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Ты всегда начинаешь суетиться, когда нервничаешь.

Он разливает вино по бокалам. Я смотрю на его руки — большие, сильные, с заживающим ожогом на ладони. Руки, которые держали оружие, брали штурмом здания, спасали жизни. И которые гладили Алису по голове, когда она уснула у него на руках позавчера.

— За что пьём? — спрашиваю я.

— За новые начинания, — он поднимает бокал. — Хотя бы попытку.

— Ты стал философом, — я чокаюсь.

— Ты стала циником, — он отпивает. — Раньше ты была романтичнее.

— Раньше я была младше и глупее.

— Не глупее. Просто верила. А теперь — нет.

— А чему верить? — я смотрю на него. — Тебе? Ты уже один раз исчез. Сказав, что устал. Первым предложил взять время.

— А ты первая подала на развод. Не стала ждать, не захотела копаться в нас. Не попыталась поговорить лицом к лицу. Просто прислала документы через адвоката и исчезла.

— Потому что я увидела твой телефон, — чувствую, как внутри всё закипает. — Я видела те фотографии, Демид. Ты и та женщина. В кафе. В машине. Особенно её голые фото на постели. Я не должна была ничего додумывать — всё было наглядно.

— Ты всегда сама любила придумывать, — он не отводит взгляд. — Додумывать то, чего нет. Убегать от проблем, вместо того чтобы разбираться. Ты не спросила меня. Не дала шанса объяснить. Просто решила — и всё.

— А ты любил исчезать, — спокойно отвечаю я. — Пропадать на недели, не отвечать на звонки. А когда появлялся — делать вид, что ничего не случилось. Молчать. Твоё молчание убивало меня сильнее, чем любые ссоры. Ты не умел говорить. Ты умел только командовать и защищать. А быть мужем — нет.

Он молчит. Смотрит на меня. Я чувствую, как его челюсть сжимается, разжимается.

— Хорошо, — наконец произносит он, и его голос становится ниже, жёстче. — Давай без детского сада. Я хочу быть рядом. С ней. С тобой. Не на выходные, не по часам. А полностью. Я хочу, чтобы она знала, кто я. И я хочу, чтобы ты перестала прятаться за ней.

— Я не прячусь, — отвечаю, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я защищаю.

— От кого? От меня? — он приподнимает бровь. — Ника, я не враг. Я её отец. Я не буду её отбирать. Я не буду тебя шантажировать. Но я не собираюсь стоять в стороне и ждать, пока ты разрешишь мне подойти. Я пришёл. И я останусь. С тобой или без тебя. Но лучше — с тобой.

— Ты всегда так, — я скрещиваю руки на груди. — Никаких вопросов, никаких обсуждений. Ты решил — значит, так и будет.

— А должно быть по-другому?

— Должно быть так, как мы договоримся. Вместе.

— Хорошо. Давай договоримся, — он откидывается на спинку стула и смотрит на меня с азартом. Словно уже знает что-то, чего не знаю я. — Твои условия. Говори.

— Ты не исчезаешь, — я начинаю загибать пальцы. — Ты не врёшь. Ты не принимаешь решений за меня и за Алису, не посоветовавшись. Ты уважаешь мои границы. И ты не лезешь в мою личную жизнь, пока мы не решим, что это вообще возможно.

— Нет. — я смотрю на него. — Ты не давишь. Ни на меня, ни на неё. Если я говорю «нет» — значит, нет. Если Алиса не хочет — ты не настаиваешь.

— А если она хочет, а ты нет?

— Тогда мы разбираемся. Взрослым разговором. Без скандалов. Без «я отец, я лучше знаю».

Он молчит. Я вижу, как его челюсть сжимается. Ему не нравится. Он привык командовать, принимать решение в одиночку. Но сейчас он сидит и слушает.

— Ты не умеешь договариваться, — произношу я. — Ты умеешь только брать. Но здесь так не будет. Понял?

— Понял, — он кивает и чуть вперёд подаётся. — А теперь мои условия.

Мне требуется секунды, чтобы понять, о чём он. Раньше он не ставил условий. Просто «я так решил», «так лучше», «так безопаснее» и так далее. А сейчас условия ставит?

— Хорошо, — вздергиваю выше подбородок, стараясь не показать ему, как он меня шокировал.

— Я хочу видеть её когда захочу. Не по расписанию. Не по твоему разрешению. Если я свободен — я прихожу. Если ты не пускаешь — объясняешь почему. Не «потому что», а конкретно. Потому что это мой ребёнок тоже.

— Хорошо, — я киваю. — Дальше.

— Я хочу, чтобы ты перестала использовать Алису как оправдание. «Я не могу, потому что Алиса», «Мне некогда, потому что Алиса», «Я устала, потому что Алиса». Если тебе нужна помощь — проси. Если хочешь отдохнуть — скажи. Я не кусаюсь.

— Ты не кусаешься, — усмехаюсь я. — Ты просто невыносим.

— И это, — он кривит губы в своей опасной и хищной улыбке, — я никуда не уйду. Чем быстрее ты с этим смиришься, тем легче нам с тобой будет.

Я смотрю на него. Внутри что-то неприятно царапает сознание. Слишком просто. Вроде бы все условия на поверхности, все честно и открыто, но вот этот его блеск в глазах и спокойный тон меня убивает.

Тишина начинает давить, но мы оба, как два упрямца, не можем уступить.

— По рукам? — он протягивает руку.

— По рукам, — я пожимаю её.

Он не отпускает. Смотрит на меня. Я чувствую тепло его пальцев, его дыхание, его близость. Он наклоняется, заставляя меня замереть.

— Договор скрепляют поцелуем, — шепчет он.

— В договорах ставят подпись, — отвечаю я, не отстраняясь.

— У нас с тобой всегда были особые условия.

Он целует меня. Медленно. Осторожно. Не напористо, как в прошлый раз. А так, будто спрашивает разрешения. Будто боится, что я оттолкну.

Я не отталкиваю.

Потому что скучала. Потому что всё это время скучала. Как бы я ни хотела выдернуть его из сердца, стереть все воспоминания о нем, мне всё ещё это не удалось.

Глава 12

Я смотрю на градусник. Тридцать восемь и две. Алиса сидит на ковре, пытается собрать пирамидку, но кольца всё время падают. У неё это всегда получалось с закрытыми глазами, а сейчас она не может нанизать даже самое большое. Она становится вялой, капризничает, но при этом отказывается ложиться в кровать. Алиса вообще никогда не спит, когда у неё температура. Все нормальные дети лежат, смотрят мультики, выздоравливают. Моя — носится по квартире, пока не упадёт. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри нарастает паника.

Алиса первая срывается с места, когда начинают звонить в дверь. В то время, как у меня совсем нет энергии, у моей дочери её в переизбытке.

В глазок я смотрю скорее по инерции. Мы договорились встретиться с Демидом, чтобы он побыл с Никой, но потом она заболела, а после бессонной ночи я забыла отменить встречу и предупредить его. Так что его приход был вопросом времени.

Алиса тут же повисает на его ноге.

— Почему ты не отвечала на звонки? — его голос жёсткий, как приказ.

— Я была занята, — складывая руки на груди, отвечаю.

— Чем?

— Тем, что у моей дочери температура, и она не спит, и я не знаю, что с ней делать, а ты тут с допросами, — я чувствую, как голос срывается, но стараюсь держаться.

— У нас был договор, — напоминает он. — Ты обещала отвечать.

— А у тебя совесть есть? — я смотрю на него. — Ребёнок болеет, а ты о договоре?

— Договор есть договор, — он не отводит взгляд.

— Демид, я всю ночь не спала, — устало выдыхаю. — Она проснулась в двенадцать, начала кашлять, к утру поднялась температура. Я работаю из дома, но сегодня даже не смогла открыть ноутбук. Что ты хочешь от меня? Отчёта о проделанной работе?

Он молчит. Смотрит на меня. Потом переводит взгляд на Алису, которая всё ещё держится за его штанину.

— Сколько?

— Тридцать восемь и две.

— Лекарства давала?

— Да. Жаропонижающее. Пока не помогает.

Он не отвечает, подхватывает Алису на руки. Она обнимает его за шею, прячет лицо у него на плече. Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Я не хочу, чтобы он был рядом. Не хочу, чтобы он был нужен. Но он здесь. И Алиса его не отпускает.

— Иди спать, — говорит он.

— Что?

— Иди спать, Ника. Я посижу с ней.

— Ты уже сидел с ней. Напомнить, чем дело закончилось?

— Ты устала. Ничего не соображаешь. Алисе нужна здоровая мать, а не зомби. Иди.

Я хочу возразить. Хочу сказать, что он не имеет права командовать. Но сил нет. Я киваю, иду в комнату, падаю на кровать. Закрываю глаза.

Вздрагиваю, моргаю часто. Мне требуется пару секунд, чтобы понять, что я провалилась в сон. Осматриваю плед на себе. Не помню, чтобы я его натягивала. Не помню, чтобы я вообще ложилась нормально — я просто рухнула на кровать. Смотрю на дверь, прислушиваюсь, но по ту сторону тишина. Никто не плачет, никто не кашляет.

Если он такой «заботой» выкрал у меня дочь, то огнетушитель ему сказкой покажется.

