Алёна Баженова

Бывшие. Всё ещё моя

Глава 1

Алёна Баженова

Бывшие. Всё ещё моя

— Посмотри, какой мужчина. Это же обалдеть. Как с картинки!

Аня толкнула меня локтем вбок, и я машинально подняла глаза, отвлекаясь от мороженого. Вечерняя набережная Сочи была переполнена отдыхающими, но её восторженный взгляд выхватил кого-то в толпе.

— Ну же, поверни голову, — прошептала она, прикрывая улыбку ладонью. — Вон там, у пальм.

Я повернулась.

И у меня остановилось сердце.

Он.

Саша.

Мой бывший муж.

Широкоплечий, высокий, он выделялся даже среди своей компании, таких же мужчин в дорогих костюмах и с холодными, оценивающими взглядами. На нём были идеально сидящие чёрные брюки от костюма и белая рубашка, расстёгнутая на две верхних пуговицы, открывая знакомый изгиб ключицы. Солнечный загар, коротко стриженные тёмные волосы, жёсткий подбородок. И эти глаза — карие с жёлтым отливом, как сочинский закат, — которые когда-то смотрели на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.

А теперь его ладонь лежала на талии стройной брюнетки в обтягивающем красном платье. Она прижималась к нему, смеясь, явно пьяная от его внимания. Но его лицо оставалось бесстрастным — лишь ленивая снисходительность в уголке губ. Он не обнимал её в ответ, просто допускал, как всегда, допускал тех, кто был ему полезен или нужен на время.

— Господи, он просто бог, — вздохнула Аня. — Интересно, кто это?

Я резко отвернулась, чувствуя, как ладони становятся ледяными.

— Не знаю. Пойдём отсюда.

— Что? Почему? — подруга нахмурилась.

— Просто… я устала.

Я схватила её за руку и потянула за собой, но Аня упиралась, оглядываясь через плечо.

— Даш, ну ты даёшь! Такого мужика просто так бросать… я хотела пофлиртовать с ним. А то брюнеточка, смотри, какая стоит довольная. Сейчас от счастья описается.

«Если бы ты знала», — пронеслось в голове.

Я шла быстрее, почти бежала, хотя живот уже мешал быстро передвигаться, хотя и был скрыт свободным платьем. Восемь месяцев. Восемь месяцев, которые он не видел.

И не должен был увидеть.

— Эй! — вдруг раздался за спиной низкий голос.

Я замерла.

Нет. Нет-нет-нет.

— Даша?

Низкий, с его бархатистой хрипотцой, которая всегда пленила женщин.

Я медленно обернулась.

Саша стоял в двух шагах, оставив свою компанию. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом опустился ниже — и застыл.

На моём животе.

Лицо стало каменным, словно застыло, забыв, что на свете существуют разные эмоции.

— Это… — он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула.

Аня ошарашенно смотрела то на него, то на меня.

— Вы… знакомы?

Саша не отвечал. Его пальцы сжались в кулаки.

— Ты беременна.

Это не был вопрос.

Я не сказала ни слова.

— Мой ребёнок?

Тишина.

Аня ахнула.

А я…

Я развернулась и побежала.

Бежала, как будто от этого зависела моя жизнь — по набережной, мимо ошарашенных туристов, мимо ярких огней ресторанов, где люди смеялись и чокались бокалами, не подозревая, что чья-то жизнь только что переломилась пополам.

— Даша! Стой!

Его голос гремел за спиной, тяжёлые шаги приближались. Я на мгновение обернулась — Саша стремительно сокращал расстояние, его лицо было искажено какой-то невероятной смесью ярости и… упрямства?

Нет. Нет. Я не могла позволить ему догнать меня. Не сейчас. Не здесь.

Я резко свернула в узкий переулок между отелями, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Живот напрягся, малыш толкнулся изнутри, будто спрашивая: «Мама, что происходит?»

— Прости, солнышко, — прошептала я, ладонь инстинктивно легла на торчащий живот. — Всё будет хорошо…

Переулок вывел к пляжу. Безлюдному в этот час. Только чёрное море, лунная дорожка и тихий шелест волн. Я остановилась, пытаясь перевести дыхание.

И тут сильные руки схватили меня за плечи, развернули.

— Ты думала, сможешь просто исчезнуть?

Саша стоял передо мной, его грудь вздымалась от бега. Глаза горели. Вблизи он казался ещё больше, ещё опаснее. Рубашка на груди расстегнулась ещё сильнее, обнажив шрам над ключицей — тот самый, который он получил, защищая меня от пьяного дебошира три года назад.

— Отпусти, — прошептала я.

— Нет.

Он не отпускал. Его пальцы впились в мои плечи, но не больно. Скорее… как будто боялся, что я рассыплюсь.

— Это мой ребёнок? — повторил он, и голос его дрогнул.

Я молчала.

— Даша.

— Нет. Это не твой ребёнок, — ответила, чётко произнося каждое слово, вздёрнула подбородок и посмотрела прямо в глаза, чтобы доказать, что не боюсь его.

Его лицо было бледным, глаза горели, взгляд был диким.

— Чей? — выдохнул он.

Я резко вырвалась.

— Главное, что не твой.

— Не верю.

— Мы развелись полгода назад. Я уже тогда...

— Врёшь, — он шагнул ближе, и я отпрянула к стене. Его пальцы впились в кирпич по бокам от моей головы. — Ты не могла. Ты...

— Могла, — я подняла подбородок. Голос дрожал, но я продолжала. — Уже на суде я встречалась с другим.

Его зрачки сузились.

— Кто?

— Не твоё дело.

Саша вдруг прижал ладонь к моему животу. Я ахнула — его прикосновение обожгло как всегда.

— Он толкается, — прошептал он.

Я резко оттолкнула его.

— Хватит! Это не твой ребёнок! Уходи!

Он медленно выпрямился.

— Хорошо, — сказал он странно спокойно. — Тогда покажи мне УЗИ. С датами.

Лёд пробежал по спине.

— Зачем тебе?

— Потому что, если срок совпадёт... — он наклонился, и его дыхание обожгло мою щеку, —...я разорву того, кто посмел к тебе прикоснуться. А тебя...

Его пальцы скользнули по моей шее.

–...тебя закрою в нашем доме. На ключ. Чтобы больше никогда не убежала.

Я сглотнула. Он знал. Всегда знал, когда я лгу.

— Саша...

— Последний шанс, Даша. Правду.

Я закрыла глаза.

— Уходи. Пожалуйста.

Глава 2

Я чувствовала, как его горячее дыхание обжигает мою кожу, а длинные пальцы, сжимающие мою шею, заметно дрожат от сдерживаемого напряжения. В его карих глазах с золотистыми искорками бушевал настоящий ураган эмоций — я видела это даже сквозь опущенные ресницы, чувствовала всем своим существом.

— Я жду, — прошептал он, и в его низком, бархатном голосе прозвучала скрытая угроза. Голос, от которого когда-то дрожали колени, а теперь лишь холодело внутри.

Но вдруг резкий стук каблуков по плитке нарушил напряжённую паузу. Между нами буквально втиснулась Аня, отталкивая Сашу от меня с неожиданной для её хрупкой фигуры силой.

— Эй ты! — она впилась в него ногтями, готовая разорвать его рубашку в клочья. — Ты вообще в адеквате? Девушка на восьмом месяце, а ты тут руки распускаешь!

Саша даже не пошевелился,

— Это не твоё дело, — сквозь стиснутые зубы процедил он, и я увидела, как его скула резко выделилась под кожей.

— Ой, как раз моё! — не отступала Аня, размахивая телефоном перед его лицом, экран светился в темноте с уже набранным номером 112. — Я сейчас полицию вызову! Разве ты не видишь, что ей плохо?

Внезапно живот сжало резкой, пронзительной болью, будто кто-то туго затянул раскалённый обруч вокруг моей талии. Я ахнула, инстинктивно схватившись за бок.

— Даш? — голос Ани сразу же изменился, в нём появились нотки паники. Она резко развернулась ко мне, её широко раскрытые голубые глаза отражали ужас.

Но Саша был быстрее. Одним движением он отстранил её в сторону, его реакция всё ещё оставалась молниеносной, как в те времена, когда он защищал меня в уличных потасовках, он всегда умел принимать быстрые решения.

— Отошла, — его голос стал резким, как лезвие бритвы. Он присел передо мной на корточки, одной сильной рукой поддерживая мою спину, а другой осторожно касаясь моего живота. — Где именно болит? Покажи.

Я попыталась оттолкнуть его, но новая волна боли сковала тело, заставив согнуться пополам. Губы сами собой разжались, выпуская тихий стон.

— Ни... Ничего страшного… — прошептала я, но голос предательски дрогнул на последнем слоге.

— Врёшь, — он уже доставал телефон из кармана брюк, пальцы летали по экрану. — Схватки? Как давно начались?

— Вы что, совсем охренели?! — Аня металась рядом, её каштановые локоны разлетались в разные стороны. — Сейчас вызову скорую! Это же явно преждевременные роды!

— Молчи, — Саша бросил на неё ледяной взгляд, от которого даже моя темпераментная подруга на секунду замерла. Затем, не говоря ни слова, он резко подхватил меня на руки. Я вскрикнула — его железная хватка не оставляла шансов на сопротивление.

— Моя машина в двухстах метрах. Держись.

— Пусти! — я всё ещё пыталась вырваться, но он лишь сильнее прижал меня к своей широкой груди.

— Перестань выёживаться, — прошипел он мне на ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Если это схватки, ты рожаешь. Сейчас. И мне плевать, чей там ребёнок — я тебя до больницы довезу, даже если придётся переехать полгорода.

Аня бежала рядом, что-то кричала, размахивала руками, но её голос словно растворился в тумане. Весь мир сузился до его сильных рук, до адской боли в животе и одной навязчивой мысли, которая пульсировала в висках:

— Он не отступит. Ни за что на свете.

И тогда я почувствовала — по внутренней стороне бёдер потекла тёплая струйка, оставляя влажные следы на асфальте.

— О боже! — ахнула Аня, её лицо исказилось в ужасе. — У неё воды отошли! Это точно роды!

Саша замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали меня крепче. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — страх? ответственность? — но почти сразу же появилось привычное решительное выражение.

— Вот и поговорили, — пробормотал он себе под нос и зашагал ещё быстрее к стоянке, где стоял его чёрный Mercedes.

Я не могла поверить, что это происходит. Буквально минуту назад мы мирно гуляли по набережной, а теперь я лежу на заднем сиденье «Мерседеса» Саши, сжимая подлокотник до боли в ногтях. Очередная схватка скрутила живот в тугой узел.

— Дыши, — сквозь зубы процедил Саша, резко выруливая на пустую ночную трассу. — Как нас учили на тех курсах.

Я закусила губу. Он помнил. Мы ходили на курсы для беременных, когда... когда ещё были вместе. Когда думали, что у нас впереди вся жизнь.

— Каких курсах? — растерянно спросила Аня с переднего пассажирского сиденья.

— Заткнись, — в очередной раз бросил Саша, не отрывая глаз от дороги. Его пальцы сжимали руль так, будто хотели его сломать. — Даша, сколько времени между схватками?

Я не ответила. Ещё одна волна боли накатила, заставив согнуться пополам. В ушах звенело, а в голове пульсировала одна мысль:

— Только бы не сейчас. Только бы не при нём.

— Блять! — Саша ударил ладонью по рулю и прибавил газу. — Отвечай, когда я спрашиваю!

— Не знаю! Часто… слишком, — простонала я, чувствуя, как предательские слёзы катятся по щекам.

В зеркале заднего вида я увидела, как его лицо исказилось. Он знал, что это значит.

— Чёрт! — он резко свернул на обочину и выключил двигатель. — Мы не успеваем.

— Что?! — взвизгнула Аня. — Что значит не успеваем?

Саша уже выскочил из машины и распахнул мою дверь.

— Ты, — он ткнул пальцем в Аню, — звони в скорую. Говори, что роды начались на трассе в пяти километрах от центра. — Затем повернулся ко мне: — А ты... — его голос неожиданно дрогнул, — ты потерпишь ещё немного, ладно?

Я хотела ответить что-то колкое, но новая схватка заставила меня снова застонать. Саша резко снял рубашку и закатал рукава. Откуда-то вытащил маленькую бутылочку алкоголя.

— Всё, — сказал он твёрдо. — Рожаем здесь.

— Ты с ума сошёл?! — закричала я, но он уже стаскивал с меня нижнее бельё, подложив под спину свой пиджак.

— Слушай мой голос, — он прижал мои колени, заставив согнуть ноги. — Ты помнишь, как дышать? Давай вместе: раз-два-три...

Глава 4

Белые стены, резкий больничный запах и монотонный стук капель дождя по карнизу были моими соседями последние несколько часов.

Я лежала в полутёмной палате, пытаясь осознать новую реальность. Врач после осмотра сказал, что роды прошли хорошо, несмотря на то, что были экстремальными и сверхбыстрыми. Разрывы были первой степени, при таких родах всё могло быть намного хуже. Анализы показали гемоглобин 92. Давление пониженное. И рекомендация: покой и наблюдение.

Но о каком покое могла идти речь, когда моя душа была не на месте. Моего мальчика ещё до сих пор не принесли. Когда меня привезли на скорой, Саша остался в приёмном отделении. Больше я его не видела. Хотя я уверена это он позаботился, чтобы меня поместили в одноместную палату. На полу в ведре уже стоял огромный букет гортензий голубого цвета. Но ни гортензии, ни медсестры, которые ходили на цыпочках, успокаивая меня, не могли избавить меня от постоянного чувства тревоги.

Каждое движение отзывалось острой болью в теле. Вставать я могла только с помощью медсестры, ноги не слушались. Мне сказали, что это нормально и временно через пару дней всё придёт в норму. Грудь налилась тяжестью, но ребёнка ко мне ещё не приносили.

— Осмотр новорождённого затянулся, — объяснила утром медсестра. Но я знала настоящую причину.

Он там. С ним.

Вспомнилось, как вчера, уже после

— Апгар 8/9, 3650 грамм, 52 см, — сообщили мне позже. Здоровый, крепкий мальчик. С тёмными волосиками, которые покрывали всю голову.

Дверь приоткрылась, впуская полосу света.

— Можно? — знакомый голос заставил моё сердце бешено заколотиться.

Я машинально потянула одеяло выше, будто оно могло защитить.

Саша вошёл, неся огромный букет алых роз — моих любимых. Его мощная фигура казалась неестественно большой в тесной палате. В глазах читалась уверенность и какая-то детская восторженность, которую он пытался скрыть за серьёзным выражением лица.

— Как ты? — спросил он, осторожно ставя цветы на тумбочку.

— Зачем ты пришёл? — спросила я хриплым голосом. Сорвала его, когда кричала.

Он тяжело вздохнул, опускаясь на стул у кровати. Его пальцы, обычно такие уверенные, нервно сцепились в замок.