Со злостью толкаю дверь от себя, и в нос ударяет приятный запах. Желудок моментально начинает урчать. Пытаюсь вспомнить, когда я ела, кажется, больше суток назад. Вчера я не успела: совещание, отчёты, закрытие месяца, а сегодня болезнь Алисы.

Я прохожу на кухню и останавливаюсь у стола. Тут… много

— Только не говори, что сам всё это приготовил, — подхожу чуть ближе, наслаждаясь этим ароматом.

— А если скажу? — он стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле.

— Не поверю.

— И правильно, — усмехается. — Заказал. Но я его разогрел. Это считается?

— Считается, — я беру ложку, пробую. Вкусно. Очень вкусно. Я хочу съесть всё и сразу, но сдерживаюсь.

— Алиса спит? — спрашиваю.

— Уснула почти сразу после тебя. Даже мультики не досмотрела. Температура спала, дышит ровно.

Я выдыхаю. Внутри — облегчение.

— Спасибо, — говорю тихо.

— Не за что, — он садится напротив. — Ешь. Ты бледная.

— Я всегда бледная. Специфика кожи такая.

— Нет. Ты всегда была румяной, когда спала нормально.

Я смотрю на него. На его руки, которые мешают суп. На его лицо, на котором нет ни капли насмешки. Он серьёзен. И это пугает больше, чем его подколы.

— Как ты так быстро освоился на моей кухне? — я прищуриваюсь.

— Это не твоя кухня. Это кухня, где я провёл полгода жизни.

— Полгода? — я не понимаю. — Только не говори, что эта квартира принадлежала когда-то тебе? Потому что я точно помню, что здесь мы с тобой не жили.

— А ты, я смотрю, до сих пор сначала картинку у себя в голове нарисуешь, потом выводы свои сделаешь, и после того как вляпаешься, решишь выслушать.

Я недовольно фыркаю. Частично он прав, и это меня всегда бесило в нём. Сам не лучше, зато других учит.

Так и хочется показать ему язык, но я сдерживаюсь. Как-никак, я уже мама.

— Когда мы только поженились, мы снимали такую же по планировке квартиру. Ты тогда работала, а я был в отпуске. Готовил каждый день. И убирал. И стирал.

— Я не помню.

— Потому что ты была занята, — он пожимает плечами. — А я — нет.

— Ты хочешь сказать, что я тебя не ценила?

— Я хочу сказать, что мы оба были дураками, — он смотрит на меня. — Ты не ценила, я не объяснял.

— А теперь?

— Теперь я умею готовить только суп из пакета и заказывать еду.

Я не сдерживаю улыбку. Первую за сегодня. Может быть, первую за долгое время.

— Мама! — Алиса бежит на кухню, трёт глаза. — Дядя! Вы тут!

— Мы тут, — Демид подхватывает её на руки. — Как ты?

— Голо болит. И голова. И есть хочу.

— Сейчас будем ужинать, — он садится с ней на колени. — Мама суп ест. Ты тоже будешь?

— Буду, — Алиса кивает, потом смотрит на меня. — Мама, дядя читал мне сказку. Пло зайца, который потелялся. Я уснула.

— Ты уснула, потому что устала, — я глажу её по голове, проверяя, не горячий ли лоб.

— Нет, — она качает головой. — Потому что дядя холошо читает. Почти как ты.

Демид смотрит на меня. Я смотрю на него. Никто из нас не знает, что сказать.

После ужина Демид играет с Алисой, собирает пазл с животными. Алиса сидит рядом, помогает, переворачивает детали, объясняет ему, где чей хвост и кто что ест. Он слушает. Кивает. Задаёт вопросы. Я смотрю на них, чувствуя: это правильно. Это то, о чём я мечтала, когда узнала, что беременна. Но тогда его не было рядом. Тогда я посчитала, что не рассказать о ребёнке — это правильно. А сейчас он вернулся. Доказывает, что достоин быть с Алисой.

— Ника, — Демид подходит ко мне, когда сам уложил дочь спать. Уснула сразу. Я пойду.

— Хорошо, — я киваю, чувствуя странное сожаление. — Спасибо за сегодня.

— За это не благодарят. Я её отец и намерен восстановить отцовство.

— Демид…

— Ах, да, чуть не забыл, — он оборачивается уже в прихожей. — Как поправится — позовёшь на ужин. Только для нас вдвоём. Без детей.

— Этого не было в договоре, — я смотрю на него.

— Было, — он приподнимает бровь.

— Чего? Я ничего такого не подписывала.

— Ты сказала «хорошо», — он усмехается. — На все мои условия. Значит, согласилась.

Я лихорадочно вспоминаю. Наш разговор. Его слова: «Я никуда не уйду. Чем быстрее ты с этим смиришься, тем легче нам с тобой будет». И моё «хорошо». Я ответила «хорошо». Не подумав. Точнее, подумав, но в прямом смысле восприняла его фразу. Оказывается, этот жук в бронежилете воспользовался этим.

— Ты меня развёл, — возмущаюсь.

— Я офицер, — он пожимает плечами. — Офицеры не разводят. Они заключают сделки.

— Ты жульё.

— Ты ведьма, — он улыбается. — Спокойной ночи, Ника.

Дверь закрывается, а я просто смотрю на косяк, потому что его слова звучат в голове. Он сказал «позовёшь». Не «я приду». Не «мы встретимся». Он дал мне выбор. Впервые за всё время — дал мне выбор. Где тут подвох?

Глава 13

Телефон снова вибрирует. Я уже не удивляюсь имени бывшего мужа на экране. С тех пор как Алиса заболела, он звонит каждый день, часто несколько раз в день. И это я молчу про то, что навещает он нас регулярно, как будто по расписанию.

— Привет, — произношу ему, нажимая на кнопку ответа.

— Как Алиса? — он также не здоровается в ответ. У нас прямо будто негласное правило образовалось.

— Здорова. Третий день без температуры.

— А ты?

— А что я?

— Выглядишь уставшей.

— Ты меня не видишь, — отвечаю, а сама по сторонам смотрю. Мало ли, вдруг камеры поставил, пока я не вижу. Это же Демид. От него всё что угодно можно ожидать.

— Чувствую, — он делает паузу. — Я заеду вечером. Посмотрю на неё.

— Заезжай, — я не спорю. — Она будет рада.

— Я не к ней, — его голос становится

А вот тут между нами повисает молчание, потому что это меняет всё.

До этого момента наши встречи были удобно упакованы в концепцию «он приходит к дочери». Он — отец, Алиса — ребёнок, я — просто мать, которая открывает дверь. Это безопасно. Это понятно. Это не требует от меня никаких решений, никаких шагов навстречу, никаких признаний. Я могу делать вид, что он здесь только ради неё. Что я здесь вообще ни при чём.

Но теперь он говорит: «К тебе». Не ради Алисы. Ради меня.

И я не знаю, что с этим делать, потому что если он приходит ко мне — значит, это не просто отцовство. Это не просто сделка. Это что-то другое, то, о чём мы оба молчим, то, чего я боюсь, то, что он, кажется, уже решил для себя.

Я не знаю, что ответить, как себя вести, чего он хочет. И главное — не знаю, чего хочу я.

Молчание затягивается. Он не торопит. Ждёт.

— Зачем? — наконец выдавливаю я.

— Помнишь, ты обещала позвать на ужин, когда она поправится?

— Я не обещала. Ты сказал, я не отказалась.

— Это одно и то же.

— Нет, — я чувствую, как внутри закипает. — Это не одно и то же. Обещать — значит брать на себя ответственность. А не отказаться — это просто… не сказать «нет». Ты воспользовался моей усталостью и тем, что у меня не было сил спорить.

— Я воспользовался? — в его голосе появляются знакомые нотки, он злится. — Ты сама сказала «хорошо». Своим ртом. Своим голосом.

— Потому что ты меня развёл! — я повышаю голос, но тут же оглядываюсь, боясь разбудить дочь. — Ты специально построил фразу так, чтобы я не могла отказаться. Чтобы я согласилась, не думая.

— А ты думала? — он не отступает. — Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем сказать? Или сначала ляпнешь, а потом разбираешься?

— Не смей меня учить!

— А ты не смей увиливать, — его голос становится жёстче. — Ты сказала «хорошо». Я услышал. Всё. Остальное — твои проблемы.

— Мои проблемы? — недовольно фыркаю в ответ. — Ты врываешься в мою жизнь, ставишь условия, манипулируешь, а потом говоришь, что это мои проблемы?

— Я не манипулирую, — он делает паузу. — Я просто напоминаю тебе о твоих же словах. Если ты не умеешь их держать — скажи прямо. Я пойму. Но не надо делать вид, что я тебя обманул.

— Ты…

— Что? — перебивает он. — Сказал, что буду рядом? Буду. Сказал, что хочу ужин вдвоём? Хочу. Сказал, что не отступлю? Не отступлю. Всё честно. Без подвохов.

Я молчу, потому что он прав. Он действительно не врал. Он просто… использовал мою слабость. Мою усталость. Моё желание, чтобы он был рядом.

— Ладно, — выдыхаю я. — Приезжай. Вечером.

— Жди, — он сбрасывает вызов.

Я смотрю на телефон, на экран, где погас его номер. Ладно, Дем, ты подловил меня. Я просто не могу не дать тебе ответку.

Разблокирую экран смартфона и быстро нахожу в телефонной книге нужный контакт.

— Алло, мама. Как насчёт того, чтобы приехать в гости?