— Ты итак знаешь зачем — Саша сглотнул, — Я заказал ДНК тест. Но мне и без него ясно, что это мой сын…

Грудь сжало от возмущения.

— Кто тебе разрешил? Это мой ребёнок, ты не имел права делать тест!

— Я имею полное право. А когда тест подтвердит очевидное. Я впишусь его отцом. Это ты не имела права скрывать от меня беременность, — ответил он холодно и выпрямился.

Я отвернулась к окну, где капли дождя рисовали прозрачные полосы на стекле.

— Я сделала так, как посчитала нужным. Ребёнку лучше без отца, чем с отцом, который не умеет держать обещания и не следит за своей половой жизнью.

— Это ты так решила? — усмехнулся Саша и скрестил руки на груди. — А ты жила без отца? Знаешь, что такое, когда мальчик не умеет и не знает, как правильно себя вести в разных ситуациях. Вести себя именно по-мужски.

— Зато ты знаешь. Настоящий самец, который трахает всех направо и налево. Я не хочу, чтобы мой сын был таким, как ты. Я сама его воспитаю. Мне не нужны ни алименты, ни помощь от тебя…

— Ты дура! Ни одна нормальная женщина так не сказала бы. Мужик и деньги — вот залог защиты и безопасности. А ты, бедная страдалица, ведёшь себя так, что готова из упрямства и ребёнка наказать.

Взгляд Саши яростно расстреливал меня высокомерием и ненавистью.

Я сжала одеяло, чувствуя, как гнев поднимается волной, горячей и неконтролируемой.

— Ты смеешь называть меня дурой? — голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — После того, как ты устроил шоу с секретаршей у себя в кабинете? Ты думаешь, я позволю тебе учить меня, как воспитывать моего сына?

Саша резко встал, резко наклонился ко мне, не отрывая взгляда от меня. В глазах — тот самый опасный блеск, который раньше заставлял меня таять, а теперь лишь усиливал ненависть.

— Твоего сына? — он наклонился, опершись руками о матрас по обе стороны от меня, так я снова почувствовала себя в ловушке. — Ты забываешь, что для его зачатия понадобились двое. И если ты думаешь, что я позволю тебе украсть у него отца только потому, что тебя обуревают обиды, то ты глубоко ошибаешься.

Я откинулась на подушку, внезапно почувствовав слабость. Боль от швов, усталость, переполненная грудь — всё смешалось в один клубок отчаяния.

— Ты не имеешь права... — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Я имею все права, — перебил он выпрямляясь. — Юридические, моральные, какие угодно. И если хочешь войну — ты её получишь. Но учти: я не отступлю.

В дверь постучали. Медсестра вошла, неся на руках завёрнутого в одеяльце малыша.

— Мамочка, ваш сын, — улыбнулась она, протягивая его мне.

Я протянула руки к малышу, и в тот же момент Саша шагнул ближе.

— Дайте мне, — он протянул руки, даже не спрашивая разрешения.

Медсестра, не чувствуя напряжения между нами, одобрительно кивнула:

— Папа хочет подержать.

Я не успела возразить — он уже взял малыша, так уверенно и бережно, будто делал это всю жизнь. Его большие ладони казались огромными на фоне крошечного тельца, но ребёнок не заплакал. Наоборот, затих, будто узнав его.

— Смотри-ка, — Саша усмехнулся, — он меня чувствует.

— Отдай его, — прошептала я, но он сделал вид, что не слышит.

— Ты посмотри, он же настоящий красавец, — Саша смотрел на сына словно заворожённый. — Смотрит, как будто понимает, что я его папа.

— Отдай его мне, — повторила я уже громче.

Саша, наконец, поднял на меня взгляд.

— Я отдам, но запомни: это последний раз, когда ты командуешь, когда и как я могу видеть своего сына.

Он бережно передал ребёнка мне, его пальцы на мгновение задержались на крошечной ручке.

— Я вернусь завтра. С документами. И с юристом, если потребуется.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну с сыном на руках и с тяжёлым предчувствием в груди.

Глава 5

Четыре дня я провела в этой больничной палате, слушая, как за окном шелестят листья и капает дождь. Четыре дня я пыталась принять тот факт, что мне предстоит снова бороться с бывшим. А он хоть и обещал прийти на следующий день с адвокатом, но до сих пор не появился. С одной стороны, я была рада не видеть его. Маленький Ярослав вёл себя очень спокойно. Кушал и спал, а я не могла насмотреться на маленький носик пуговку и эти глазки, что смотрели на меня так серьёзно, будто он всё понимал. Нам было хорошо вместе, я гнала от себя мысли о Саше и его словах. Всё же я мать. И он не посмеет отобрать у меня ребёнка. Не хотелось верить в то, что Саша способен на такой поступок. Но с другой стороны, я боялась, что это затишье перед бурей.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я застегнула сумку с вещами.

— Ну что, мамочка, скоро выходишь? — голос Ани звучал бодро.

— Да, уже собралась. Жду только документы, — ответила я, поправляя рукава платья, которое принесла мне сегодня Аня для выписки. Оно хорошо скрывало ещё не пришедший в норму живот.

— Отлично! Я уже тут, жду тебя у входа.

Я повесила трубку и вздохнула.

Когда я спустилась вниз, в комнатку для переодеваний перед выпиской, медсестра уже раскладывала на столе пелёнки и распашонки.

— Вот, кладите малыша сюда.

Но я медлила, рассматривая незнакомый комплект для новорождённого. Мой комплект, который я заранее приготовила и его должна была принести Аня, был небесно-голубого цвета из хлопка, без рюшечек и излишней помпезности, а на столе лежали пелёнка и распашонка василькового цвета.

— Это не мой комплект, — резко сказала я. — Где тот, что я

Медсестра равнодушно пожала плечами.

— Ваш муж привёз этот. Говорил, что он лучше.

— Он не мой муж, — сквозь зубы процедила я. — И я не хочу, чтобы моего ребёнка пеленали в эти вещи!

Медсестра посмотрела на меня с раздражением.

— Дорогая, свои разборки с мужем устраивайте где-нибудь ещё. А здесь я пеленаю ребёнка в то, что есть.

Я сжала кулаки, но смирилась. Не здесь. Не сейчас.

Медсестра быстро запеленала Ярослава в мягкий васильковое одеяльце — дорогое, с вышитыми инициалами. М.Д. Его стиль. Только непонятно почему М. Д. Но додумать мысль не успела, медсестра подняла сынишку на руки и вышла из комнаты. Я последовала за ней.

Я вышла в холл, и первая, кто бросилась ко мне, была Аня.

— Даш! Поздравляю! — она обняла меня, потом посмотрела на малыша, который недовольно пыхтел на руках у медсестры. — Ой, какой красавец!

Я хотела ответить, но тут заметила его.

Саша.

Он стоял в стороне, раздавая медсёстрам букеты цветов и тяжёлые коробки — видимо, подарки. Они улыбались ему, благодарили, а одна даже похлопала его по плечу, словно он был героем дня.

Какая мерзость.

И тут я увидела, как та самая медсестра передаёт ему моего сына.

— Отдайте его мне, — резко сказала я подходя.

Саша даже не повернулся.

— Не устраивай сцен, — тихо, но чётко произнёс он.

— Что?!

Аня тут же вступилась:

— Ты вообще в себе? Она же мать, отдай ей сына.

Саша медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Ане, будто оценивая, стоит ли она его внимания, затем остановился на мне.

— Ты хочешь устроить скандал здесь, при всех? — спросил он спокойно. — Или предпочитаешь цивилизованно решить вопрос?

Я задрожала от ярости.

— Ты не имеешь права диктовать мне условия!

— Имею, — он шагнул ближе, понизив голос так, чтобы слышала только я. — Поговорим в машине. Сделай хотя бы вид, что ты довольна.

Я не успела ответить. Приглашённый фотограф уже диктовал, куда мне встать и как. Мне в руки воткнули целую связку шаров.

Фотовспышка ослепила меня. Я стояла, зажатая между Сашей и медсестрой, с охапкой воздушных шаров в одной руке и скованными пальцами другой. Улыбаться не было сил — губы дрожали, а в глазах стояли слёзы ярости и беспомощности.

— Ну же, мамочка, улыбочку! — весело командовал фотограф.

Саша положил мне на плечо тяжёлую ладонь, притягивая ближе. Его пальцы впились в кожу — не больно, но достаточно, чтобы я поняла: «Не вздумай испортить момент».

Ярослав на его руках мирно посапывал, завёрнутый в это ненавистное одеяльце с инициалами. М.Д. Что это вообще значило?

— Готово! Поздравляем с выпиской! — фотограф сделал последний кадр.

Я тут же вырвалась из-под руки Саши.

— Отдай мне сына, — прошипела я.

Он не реагировал, лишь кивнул в сторону выхода:

— Машина ждёт.

Аня схватила меня за локоть:

— Даш, мы можем просто уйти. Прямо сейчас.

Но Саша уже шёл к двери, неся моего ребёнка, как заложника. Я бросилась за ним, сердце колотилось так, что, казалось, рванёт швы.

— Ты слышал, что я сказала?! — я догнала его на крыльце.

Он обернулся, и в его глазах я увидела холодную уверенность. Он не собирался уступать.

— Садись в машину, — сказал он тише. — Я отвезу вас домой.

— Куда домой? — резко напомнила я.

— К себе.

Воздух перехватило, во рту пересохло.

— Ты... ты с ума сошёл!

— Нет, — он осторожно поправил одеяльце на личике Ярослава. — Просто у меня есть трёхкомнатная квартира, няня и всё необходимое для сына. А у тебя?

А у меня была съёмная однушка на окраине. Все деньги, которые достались мне после развода, я положила на вклад в надежде накопить за пару лет себе на небольшой домик.

— Я...

— Садись, — почти прорычал Саша, приказывая мне. Он уже открыл дверь машины, одной рукой придерживая Ярослава, другой указывая на сиденье.

— Я не поеду с тобой, — прошептала я, но голос дрогнул.

Саша вздохнул, будто устал объяснять очевидное.

— Если не поедешь, останешься без сына. Решай, — я молчала. В голове укладывалось, что всё происходит наяву. Мужчина, которого я когда-то любила, был готов лишить меня самого дорого. Неужели я не могу ничего с этим сделать?

— Аня может ехать с нами, — сказал он, намеренно громко, чтобы она услышала. — Но только если ты перестанешь упрямиться.

Аня тут же подскочила ближе, сжимая мою руку.

— Даш, давай просто сядем. Если что — я тебя вытащу.

Я посмотрела на сына. Он спал, его крошечные бровки хмурились, будто даже во сне чувствуя напряжение между нами.

— Хорошо, — выдохнула я. — Но только чтобы поговорить.

Саша едва заметно улыбнулся — он знал, что победил.

— Конечно, — кивнул он, слишком спокойно. — Дома всё обсудим.

Я села в машину, Аня села рядом. Саша аккуратно передал мне Ярослава, его пальцы на мгновение коснулись моих.

— Пристегнись, — бросил он, закрывая дверь.

Когда он сел за руль и завёл двигатель, я невольно прижала сына крепче, пообещав себе, что не отдам ему сына. Ни за что не отдам.

Глава 6

Лимузин плавно подкатил под мраморный козырёк подъезда. Прежде чем я успела осмотреться, где мы находимся, Саша уже распахнул дверь и протянул руку. Его ладонь — широкая, с едва заметным шрамом на сгибе — замерла в воздухе, когда я резко отпрянула, прижимая Ярослава к груди.

— Не надо, — мой голос прозвучал резко. Я ненавидела Сашу в этот момент, за его упрямство и жёсткость. Просто потому, что он решил доказать мне, что я была не права, когда скрыла от него сына, теперь он наказывал меня.

В ответ на мой протест он лишь усмехнулся уголком губ — той самой снисходительной усмешкой, которая когда-то заставляла моё сердце биться чаще, а теперь лишь вызывала тошноту. Развернулся и пошёл вперёд, не удостоив меня взглядом.

Лифт с зеркальными стенами и запахом кожи поднял нас бесшумно, словно мы и не двигались вовсе. Когда двери разъехались, я замерла на пороге, ослеплённая внезапно открывшимся пространством.

Это была не просто трёхкомнатная квартира. Это была демонстрация власти, воплощённая в стекле и бетоне. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на город, который лежал у наших ног, сверкая миллионами огней. Хрустальная люстра, подвешенная к потолку двойной высоты, переливалась холодным блеском, отражаясь в полированном паркете. Современный камин из чёрного мрамора, диваны, обтянутые кожей цвета воронова крыла...

— Нравится? — Саша поправил дорогие часы на руке, солнечный блик скользнул по циферблату.

Я молча сжала губы, чувствуя, как Ярослав ворочается у меня на руках. Только его дыхание ещё удерживало меня от срыва.

— Идём,

Мы прошли через гостиную, мимо кухни с островом, где медные кастрюли висели как произведения искусства, мимо столовой с дубовым столом на двенадцать персон. Остановились у резной двери из массива ореха.

Когда он открыл её, воздух застрял у меня в горле.

Комната выглядела как иллюстрация из сказки. Стены цвета утреннего неба, деревянная кроватка ручной работы с балдахином из тончайшего батиста. Пеленальный столик из массива ореха с позолоченными ручками ящиков. Полки с деревянными игрушками — не яркими пластиковыми безделушками, а настоящими произведениями столярного искусства. И на стене — золотыми буквами, в венке из лавровых листьев: «Михаил».

— Ты… — мой голос предательски дрогнул. Теперь я понимала значение инициалов на одеяльце. Михаил Данилов. Он даже не спросил меня.

— Да, я назвал его Мишей, — Саша поправил уголок шелкового одеяльца, его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями скользнули по ткани с непривычной нежностью. — В честь моего отца Михаил Александрович Данилов.

Я сжала зубы до боли, чувствуя, как кровь приливает к вискам.

— Я не согласна. Мне не нравится это имя.

— Это не обсуждается, — он повернулся ко мне, и его глаза — обычно такие тёплые, карие с золотыми искорками — стали плоскими и холодными, как поверхность озера в январе. — Ты и так лишила меня возможности находиться с сыном, пока он развивался в тебе. Свой выбор ты сделала, теперь предстоит сделать ещё один. Если хочешь воспитывать сына — остаёшься здесь. На моих условиях.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как дрожь бежит по спине. — Я не останусь, и ты не...

— Аня может навещать тебя, — перебил он меня, уже выходя из комнаты. Его голос звучал так, будто он обсуждал график деловых встреч.

— Ты не имеешь права...

— Имею, — он обернулся на пороге, и свет из коридора очертил его мощный силуэт золотистым контуром. — Это мой сын. Мой дом. Мои правила.

— Это полный бред! — Аня подлетела ко мне, как только пришла в себя от шока, её голос звонко разнёсся по комнате. Она схватила меня за руку, её пальцы — холодные и цепкие — впились в моё запястье. — Даш, мы уходим прямо сейчас!

Она дёрнула меня к выходу, но Саша — этот чёртов Саша — перегородил нам дорогу. Его лицо стало каменной маской, только мускул на щеке подрагивал, выдавая напряжение.