Глава 14

Демид

Бляяя… Я сижу за кухонным столом, и передо мной — моя бывшая тёща. Женщина, которая всегда меня ненавидела. Которая сделала всё, чтобы наш брак трещал по швам. Которая сейчас смотрит на меня так, будто я — таракан, выползший из щели.

Вот почему Ника так быстро согласилась. У неё вечно был один и тот же приём, когда мы жили вместе — спрятаться за маму. Чувствуешь, что проигрываешь? Зови маму. Чувствуешь, что не можешь настоять на своём? Зови маму. Чувствуешь, что вот-вот признаешься в том, что я прав? Зови маму. И она приходила. Всегда. Спасала дочь от правды, от решений, от ответственности.

И сейчас — то же самое. Анна Петровна сидит напротив, скрестив руки на груди. Я помню этот жест. Он означает: «Я не уйду, пока не добьюсь своего». Она всегда добивалась своего. Кроме одного раза — когда я женился на её дочери вопреки её воле. Тогда она проиграла. И не простила.

— Не ожидала вас здесь увидеть, — говорит она, но голос звучит так, словно она хочет укусить и бросится на меня. Хотя, скорее всего, так и есть.

— А я не ожидал, что вы так быстро приедете, — отвечаю я. — Ника сказала, вы в другом городе живёте.

— Для внучки я готова на всё, — она смотрит на меня. — Даже терпеть ваше присутствие.

— Анна Петровна, — я подаюсь вперёд, — давайте без театра. Я здесь не для того, чтобы с вами ссориться. Я здесь для Алисы. И для Ники.

— Для Ники? — она усмехается. — Вы уже один раз были для неё. Чем кончилось? Она плакала ночами, пока вы пропадали неизвестно где с кем попало.

— Я не пропадал с кем попало, — стискиваю челюсть. — Я работал.

— А фотографии? — она не отступает. — Голые фотографии в вашем телефоне? Это тоже работа?

— Это была ложь, — я смотрю ей в глаза. — И вы это знаете.

— Я знаю только то, что вы разбили сердце моей дочери. И я не позволю вам сделать это снова.

— Вы не можете мне запретить, — я чувствую, как во мне закипает. — Я её отец. Я имею право на дочь.

— Право? — она приподнимает бровь. — А где вы были, когда Ника рожала? Когда моя дочь не спала ночами? Когда Алисочка болела? Где было ваше право тогда?

Я молчу. Потому что нечего ответить. Она права. Меня не было. Я не знал. И это моя вина.

— Я здесь теперь, — наконец произношу я. — И я никуда не уйду.

— Посмотрим, — она откидывается на спинку стула. — Посмотрим, как долго вы продержитесь.

Алиса вбегает на кухню, сжимая в руках новую куклу. Большеглазую, с длинными светлыми волосами и розовым платьем. Ту самую, которую я принёс позавчера.

— Бабушка, смотли! — кричит она, забираясь на колени к Анне Петровне. — Это мне дядя подалил. Она умеет говолить. И пить. И какать. Плавильно?

— Правильно, — Анна Петровна гладит её по

— А дядя сказал, что у нас будет секлетик, — продолжает Алиса. — А что такое секлетик?

— Секретик, — поправляю я. — Это тайна. Взрослая.

— А мне можно?

— Когда вырастешь, — Анна Петровна смотрит на меня, и в её взгляде — предупреждение. Не смей. Не при ней.

Алиса начинает что-то рассказывать бабушке про кукольный домик. Что там есть даже посуда, мебель, еще какая-то хрень. Анна Петровна ей кивает, что-то спрашивает. Я же бросаю взгляд в сторону Ники, которая всё это время стоит у косяка, скрестив руки на груди.

— Ты специально это сделала? — спрашиваю тихо.

— Что именно? — она приподнимает бровь.

— Позвала её.

— Я хотела, чтобы мама познакомилась с тобой заново, — невинно пожимает плечами. — Заодно и Алису увидит.

— Ника…

— Что? — она смотрит мне в глаза. — Ты боишься моей мамы?

— Я не боюсь, — подаюсь вперёд. — Я просто знаю, что она меня ненавидит. И ничего не изменилось.

— А ты свое знаменитое обаяние включи, — она чуть заметно улыбается. — Может, она растает.

— Ты надо мной издеваешься?

— Немного, — она отклеивается от косяка, проходит к холодильнику. — Хочешь чай?

— Хочу, чтобы ты перестала прятаться, — я встаю, подхожу ближе.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Всегда за неё пряталась, — я киваю в сторону двери, куда Алиса увела Анну Петровну. — И сейчас тоже.

— Демид…

— Что? — я смотрю на неё. — Ты боишься остаться со мной наедине? Без свидетелей? Без мамы, которая тебя прикроет?

— Я не боюсь, — её голос становится тише.

— Тогда докажи, — я делаю шаг. — Вечером. Когда Алиса уснёт. И мама уйдёт.

— Мама остаётся на ночь, — Ника смотрит мне в глаза с вызовом.

— Значит, я приду завтра, — не отступаю я. — И послезавтра. И буду приходить, пока ты не перестанешь прятаться.

— Ты невыносим, — выдыхает она.

— А ты — трусиха, — парирую я.

Она не отвечает. Берёт чайник, ставит на плиту. Я смотрю на неё, на её руки, которые слегка дрожат. Она нервничает. И это — хороший знак.

Грох и звон битого стекла оглушают. Я оборачиваюсь, по инерции сканирую взглядом объекты рядом. Алиса стоит в дверях кухни, а на полу разбитая ваза. Та самая, что стояла на тумбочке в прихожей. Та самая, которую Анна Петровна привезла из заграницы. Еще когда мы были в браке с ее дочерью, она ей гордилась.

— Дядя, она упала, — Алиса смотрит на меня виновато.

— Сама? — спрашиваю я.

— Я не тлогала, — она отводит глаза. — Она сама.

Анна Петровна вылетает из комнаты, смотрит на осколки, потом на меня.

— Это вы, — шипит она.

— Я даже не подходил, — поднимаю руки.

— Он не виноват, — вступается Ника. — Алиса, ты трогала вазу?

— Не-а, — Алиса мотает головой. — Дядя её дверью задел. Когда входил. Я видела.

Я закрываю глаза. Алиса, блядь. Маленькая предательница.

— Вот, — Анна Петровна смотрит на меня с торжеством. — Я так и знала. Вы даже находиться в этом доме не умеете, не то что заботиться о ребёнке.

— Я заплачу, — говорю я сквозь зубы.

— Не в деньгах дело, — Анна Петровна собирает осколки. — В принципе.

— В каком принципе?

— В том, что вы ничего не умеете. Ничего не можете. Только разрушать. Как тогда, пять лет назад.

Я смотрю на Нику. Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Жалость? Радость? Я не знаю.

— Знаете что, Анна Петровна, — я поворачиваюсь к теще, — раз я вам так не нравлюсь, я, пожалуй, останусь здесь подольше. Чтобы вы привыкли.

— Что?

— Вы сказали «не возвращайтесь», а я, знаете ли, офицер. Мне приказы отдают только начальники. Вы к ним не относитесь.

— Демид… — Ника смотрит на меня с изумлением.

— Что? — я приподнимаю бровь. — Ты хотела, чтобы мы поговорили. Без свидетелей. Но раз свидетель уже здесь — будем говорить при ней.

— Вы не имеете права, — Анна Петровна краснеет.

— Имею, — я сажусь на стул, складываю руки на груди. — Я отец. Я вхожу в этот дом, когда хочу. И выхожу, когда хочу. И остаюсь, когда хочу. Если вам это не нравится — дверь вон там.

Она молчит. Ника тоже. Я смотрю на них обеих. На двух женщин, которые думали, что могут мной управлять.

— Чайник, кажется, закипел, — я киваю в сторону плиты. — Кто-нибудь нальёт мне чаю?

Глава 15

Ника

Парк встречает нас тишиной. Дети возятся на площадке, Эльза пытается научить Алису прыгать через скакалку, но у той пока не очень получается. Алиса упрямо наклоняет голову, снова забегает, снова путается в ногах. Эльза терпеливо объясняет, показывает. Не знаю, как у других, но у меня такая милая картина вызывает улыбку.

— Ты какая-то напряжённая, — замечает Олеся. — Что случилось?

— Мама приехала, — выдыхаю я.

— Ого, — Олеся приподнимает бровь. — И как?

— Она приехала, увидела Демида, и все пошло не так, как я задумала, — я начинаю рассказывать, приходится даже признаться, что ей я позвонила специально, чтобы позлить Демида. В прошлом он едва ли не сбегал на службу, к друзьям, даже в магазин, лишь бы с ней не пересекаться. Только не в этот раз. — Он заявил, что остаётся, потому что ему не нравятся приказы бывшей тещи. Заявил, что раз ей он так не нравится, он останется подольше, чтобы она привыкла. И сел на кухне пить чай. С моей мамой. Они молчали. Час. Я сбежала.

Олеся смеётся. Громко, заливисто, прикрывая рот рукой.

— Прости, — произносит подруга, вытирая слёзы. — Но это звучит как анекдот. Твой бывший муж и твоя мама пьют чай на твоей кухне в гробовом молчании.

— Это не смешно, — я складываю руки на груди. — Она его ненавидит. Он её — тоже. А я между ними.