— Вон, — он указал Ане на дверь одним пальцем, и в этом жесте было столько презрительного превосходства, что даже я, знавшая его много лет, вздрогнула. — Это не твоё дело.

— Ты не имеешь права удерживать её! — Аня закричала, но Саша уже тащил её за руку к входной двери.

Одной рукой прижимая Ярослава, я судорожно попыталась набрать 102. Цифры только мелькнули на экране, как телефон вырвали из моих пальцев. Ногти только скользнули по гладкой поверхности телефона, выпуская последний шанс на свободу.

— Думаешь, это поможет? — Саша заблокировал устройство и швырнул его на диван, где тот бессильно подпрыгнул на кожаном сиденье. — Выбор прост.

Он шагнул ко мне, заставляя отступить к стене. Сейчас он выглядел совсем не как Саша, которого я знала. Тот бы никогда не поднял на меня руку. Этот же новый Саша вызывал во мне животный страх. Я прижала крепче сына к груди.

— Либо ты уходишь одна прямо сейчас, — его голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово падало, как удар хлыста. — Либо остаёшься здесь с сыном. Но если выберешь первое — назад дороги не будет.

Ярослав зашевелился у меня на руках, его личико сморщилось от беспокойства.

Саша не сводил с меня ледяного взгляда. В его зрачках отражалась моя собственная, искажённая страхом тень.

— Решай. Сейчас.

Губы дрожали, в горле стоял ком, будто я проглотила раскалённый уголь. Я посмотрела на сына — его крошечные пальчики сжались в кулачки с инстинктивной силой новорождённого, цепляющегося за жизнь.

— Я..., — голос сорвался на шёпот, слова приходилось выталкивать из себя. — Я остаюсь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как предаю саму себя, свои принципы, всё, во что верила.

Саша удовлетворённо кивнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Я тебя вытащу! — донеслось из-за входной двери. Аня всё ещё стояла там и не сдавалась. В отличие от меня. Только вот у неё не было ребёнка на руках. Можно бороться, драться, кусаться, отстаивать свои права, когда твои руки свободны. Но когда они сжимают тонкое тельце своего малыша, в первую очередь приходится думать о сохранности твоего ребёнка. Инстинкт играет в такие моменты злую шутку. Отступить кажется более правильным и безопасным, чем идти напролом.

Тишина. Только учащённое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. И тихие всхлипы Ярослава, который, казалось, чувствовал мой ужас.

Саша медленно повернулся.

— Умный выбор, — сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодная констатация факта.

Он подошёл к панорамному окну, за его широкой спиной раскинулся ночной город — огромный, равнодушный, сверкающий миллионами огней, ни один из которых не горел для меня.

— Завтра приедет педиатр осмотреть Мишу. А сейчас, — он обернулся, и в его взгляде читалось что-то, что заставило меня инстинктивно прижать сына крепче, — приведи себя в порядок, покорми сына и отдохни.

Я молча кивнула, чувствуя, как слёзы — горячие, унизительные — клокочут где-то в горле, но выйти наружу не смеют. Плакать перед ним я не собиралась. В голове стучала одна мысль: я осталась. Я проиграла.

Но когда я посмотрела на спящее личико малыша, на его пухлые щёки, на мокрые реснички, то поняла — нет. Это была не капитуляция.

Это была первая битва в войне, которую я только что начала. И пусть сегодня я отступила — война ещё не проиграна.

Саша пожалеет, что посмел так обойтись со мной и со своим сыном.

Глава 7

Вечер тянулся мучительно долго. Я не выходила из детской, боясь оставить Ярослава даже на минуту. Комната была идеальной — слишком идеальной, будто сошедшей со страниц глянцевого журнала. Каждая вещь здесь стоила больше, чем моя месячная зарплата. Но ни мягкий ковёр, ни шелковые шторы, ни даже эта роскошная кроватка, не могли заглушить чувство, что мы в ловушке.

Я потянула к кроватке сына стоящий у стены диванчик и прилегла ненадолго передохнуть, свернув под голову плед, который нашла в шкафу. Тело ныло от усталости, поясница болела, так же как и грудь от прилива молока. А в голове крутились мысли: Как отсюда выбраться? Куда бежать?

Телефона у

Ярослав зашевелился во сне, его крошечные пальчики сжались в кулачки. Я протянула руку, осторожно погладила его по спинке. Он успокоился, его дыхание стало ровным.

Нет. Так нельзя. Ну не зверь же бывший. Наверно, просто хочет меня проучить. Не верилось мне, что человек, который был адекватным, внезапно стал психом с наклонности маньяка.

Поэтому я не стала сидеть и ждать, пока Саша решит нашу судьбу. Мы должны поговорить. Без крика и обвинений, просто поговорить и прийти к какому-то решению.

Тихо встав, я на цыпочках вышла в коридор. Квартира была погружена в полумрак, только в гостиной горел мягкий свет.

Саша сидел на диване, откинувшись назад, один стакан виски стоял перед ним на столе, почти нетронутый. Он смотрел в окно, его профиль казался резким в свете городских огней.

Я сделала шаг вперёд.

— Можно?

Он не повернулся, лишь слегка кивнул.

Я села рядом, но не слишком близко. Между нами оставалось расстояние, которого хватило бы для ещё одного человека.

— Что дальше, Саш? — спросила я тихо. — Я теперь буду твоей пленницей?

Он фыркнул, наконец повернув ко мне лицо.

— Не смеши. Ты не пленница. В любой момент можешь идти, куда захочешь.

— А сын? — спросила я, и в голосе прозвучала надежда, которую я не смогла скрыть.

— А сын останется со мной. — Его голос стал жёстче. — Он мой. И я его тебе не отдам.

Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев поднимается волной.

— Почему ты так со мной поступаешь? — прошептала я. — Ты же знаешь, что я не могу бросить ребёнка! Я его девять месяцев под сердцем носила.

Он наклонился вперёд, его глаза вспыхнули недобрым огнём.

— А почему ты сомной так поступила? — Так же тихо спросил он, но в голосе чувствовала с скрытая злость. — Почему скрыла сына? Ты знала, что я мечтал о сыне. Ты знала, что я бы его никогда не бросил. Но ты всё равно ничего не сказала.

Я опустила взгляд.

— Ты изменил мне.

— И это дало тебе право лишить меня сына? — Он встал, прошёлся по комнате, потом резко обернулся. — Ты могла просто сказать мне. Да, мы развелись, но я быникогда не оставил его. Но ты выбрала месть через ребёнка.

— Нет! Ты не прав. Это не из-за мести. Я...я просто боялась, — призналась я наконец. — Боялась, что ты заберёшь его у меня.

— Боялась? — Он горько усмехнулся. — Ну да, я же тебя всегда обижал. Избивал и держал на цепи. Так ты своим подружкам рассказываешь?

— Нет, — я продолжала смотреть Саше в глаза, доказывая свою правду взглядом. — Нет, Саша, я ничего подобного про тебя не говорила. Да, ты был заботливым. С этим я не спорю. Но ты изменил мне. Изменил. Я не раз тебе говорила, что измена для меня всё равно что предательство. Ты знал про это. А если знал, зачем женился? Надо было тогда выбирать из тех женщин, которые изначально были готовы мириться с другими в твоей постели. Но ты выбрал меня, а потом не сдержал обещание.

Саша поднял голову, посмотрел в потолок, выдавая своё раздражение. Да, я ему это всё уже говорила и после измены, и во время развода. Мои слова он уже воспринимал как заезженную пластинку.

— Мы сейчас говорим не про мою измену, а про сына. То, что я изменил, не давало тебе никакого права скрывать ребёнка от меня. А все твои разглагольствования об измене и попытки сделать меня виноватым во всём, ни к чему не приведут. Решение я принял. Ты либо уходишь, либо остаёшься. Решать тебе.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и неловкая.

— И как ты себе это представляешь? — мне хотелось кричать, топать ногами. Обвинить его в тирании и самодурстве, сказать, что он абьюзер и то, что он творит — это ненормально. И всё же я молчала. Закрыла глаза, чтобы удержать слёзы от обиды, которые уже подкатывали к глазам, но тело отказывалось меня слушаться. За время беременности я вообще очень часто плакала, буквально от всего. Будь это фильм-драма или ролик про спасения котёнка с дерева, я начинала плакать.

Саша вздохнул, снова сел, налил себе виски.

— Даша, прекращай. Твои слёзы ничего не изменят. Теперь ты живёшь здесь и воспитываешь сына. Или забираешь телефон и свою сумочку и уходишь. — Он сделал глоток. — Других вариантов нет.

— Ты чудовище, — прошептала я, уже не сдерживаюсь в выражениях.

— Если тебе так легче жить, считай меня чудовищем. Но за свои ошибки надо платить.

Глава 8

Я проснулась от тихого хныканья.

Темнота комнаты была мягкой, разбавленной лишь слабым светом ночника. Ярослав ворочался в кроватке, его плач нарастал — сначала недовольное кряхтение, потом жалобные всхлипы. Я уже собиралась встать, как вдруг заметила тень у кроватки.

Саша.

Он стоял, склонившись над сыном, и осторожно, почти с робостью, взял его на руки. Мой инстинкт тут же взвился — тело напряглось, пальцы впились в простыню. Что он делает?

Но Саша не замечал моего взгляда. Он прижал Ярослава к себе, начал медленно покачивать, и вдруг... запел.

Тихо, сбивчиво, словно вспоминая слова.

«Спи, моя радость, усни...»

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но в этой полутьме он звучал... тепло. Сын тихо плакал, но под напев Саши успокаивался, цеплялся крошечными пальчиками за его рубашку.

В груди что-то дрогнуло.

Я не шевелилась, не дышала, будто боялась спугнуть этот странный момент. Саша казался другим — не тем холодным тираном, что днём диктовал мне условия, а просто… отцом. Усталым, неспящим, но терпеливым.

Я видела Сашу злым, холодным, даже жестоким в последние дни. Но этого — этого я не ожидала. Он качал нашего сына, как будто ничего дороже на свете для него не было, и в его движениях не было ни капли той жесткости, с которой он обращался со мной.

И в этот момент он обернулся.

Наши взгляды встретились.

Его лицо тут же окаменело.

Всё — тепло, тишина, это родное чувство — исчезло в один миг.

— Покорми, — бросил он, подходя к кровати и протягивая мне Ярослава.

Я автоматически протянула руки, и он передал мне сына. Малыш тут же заёрзал,

Я медлила.

Саша не уходил.

Он стоял над нами, скрестив руки, и ждал.

— Выйди, — тихо попросила я.

— Корми, — всё так же равнодушно ответил он.

— Я не могу… при тебе.

— Можешь. Или мне помочь? — В его голосе появились нотки опасности.

Ярослав же, чувствуя близость молока, начал беспокоиться сильнее, тыкался личиком в мою грудь, хныкал.

— Тише, тише, Ярик... — прошептала я, гладя его по спинке.

— Его зовут Миша, — резко оборвал Саша. — И если ты сейчас не покормишь его, я сам тебе помогу.

В его голосе была сталь.

Я сжала зубы, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу.

— Ты что, издеваешься? — прошипела я. — Тебе сложно выйти, чтобы не смущать меня?

— Чем же? Я видел тебя и в более откровенных позах, не вижу причин для смущения, — Саша усмехнулся.

Его усмешка и напоминание о том, как мы занимались когда-то сексом заставили мои щёки вспыхнуть огнём.

Ярослав зашелся в плаче.

Мне хотелось кричать, швырнуть в Сашу подушку, выгнать его вон. Но сын плакал, его маленькое тельце дрожало от крика и надрыва.

Я резко откинула край халата, приложила Ярослава к груди. Он тут же притих, начал жадно есть.

Саша не уходил.

Он стоял и смотрел. Не с похабным интересом, нет — его взгляд был... изучающим. Будто он пытался запомнить этот момент.

— Ты доволен? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Посмотрела на него со всей злостью, которая разрывала мою грудную клетку.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

А я лежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на глаза снова накатывают слёзы. Как же я ненавидела его сейчас. А когда-то всё было по-другому.

Три года назад.

Мы с Сашей только поженились. Я проснулась от того, что кто-то щекотал мне нос. Открыла глаза — а он лежал рядом, подпирал голову рукой и смотрел на меня с такой нежностью, что сразу захотелось утонуть в этих глазах.

— Чего? — хрипло спросила я, заспанная.

— Просто смотрю, — улыбнулся он.

В этот момент телефон на тумбочке взорвался тревожными сообщениями. Саша схватил его, и его лицо сразу изменилось — стало сосредоточенным, жёстким.

— Пожар на складе, — коротко бросил он, уже вскакивая с кровати.

Я знала, что это значит. Его бизнес, его ответственность.

— Ты поедешь? — спросила я, уже зная ответ.

— Конечно.

Он оделся за минуту, на ходу поцеловал меня в лоб.

— Не жди к ужину.

И ушёл.

А я сидела на кровати, слушала, как хлопнула входная дверь, и чувствовала... гордость.

Тот день я запомнила навсегда.

Саша вернулся глубокой ночью. Я не спала, ждала. Когда он вошёл, от него пахло гарью, на руке краснел ожог, но он даже не морщился.

— Всё нормально? — спросила я.

— Нормально, — он сел на диван, устало провёл рукой по лицу. — Люди целы, это главное.

Я принесла аптечку, начала обрабатывать ожог. Он не жаловался, только смотрел на меня.

— Ты герой, — сказала я.

Он фыркнул:

— Просто сделал, что должен.

Но я видела в его глазах — ему было важно, что я так думаю.

Вспомнился наш первый совместный отпуск, когда Саша повёз меня в Альпы — «чтобы ты научилась стоять на лыжах, а не падать на ровном месте», смеялся он.

Я действительно падала. Постоянно. На подъёмнике, на склоне, даже у входа в кафе — мои ноги предательски разъезжались, а Саша лишь крепче сжимал мою руку, не давая упасть.

— Ты же моя неваляшка, — поддразнивал он, поправляя мою шапку. — Как такую неуклюжую жену в люди показывать?

— На каблуках я стою лучше, чем на лыжах, — огрызалась я в ответ, но внутри таяла от его улыбки.

А потом был тот злополучный красный склон.

Я упросила Сашу свозить меня туда — «ну просто посмотреть!». Он колебался, но в итоге согласился.

И вот я стою на краю обрыва, а внизу — головокружительный спуск.

— Саш… я передумала.

— Трусиха, — он засмеялся, подал руку, но моя соскользнула, и лыжи понесли меня вниз со склона.

Я закричала.

Ветер свистел в ушах, слёзы замерзали на щеках, а я мчалась вниз, совершенно не контролируя движение. Где-то сзади слышала, что Саша едет за мной. Он что-то кричал, но я не могла разобрать, только слышала голос, полный тревоги.

И вдруг — резкий поворот.

Я не успела среагировать.

Меня вынесло прямо в сугроб.