— А ты? — Олеся смотрит на меня. — Ты его

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить.

— Мы развелись из-за фотографий, — не знаю, зачем произношу. Наверное, давно хотела с кем-то поговорить. С кем-то, кто проходил через похожую ситуацию. — В его телефоне. Голые. Чужие. И мама их нашла. Устроила скандал. Заставила меня уйти.

Олеся перестаёт улыбаться. Смотрит на меня серьёзно.

— Она их нашла? — переспрашивает.

— Незадолго до этих событий, мы переехали на другую квартиру. Демид уехал в командировку, а телефон оставил дома. Я хотела посмотреть, который час, а он был заблокирован, — я сглатываю, внутри всё сжимается от воспоминаний. — И тут пришло сообщение. От женщины. С фотографией. Я случайно её увидела, потому что она высветилась на экране. А потом я смогла подобрать код. И внутри телефона было ещё несколько фото. От той же женщины. В нижнем белье. Очень откровенные. Слишком откровенные для женатого мужчины.

— И ты показала их маме?

— Я была в панике, — смотрю на детей, на Алису, которая наконец-то научилась прыгать и теперь сияет от счастья. — Он был моей первой любовью, моим первым мужчиной, я не знала, что делать. Я позвонила маме и сказала, что Демид, скорее всего, мне изменяет, у меня есть доказательства. Она приехала. Посмотрела. И сказала, что надо разводиться.

— А Демид? — Олеся смотрит на меня. — Ты говорила с ним?

— К тому моменту, как он вернулся из командировки, я уже достаточно накрутила себя. Устроила сразу скандал. Швырнула в него телефоном, закричала, что всё знаю, что он предатель. Он пытался объяснить, говорил, что это ложь, что это задание, что кто-то его подставил. Но я не слушала. Мне было больно. Очень больно. Я любила его, а он... я думала, он спал с другой. Что все его «я люблю тебя» — ложь. И эта ревность, этот страх разрывали меня на части. Я наговорила ему гадостей, он сказал что-то в ответ, мы оба накричали друг на друга, и я выгнала его. А через неделю подала на развод. По совету мамы. Я была молодая, глупая, напуганная. И мне казалось, что я поступаю правильно.

Олеся молчит. Смотрит на меня долгим, грустным взглядом. Я знаю этот взгляд — она понимает. Сама через такое прошла.

— Знаешь, — наконец произносит она, — а ведь наши истории похожи. Моя мама тоже внесла вклад в то, чтобы мы с Маратом разошлись. Она говорила мне, что он не достоин, что он меня бросит, что я ничего не значу для его семьи. А потом оказалось, что это она и Игорь подстроили наш развод.

— Ты думаешь… — я не решаюсь закончить.

— А что, если твоя мама тоже была к этому причастна? — Олеся смотрит мне в глаза. — Что, если эти фотографии подбросили? Что, если та женщина специально прислала их в тот момент, когда ты взяла телефон?

— Не может быть, — я мотаю головой, но внутри уже всё сжимается от этой мысли. — Мама не стала бы…

— А ты проверь, — перебивает меня Олеся. — Поговори с Демидом сейчас, когда эмоции тех дней утихли. Не при маме. Без неё. Узнай правду. А потом уже решай, ненавидишь ты его или нет.

Я смотрю на детей. На Эльзу, которая устала прыгать и теперь стоит, уперев руки в боке, как маленькая учительница. На Алису, которая капризничает, потому что хочет пить.

Что, если Олеся права? Что, если я всё это время ненавидела не того? Что, если я была просто марионеткой в чужой игре? Что, если мама не случайно оказалась рядом в тот момент?

Глава 16

Демид

— Путь к сердцу твоей тещи лежит через битву насмерть, — Марат ржёт, отбивая мою подачу. — И, судя по тому, что ты до сих пор жив, ты проигрываешь.

— Пошёл ты, — цежу я, посылая мяч в угол корта.

— Я и так там, где ты меня оставил, — он не берёт удар. Мяч улетает за линию. — Счёт не в твою пользу, кстати.

— Ты серьёзно собрался считать очки?

— А ты серьёзно собрался сдаваться из-за какой-то тещи? — Марат подходит ближе, смотрит на меня в упор. — Ты, который брал штурмом здания, боишься тёщу?

— Я не боюсь, — я сжимаю ракетку. — Я бешусь. Она вызвала мать, Марат. Понимаешь? Мы почти договорились, почти пришли к чему-то, и она вызвала мать. Чтобы та меня выдавила. Как пять лет назад.

— А ты позволишь?

— Нет, — я отбиваю мяч, слишком сильно, он улетает в сетку. — Но я не знаю, что делать. Она не верит мне. Никогда не верила.

— Потому что ты ей не рассказал, — Марат подаёт, я принимаю, отбиваю, он снова бьёт. — По-настоящему. Без утайки.

— Я пытался, — снова промахиваюсь. — Она не слушает.

— А ты попробуй ещё. Не на бегу. Не когда она в истерике. Сядь и расскажи. Всё. Про ту бабу, про фотки, про то, как ты хотел звезды на погоны, а получил хуй.

Я молчу. Потому что он прав. Пять лет назад я был молодым, амбициозным, который хотел всё и сразу. Выпала операция, крупная, которая дала бы мне быстрый взлёт и вписала бы моё имя в историю. А тут моя бывшая в компании информатора была замечена. Вот я сам ей и позвонил. Пару комплиментов сделал, в ресторан сводил, без сближения, без страсти, без поцелуев даже. Эта овца давай мне фотки свои присылать. И если бы не тёща, то Ника бы поговорила бы со мной нормально. Но ведь нет, надо было той вмешаться. Хотя, откровенно сказать, я бы тоже не стал объяснения слушать.

По итогу ни звезд, ни карьеры, ни семьи. Проебал всё разом, потому что моя бывшая оказалась на тех фото случайно. Случайно, сука, а я потерял всё. Еще и гордыню включил. Что отношения на доверии строятся, а она не верит.

— Она устроила скандал, швырнула в меня телефоном, выгнала, а через неделю я получил повестку в суд. На развод. Даже поговорить не дали.

Марат молчит. Потом подаёт, я бью, он отбивает. Мы играем молча, только слышны удары. Я мажу раз, второй, третий. Мяч то в сетку, то за линию. Марат не комментирует, но я знаю, что он думает. Бывший

— Хорошо было меня стебать? — произносит Марат, довольно улыбаясь.

— Это ты так мстишь? За Олесю?

Марат вновь подает, снова разыгрывает сет.

Да, когда его подставили, и жена подала на развод, а спустя время он узнал о дочери. Так что да, я тогда над ним не хило так прикалывался и ржал. Опытный командир СОБР и такой прокол. Проебать задание всей его жизни. Видимо, сейчас ответку от друга получаю.

— А что? — он бьёт, я едва достаю, отбиваю, он снова — в угол. Я не успеваю. — Правда глаза режет? Ты боишься. Боишься, что она снова не поверит. Боишься, что мать её снова победит. Боишься, что ты ей не нужен.

— Я не боюсь, — рычу я.

— Врёшь, — Марат спокойно подходит к сетке. — Бояться — это нормально. А вот сдаваться — нет. Ты не сдался в том пекле, когда нас обстреливали. Не сдался, когда Рената вытаскивал. И сейчас не смей. Понял?

— Понял, — выдыхаю я.

— Тогда назначь ей свиданку и снова затронь ту тему. Порой чтобы выяснить все обстоятельства, придется снова разбередить старые раны.

Не успеваю ответить Марату. Мобильный затапливает комнату стандартным рингтоном.

На экране высвечивается «Ника». Сердце, как и в прошлом, начинает ускоряться. Марат усмехается.

— Бери, — говорит друг. — Я подожду.

Я отхожу в сторону, провожу пальцем по экрану.

— Да?

— Привет, — её голос звучит неуверенно, будто она боится, что я брошу трубку. — Мы можем встретиться сегодня вечером?

Глава 17

Ника

Я хожу по квартире уже сорок минут. Нет, не хожу — наматываю круги. От кухни до прихожей, от прихожей до гостиной, от гостиной обратно. В голове — каша. Я должна сказать ему всё. Всё перемешалось: мама, Демид, фотографии, слова Олеси, мои собственные сомнения. Я не знаю, что правда, а что ложь. Не знаю, кому верить. Себе — точно нет.

Мама забрала Алису к себе. Сказала, что ей нужно побыть с внучкой, а мне — отдохнуть. Я знаю, что она просто не хотела, чтобы я виде́лась с Демидом. Но я не стала спорить. Потому что мне действительно нужно поговорить с ним. Без свидетелей. Без её контроля. И без её голоса в голове.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я подхожу к двери, но по пути бросаю взгляд в зеркало. У меня не было времени на укладку, но в целом волосы не торчат. На лице нет косметики, но мне повезло с кожей. Ни постакне, ни синяков усталости под глазами. Выгляжу нормально. Не шикарно, но нормально. Хотя внутри — полный хаос. И это я собралась говорить с мужчиной, который пять лет назад разбил мне сердце? Или который, возможно, вообще не был виноват? Чёрт, почему в моей жизни всё так сложно?

Открываю дверь, встречаясь с тёмным и затягивающим взглядом бывшего мужа.