Лыжи отстегнулись, палки улетели бог знает куда, а я лежала, уткнувшись лицом в снег, и думала только о том, как бы не заплакать от досады.

— Ну что, чемпионка? — Саша подъехал ко мне, даже не запыхавшись.

Я хотела рассердиться, но он уже наклонился, подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила.

— Пусти! Сама дойду!

— Не дойдёшь, — он крепче прижал меня к себе. — Ты же моя неваляшка, куда ты без меня.

— Ты… чудовище! — я зарылась лицом в его куртку, но злость уже таяла.

— Твоё чудовище, — он поцеловал меня в макушку.

Тогда он был другим.

Сильным. Надёжным.

Моим.

Я гордилась им. Гордилась, когда он выигрывал тендеры, когда его хвалили коллеги, когда он одним взглядом заставлял официантов суетиться вокруг нашего столика.

Он был моим мужем.

А теперь…

Теперь он стоял надо мной и приказывал кормить нашего сына, как будто я — всего лишь сосуд, инкубатор, а не мать его сына, не его бывшая жена. Для него я стала обманщицей. И это было несправедливо.

Глава 9

Я проснулась от резкого стука в дверь.

Сердце тут же рвануло в горло, тело вздрогнуло, будто меня ударили током. Ярослав кряхтел в кроватке, испуганный громким звуком.

— Тише, тише, — прошептала я, резко поднимаясь с кровати. Поясница пронзительно ныла — тело ещё не отошло от родов, но сейчас было не до боли.

Кто это мог быть?

Я выглянула в коридор как раз в тот момент, когда Саша, сонный, в одних спортивных штанах, шёл к входной двери. Его спина и плечи были напряжены.

Он резко распахнул дверь.

И тут же раздался громкий голос моей подруги:

— Где она, сволочь?!

Аня, как настоящая мегера рвалась в квартиру, даже не побоявшись Сашиного роста и размера. Она была бесстрашной, громкой, яркой. Наверно поэтому мне было так с ней спокойно. Вот и сейчас она примчалась спасать меня, другая бы уже бросила, не решаясь вмешиваться в отношения между бывшими. Но только не Аня.

Моя подруга стояла на пороге, её лицо было искажено яростью. За её спиной —

— Ты что, совсем охренел?! — Аня впилась в Сашу взглядом, будто хотела прожечь его насквозь. — Где Даша?!

Саша даже не дрогнул.

— Дома, — холодно бросил он не двигаясь.

Аня толкнула его и ворвалась в квартиру, огляделась и тут же заметила меня в конце коридора.

— Боже мой! — её голос дрогнул. Она бросилась ко мне, схватила за плечи, осматривая с головы до ног. — Ты в порядке? Он тебя не трогал? Не бил?

Я не успела ответить.

— Полиция уже в пути, — резко сказал один из мужчин, шагнув вперёд. — Если не хочешь проблем — отпускай её.

Саша медленно перевёл взгляд с него на меня, скрестил руки на груди.

— С удовольствием посмотрю, какие проблемы вы можете мне устроить, — сказал он спокойно. Его как будто даже забавляло происходящее.

— Да?! — Аня фыркнула. — Ну только никуда не уходи, представление скоро начнётся. И я тебе обещаю, ты уже улыбаться не будешь.

— Очень интересно, — Саша усмехнулся. — Прям жду с нетерпением.

— Даша, собирайся, — Аня посмотрела на меня, но я продолжала стоять, вспоминая его слова, что с ребёнком он меня не отпустит.

— Аня… — попыталась я вставить слово, но она уже развернулась к Саше.

— Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты её запугал, украл ребёнка, держал взаперти!

— Я никого не крал. Даша здесь по собственному желанию. А ребёнок мой, тест на отцовство это подтверждает, — его голос был угрожающе тихим.

Аня не отступала.

— Если через пять минут мы не выйдем из этой квартиры с ней, полиция зайдёт сюда с обыском. И поверь, так оно и будет.

Тишина.

Саша смотрел на меня. Внимательно, пристально, прожигая своими глазами. Я физически чувствовала боль от его тяжёлого взгляда. А он продолжал смотреть на меня, не на Аню, не на этих мужчин — на меня.

— Ты хочешь уйти? — спросил он тихо.

Я замерла. Даже дышать было сложно.

— Да, — прошептала я.

Он кивнул.

— Тогда иди.

— А сын? — выдохнула я.

— А сын останется со мной, ты это знаешь.

Я перевела взгляд на Аню и покачала головой.

— Аня, я остаюсь, — опустила глаза. Я никогда не сдавалась, умела побеждать, когда участвовала в соревнованиях по фигурному катанию, шла вперёд. Тренер всегда хвалил меня за это. Но сейчас я просто не могла уйти без сына. Страх, что я больше никогда его не увижу, заставлял меня подчиняться.

Я знала, каким Саша может быть упрямым, и если он себе вбил в голову что-то, то переубедить его будет очень сложно.

— Даша, ты чего? Он же на понт тебя берёт. Не посмеет он малыша забрать, — я слышала в её голосе недоумение, смешанное с разочарованием.

Мои пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос Ани звучал как будто издалека, сквозь нарастающий гул в ушах.

— Он не блефует, — прошептала я, глядя в пол. — Если я уйду сейчас, я больше не увижу Ярослава.

— Да ты с ума сошла! — Аня схватила меня за плечи, заставила поднять голову. Её глаза сверкали от возмущения. — Ты что, всерьёз думаешь, что он имеет право держать тебя здесь против твоей воли?

Я не ответила. Мой взгляд сам потянулся к Саше.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, с тем же холодным выражением лица. Но в его глазах... в его глазах я увидела что-то, отчего внутри всё сжалось.

Он знал, что я не уйду.

— Ладно, — вдруг резко сказала Аня. Она вытащила из кармана телефон. — Тогда мы делаем по-другому.

Она набрала номер и поднесла трубку к уху.

— Алло? Да, это снова я. Да, тот самый адрес. Нет, женщина отказывается уходить, потому что ей угрожают. Да, угрожают отнять ребёнка.

Саша опёрся о стену плечом.

— Сама-то не боишься оказаться за решёткой за клевету и нарушение личных границ? — спросил он с насмешкой.

Аня даже не взглянула на него, продолжая говорить.

— Да, нужна психологическая помощь и юрист. И да, пусть приезжают сюда.

Она бросила телефон в сумку и посмотрела на меня.

— Теперь у тебя есть выбор. Либо ты прямо сейчас идёшь со мной, и мы разбираемся с этим через суд и органы опеки. Либо ты остаёшься здесь, и через полчаса сюда приедет полиция, соцслужбы и все кому не лень. Твой Саша очень быстро передумает, когда к нему начнут приходить с проверками каждый день.

Я видела, как губы Саши расплываются в кривой усмешке. Это могло значить только одно — он был уверен, что ему ничего не сделают. Кто знает, кого он уже подкупил, чтобы быть таким уверенным.

Я видела, как Аня сжала кулаки, её глаза метали молнии.

— Что ты скалишься, урод! — закричала она, шагнув к Саше. — Кто ты такой, чтобы держать её взаперти и забирать её ребёнка?!

Саша не двинулся с места, только его плечи напряглись.

— Это моя квартира. Мой сын. И я решаю, кто здесь будет находиться, — его голос звучал как спокойно в отличие от Аниного.

— Ага, как же, — Аня же не собиралась отступать.

Она резко развернулась и направилась в детскую.

— Аня, нет! — попыталась я остановить её, но было поздно.

Она уже переступила порог комнаты, протянула руки к Ярославу.

— Иди ко мне, малыш...

Саша буквально влетел в комнату, схватил Аню за руку и грубо оттащил от кроватки.

— С чего ты взяла, что я какой-то шалаве доверю своего ребёнка?! — прошипел он, лицо его исказилось от ярости.

— Саша! — вскрикнула я, но он уже толкал Аню к выходу.

Она едва не упала, но тут же выпрямилась, лицо пылало от гнева.

— Ты... ты больной! Ты псих!

Охранники, до этого стоявшие в стороне, резко двинулись вперёд.

— Эй, полегче, мужик, — один из них шагнул к Саше, но тот лишь повернул голову и посмотрел на него.

Один взгляд.

Всего один.

И мужчина замер.

— Ещё шаг, — тихо сказал Саша, — и вы об этом пожалеете.

Тишина.

Даже Аня на секунду замолчала, поражённая.

Охранники переглянулись. Они были явно не из робкого десятка, но что-то в Саше заставило их задуматься.

— Всё, хватит! Прекратите этот дурдом, — наконец сказала я, выходя вперёд. — Аня, пожалуйста, уходи.

— Что?! — она уставилась на меня.

— Я остаюсь.

— Да ты...

— Уходи! — моё сердце бешено колотилось, но я знала, что это единственный способ избежать катастрофы.

Аня сжала губы, её глаза блестели от слёз.

— Ты не можешь, — прошипела она. — Я же… я же тебя пришла спасать, дура.

— Знаю, Ань. Но не так.

Аня отвернулась от меня,

Охранники последовали за ней, бросив на Сашу последний настороженный взгляд.

Дверь закрылась.

Тишина.

Я стояла, дрожа, не зная, что сказать.

Саша первым нарушил молчание.

— Ты сделала правильный выбор, — сказал он, и в его голосе снова появились те холодные нотки.

Я не ответила. Просто повернулась и пошла в детскую, к Ярославу.

Глава 10

Неделя в золотой клетке пролетела в тревожной монотонности. Каждое утро начиналось одинаково: я просыпалась от тихого копошения Ярослава в кроватке, кормила его, затем мы неспешно собирались на прогулку под бдительным наблюдением Саши или его охранника.

Сегодня всё изменилось.

Саша вошёл в детскую без стука, когда я переодевала малыша. Но я почувствовала его присутствие за своей спиной. В последнее время все чувства обострились, я была постоянно напряжена и чувствовала Сашу на расстоянии. Ему даже говорить ничего не надо было, а я уже по одному взгляду или походке знала, что он не в духе или, наоборот, в хорошем настроении.

Я обернулась сразу, как он вошёл.

— Завтра едем к моим родителям, — бросил он, опираясь о косяк. В его голосе не было места возражениям.

Я медленно подняла голову, продолжая застёгивать комбинезон на сыне.

— Надолго?

— На выходные. Родители хотят увидеть внука.

Его карие глаза, обычно холодные, на мгновение смягчились при этих словах.

Ирина Викторовна всегда относилась ко мне как к дочери. Даже когда мы разводились, она была на моей стороне, в отличие от отца Саши. Тот меня после развода не переносил. Считал, что я предала его сына, даже несмотря на то, что это он изменил.

Как мне тогда сказал Виктор Сергеевич, я должна была не обращать внимания и промолчать, а не устраивать истерику. Удел женщины молчать и терпеть, тем более когда такой мужчина рядом. Видеться с ним мне не хотелось, но мысль, что я смогу рассказать правду свекрови и она может повлиять на Сашу, немного приободрила.

— Хорошо, — просто сказала я, опустив глаза.

Лучше не показывать, как забилось сердце при мысли о возможном спасении.

На следующее утро чёрный автомобиль плавно выкатил за ворота особняка. Я сидела на заднем сиденье, прижимая к груди спящего Ярослава, в то время как Саша молча вёл машину. Его пальцы нервно постукивали по рулю в такт негромкой музыки из динамиков.

Через два часа пути перед нами открылся вид на лазурное море и белоснежный трёхэтажный особняк в стиле модерн, утопающий в зелени кипарисов. Когда-то я обожала бывать здесь. Теперь этот дом казался ещё одной тюрьмой.

Не успела машина полностью остановиться, как парадная дверь распахнулась. Ирина Викторовна почти выбежала на крыльцо, не обращая внимания на свой дорогой шёлковый халат, который развевался на ветру.

— Дашенька, родная! Как я рада тебя видеть! — её голос дрожал от волнения. Она протянула руки к Ярославу, взглядом спрашивая разрешения, и я нехотя оторвала сына от груди.

Свекровь бережно взяла у меня малыша, не скрывая слёз.

— Ой, господи, какой же ты красивый, мой внучек! Вылитый Сашка! Он тоже, когда родился, красивым был. У других смотрю какие-то лягушата, а мой самый красивый. Вот и Мишенька такой же, красивый мальчик.

— Не Миша, а Ярослав, — поправила я.

Она резко вскинула на меня глаза.

— Как это Ярослав? Саша сказал, что Миша, как отца.

— Саша не спросил меня, и сам записал имя сына в свидетельство о рождении. Но я назвала сына Ярославом…

Я не успела договорить — из дома вышел Михаил Александрович, отец Саши. Его появление словно опустило температуру на несколько градусов.

— Ну и что ты здесь забыла? — со всей «доброжелательностью» приветствовал он меня. Михаил Александрович стоял, заложив руки за спину, его острый взгляд из-под седых бровей буравил меня насквозь.

— Ничего, — я сглотнула ком в горле, чувствуя, как Саша напрягся рядом. — Ваш сын захотел показать внука.

— Вот и привёз бы внука. А тебе сюда дорога закрыта.

— Ой, хватит вам, Миш. Ведёшь себя как последняя скотина! Ребята в гости приехали, а тут ты со своим брюзжанием. — Ирина Викторовна ловко встала между нами, одной рукой прижимая внука, другой обнимая меня за плечи. — Пойдёмте в гостиную, я велела подать чай с тем липовым мёдом, который ты так любишь, Дашенька.

Ответом был злой взгляд Михаила Александровича, но она полностью проигнорировала его. За время брака свекровь уже научилась общаться с этим человеком. Я же не понимала, почему она столько лет терпела его и его придирки.

В просторной гостиной с панорамными окнами пахло морским бризом и дорогим паркетом. Я села на краешек дивана, пока Ирина Викторовна убаюкивала Ярослава.

— Ну рассказывай, как ты, доченька? — её тёплая ладонь накрыла мои холодные пальцы. — Сашка-то почти ничего не рассказывает. Значит, вы всё-таки решили сойтись вместе?

Я открыла рот, чтобы, наконец, выговориться, но в этот момент в комнату вошёл Саша с отцом. Его взгляд, брошенный в мою сторону, был красноречивее любых слов: «Попробуй только — пожалеешь».

— Ира, хватит разводить сантименты, — Михаил Александрович грузно опустился в кожаное кресло. — Девочка сама виновата. Кто детей скрывает, тот и получает по заслугам.

— Миша! — мать Саши резко посмотрела на него и погрозила пальцем, будто маленькому ребёнку. — Прекрати! Она только приехала!

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В этот момент Ярослав заплакал у меня на руках.

— Простите, мне нужно его покормить, — я едва слышно произнесла и поспешила выйти.

В уютной голубой спальне, где мы с Сашей останавливались в счастливые времена, я присела на кровать, прижимая к груди сына. За окном шумело море, а в моей душе бушевала настоящая буря.

Не зря говорят, что надо в первую очередь смотреть на родителей. И теперь я поняла, что Саша был копией своего отца. Таким же резким и безжалостным. Яблоко от яблони… это да. Только вот когда была влюблена, не думала об этом.