Демид стоит в чёрных джинсах, тёмной футболке. Он выглядит так, будто сам не спал ночь. Демид сильно изменился. Как минимум стал сдержаннее. Максимум — перестал быть тем самоуверенным майором, который врывался в мою жизнь без стука, не спрашивая разрешения. Раньше он бы уже давно начал давить, задавать вопросы в лоб, требовать ответов. Да, что там вопросы задавать! Моей бы двери давно тут не было. Он бы просто снёс её с петель. Сейчас же Демид просто стоит и ждёт. И это пугает меня сильнее, чем любой его напор. Потому что это значит — он действительно изменился. Или я никогда не знала его настоящего.

— Привет, — выдыхая, произношу.

— Привет, — он переступает порог, закрывает за собой дверь.

Мы проходим на кухню. Я предлагаю чай, кофе, воду — всё, что приходит в голову. Начинаю рассказывать про Алису. Про то, как она сегодня капризничала, про то, как мама её забрала, про то, как я соскучилась. Я несу полную чушь. Я знаю, что несу чушь. Но не могу остановиться. Слова льются сами, будто я боюсь, что если замолчу — придётся говорить о главном. Я даже для себя не решила, какого ответа я жду.

— Ника, — ловит мою руку, когда я ставлю чашку перед ним. — Может, задашь уже вопрос об измене?

Я замолкаю. Сердце колотится где-то в горле. Внутри всё сжимается от напряжения, словно я стою на краю пропасти и боюсь сделать шаг, который может стать роковым. Пальцы холодеют, в висках пульсирует. В груди разрастается странная пустота — будто я уже знаю ответ, но боюсь его услышать.

— Я не знаю, что я хочу услышать, — срывается у меня с губ. — Я не знаю, чему верить. Потому что если я признаю, что ошиблась, что всё это время ненавидела не того человека, то это будет означать, что мои родители были правы. Что я никогда не умела выбирать. Ни мужчину, ни свою жизнь. Что я просто делала, как мне говорили, и боялась услышать свой собственный голос.

— Ты всегда действовала на эмоциях, — говорит он, и в его голосе нет осуждения. — Верила всем, кроме меня. И кроме себя самой. Ты не дала нам шанса, Ника. Не дала шанса себе. Потому что боялась, что если я окажусь прав, то придётся признать, что ты была не права. А ты не умеешь ошибаться.

— Я не знаю, чему верить. Ты… ты просто молчал пять лет.

— Я не молчал, — он смотрит на меня. — Я пытался объяснить. Ты не слушала.

— Потому что я была напугана! — я чувствую, как голос срывается. — Мне было двадцать с небольшим лет. Я любила тебя. Думала, что ты мой герой, а оказалось… ты даже не дал мне шанса, чтобы я услышала тебя.

— Я не дал тебе шанса? — он приподнимает бровь. — А ты дала мне? Ты слышала меня когда-нибудь? Или всегда слушала только маму?

Я молчу. Потому что он прав. Я всегда слушала только маму. Всегда верила ей, даже когда внутри всё кричало, что она ошибается. Потому что мама знала лучше, потому что она меня вырастила, потому что я боялась её осуждения сильнее, чем собственной боли. Я привыкла подчиняться, а не решать. И когда она сказала, что Демид мне изменяет, я не

— Хорошо, — я сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость — на него, на себя, на эту ситуацию. — Тогда расскажи мне сейчас. Прямо. Без утайки. Что тогда было на самом деле?

Дорогие читатели! Спасибо всем за такое длительное ожидание. Роман будет закончен в ближайшие недели:))) Очень постараюсь закончить историю до конца следующей недели)

Глава 18

Он смотрит на меня долго. Я вижу, как его челюсть сжимается, как он подбирает слова.

— Ты помнишь мою бывшую? — наконец произносит он. — Ту, с которой я встречался до тебя?

Я киваю. Помню. Он рассказывал о ней в самом начале наших отношений. Коротко, без подробностей. Меня тогда больше волновало то, что та другая была опытнее меня, ровня Демиду, ровесница с опытом за плечами. Я же студентка, еще и… огнетушителем заехала. Так что многое из того, что рассказывал о ней Демид, я пропускала.

— Она оказалась в компании информатора, — продолжает он. — Точнее, я так думал. Появилась возможность быстро закрыть операцию. Я сам ей позвонил. Пара комплиментов, ресторан, пара встреч — ничего серьёзного, без сближения, без страсти. Блять, да между нами даже поцелуев не было. Я просто выполнял задание. Но эта дура решила, что я в неё влюбился. И начала слать фотки. Голые. На мой служебный телефон. Я их не просил. Я даже не отвечал. Просто не успел удалить, потому что меня отправили в командировку. А ты нашла.

— Ты не сказал мне, — я чувствую, как голос дрожит.

— Я пытался, — он не отводит взгляд. — Ты швырнула в меня телефоном и выгнала. Ты уже всё решила за меня. Всегда так делаешь, Ника. Сначала решаешь, а потом спрашиваешь. Если вообще спрашиваешь.

— Потому что ты не умеешь объяснять! — я чувствую, как голос срывается на крик. Я хватаю чашку, ставлю её на стол, но слишком резко — она стукается о тарелку. — Ты всегда говоришь так, будто я должна просто поверить. Без вопросов. Без сомнений. Как солдат — принял приказ и выполнил.

— А что ты хотела? — он тоже встаёт, подходит ближе, но не касается. — Чтобы я ползал на коленях? Чтобы умолял тебя выслушать? Так ты знала, за кого выходила замуж. Если ты забыла, то я тебя у родителей из дома крал.

— Вот именно, Дем! Крал, а поговорить не захотел.

— Ты меня не слушала, Ника. Ты никогда меня не слушаешь. Всегда прячешься в свою раковину, когда что-то идёт не так. Тебе легче закрыться, чем разбираться. Чем рискнуть и поверить. Чем признать, что ты ошиблась.

— Я не прячусь, — сжимаю край стола.

— Прячешься, — он не отступает. — Ты всегда прячешься. Сначала от меня, потом от правды, потом от самой себя. Ты не дала нам шанса, когда я вернулся из командировки. Ты уже всё решила. До моего приезда. До того, как я открыл рот. Ты уже знала, что я виноват. Потому что тебе так было проще. Потому что если бы я оказался не виноват, тебе пришлось бы признать, что ты ошиблась. А ты этого не умеешь.

Я молчу, переставляя чашки на столе. Двигаю их с места на место, чтобы занять руки. Он подходит ближе, помогает собрать тарелки, ставит их в раковину. Мы делаем это молча, будто вернулись в прошлое, когда он возвращался из командировок и мы вместе наводили порядок на кухне. Тогда он тоже молчал, но не от того, что не хотел говорить — он просто ждал, когда я успокоюсь. И всё было хорошо. Пока не случилась та фотография.

— Ты помнишь, как мы мирились после твоих командировок? — вдруг спрашиваю я. — Ты приезжал, я злилась, потом мы молча убирали на кухне, а потом ты брал меня за руку и… — я замолкаю.

— И что? — он останавливается, смотрит на меня.

— И ничего, — я отворачиваюсь, убираю салфетки в ящик.

Он подходит сзади, касается моей руки. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Ника, — говорит он тихо. — Я не изменял тебе. Никогда. Ты была единственной. Единственной, кого я хотел. Единственной, кого я любил. И я понимаю, что был дураком, что не настоял, не пришёл, не выломал дверь. Но я не изменял.

Не успеваю ответить, как он притягивает меня к себе, впиваясь в мои губы, словно это может подтвердить его слова. Я чувствую его тепло, его руки на своей спине. Он целует меня медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. И я отвечаю. Потому что ждала этого пять лет. Потому что скучала. Потому что он — единственный, кто умеет целовать так, что мир перестаёт существовать.

Он подхватывает меня под бёдра, усаживает на край стола. Я не успеваю даже пискнуть, как он становится между моих ног, его руки ложатся на мои бёдра, притягивают ближе. Я чувствую его дыхание на своей шее, его пальцы, скользящие по моей коже. Его ладонь скользит ниже, проникая под трусики и накрывая промежность.

Я вскидываюсь, вцепляюсь пальцами в его плечи, чувствуя, как его пальцы находят клитор, как он гладит, надавливает, дразнит. Я уже мокрая, и он это чувствует — усмехается, прикусывает мою шею.

— Скучала? — шепчет он, и голос его низкий, хриплый, от которого у меня всё внутри сжимается.

— Не дождешься, — выдыхаю я, сама не зная, кого хочу в этом убедить больше.

Его пальцы входят в меня, медленно, глубоко, и я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его спину.

— Ты вся дрожишь, — он целует мои веки, нос, губы. — Ты же не была ни с кем, да?

Я не отвечаю. Потому что стыдно. Потому что правда. После него не было никого. Я не могла. Я не хотела. Я просто ждала, сама не понимая чего именно. А может, мне просто казалось, что я предам свою дочь, если позволю постороннему мужчине войти в нашу жизнь.

— Я знаю, — шепчет он, и я чувствую, как он улыбается. Мне даже видеть этого не нужно, чтобы угадать его эмоции. — Скучал по тебе. По твоему телу. По тому, как ты стонешь.