Здесь, в этом доме, всё напоминало о прошлом — фотографии на комоде, моя любимая картина над камином, даже запах постельного белья.

Тихонько постучав, вошла Ирина Викторовна.

— Можно? — она присела рядом, её глаза блестели. — Дашенька, ты на этого старого дурака внимания не обращай. Я по тебе скучала, моя хорошая. Тяжело тебе наверно. Синяки под глазами. Наверно, не высыпаешься? Давай я с Яриком повожусь, а ты поспишь.

Я не выдержала — слёзы хлынули рекой. Она молча обняла меня, осторожно похлопывая меня по плечу.

— Тшш, всё будет хорошо. Так всегда бывает

— Дело не в этом, — покачала я головой. — Саша... он держит меня взаперти, — выдохнула я. — Не отпускает, говорит, что Ярослава у меня отнимет...

Ирина Викторовна побледнела.

— Боже, Даша, я не знала. Он правда стал другим после твоего ухода. Совсем озлобился.

Она оглянулась на дверь и понизила голос:

— Но ты не бойся. Мы что-нибудь придумаем. Я с ним поговорю. Не расстраивайся, всё будет хорошо.

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Саша, его лицо было каменным.

— Мама, папа зовёт тебя в кабинет. Найти свои ножницы для сигар не может.

Ирина Викторовна бросила на меня взгляд и ободряюще улыбнулась.

— Я сейчас приду, — пообещала она.

Когда мы остались одни, он медленно подошёл ко мне.

— Что ты ей наговорила?

Я вжалась в изголовье кровати, но взгляд не опустила и ответила.

— Правду.

Саша замер, его челюсть напряглась.

Глава 11

В комнате повисло тяжёлое молчание, прерываемое только тихим посапыванием Ярослава у меня на руках.

— Ты думаешь, моя мать что-то изменит? — наконец произнёс он, скрестив руки на груди. Его голос звучал спокойно, но в глазах читалось раздражение. — Она всегда была на твоей стороне. Но это ничего не значит.

Я не ответила, лишь крепче прижала к себе сына. Внутри всё бурлило, злость и ненависть. Каждый раз справляться с ними было всё сложнее.

Даже забитое животное когда-нибудь может сорваться, и тогда его хозяину несдобровать. Я чувствовала, что и моё терпение подходило к концу. А когда произойдёт взрыв, предсказать было сложно.

Так же как и во время развода. Саша даже не ожидал, что я умею ругаться, такой скромной и покладистой была его жена до измены. Сейчас происходило то же самое.

— Я не заслужила такого отношения, только потому, что не сказала о ребёнке. И я уже не твоя жена, ты не имеешь права держать меня…

— Я уже тебе сказал, что не держу. Ты свободна идти одна, но без ребёнка.

— И ты считаешь, это нормально? Вот представь себе, что я уйду. И что тогда? Ты просто сбагришь сына своей маме, ты ведь не будешь с ним проводить всё время. А кормить, как ты его собираешься?

— Коровье молоко и смеси никто не отменял. Так что не надо делать из себя незаменимую мать. Наоборот, я даю тебе шанс уйти. Оставишь сына мне. Начнёшь новую жизнь, с другим идеальным мужчиной, если найдёшь. Представь, сколько проблем у тебя сразу решится.

— За кого ты меня принимаешь? Я не мать-кукушка! Это мой сын и его тебе не отдам, — я прижала Ярика к груди, будто Саша пытался отобрать у меня его.

— Мать-кукушка? — он усмехнулся. — А что лучше быть матерью, которая всю жизнь ненавидит своего ребенка, потому что он похож на отца? — он вскинул брови.

Его слова ударили как пощёчина. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Господи, как можно быть таким жестоким? Да с чего ты взял, что я буду ненавидеть своего ребёнка. В нём ведь и моя кровь. И он и на меня тоже будет похож.

— Ты можешь говорить что угодно. Но поверь мне, такие женщины, как ты рожают, чтобы мстить через ребенка отцу.

— Ты... ты действительно так думаешь? — голос мой дрожал, но не от страха, а от ярости.

— Для чего тогда ты родила ребёнка? Ты же меня ненавидишь, тебе неприятно быть со мной. Почему не сделала аборт?

Саша пожал плечами, его лицо оставалось каменным.

— Я думаю, что ты эгоистка. Ты думала только о себе, когда скрывала беременность. А теперь пытаешься доказать, что ты идеальная мать?

— А ты?! — я резко встала, не выпуская Ярослава из рук. — Ты что, считаешь себя образцовым отцом? Что ты можешь дать сыну? Только ненависть к женщинам, чтобы вырастить такого же женоненавистника?

— Не придумывай. Я не ненавижу женщин. Просто защищаю своего сына.

— От меня?

— От твоей истеричности. От твоего упрямства. От твоего желания мстить.

Я задохнулась от возмущения. Для меня это было настоящим открытием. Получается, бывший муж всё время считал меня тупой истеричкой, которой нельзя доверить и котёнка. Это казалось бредом. Но он только что сам это озвучил.

— Я не собираюсь тебе мстить. И не собиралась. Я вообще не хотела, даже, чтобы ты знал что-то о сыне. И никогда бы не рассказала, — ещё раз попыталась объяснить ему, но, кажется, это было бесполезно.

— Люди меняются. Сейчас ты думаешь так, а через десять лет заговоришь по-другому.

Ярослав заворочался на моих руках. Видимо, наши голоса его разбудили. Я посмотрела на сына, на его маленькое личико и пухлые губки, которые он уже кривились в попытке заплакать.

— Если ты так боишься, что я могу появиться в будущем с ребёнком, давай я напишу расписку, что никогда не попрошу у тебя ничего, — ещё одна попытка доказать Саше, что мне от него ничего не надо.

Но он покачал головой.

— Но у меня тоже есть родители, Саша! Они хотят увидеть внука! Я хочу съездить к ним с сыном. Они его ждали…

— Ничего, подождут, — холодно отрезал он. — Когда Мише исполнится месяц, тогда и увидят.

— Его зовут Ярослав!

— В свидетельстве о рождении записано Михаил.

Непробиваемый, невыносимый, упрямый баран. Спорить с ним было бесполезно, достучаться — тем более.

— Ты даже назвать мне не дал его так, как я хотела. Откуда в тебе столько ненависти ко мне? Это ведь ты мне изменил, не я. Ты предал. Почему тогда сейчас пытаешься вывернуть всё наизнанку.

— Я делаю так, как будет лучше Мише. Пусть лучше он растёт в достатке, с отцом, который не позволит ему вырасти слабаком, чем с матерью в нищете, которая будет водить мужиков.

— С отцом-тираном, ты хотел сказать?

— С отцом, который не даст ему превратиться в такую же неуравновешенную истеричку, как его мать.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

— Я… у меня просто нет слов. Я в шоке что ты такого обо мне мнения.

Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.

— Понятно, — я медленно отступила к кровати, прижимая к себе Ярослава. — Значит, по-твоему, я настолько плохая мать.

В дверь постучали.

— Ребята, ужин на столе. Выходите, — раздался голос Ирины Викторовны.

Саша бросил на меня последний взгляд, полный презрения, и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна, дрожа от ярости и обиды.

Но одно я поняла точно: этот человек не просто ненавидел.

Он презирал меня.

Глава 12

(Саша)

Дождь. Холодный осенний ливень, превращающий наш двор в болото. Я стою босиком на мокром асфальте, и капли стучат по лицу. Впереди — чёрная «Волга» с запотевшими стёклами.

— Мама! — кричу вслед машине, но окно машины остаётся закрытым.

Я бегу, спотыкаюсь о разбитый кирпич, падаю. Колени горят — сквозь разорванные штаны сочится кровь. Но всё это не важно. Грудь жжёт от мысли, что она бросила меня. Я больше никогда её не увижу.

— Мама, возьми меня с собой! — снова кричу будто в пустоту. Меня никто не слышит.

Машина уже трогается. В последний момент заднее стекло опускается, и я вижу её лицо — бледное, с размазанной тушью. Её губы шепчут: «Прости...»

Сильные руки хватают меня за плечи. От отца пахнет дымом и коньяком.

— Хватит реветь. Ты же мужчина, — его голос звучит спокойно, но пальцы впиваются в мои плечи до синяков.

Я пытаюсь вырваться.

— Забудь её. Она предательница.

Я резко сел на кровати. Сердце колотилось так, будто я всё ещё бежал за той машиной. Лоб покрыл холодный пот, простыня прилипла к спине.

— Чёрт...

Провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образы сна. Но они впились в сознание как занозы.

3:17 на циферблате. Спать больше не хотелось.

Вышел во двор. Закурил, стараясь не замечать, как мелко дрожат пальцы. Кому-то снились кошмары с зомби или монстрами. Но вот как раз чудовищ во сне я не боялся. Моими ночными монстрами были родители. Я бы всё отдал, чтобы не видеть этот сон больше никогда. Сделал глубокий вдох, встряхнул головой, чтобы прочистить мозги.

— Не спится?

Вздрогнул.

На качелях, закутавшись в шаль, сидела мать. Лунный свет серебрил её светлые волосы.

— Ты чего тут? — буркнул я, отводя взгляд, чтобы не догадалась.

— Переживаю за Дашу.

Фыркнул, стряхнул пепел.

— Не о чём. Она сама виновата. Не надо было скрывать, что беременна.

— Ты ведёшь себя как твой отец.

Пальцы сжали сигарету. Затянулся глубоко.

— Не лезь не в своё дело.

— Это мой внук. И моя бывшая невестка, которую я люблю как дочь. Саша, я никак не ожидала, что ты можешь быть тираном.

— Я тиран? — усмехнулся и замолчал. Хотя упрёки готовы были слететь с языка.

— Да, САша, ты тиран. Я, если честно, разочарована очень сильно. Держать девочку под замком, будто она не человек это… это низко.

— Знаешь, я тоже был разочарован, когда ты сбежала и бросила меня, — слова вырвались, прежде чем я успел их остановить.

Тишина.

Мать подняла на меня глаза. В них — только печаль.

— Ты прекрасно знаешь, почему я уехала.

— Знаю? — резко засмеялся. — Но факт остаётся фактом. Ты просто сбежала! Оставила меня с ним!

— Я пыталась забрать тебя. Ты помнишь это?

Я замер.

Воспоминание ударило, как молния:

Я в пижаме, сплю. Громкий стук. Отец кричит. Мать плачет. Кто-то тащит меня за руку... Потом боль, когда отец вырывает меня из её рук.

— Да, помню. Но не забрала. Он... не дал тебе...

— Я подавала в суд. Шесть раз. У твоего отца были связи и деньги. У меня — ничего.

Я отвернулся. Грудь горела, будто там всё ещё застрял тот детский крик.

— Почему ты не сказала мне?

— Ты был слишком мал. А потом...потом не хотелось ворошить прошлое. Я же всё-таки вернулась.

Её рука легко коснулась моей щеки.

— Я очень люблю тебя. Поэтому не могу молчать. Ты губишь себя. И свою жизнь. Даша ведь хорошая девочка. Замечательная. У вас могла бы быть отличная семья, если бы…

Хотел оттолкнуть. Кричать. Злиться.

— Я итак знаю, какая Даша, про свой косяк знаю, не надо напоминать, — процедил сквозь зубы.

— Так если знаешь, почему не пытаешься всё исправить? — мама смотрела прямо в глаза. Я не любил этот взгляд, он будто душу мне прожигал.

— Я не знаю, как исправить, — прошептал, уже ненавидя себя за эту слабость.

«Мужчины не плачут. Мужчины не признают своих ошибок,» — слова отца отпечатались в памяти, будто он их там огнём выжег.

Мать обняла меня, как в детстве.

— Начни с того, чтобы отпустить Дашу.

— Я не могу… — покачал головой. Нет, я не готов был её снова потерять.

— Не можешь или боишься?

Я закрыл глаза. Мама всегда знала меня лучше, чем я сам.

В темноте снова мелькнуло лицо в окне машины.

Только теперь это было лицо Даши.

— Я просто не хочу, чтобы она уехала. Перебесится и всё пройдёт. Ты же вернулась к отцу.

Мама не сводила с меня глаза, а на губах появилась грустная улыбка.

— Вернулась. Только из-за тебя. Но твоего отца я не люблю. И вся моя жизнь — это сплошной спектакль, чтобы все думали, что мы отличная семья, крепкая и дружная. Вот только здесь, — она прижала кулак к груди. — Здесь болит, не переставая.

— Так уйди от него сейчас. Тебя никто не осудит, — Я отвернулся, снова затянулся. Мне не нужна была её боль, мне и своей хватало.

— А теперь уже мне некуда идти. Я никому не нужна. Не делай с Дашей то же самое. Я тебя очень прошу.

Я молчал. Соглашаться с ней не хотел. Я не отец. Руку никогда на жену не поднимал, любил, баловал. А она простить не могла один промах. Теперь я не готов был прощать её.

— Саш, я верю, что ты примешь правильное решение, — сказала мама, провела ладонью по моему плечу.

Проблема была в том, что правильное решение с моим желанием не совпадало. Я не готов был отпустить Дашу. Она моя. И я её не отдам.

Вздохнул, затушил бычок. Посмотрел наверх. В её окне виднелся слабый свет ночника, мелькнула тень. Не спит.

Сегодня, видимо, вообще никто не спит.

Глава 13

Я проснулась от едва слышного хныканья. Ярослав ворочался в кроватке, его маленькие пальчики судорожно сжимали край одеяльца. В детской царил мягкий полумрак — только ночник бросал тёплый оранжевый свет на стены, где плясали тени от веток за окном.

— Тише, мой хороший, — прошептала я, поднимаясь с кровати. Тело ныло от усталости — казалось, я только что закрыла глаза.

Ярослав сморщил личико, готовясь заплакать, когда я взяла его на руки. Его тельце было напряжено, маленькие ножки судорожно поджимались к животику.

— Ой-ой, мокрый совсем, — пробормотала я, укладывая его на пеленальный столик. Руки автоматически совершали привычные движения: расстегнула ползунки, сняла наполненный подгузник, протёрла нежную кожу влажными салфетками.

— Вот так, солнышко, сейчас мама всё исправит, — шептала я, стараясь делать всё как

Закончив, я прижала его к себе, ощущая тепло маленького тельца. Начала тихо напевать колыбельную, которую когда-то пела мне бабушка:

«Спи, моя радость, усни...»

Мой голос дрожал — слишком свежи были воспоминания о сегодняшней ссоре, о тех ужасных словах, что бросил мне Саша. Я качала сына, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

И вдруг — едва уловимый скрип половицы за спиной.

Я резко обернулась.

В дверном проёме, освещённый полоской света из коридора, стоял Саша. Он выглядел ужасно: растрёпанные волосы, глубокие тени под глазами, рубашка нараспашку. Казалось, он не спал всю ночь. Неужели совесть замучила? Хотя вряд ли. Саша и совесть — понятия несовместимые.