Он вынимает пальцы, приподнимает меня, стягивая джинсы вместе с трусиками. Я даже не сопротивляюсь, потому что… не могу. Да, я такая слабая. Но

Его руки скользят по моим бёдрам, раздвигают их шире, и его горячее дыхание обжигает кожу. Одним движением он стягивает с меня футболку и отодвигает чашечку лифчика. Дыхание учащается. Грудь часто поднимается и опускается, а его зрачки только расширяются. Он наклоняется и берёт сосок в рот — медленно, не торопясь, обводит языком, дразнит. Я выгибаюсь, вцепляясь пальцами в его волосы, чувствуя, как влажный жар его языка заставляет меня забыть, как дышать. Вторая его рука ласкает другой сосок — мнёт, тянет, играет. Я слышу свой стон — низкий, протяжный, который вырывается откуда-то из глубины души.

Вдоволь наигравшись с моей грудью, бывший муж устраивается между моих ног, приставляя горячий и твёрдый член ко входу. Я даже не заметила, когда он снял штаны. Он смотрит на меня, ждёт. Я киваю.

Он входит медленно, глубоко, заполняя меня до конца. Я вскрикиваю, запрокидывая голову, чувствуя, как он скользит внутри меня, легко, потому что я мокрая, потому что я хочу его. Он двигается плавно, глубоко, и я слышу, как он стонет, уткнувшись лицом в мою шею. Стол под нами скрипит, ударяется о стенку, но мне плевать. Мне плевать на всё, кроме него.

— Ты только моя, — шепчет он мне в губы. — Всегда была моей. Всегда будешь.

Я не могу ответить. Меня накрывает волной, и я кричу, вцепившись в его плечи. Он кончает следом за мной прямо мне на живот. Дыхание сбивается, он замирает надо мной, тяжело дыша. Демид проводит рукой по моему животу, потом ниже, размазывая сперму по моей промежности.

— Ты — моя, — повторяет он. — Только моя. Навсегда.

Глава 19

Утро встречает меня светом, пробивающимся сквозь неплотные шторы. Я открываю глаза и первым делом чувствую его — тепло его тела рядом, его дыхание на своей шее. Демид спит, одной рукой обнимая меня за талию, и я не двигаюсь, боясь разрушить этот момент. Он здесь. Он не ушёл. Он остался.

Я смотрю на него — на его расслабленное лицо, на тень щетины на скулах, на его ресницы. Он выглядит почти беззащитным, совсем не тем подполковником, который брал штурмом здания и пугал мою маму. И внутри меня разливается что-то тёплое, почти забытое. То, что я думала, потеряла навсегда.

Он открывает глаза, смотрит на меня, и в его взгляде — никакой настоженности. Только улыбка, которая появляется в уголках губ.

— Ты смотришь на меня, — говорит он хриплым со сна голосом.

— Я смотрю, — соглашаюсь я. — Что, нельзя?

— Можно, — он тянется ко мне и дарит лёгкий поцелуй. — Даже нужно. Но сначала кофе.

— Ты хочешь кофе?

— Я хочу тебя, — он улыбается, — но кофе тоже.

Мы встаём, и я чувствую себя неловко — как в первый раз. Хотя нет, мы уже взрослые, у нас есть дочь, у нас есть прошлое. Но это утро — оно другое. Оно как чистый лист. Сложно объяснить, но факт есть факт. Я стесняюсь появиться обнаженной перед своим бывшим мужем, от которого у меня дочь, и с которым я провела эту ночь. Права мама, говоря о том, что порой у меня в голове вата.

Мы идём на кухню, и я смотрю, как он двигается — уверенно, спокойно, будто всегда здесь был. Будто не было пяти лет разлуки.

— Яичница? — спрашивает он, открывая холодильник.

— С помидорами, — киваю я.

— Я помню, — он достаёт яйца, помидоры, масло. — Ты всегда любила с помидорами.

— А ты — с беконом. Я тоже помню.

Мы готовим вместе. Он стоит у плиты, я режу помидоры. Как раньше, подаю ему тарелку, он кладёт яйца, мы переглядываемся, и я уже не могу сдержать улыбку. Это так просто. Так по-настоящему.

— Ты помнишь, как мы в первый раз готовили вместе? — спрашиваю я, нарезая хлеб.

— Ты чуть не сожгла кухню, — он усмехается.

— Я хотела сделать сюрприз!

— Сюрприз удался, — он подходит ближе, забирает у меня нож. — Я запомнил навсегда.

— Не иронизируй, — я смотрю на него. — Всё было не так уж и плохо. Всего лишь сгорела прихватка, и ты поранился. Немного.

— Сейчас между нами происходит то же самое, — он притягивает меня к себе. — Только кухня пока цела. А вот палец я поранил.

Он показывает мне указательный палец со следом от того самого ожога.

— Как видишь, я усердно поработала над собой все эти годы, — улыбаюсь я.

— И ты очень продвинулась, — он целует меня в висок. — Я оценил. Мы здесь уже двадцать минут, а ничего не горит.

Я выключаю конфорку, ставлю сковороду на стол, и в этот момент Демид разворачивает меня к себе. Целует — медленно, глубоко, с намёком. Я чувствую его руки на своей талии, его тепло, его дыхание.

— Так мы можем не позавтракать, — шепчу я, улыбаясь.

— Завтрак? — он ухмыляется, прижимая меня крепче. — Пусть стоит. У меня есть кое-что поважнее. И повкуснее. Ты же помнишь, как я люблю начинать утро?

Он подхватывает меня на руки, я смеюсь, обнимаю его за шею и сама прижимаюсь к его губам.

Глава 20

Напряжение в салоне можно резать ножом. Демид сжимает руль так, что костяшки белеют, периодически бросает взгляды в зеркало заднего вида, хотя там только пустая дорога.

— Расслабься, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

— Я расслаблен.

— Ты сжимаешь руль так, будто собираешься вырвать его из панели, — спокойно произношу, наклоняясь к нему.

— Я просто контролирую дорогу.

— Ты боишься моей мамы.

— Я не боюсь, — он бросает на меня быстрый взгляд. — Я просто… не хочу с ней разговаривать.

— Мы решили, что скажем ей всё вместе.

— Я передумал.

— Демид, — разворачиваюсь к нему. — Мы взрослые люди. Мы можем поговорить с моей матерью. Она не съест тебя.

— Она уже пыталась, — он усмехается. — Пять лет назад. Помнишь? И у нее

— Тогда я была молодой и глупой. Сейчас я другая.

— Я заметил, — он чуть улыбается, но напряжение не уходит. — Ты стала наглее. И у тебя лучше получается меня уламывать.

— Это я с тобой работаю, — я кладу руку на его колено. — Не бойся. Я рядом.

— Я не боюсь, — голос смягчается, значит я на верном пути.

Мы подъезжаем к дому матери. Демид паркуется, но не выходит. Смотрит на подъезд так, будто это вражеская территория.

— Демид, — говорю я. — Мы справимся.

— Уверена?

— Нет, — честно отвечаю. — Но я хочу попробовать.

Он выдыхает, выходит из машины. Я — следом. Мы поднимаемся на лифте, и я чувствую, как его рука находит мою, сжимает. Он волнуется. Если свое волнение я могу объяснить, то волнение Демида меня пугает. Он никогда и ни за что не переживает. Ну, кроме хорошего исхода операции.

Мама открывает дверь, и её взгляд моментально устремляется на наши переплетённые пальцы.

— Ника, — произносит она. — Демид.

— Здравствуйте, Анна Петровна, — говорит мой бывший и, кажется, будущий муж. Голос звучит непривычно ровно и спокойно, он явно старается. И это задевает что-то глубоко внутри.

— Проходите, — она отступает, пропуская нас.

Мы проходим в гостиную. Мама садится в кресло, мы — на диван. Алиса играет в комнате. Я слышу её голос, и это придаёт мне сил.

— Я хотела сказать тебе, мам, — начинаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Мы с Демидом решили попробовать снова. Вместе. Ради Алисы. Ради нас.

— Я так и знала, — она смотрит на меня, и в её голосе скользит усталость. — Ты всегда делала так, как хотела. Никогда не слушала меня.

— Я слушала, — я смотрю ей в глаза. — Я слушала тебя всегда. И поэтому потеряла пять лет. Пять лет, мам. Я не хочу терять больше.

— Дважды в одну реку не войти, Ника, — она качает головой. — Ты уже была с ним. Это ничем хорошим не кончилось. Ты плакала, не спала ночами, я вытаскивала тебя из депрессии. А теперь ты снова хочешь наступить на те же грабли?

— Это были другие грабли, мам, — я чувствую, как голос начинает дрожать. — Я ошибалась. Мы оба ошибались. Но мы изменились.

— Люди не меняются, — она холодно смотрит на Демида, всем своим видом показывая пренебрежение. — Он не изменится. Он всегда будет пропадать, врать, манипулировать тобой.

— Анна Петровна, — Демид чуть подаётся вперед, но голос звучит ровно, спокойно, без привычной жёсткости. — Вы правы. Я был дураком. Я не умел говорить, не умел слушать, не умел быть рядом. Я потерял их из-за своей гордыни. Но я изменился. Не потому что захотел. А потому что понял, что без них не могу. Я не прошу вашего одобрения. Я просто хочу, чтобы вы знали — я не уйду. Даже если вы будете против. Даже если она решит, что я ей не нужен. Я буду рядом. Всегда.

Мама молча слушает. Я вижу, как её лицо меняется. Как она переводит взгляд с меня на Демида, потом обратно.

— Вы взрослые люди, — наконец произносит она. — Я не могу вам запретить. Но я не одобряю.

— Мне ваше одобрение точно не нах… не надо, — вовремя тормозит себя Демид. — Но оно важно для вашей дочери. Я признал свою ошибку, а вот вы, видимо, так и не поняли. Всего хорошего.

Дем перехватывает мою руку и тянет к выходу. По пути зовет Алиску, подхватывает её на руки.

— Демид, — останавливаю его, сама не понимая зачем.

— Идём, Ника. Нас ждёт дом и семья. Двери всегда будут открыты.

Он притягивает меня к себе, целуя в макушку, прямо на глазах у матери. И я впервые не на стороне матери, а верю именно ему. Моему первому и единственному мужу.

Глава 21

Я сижу на диване, поджав ноги под себя, сжимаю кружку с чаем. За окном уже темнеет, в квартире тихо — Алиса уснула после долгого дня, полного впечатлений от прогулки с папой. Демид выходит из душа, и я слышу его шаги, прежде чем вижу. На нем только спортивные штаны. Капли воды стекают по его плечам, по груди. Широкие плечи, рельефные мышцы, татуировка на лопатке, которую я когда-то целовала. На его теле есть шрамы — старые, почти незаметные, и новые, которые я вижу впервые. Он стал шире, ещё более мужественным. И от этого внутри всё сжимается.

— Ты так смотришь на кружку, будто гипнотизируешь её, — произносит он, присаживаясь рядом.

Я не отвечаю. Я смотрю на него и думаю о том, как мы оказались здесь. Пять лет назад я была другой — наивной, влюблённой до потери пульса, готовой идти за ним на край света. А потом я стала матерью-одиночкой, которая боялась доверять мужчинам. Которая боялась доверять себе. Я прожила эти годы в режиме выживания. Я не разрешала себе чувствовать. Не разрешала себе скучать. Не разрешала себе вспоминать.

А теперь он сидит рядом, и я чувствую его тепло, слышу его дыхание, и внутри меня поднимается что-то, что я прятала долгие годы. Я боюсь. Боюсь, что снова ошибусь. Боюсь, что мама была права. Боюсь, что это не продлится долго.

— Я просто… задумалась, — тихо отвечаю.

— О нас?

— О нас, — киваю ему в ответ.

Он замолкает. Не отводит взгляд. Ждёт.

Я ставлю кружку на стол. Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза. Мысли путаются, но я знаю — сейчас или никогда.

— Я всё это время жила с чувством, что должна оправдывать чьи-то ожидания, — начинаю я, и голос звучит тихо, но ровно. — Сначала мамины. Потом твои. Потом снова мамины. Я боялась, что если сделаю что-то не так, меня осудят. Что я окажусь плохой дочерью, плохой женой, плохой матерью. Я так боялась ошибиться, что ошиблась во всём.

Он молча касается моей руки и чуть сжимает её. Молчит.

— Ты не ошибалась, — Дём качает головой.

— Ошибалась. Я потеряла тебя из-за того, что не смогла переступить через свой страх. Я верила маме, потому что она всегда была рядом. Потому что когда я сказала, что хочу оставить Алису, она

Я замолкаю, смотрю на наши руки. Его пальцы переплетены с моими. Он не говорит ни слова, не торопит. Просто держит. И я чувствую — он рядом. Он всегда был рядом. Даже когда я его отталкивала. Даже когда я не отвечала на звонки. Даже когда я думала, что ненавижу его.

Я скольжу взглядом по его торсу, по его лицу, по шрамам, которые он получил за эти годы. Меня всегда пугала его работа. Я боялась, что он не вернётся. Боялась, что однажды мне позвонят и скажут, что его больше нет. А потом я поняла — я боялась не смерти. Я боялась, что он перестанет быть моим. Что он найдёт кого-то другого. Что я останусь одна. И я ушла сама. Чтобы не ждать, пока он уйдёт первым.

— Я боялась, — голос срывается. — Я так боялась, что ты перестанешь меня любить, что я решила уйти первой. Просто перестала бороться за нас. Было легче поверить кому-то, но не любимому. Чтобы не было больно. Чтобы я контролировала хотя бы это. А сейчас я понимаю, что это была глупость. Я потеряла пять лет. Пять лет, которые мы могли бы быть вместе. Пять лет, которые я могла бы быть счастлива. И я не хочу терять больше.

Он сканирует меня взглядом. Молча. Наверное, он ждал другого откровения. Ждал, что я обвиню маму. Да, она сыграла свою роль. Воспитывала во мне чувство вины, но, на самом деле, во всём виновата только я. У каждого родителя своя точка зрения, а Демид был моим выбором. Я должна была бороться за нас, а по факту, я просто ждала, когда он будет бороться за нас. Он боролся. Когда волновался обо мне и старался контролировать каждый шаг. Не потому что он ревнивец или деспот. А потому что он видел то, что не видела я, и он хотел защитить меня. Когда в буквальном смысле похитил меня из квартиры родителей. Я ведь просто ждала этого. Ждала, наслаждалась. Мне было приятно, что такой мужчина как Демид, взрослый, опытный, напористый, забирает вот так простую девчонку, как я. Я ведь могла придумать и просто выйти из дома, но я ждала чего-то подобного от импульсивного мужчины, который пробивает стены своим упрямством.

Он всегда был сдержан, терпел мои капризы, обиды, мою кухню. Когда вместе со мной, почти до самого утра, он готовился к сессии. В буквальном смысле гонял меня по изученному материалу. Тогда мне казалось это нормой, и только сейчас я понимаю, что Демид из тех, кто действует, а не говорит или обещает.

Сажусь ему на колени, обхватываю его лицо ладонями. Смотрю в глаза.

— Я хочу быть с тобой. Хочу научиться доверять тебе. Я хочу, чтобы мы были семьёй. Хочу, чтобы ты знал, что ты не один. И я не хочу допустить, чтобы мы снова потеряли друг друга из-за того, что я не умею слушать. Скажи мне, что мне делать, чтобы ты поверил мне? Скажи, что мне сделать, чтобы ты знал — я здесь. Я никуда не уйду. Я не боюсь больше.

— Я люблю тебя, — произносит, надавливая ладонью на поясницу и заставляя приблизиться ближе. — Всегда любил.

Он тянет меня к себе, обнимает так крепко, что я чувствую его сердце. Его руки на моей спине, его дыхание на моей шее. Не могу объяснить, но это то, что я искала. То, что я боялась потерять. И я больше не хочу прятаться.

Глава 22

Демид

Я сижу на кухне у своей бывшей тёщи. Снова. Смотрю на неё, она смотрит на меня. Внутри всё кипит, но я сдерживаюсь. На самом деле, мне похуй на её мнение, но оно важно для Ники. А я, блять, хочу в этот раз сделать всё нормально.

Анна Петровна стоит у плиты, заваривает чай, хотя я сказал, что не буду. Ей, как обычно, плевать. Мне плевать на её недовольство. Вот так и сидим уже десять минут, играя в молчаливое недовольство.

— Ладно, — она ставит чайник, поворачивается ко мне, — зачем пришёл?

— С миром, — усмехаюсь в ответ. — Не переживайте, я не собираюсь устраивать скандал.

— Удивительно, — она садится напротив, складывает руки на груди. — Обычно ты не умеешь без скандалов. А тут вдруг — с миром.

— Люди меняются, Анна Петровна, — я смотрю на неё прямо. — Правда, не все, и не всегда в лучшую сторону.

Она хмурится, но молчит. Я выдерживаю паузу, собираясь с мыслями.

— Я пришёл не ради себя. Я пришёл ради Ники. Для неё важно ваше мнение. Ваша поддержка. И я знаю, что даже если вы не любите меня, то дочери своей вы точно желаете добра.

— Желаю, — она смотрит на меня с вызовом. — Именно поэтому я против. Я хочу, чтобы она была счастлива. А с тобой она не будет счастлива.

— Это вы так думаете, — я не повышаю голос. — А я знаю, что я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Я не идеален. Я ошибался, уходил, не умел говорить. Но я изменился. Я хочу быть с ней. С Алисой. Я хочу быть отцом, мужем. Я хочу, чтобы она перестала бояться. Хочу, чтобы она знала, что у неё есть тыл. И что я не уйду, даже если она меня прогонит.

Моя бывшая — будущая тёща — молчит. Я вижу, как её лицо меняется. Как она переводит взгляд с меня на чашку, потом обратно.

— Ты думаешь, я тебе поверю? — наконец произносит она.

— Нет, — я качаю головой. — Но я и не прошу верить. Я прошу подумать. Подумать о том, что будет, если вы продолжите давить на неё. Если она снова сбежит, снова закроется, снова будет жить в страхе. Вы же не хотите, чтобы ваша внучка росла, видя мать, которая боится любить?

Она вздрагивает. Я вижу, как её руки сжимают край стола.

— Не смей, — голос чуть дрожать начинает. — Не смей использовать Алису.

— Я не использую. Говорю, как есть.

— Ты думаешь, я не хочу ей счастья? — она поднимает на меня

— Вы правы, — не отводя взгляда, отвечаю. — Моя работа — риск, однако, я всё ещё жив и даже хочу на своих двоих. Умереть человек может в любом возрасте, по разным причинам. Так же, как и стать инвалидом. Так что не стоит перекладывать только на мою профессию. Я любил Нику тогда, люблю сейчас. Она разрывается от того, что вы поставили ей выбор: я или родная мать. Она не предаёт вас. Она просто выбирает себя. И это правильно.