— Давай я его покачаю, — его голос звучал хрипло, будто он долго курил. — Тебе надо отдохнуть.

Моё тело мгновенно напряглось. После сегодняшней ссоры, после тех слов, что он наговорил, мне вообще не хотелось не видеть его, ни разговаривать с ним. Я крепче прижала Ярослава.

— Я справлюсь сама. Мне ничего от тебя не нужно.

Но Саша подошёл ближе, его большие ладони решительно потянулись к сыну. В его глазах читалась какая-то новая, незнакомое выражение.

— Пожалуйста, Даш. Иди отдохни. Я... я хочу побыть с ним.

Что-то в его тоне заставило меня замереть. Обычно он приказывал, а сейчас... просил. Мы встретились взглядами, я несколько секунд ещё медлила, решая, готова ли я дать ему сына.

И всё же передала Ярослава, ощущая, как дрожат мои руки. Уже несколько ночей нормально не спала. Усталость брала своё, а я боялась, что усну вот так с Яриком на руках и выроню его.

— Только не разбуди, — прошептала я, отступая к кровати. — Он только успокоился.

Саша кивнул, с поразительной нежностью приняв малыша на руки. Я села на край постели, наблюдая, как этот сильный, всегда такой уверенный в себе мужчина осторожно качает нашего сына, боясь сделать лишнее движение.

Ярослав завозился, но Саша неожиданно начал тихо напевать ту же колыбельную, что и я. Его низкий голос, обычно такой резкий, сейчас звучал непривычно мягко, почти дрожал.

Я легла, но не сводила глаз с сына. Он был таким маленьким и беззащитным.

Саша поднял голову и поймал мой взгляд. В полутьме детской наши взгляды встретились, и в его глазах не было привычной холодности — только усталость.

— Прости за сегодня, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — Я... Я был не прав.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Если хочешь... мы можем съездить к твоим родителям. Вместе.

Он осторожно провёл пальцем по щеке Ярослава.

— Они должны увидеть внука.

Моё сердце бешено заколотилось. Я искала в его глазах подвох, признаки обмана. Может это просто уловка.

— Ты... ты серьёзно? — голос предательски дрогнул.

Саша кивнул, не отрывая взгляда от сына.

— Да, — кивнул он. — Если обещаешь не жаловаться и не сбегать от меня, то отвезу.

Я прикрыла глаза пытаясь справиться с разочарованием. С чего я взяла, что он вдруг всё осознал. Он всё тот же.

— И долго ты собираешься держать меня на привязи? — холодно ответила ему.

— Я тебя не держу…

— Да, я уже слышала это. Что я могу идти на все четыре стороны, только без сына. И ты прекрасно знаешь, что без сына я не уйду. Ты манипулятор и тиран.

Саша бросил на меня короткий взгляд, полный раздражения.

— Есть и другой вариант, — ответил он тихо. — Только тебе он понравится ещё меньше.

Я подняла бровь в ожидании ответа.

— Мы можем снова пожениться, и тогда ты будешь свободна ехать к родителям без меня.

Тишина в детской стала вдруг оглушительной. Даже Ярослав замер на руках у Саши, будто почувствовал напряжение между нами.

Я медленно поднялась с кровати, ощущая, как дрожь поднимается от кончиков пальцев к горлу.

— Что? — мой голос прозвучал резко, и малыш на руках у Саши вздрогнул.

Саша не спешил отвечать. Он осторожно переложил Ярослава в кроватку, поправил одеяльце, давая себе время собраться с мыслями. Когда он, наконец, повернулся ко мне, его лицо было каменным.

— Ты правильно услышала.

— Ты... ты серьёзно предлагаешь мне замужество как выход? — я задохнулась от возмущения. — Как будто это какая-то сделка?

Он сделал шаг ближе. От него пахло дымом и холодным ночным воздухом.

— Это не сделка. Это единственный способ, при котором я могу быть уверен, что ты не сбежишь с моим сыном.

Глава 14

Мои пальцы впились в край кровати, чтобы не дать рукам дрожать. В горле стоял ком — то ли от ярости, то ли от горькой обиды. Его сын. Всегда только его. Как будто это не я носила его девять месяцев, и не я рожала его несколько часов, будто не под мои колыбельные Ярик засыпал каждую ночь.

— Ты вообще слышишь себя? — прошипела я, стараясь не разбудить малыша. — Я не вещь, которую можно «вернуть» через загс. И он — не твоя собственность.

Саша сжал челюсть, и в свете ночника тень от его профиля стала резкой, почти чужой.

— Я не говорил, что собственность. Но он — моя кровь. И ты знаешь, что закон на моей стороне.

Холод пробежал по спине. Закон. Это слово звучало как приговор. Сколько раз я листала форумы, читала истории матерей, которые годами не могли отвоевать своё право на детей, даже просто чтобы видеться с ними. Когда есть деньги и связи можно добиться чего угодно.

— Ты… — голос сломался. Я вдохнула глубже, заставила себя говорить чётко. — Ты используешь его как рычаг. Чтобы привязать меня.

Он не отрицал. Просто стоял, тяжело дыша, будто после драки.

— А что, если я скажу «нет»? — бросила я вызов.

— Ты знаешь, что будет, — его пальцы сжались в кулаки. — Но если выйдешь за меня… Я дам тебе свободу.

Горький смешок вырвался у меня сам собой.

— Я должна запереть себя в клетке, чтобы получить свободу? Это даже звучит абсурдно. Нет, Саша, я не выйду за тебя.

Я опустила взгляд и покачала головой, а когда подняла её, Саши в спальне уже не было.

Я не понимала его. Никогда не понимала. Зачем он женился на мне, если не любил? Зачем изменил, если всё же я была дорога ему? Зачем пытался сейчас привязать к себе?

Голова гудела от усталости. Хотелось сдавить её, сжать, чтобы это гудение прекратилось.

Мама всегда говорила: утро вечера мудренее, лучше ляг поспи, если не знаешь что делать. Я так

*** ***

Родительский дом встретил нас тишиной, запахом пирогов и мяты. Я стояла в прихожей, неуверенно переминаясь, всё ещё чувствуя ноющую слабость в теле. Рука автоматически потянулась поправить слинг, в котором мирно сопел крошечный Ярик, такой маленький, что его даже не было видно под сложенной в несколько раз тканью.

— Доченька… — Мама осторожно обняла меня, будто боялась повредить, а потом сразу заглянула в слинг. Её глаза наполнились слезами. — Он... он такой маленький, совсем как ты в роддоме. Такие же пухлые щёчки...

Её пальцы дрожали, когда она принимала свёрток, но движения были уверенными, материнский опыт отпечатался в памяти на долгие годы. Через минуту она уже баюкала Ярика как своего родного.

— Что же ты не позвонила? Не сказала, что приедете? — она метнула колючий взгляд в сторону Саши, но промолчала.

Она была на моей стороне и поддерживала всё это время, поэтому увидеть нас вместе для мамы было очень непросто.

Саша замер у порога, с высоко поднятой головой, руки в карманах. Отец первым нарушил неловкое молчание:

— Ну, проходи, — кивнул он Саше, но в его голосе не было прежней теплоты.

Мама же демонстративно развернулась и унесла Ярика на спальню, даже не поздоровавшись.

— Вы... что, снова вместе? — спросил отец прямо, глядя то на меня, то на Сашу.

Я опустила глаза. Всё ещё болел шов после родов, всё ещё ныло внизу живота, а в груди предательски кольнуло — молоко прибывало в ответ на плач Ярика. Но дома мне было всё равно легче. Не зря же говорят, дома даже стены помогают.

— Да, — спокойно ответил Саша. Я резко подняла голову. — Мы... попробуем ещё раз. Сыну нужен отец.

Мама вернулась с пустыми руками — видимо, оставила внука в колыбели, которую они с отцом купили ещё до родов.

— Попробуете? — её голос дрожал от гнева. — После того как ты таскался с другими? Я вообще не понимаю, чем ты думаешь, Дарья. Ладно он, бессовестный. Но ты то должна понимать, что счастья у вас не будет. Он поиграется в отца и опять пойдёт налево…

— Хватит, — резко перебил её Саша, а я даже не успела ничего ответить. — Я в вашу семью не лезу, и вы в нашу не лезьте. Мы сами разберёмся с Дашей.

Мама стояла, бледная, сжав кулаки, а отец нахмурился, но молчал, словно ждал, что Саша сейчас одумается и извинится.

«Мы сами разберёмся с Дашей» — звучало так, будто я была его собственностью, а не человеком, способным принимать решения.

— Мам, пап... — голос мой дрогнул, но я взяла себя в руки. — Давайте не сейчас. Я... я просто хотела, чтобы вы увидели Ярика.

Отец тяжело вздохнул и кивнул, а мама упрямо сжала губы, но не стала спорить, видимо, понимая, как я устала.

— Ладно, — она махнула рукой в сторону кухни. — Идём, я покормлю тебя. Выглядишь как тень.

Саша неловко переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя лишним.

— Я... подожду в машине, — сказал он и быстро вышел, хлопнув дверью.

Тишина.

— Ну и что это было? — мама схватила меня за руку, как в детстве, когда я пыталась улизнуть от наказания. — Ты серьёзно вернулась к нему? После всего?

Я опустилась на стул, вдруг осознав, как дрожат колени.

— Нет. Нет, мам, я... — слова застряли в горле.

Мама побледнела.

— Он что, угрожает тебе? Угрожает забрать ребёнка?

— Да... — я закрыла глаза. — У него связи. Деньги. А я...

— Ты его мать! — мама почти крикнула, но тут же осеклась, услышав лёгкое похныкивание из соседней комнаты.

— И что? — я горько усмехнулась. — Разве это кого-то останавливало?

Отец, до этого молчавший, резко встал.

— Так не пойдёт.

Он вышел в коридор, и через секунду я услышала, как щёлкает зажигалка — он закурил на крыльце, хотя бросил пять лет назад.

Мама села напротив меня, её глаза заблестели.

— Дочка, слушай меня внимательно. Если он давит на тебя — мы найдём выход. У меня есть знакомый юрист, я поговорю с ней. Или хочешь, ты с ней поговоришь. Но это ненормально. Нельзя спускать ему всё с рук. Ты не должна прощать.

Глава 15

Да, это был выход. Обратиться к юристу, узнать свои права и продолжать стоять на своём. Я понимала это. Но также понимала, что это начало войны, а вот кто в ней победит? Было большой загадкой.

Я сидела за кухонным столом, обхватив руками тёплую чашку, но дрожь в пальцах не проходила. Мамин взгляд жёг кожу, а её слова звенели в ушах: «Ты не должна прощать».

Но что, если это не вопрос прощения?

— Мам... — я осторожно поставила чашку, боясь разлить чай. — Я не прощаю. Я просто... не знаю, как поступить правильно.

Она хотела что-то сказать, но в этот момент вернулся отец. От него пахло вечерней прохладой и табаком.

— Разговаривал с ним, — коротко бросил он, садясь напротив.

Моё сердце замерло. Может, всё-таки удастся с ним мирно договориться? Моего папу Саша всегда уважал.

— И...?

— И ничего, — отец пожал плечами. — Стоит у машины, курит. Говорит, будет ждать, сколько надо. — Отец тяжело вздохнул. — Но, дочка... если он угрожает забрать ребёнка — это серьёзно.

Я закрыла глаза. В голове крутились обрывки фраз из тех самых форумов и историй из новостей: «муж забрал детей через суд», «не разрешает видеться», «я не видела сына два года».

— Я знаю, — прошептала тихо.

Мама резко встала, загремела посудой в раковине.

— Так не пойдёт! — её голос дрожал. — Мы не позволим ему...

— Мам, — я перебила её, неожиданно твёрдо. — Ты понимаешь, что у Саши связи. А я просто не хочу вас втягивать. Кто знает, на что он пойдёт?

— А мне кажется, ты дуешь на воду заранее. Ещё ничего не известно. Да и Саша вроде адекватный мужчина. С кулаками на тебя не лезет. Изменил вот. Но сам должен понимать, что это его вина.

В кухне стало тихо.

Отец первым нарушил молчание:

— Тогда скажи нам, чего ты хочешь. По-настоящему.

Я посмотрела в окно. За стеклом, в свете фонаря, виднелся силуэт Саши. Он стоял, прислонившись к машине, и курил, затягиваясь так глубоко, будто пытался затушить свою злость.

— Я хочу просто спокойно жить и воспитывать сына. Без нервотрёпки и скандалов.

— Значит, остаёшься дома, — ответил папа твёрдо, видимо, окончательно приняв решение. Встал и пошёл к двери.

— Сейчас скажу ему, чтобы не ждал тебя. Никуда мы тебя не отпустим.

Я с замиранием сердца и затаив дыхание, следила

Я стояла возле окна, пряталась за занавеску, следя за каждым движением за окном. Два силуэта — два крепких, упрямых мужчины — стояли друг напротив друга, словно два разъярённых быка перед схваткой. Отец, высокий и прямой, как дуб, скрестил руки на груди, перекрывая путь к дому. Саша — чуть наклонившись вперёд, с тлеющей сигаретой в пальцах, будто готов был в любой момент бросить её и ринуться в бой.

Губы их шевелились, но слов я не могла разобрать — только видела, как отец резко ткнул пальцем в сторону дороги, а Саша в ответ резко вскинул голову.

«Уходи» — читалось в жесте отца.

«Нет» — отвечала вся поза Саши.

Он бросил сигарету под ноги, раздавил её носком ботинка, но не отступил ни на шаг. Вместо этого он сунул руки в карманы брюки. И посмотрел исподлобья тяжёлым взглядом. Отец не дрогнул.

Моё сердце бешено колотилось. Казалось, ещё немного — и они сцепятся. В голове уже рисовались картины: крики, толчки, может быть, даже удар... Но вместо этого Саша внезапно резко развернулся, схватился за дверцу машины — и замер.

Он стоял так несколько секунд, сгорбившись, будто под невидимым грузом. Потом медленно обернулся и посмотрел прямо на окно. Прямо на меня. Как будто в душу мне заглянул.

Даже через стекло, даже в темноте я почувствовала этот взгляд — жгучий, полный боли.

Отец что-то крикнул ему вдогонку, но Саша уже садился в машину. Дверь захлопнулась, двигатель взревел — и через мгновение фары растворились в темноте.

Я не сразу поняла, что плачу.

— Всё, уехал, — твёрдо сказал отец, вернувшись в дом и хлопнув дверью. — С остальным разберёмся завтра.

Мама молча обняла меня за плечи.

Неожиданно телефон в кармане завибрировал, заставив вздрогнуть.

Саша.

Я замерла, глядя на экран, где пульсировало его имя. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали.

— Кто это? — мама настороженно посмотрела на меня.

Я молча тряхнула головой, не в силах ответить. Звонок оборвался. Через минуту на экране всплыло уведомление: «1 новое голосовое сообщение».