Анна Петровна молчит. Я вижу, как её лицо меняется. Как она переводит взгляд с меня на окно, потом обратно.

— Вы можете сделать выбор. Можете принять нас. Можете поддержать её. А можете продолжать давить. И тогда она уйдёт. И вы её потеряете. Я не хочу, чтобы так случилось. Я знаю, как это — терять близких. Я потерял их из-за своей гордыни. Я не хочу, чтобы вы потеряли дочь из-за своей.

Она молчит. Долго. Я смотрю на её руки, которые всё ещё сжимают край стола. На её лицо, на котором я вижу борьбу. Она пытается найти слова.

Я встаю, направляюсь к выходу. Я сказал то, что хотел. Наверное, то, что должен был сказать ещё пять лет назад, а может, ещё раньше, когда только знакомились.

— Подумайте, Анна Петровна, — произношу уже в дверях. Не ради меня. Ради неё.

Она не отвечает. Я закрываю дверь и выхожу. По крайней мере, я попытался.

Глава 23

Ника

Детское кафе утопает в ярких красках: пластиковые стульчики в виде зверюшек, разноцветные шарики в сухом бассейне, музыка из мультиков, которая звучит уже второй час подряд. Алиса и Эльза уже освоились, бегают по игровой зоне, визжат, периодически подбегают к нам за соком и печеньем. И это чувство нормальности, которого мне так не хватало последние годы.

Олеся сидит напротив, помешивает чай, смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Ну, — говорит она. — Рассказывай. Ты вся сияешь. Но при этом какая-то напряжённая.

— Демид сделал мне предложение, — выдыхаю я, и слова звучат одновременно как признание и как вопрос самой себе.

Олеся поднимает бровь, но не удивляется.

— И что ты ответила?

— Я сказала «да», — я смотрю на свою кружку. — Но внутри всё дрожит. Я боюсь, Олесь. По-настоящему боюсь. Потому что я выбрала его. И теперь я лишилась мамы.

— Лишилась? — Олеся хмурится. — Она умерла?

— Нет, — качаю головой. — Она просто… отвернулась. Не позвонила, не написала. Сказала, что если я выберу его, она не будет частью моей жизни. И я выбрала. И теперь я не знаю, правильно ли я сделала.

— А ты сама как считаешь?

Смотрю, как Алиса пытается залезть на горку, а Эльза помогает ей. Я бы хотела, чтобы моя мать видела это. Видела, как счастлива моя дочь. Как счастлива я.

— Я считаю, что люблю Демида. Что он изменился. Что мы можем быть счастливы. Но я так боюсь, что когда-нибудь Алиса отвернётся от меня так же, как я отвернулась от своей матери. Что она скажет, что я её не понимаю, что я не даю ей выбора. А я хочу, чтобы она знала — я всегда буду на её стороне. Даже если её выбор будет не моим.

— Ты уже думаешь о том, что будет через двадцать лет, — Олеся улыбается. — Это нормально. Это значит, что ты хорошая мать. Но сейчас — сейчас ты должна думать о себе. О своём счастье. Потому что если ты будешь несчастна, твоя дочь это почувствует. Твоя мать — взрослая женщина. Она сделала свой выбор. Но это не значит, что она не изменит его. Со временем она примет твоё решение. Главное, чтобы твой выбор был правильным. Чтобы ты чувствовала, что Демид — тот мужчина, с которым тебе будет хорошо. С которым ты сможешь быть собой. Если это так — борись за него. Даже если весь мир будет против.

Я смотрю на Олесю, на её спокойные глаза, на её уверенность. Она прошла через развод, через боль, через одиночество. Сейчас она счастлива, с тем же мужчиной. Они всё выяснили, снова поженились.

— Как ты узнала, что он тот самый? — спрашиваю я. — Что ты должна быть с ним? Второй раз подряд.

— Я не узнала, — она улыбается. — Я просто перестала убегать. И позволила себе быть счастливой.

Мы сидим в кафе ещё час. Дети наигрались, мы заказываем им мороженое. Олеся рассказывает про увлечение Эльзы рисованием, про то, как они с Маратом решили построить дом.

Когда мы выходим на улицу, уже темнеет. Эльза и Алиса идут впереди, держатся за руки, Алиса что-то рассказывает, Эльза смеётся. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. Семья. Друзья. Нормальная жизнь. То, чего я так долго боялась.

— Ты справишься, — говорит она, когда мы доходим до перекрёстка, где нужно расходиться. — Я знаю.

— Спасибо, — шепчу я.

Мы доходим до подъезда, прыжками и смехом. На последнем прыжке я спотыкаюсь, потому что вижу маму. Она стоит у подъезда, крепко сжимая ручку сумки.

— Привет. Мы можем поговорить? — спрашивает она.

Я киваю и тороплюсь быстрее впустить её в подъезд. Алиса бежит к бабушке, врезается в неё и крепко обнимает.

— Бабушка! — громко произносит дочка. — Я сегодня была в кафе с Эльзой! Мы ели мороженое!

Пока мы поднимаемся, Алиса успевает пересказать весь день. Особенно момент завтрака с папой.

— Я включу Алисе мультики, — говорю я, когда мы входим в квартиру.

— Я буду на кухне.

Киваю в ответ и веду дочь в

— Спасибо, что пришла, — говорю я, садясь напротив.

— Я не могла не прийти, — она смотрит на меня, и в её глазах — слёзы. — Ты моя дочь, Ника. И я люблю тебя. Даже если я не умею это показывать.

Я молчу. Внутри всё сжимается. Я хочу обнять её, но боюсь сделать шаг. Боюсь, что это снова будет ошибкой.

— Ты не должна выбирать между нами, — продолжает она. — Я поняла это. Я была неправа. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это с ним.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо тебе, мамочка.

Не сдерживаюсь и обнимаю её. Мы обе плачем, утираем друг другу слёзы. Демид застаёт нас так. А после наступает ужин, со всеми вытекающими правилами “что и как нужно делать”. Наверное, без этого никак. Иначе бы жизнь была слишком пресной.

Эпилог

— Я не хочу праздновать, — бурчит Демид, стоя посреди гостиной в домашней футболке и спортивных штанах. — У меня даже не круглая дата. Какие тут праздники?

— У тебя сейчас тот самый возраст зрелости и мудрости, — я надуваю губы, поправляя скатерть на столе. — И вообще, ты заслужил.

— Заслужил? — он приподнимает бровь. — Я заслужил, чтобы меня оставили в покое.

— Нет, — я подхожу к нему, обвиваю за талию, смотрю снизу вверх. — Ты заслужил, чтобы тебя любили. И чтобы сегодня у тебя был самый лучший День рождения в жизни.

Он вздыхает, но я вижу, как уголки его губ поднимаются. Он сдаётся. Всегда сдаётся, когда я так смотрю на него.

Я первая иду встречать гостей. Олеся протягивает торт, Марат — бутылку виски, а Эльза — рисунок, который она специально нарисовала для «дяди Демида».

— Мы вовремя? — спрашивает Олеся, заходя в прихожую.

— Вы идеально вовремя, — я обнимаю её. — Алиса уже заждалась.

— Дядя Демид! — Эльза пробегает мимо меня, бросается к Демиду. — Я тебе нарисовала! Это ты, тётя Ника, Алиса! И я!

— Красиво, — Демид берёт рисунок, рассматривает. — Ты очень талантливая.

— Я знаю, — серьёзно кивает Эльза и бежит искать Алису.

Мы проходим в гостиную. Марат хлопает Демида по плечу.

— Ну что, старик, — усмехается он. — А кто-то говорил, что хорошее дело браком не назовут? И кто, позволь спросить, женился во второй раз на той же самой женщине?

— От кого я это слышу? — Демид приподнимает бровь. — От человека, который сделал то же самое? Даже не через пять лет, а почти сразу.

Олеся помогает мне накрыть на стол, пока Демид и Марат упражняются в остроумии.

Эльза и Алиса хихикают, обсуждают что-то своё. Я смотрю на них, на Демида, на наших друзей, и чувствую — я дома. Я там, где должна быть.

— Торт! — объявляю я, когда все уже поели. — Алиса, принеси подарок, который мы приготовили для папы.

— Не надо было, — шепчет мне на ухо муж.

— Это нужно было мне, — тычу легко локтем ему в бок.

— А значит, и мне.

— Вот именно, — я улыбаюсь, а он закатывает глаза.

Алиса приносит коробку. Большую, красную, с золотым бантом. Демид открывает её, и я вижу, как его лицо меняется. Он смотрит на снимок УЗИ, потом на меня, потом снова на снимок.

— Это… — он не может договорить.

— Ты снова скоро станешь папой, — говорю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Он тянет меня к себе, обнимает так крепко, что я слышу, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— И я тебя.

Марат и Олеся бросаются нас поздравлять. Алиса громко выкрикивает, очевидно, чтобы ещё и все соседи были в курсе, что у неё скоро будет сестрёнка.

Демид прижимает меня к себе, целует, и именно в этот момент я понимаю, что всё это было не без причины. Чтобы понять самое ценное, нужно сначала это потерять. И я впервые не жалею, что наша история с мужем так сложилась, потому что иначе бы я не повзрослела, а Демид не научился слушать.

Конец