Губы пересохли. Я знала, что не должна это слушать. Не сейчас, не когда нервы и так натянуты до предела. Но...

Я поднесла телефон к уху и нажала «воспроизвести».

Сначала — только тяжёлое дыхание. Потом сдавленный, хриплый голос, словно он говорил сквозь зубы:

«Хочешь ты этого или нет, я всё равно тебя верну. Ты всё ещё моя. И я тебя не отпущу. И сына тоже».

Голос оборвался. В последний момент я услышала глухой удар — будто он швырнул телефон или ударил кулаком по чему-то.

Глава 16

(Саша)

Я вжал педаль газа в пол, и мой мерс взревел, как раненый зверь. В груди жгло от злости и ненависти.

Ведь знал, что она спрячется за спиной родителей, но думал, что будет более благоразумной. Не захотела. Ну что ж, значит, я покажу ей, как она не права. Думала, я просто пугаю…

Деревья за окном сливались в тёмную полосу. Рука сама потянулась к телефону — снова проверить, не написала ли она. Чёрт, да я же разнёс эту чёртову трубку ещё час назад!

«Всё. Хватит. Сегодня же всё решится».

На светофоре свернул налево, в сторону дома своего друга.

Аким Борисов был лучшим юристом, которого я знал. А ещё он был моим другом, с которым мы дружили с детства. И единственный кто мог помочь мне сейчас, это был он.

Резина завизжала на гравийной дорожке перед домом Акима. Я вылетел из машины, даже не выключив двигатель. Дверь хлопнула так, что стёкла задрожали.

Аким уже стоял на крыльце, засунув руки в карманы дорогих тренировочных штанов. Его спокойный взгляд бесил меня ещё больше.

— Ну и вид, — бросил он, оглядывая мой помятый костюм. — Ощущение, что за тобой черти гнались?

Я прошёл мимо него, врезаясь плечом в дверной косяк. В гостиной схватил первую попавшуюся бутылку с его дурацкого бара — какой-то вычурный односолодовый виски за тысячу долларов.

— Эй, это коллекционный! — Аким попытался отнять бутылку.

Я вырвал пробку зубами.

— Да успокойся ты уже, — Аким схватил меня за предплечье и сжал. — Наливать будешь или сразу из горла?

— Наливай.

Аким достал два тяжёлых хрустальных стакана.

Я поставил бутылку на стол.

— Ты в курсе, что Даша родила сына? — я опрокинул залпом содержимое.

Стакан обжигающей влаги в глотке. Я не пил — просто дал виски выжечь мне горло.

Аким медленно сел в кожаное кресло, закинув ноги на столик.

— Даша? Серьёзно? От кого же?

— Серьёзнее некуда. От меня.

Стакан разлетелся о каменную стену камина. Аким лишь перевёл взгляд с меня на мокрое пятно на стене, оставшееся после удара. Да, его выдержке мог бы позавидовать каждый.

Бесит!

И он тоже бесит своим невозмутимым спокойствием.

— Она скрыла сына от меня, а теперь прячется за спиной родителей.

Аким вздохнул и достал ещё один стакан, налил виски.

— Саш, успокойся. Расскажи по порядку.

Я сжал стакан в руках.

— А что тут рассказывать. Встретил её, она была беременна. Родила ребёнка. Я забрал её к себе в квартиру. Сын ведь мой. Я тест сделал. Хотел по-хорошему, отвёз её к родителям, как она просила, чтобы родителям внука показать.

— Понятно.

Аким встал и прошёлся по кабинету, остановившись у окна.

— И что дальше?

— Я хочу лишить её родительских прав.

Он резко обернулся:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Если доказать её невменяемость...

— Саша, — Аким замер со стаканом у губ и повернулся ко мне всем корпусом. — Ты вообще слышишь себя? Это же Даша! Та, что терпела тебя и твой характер!

— После того, что сделала она только это и заслуживает.

— А что она сделала?

Я ударил кулаком по столу — стаканы подпрыгнули.

— Аким, ты глухой? Она скрыла, что беременна. Хочет лишить меня сына.

Аким медленно подошёл и сел напротив.

— Сань, ты пришёл ко мне как к юристу или как к другу?

— Как к тому, кто сделает то, что я скажу.

Тишина.

— Ну ок. Тогда слушай, — Аким откинулся в кресле. — Да, я выиграю это дело. У тебя связи, деньги, репутация. У неё — маленький ребёнок, пожилые родители и нервный срыв после

Я впился в него взглядом.

— Но, — он поднял палец, — прежде чем я подпишу хоть одну бумагу — ответь. Ты готов, чтобы твой сын узнал об этом, когда вырастет?

Мои пальцы впились в подлокотники.

— Он поймёт.

— Поймёт что? Что его отец уничтожил мать, чтобы доказать свою правоту? — Аким резко выпрямился. — Я знаю Дашу три года. Она не сломается. Она будет драться до конца. И ты останешься в её памяти как монстр.

Я вскочил, опрокидывая кресло, Аким встал следом за мной.

— Ты на её стороне?!

— Я на стороне твоего сына! — Аким не сводил с меня жёсткого взгляда. — А ты ослеплён яростью, Сань. Очнись!

Мы стояли нос к носу, дышали как быки перед схваткой.

— Что ты предлагаешь? — прошипел я.

— Перестань быть мудаком.

Я замер.

— Она тебя боится, — Аким выдохнул. — Перестань давить — и увидишь результат.

— А если это не поможет?

— Тогда хотя бы сын не будет ненавидеть тебя.

Я опрокинул виски одним глотком.

— Чёрт.

— Да, — Аким хмыкнул. — Любовь — не бизнес. Здесь нельзя просто купить лояльность.

— Ты не понимаешь, — прошипел я, сжимая кулаки.

Аким тяжело вздохнул:

— Сань, а ты сам-то хоть раз задумался, почему она так поступила?

— Потому что она эгоистичная сука!

Аким положил руку мне на плечо:

— Не думаю. Слушай, я не говорю, что она права. Но если ты сейчас пойдёшь в атаку, то потеряешь их обоих навсегда. Даже если сын останется у тебя, ты его всё равно потеряешь. Ребёнок не должен быть оторван от матери. Тебе ли не знать об этом.

Я потянулся за бутылкой, но Аким отодвинул её:

— Хватит. Ты и так на взводе.

Мы сидели молча, пока в камине потрескивали дрова.

— Что же мне делать? — спросил я наконец.

Аким ухмыльнулся:

— Для начала — перестань ломать мою мебель. Потом — купи ей цветы.

— Цветы? — я фыркнул. — Ты с ума сошёл?

— Нет, это ты сошёл с ума, если думаешь, что судебными исками вернёшь семью.

Я потёр лицо руками:

— Она даже разговаривать со мной не захочет.

— Тогда начни с малого. Пришли няню, чтобы помогала. Купи коляску получше. Покажи, что ты думаешь о них, а не только о себе.

Я задумался. В голове мелькнул образ Даши — как она устало качала нашего сына.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — Попробую.

Аким хлопнул меня по спине:

— Вот и славно. А теперь иди наверх и проспись. Завтра уже будешь думать здраво.

Чёрт возьми, как бы мне ни хотелось признаваться, но, Аким, кажется, был прав.

Пора менять тактику.

Глава 17

Холодный, яркий свет резал глаза. Я лежал на кровати в гостевой Акима, ворочаясь и никак не мог заснуть. Даже виски не помог. Голове бесконечно крутились мысли о Даше, слова Аким и матери. Это всё бесило, выворачивало нутро. Я не привык думать в таком ключе. Да наверно я перегнул палку. Да, я был не прав, что был резким.

Но другая мысль: если продолжу давить, то сломаю её совсем, а значит, потеряю сына. Он вырастет и поймёт, что его отец был тварью. Не так я себе представлял отношения со своим первенцем. Я всегда хотел семью, крепкую, дружную, а не вот это всё. Я сверлил потолок, закинув руку за голову. А идей как вернуть Дашу так и не прибавилось. Бегать за ней на коленях и умолять я точно не буду.

Телефон на тумбочке взорвался вибрацией. «Отец». Время — без семи шесть. Это только он мог позвонить так рано.

— Ты где? — его голос, как всегда, раздражённый. — Какого хера ты вообще уехал? И где мой внук?

Слышу, как мать на заднем плане пытается его остановить.

Я сжал челюсть, едва сдерживаясь, чтобы не послать его — Они у её родителей. Там и останутся.

На той стороне — мёртвая тишина, после которой в детстве обычно летела оплеуха или подзатыльник. Я ждал.

Потом — короткий, презрительный хриплый звук. — У её… родителей. — Он растянул слова. — И ты это ейразрешил? Ты, похоже, совсем потерял контроль над своей женой?

— Мы разведены, если ты не забыл, — ответил я. — И она имеет полное право видеть своих родителей.

— «Имеет право»? Ну-ну, — процедил он со злостью. — Не думал, что ты настолько туп. Сначала ты женился не на той. Потом допустил развод. А теперь ещё и выпустил её из-под контроля. Ты чего ждёшь? Чтобы она обокрала тебя? И вместо того чтобы показать, кто здесь хозяин, ты сдулся? Распустил сопли и отпустил? Слабак.

Слабак.

Слово вонзилось в самое сердце детской боли, что я так старательно давил в себе годами. Отец всегда будил во мне злость и ненависть, объясняя, что это самое лучшее топливо в достижении целей. Я должен был взорваться в ответ такой же яростью, доказывая, что я «сильный». Как он.

Но в этот момент неожиданно увидел в нём себя. Я был такой же жёсткий, безжалостный, ломающий Дашину волю, её покой, её право быть матерью на своих условиях. Тот, кто считает, что любовь и право на ребёнка можно отстоять только силой, страхом и контролем. Слабак, который боится потерять, и поэтому давит. Как он боялся потерять контроль над матерью и надо мной.

Стало тошно. От самого себя.

Я не хотел быть его отражением. Я не хотел, чтобы мой сын через двадцать лет сжимал телефон так же, как я сейчас, слушая, как я унижаю его. Чтобы женщина, которую он полюбит, смотрела на него с таким же страхом и ненавистью, как Даша смотрела на меня.

Голос в трубке бушевал — …Немедленно езжай, забирай ребёнка! А её, если упирается, выкидывай за порог! Ребёнок — это продолжение фамилии, он должен расти в правильной среде, поднашим контролем, а не среди каких-то…

— Заткнись.

Я сказал это негромко. Но на другом конце поток брани резко оборвался.

— Заткнись, — повторил я ещё раз. Громче. — Мой сын — это мой сын. И он будет там, где я посчитаю нужным ему быть. Моя женщина не «баба» и не «истеричка» и сам решу, когда она вернётся. И «правильную среду» длямоего сына буду определять я, а не ты.

В трубке было тихо, даже дыхание не было слышно. Я представлял лицо отца — багровеющее от ярости, от того, что его сын вдруг переметнулся на сторону врага. Совершил неслыханное — восстал против отца.

— Ты… ты понимаешь, что ты только что сделал? — в трубке раздался его презрительный голос.

— Да, — ответил я

Он отключился.

Я медленно опустил телефон. Дрожь, которая была в руках, теперь прошла по всему телу от нервного напряжения и, как ни странно, облегчения. Словно гигантская, невидимая цепь, которая годами сковывала мне грудь, лопнула.

«Слабак». Пусть. Если его сила — это быть таким, как он, то я выбираю слабость. Мне так осточертели его нравоучение и постоянное давление.

Я поднялся. Голова раскалывалась, мне нужен был кофе. Я направился на кухню.

Аким уже не спал.

— Ну как ты? — спросил Аким, я покачал головой и тут же пожалел об этом. Голова взорвалась новой порцией острой боли.

— Ясно. Давай, садись. Кофе будешь?

— Да.

— Так и быть, сегодня побуду твоей нянькой, — ответил Аким, наливая мне кофе. — Ты подумал? Что делать дальше будешь?

— Не знаю. Пока только решил, что не буду давить, но хрен знает как это сделать. Башка трещит, — я отхлебнул глоток кофе, прикрыл глаза, чувствуя, как от горячего напитка разливается тепло в груди.

— Это радует. Похоже, пациент начал выздоравливать. Хотя процедура, я смотрю, была болезненной.

Я поднял на него взгляд. — Отец звонил.

— Тёмная сторона не желает отпускать? — усмехнулся Аким, он был в курсе наших отношений с отцом.

— Я его послал, — поделился я, глядя в кружку. Сам ещё до конца не веря, что сделал это.

— Отличное начало, — философски заметил он, садясь за стол напротив меня. — И вот когда тёмная сторона больше не перетягивает тебя на свою сторону, какие мысли?

Я посмотрел в окно. Мыслей не было.

Но я чувствовал, что любые мои цветы, извинения и широкие жесты только оттолкнут её ещё больше.

— Первый шаг, — сказал я тихо, — будет на бумаге. Хочу обеспечить ей финансовые и юридические гарантии. Чтобы она знала: что бы ни случилось между нами, у неё и сына есть тыл. Без всяких условий. Можешь помочь составить?

Аким смотрел на меня долго, потом медленно, почти незаметно, кивнул. В его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. — Могу. Это… хороший шаг. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать.

Я посмотрел на Аким. Слова друга сейчас были лучшей поддержкой. Да, такое бывает, что даже взрослые дядьки могут не знать, как поступить, и им тоже нужна поддержка.

Путь отца был путём войны, ведущей к одиночеству. Я не хотел себе такой же жизни. Не хотел, чтобы меня ненавидели и боялись близкие.

— Удивительно, что ты вообще решился. Я действительно удивлён, — он даже брови приподнял.

— Да знаешь. Я просто представил себе маленького себя и подумал, чтобы он сказал мне, если бы увидел, каким я стал.

— И что бы он сказал?

— Я не хочу быть тобой.

— Согласен. Не думал, что когда-нибудь повторю эти слова, но жить надо в гармонии с собой, — оскалился Аким.

— Ладно. Заканчивай, а то сейчас ещё расплачешься.

Глава 18

Утро в родительском доме было спокойным и тихим, я и забыла, каково это просыпаться под приятный аромат свежеиспечённых булочек. И всё же тревога внутри меня засела очень прочно. Ярослав мирно сопел в коляске-люльке рядом, а я вместо того, чтобы понежиться ещё в постели, пока есть возможность, переоделась и вышла на кухню. Наивно было надеяться, что Саша просто сдастся и оставит нас в покое. Он никогда ни от чего не отступал. Особенно от того, что считал своим.

Папа, видя моё состояние, заявил — Всё, хватит, Даша. Я не могу больше смотреть, как ты дёргаешься. Мама созвонилась с адвокатом. Надежда Петровна, очень грамотная, специализируется на семейных спорах. И она готова нас принять сегодня. — Пап, не надо, — слабо запротестовала я, ведь услуги адвоката могли стоить дорого. — У вас итак своих проблем финансовых хватает. Вы же крышу хотели перестилать. Стоит только начать юридическую тяжбу... — А что у вас сейчас, по-твоему, мирные переговоры? — отец посмотрел на меня строго. — Он тебя держал взаперти, Дарья. Угрожал отобрать ребёнка. Это уже не бытовой спор, это уголовно наказуемое преступление. Мы должны обезопасить тебя и Ярика. А крыша подождёт. Не протекает и ладно.

Мама молча положила руку мне на плечо. Я знала, что они боялись за меня. И это заставляло согласиться, хотя всё внутри сжималось от отвращения к собственной беспомощности.

Кабинет Надежды Петровны оказался не таким, как я представляла. Никакого пафоса, хрусталя и кожи. Скромный офис в старом здании в центре, полки, заваленные папками, и сильный запах кофе. Сама она — женщина лет пятидесяти, с умными, очень внимательными глазами за очками и без малейшей слащавости в голосе.

— Садитесь, пожалуйста, Дарья. Иван Сергеевич, — кивнула она папе. Её взгляд сразу перешёл на Ярика в слинге у меня на груди. — Этот молодой человек и есть главный предмет разногласий, да?

— Да, — кивнула я, усаживаясь в кресло. Оно оказалось удивительно удобным.

— Даша, расскажите теперь мне подробнее, что случилось? Что именно он говорил, что делал? Какие именно угрозы звучали? Есть ли свидетели? Переписка, записи?

И я рассказала. Всё. От той роковой встречи на набережной до вчерашнего побега. Про его угрозы, про золотую клетку, про переименование сына, про звонок с голосовым сообщением. Голос у меня то и дело срывался, но я глотала ком в горле и продолжала. Надежда Петровна слушала, не перебивая, лишь изредка делая пометки. Её лицо оставалось непроницаемым.

Когда я закончила, она отложила ручку, сняла очки и потёрла переносицу. — Даша, ситуация, мягко говоря, сложная. Но давайте разложим по полочкам. Она говорила спокойно, чётко, ей хотелось довериться, чувствовалось, что человек знает своё дело. — Первое. Угрозы «закрыть на ключ» и «не отпускать» — это статья 127 УК РФ, «Незаконное лишение свободы». У вас есть свидетели, ваша подруга Аня, косвенные доказательства и аудиозапись с угрозами. Это серьёзно. На несколько секунд я даже поверила, что правда на моей стороне. — Но, — продолжила она, — сразу подавать заявление — рискованный шаг. У вашего бывшего мужа, как я понимаю, серьёзные ресурсы. Дело могут затянуть, «потерять», на вас могут оказать давление. Это война, в которой вы, увы, априори в более слабой позиции. — Значит, ничего нельзя сделать? — прошептала я, чувствуя, как только что обретённая почва уходит из-под ног. — Можно. Но стратегически. Второе. Ребёнок. Он записан на отца? Я кивнула, сжав губы. — Михаил Данилов. Да. — Это осложняет дело, но не фатально. Отцовство установлено, алименты он платить обязан в любом случае. Угроза «забрать сына»… — она покачала головой. — Лишить мать родительских прав очень сложно. Нужны веские основания: алкоголизм, наркомания, жестокое обращение, асоциальный образ жизни. Ничего из этого

И ещё одно чувство, которое я боялась в себе признать: слабая, едва теплящаяся надежда на то, что Надежда Петровна права. Может, он правда одумается. Мне безумно не хотелось воевать с Сашей.

Я прижала спящего Ярика к груди. Теперь я знала, что делать. Оставалось только ждать. Следующий ход был за Сашей.

Глава 19

Неделя в родительском доме текла медленно и обманчиво спокойно. Я привыкла к распорядку, к маминым пирогам, к папиным молчаливым, но надёжным взглядам. Ярик понемногу привыкал к новому пространству, а я — к мысли, что завтра не обязательно готовиться к бою. Эта тишина была хрупкой, как тонкий лёд, и я инстинктивно боялась на него наступать. Где-то там, во внешнем мире, был Саша. И его молчание пугало больше любых угроз.

А потом это молчание было нарушено. Не звонком, не взломом двери. Электронным письмом.

Оно пришло на мою старую почту, которую я почти не проверяла. Тема была сухой и деловой: «От адвоката А.С. Борисова (по поручению А. Данилова)».

Пальцы похолодели, прежде чем я нажала «открыть».

«Уважаемая Дарья, Меня зовут Аким Сергеевич Борисов, я представляю интересы Александра Михайловича Данилова. Пишу вам, чтобы проинформировать о принятых им решениях и предложить цивилизованный путь решения всех вопросов, касающихся вашего общего сына, Ярослава.

На имя Ярослава Данилова (новое свидетельство о рождении я выслал заказным письмом) в надёжном банке открыт накопительный счёт. Александр перечислил на него сумму, эквивалентную [огромная, шестизначная цифра, от которой у меня перехватило дыхание]. Согласно условиям вклада, средства с процентами станут доступны Ярославу в день его совершеннолетия. Распорядителем доступа до этого срока являетесь вы. На ваше имя открыт отдельный счёт, на который ежемесячно будут поступать алименты в размере [сумма, в пять раз превышающая всё, что я могла заработать за год]. Эти средства — для обеспечения текущих потребностей Ярослава и вас, как его матери. Все документы по счетам и переводам прилагаются. Они вступили в силу. Отозвать или изменить эти распоряжения Александр не может в одностороннем порядке.

Я понимаю, что это сообщение может вызвать у вас недоверие. Цель данного письма создание прозрачной финансовой основы для будущего вашего сына.

В связи с этим, я также выступаю с предложением от лица моего клиента встретиться и обсудить в досудебном порядке все остальные вопросы: порядок общения Александра с сыном, частоту и место встреч, возможность выездов и прочие нюансы. Александр готов принять любые условия, которые вы сочтёте приемлемыми и безопасными для себя и ребёнка. Моя задача — помочь нам зафиксировать эти условия в юридически грамотном соглашении, которое защитит интересы всех сторон, прежде всего, Ярослава.

Прошу вас рассмотреть это предложение и назначить удобные для вас дату и время для встречи. Встречу можем провести в моём офисе, в офисе вашего представителя или на любой нейтральной территории.

С уважением, Аким Сергеевич Борисов, адвокат».

Я перечитала письмо три раза. Потом села, потому что в коленях появилась слабость. В голове стоял оглушительный гул. Это было странно. Неужели Саша решил сдаться? Или может это какая-то продуманная ловушка.

«Он не может это отозвать…» Звучало нереально. Саша всегда всё контролировал. Все рычаги были в его руках. А тут он… сам отдал их? Добровольно?

Паника, холодная и тошнотворная, сковала грудь. И всё-таки я склонялась, что это ловушка. Он просто хочет выглядеть благородно в суде.

«Смотрите, я всё отдал, а она всё равно злая и не даёт видеться с сыном!»

Или он снова хочет втянуть меня в свои сети, теперь через деньги и юридические тонкости.

Я переслала письмо Надежде Петровне, добавив коротко: «Получила это. Что делать? Это ловушка?»

Ответ пришёл через полчаса, которые я провела, бесцельно бродя по дому и прижимая к себе Ярика, будто его могли отнять у меня в любой момент.

Надежда Петровна позвонила. — Дарья, получила. Изучила вложения. Это… неожиданно. — И как к этому относиться? — спросила я. — Я всё посмотрела, Дарья. Всё внимательно. — В её голосе звучала… лёгкая растерянность? — Это… неожиданно. Документы по счетам составлены безупречно. Условия

— Значит… это не обман? — прошептала я. — С точки зрения права — нет. Это чрезвычайно щедрое и, что важнее, юридически грамотное предложение о мирном урегулировании. Он сдаёт все позиции до того, как начались суды. Фактически он предлагает вам самой написать правила игры. С точки зрения тактики… — она замолчала. — Либо это гениальный и очень терпеливый ход, чтобы усыпить вашу бдительность (но на это уйдут годы, Дарья, годы образцового поведения с его стороны). Либо…

— Либо что? — я почти не дышала. — Либо он действительно осознал масштаб содеянного и пытается… искупить. Или, как минимум, гарантировать вам и сыну безопасность и независимость от его настроений. Рекомендую согласиться на встречу. Я буду с вами. Мы проверим каждую запятую в соглашении. Но если всё будет так, как написано… это лучший исход из всех возможных. Вы получаете полный контроль и финансовую независимость.

После разговора я долго сидела, глядя на спящего сына. В голове был хаос. Где тот властный, жестокий Саша, который грозился запереть меня? Что с ним случилось? Что заставило его так резко, так радикально поменять своё отношение? Страх? Угроза суда? Или… что-то ещё? Ответов у меня не было, а действовать надо было сейчас.

Вздохнув, я набрала ответ Акиму. Коротко, сухо, как советовала Надежда Петровна.

«Уважаемый Аким Борисов. Я получила ваше письмо. Готова к встрече для обсуждения соглашения. Буду со своим адвокатом, Надеждой Петровной Семёновой. Предлагаю встретиться 12:00 через 28 сентября в её офисе по адресу проспект Тополиный д.10 офис 13.Дарья Данилова».

Я нажала «отправить».

Ответ Акима пришёл через десять минут: «Спасибо. Время и место устраивают. До встречи. А.Б.»

И всё. Никаких уговоров, никаких попыток что-то изменить.

Я подошла к окну. На улице шёл снег.

«Что на тебя нашло?» — прошептала я в запотевшее стекло.

Ответа не было. Было только тиканье часов, ровное дыхание сына в кроватке и чувство, что я опять потеряла твёрдую опору под ногами. Хотелось надеяться, что Саша действительно одумался, хотя бы потому, что даже сменил имя сына.

Глава 20

День встречи наступил, холодный и серый, с мокрым снегом, кружащим за окном. Точно так же кружились и мои мысли — хаотично и беспокойно. Я оделась в деловой костюм, будто доспехи. Ярик остался с мамой, и чувство вины за то, что оставляю его, даже на пару часов, смешивалось с нервным ожиданием.

В кабинете Надежды Петровны было тихо и немного прохладно. Она сама излучала уверенность, разложив на столе папки и заранее заготовленные пометки. — Главное — не торопиться, — сказала она, глядя на меня поверх очков. — Мы всё прочитаем. Всё уточним. Вы не обязаны подписывать что-то с ходу. Это ваши правила, помните.

Ровно в назначенное время в дверь постучали. Вошёл Аким. Я знала его в лицо. Он был на той роковой вечеринке год назад, улыбался, шутил, поднимал тост за нас с Сашей. Тогда он казался просто ещё одним весёлым другом из блестящей тусовки Саши. Сейчас он выглядел иначе: строгий костюм, серьёзный взгляд, лёгкая усталость в уголках глаз. Он был сосредоточен и деловит.

— Дарья, — кивнул он мне. — Надежда Петровна. Благодарю, что нашли время.

— Присаживайтесь, — предложила мой адвокат, и началось.

Всё прошло не так, как я боялась. Не было давления, скрытых угроз, попыток что-то всучить между строк. Аким вручил нам толстую папку с документами. Надежда Петровна погрузилась в изучение, задавая уточняющие вопросы. Я сидела, сжав руки на коленях, и слушала этот сухой, юридический диалог.

— Пункт 4.2: «Местом встреч отца с ребёнком определяется детская игровая комната в семейном центре «Лукоморье» по адресу…» Вы не против, Дарья? — спрашивала Надежда Петровна. — Нет, — кивала я. Это было публичное, безопасное место. Я сама предложила его в своём проекте. — Пункт 7.1: «Любые выезды за пределы города возможны только с письменного, нотариально заверенного согласия матери…» Александр согласен? — Согласен, — ровно отвечал Аким, делая пометку. — Он готов рассмотреть любые дополнительные гарантии по этому пункту, если они потребуются.

Это было сюрреалистично. Мы по сути диктовали условия. Жёсткие, ограничивающие. А он лишь кивал и соглашался. Бумага за бумагой, пункт за пунктом. Соглашение было выверено, отшлифовано и превращалось в неприступную крепость, которая защищала меня и Ярика. Сашины права сводились к четырём часам в неделю в моём присутствии в детском центре, обязательным уведомлениям за трое суток и полному запрету на любые контакты вне этих рамок без моего явного разрешения.

— Всё в порядке, — наконец сказала Надежда Петровна, отложив последний лист. Она посмотрела на меня. — Документы юридически безупречны. Условия — те, что мы обсудили, и даже более жёсткие в вашу пользу. Подписывать или нет — решать вам.

Я взяла ручку и сосредоточенно посмотрела на неё, будто она могла ответить мне на все вопросы подписывать или нет. Потом глубоко вздохнула и подписала. Потом ещё на одном экземпляре.

Аким подписал со своей стороны, поставил печать. Казалось, всё было кончено. Деловое, цивилизованное разрешение конфликта. Мы собрали бумаги. Он встал, чтобы попрощаться.

И тут я не выдержала.

— Аким, — окликнула я. Он обернулся, ожидая вопроса. — Как… Как так? Почему он это сделал? Почему всё это? — Я махнула рукой в сторону папки с соглашением. — Почему перестал преследовать? Почему сдался? Что на него нашло?

Аким замер. Его профессиональная маска на мгновение дрогнула. Он посмотрел на Надежду Петровну, которая сделала вид, что занята своими бумагами, давая нам пространство.

— Как адвокат, Дарья, я не имею права обсуждать мотивацию и личные обстоятельства моего клиента, — начал он, но потом пауза затянулась, и его взгляд стал более человечным. Он вздохнул. — Но как человек, который знает Сашу больше пятнадцати лет… и как его друг, который искренне желает ему добра… Я скажу.

Он помолчал, подбирая слова. — Он не монстр, Даша. Каким он предстал перед тобой в последнее время — это… искажённая версия. Версия, которую годами в него закладывал его отец. Жёсткость как сила. Контроль как любовь. Подавление чувств как норма. Он просто… не знал другой модели. Когда ты ушла, а потом он узнал о сыне, в нём включилась эта программа: «Захватить. Удержать. Контролировать. Не потерять». Это был не здравый смысл, это был инстинкт, воспитанный в детстве страхом.

Аким смотрел мне прямо в глаза. — Но он вовремя одумался. Испугался за сына. За

Он замолчал, я молчала. Слишком уж невероятным казалось, что Саша пытается измениться. — Мне кажется, — добавил он уже совсем тихо, — если человек сам, без приговора суда, без ультиматумов, находит в себе силы признать, что был не прав, и начинает меняться… это дорогого стоит.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. В груди бушевал ураган из старых обид и недоумения.

— Это он просил передать мне? — наконец выдавила я. — Нет, — покачал головой Аким. — Только то, что уже передал через документы. Он ни о чём не просил меня.

Аким ещё раз кивнул нам обоим, взял свою копию соглашения и вышел.

Я опустилась на стул. Руки дрожали. — Вы верите ему? — спросила я у Надежды Петровны.

Она сняла очки и внимательно посмотрела на меня. — Я верю документам, Дарья. А они говорят, что вы сейчас в максимально защищённой позиции. А в то, что говорит друг… — она пожала плечами. — Вы можете верить или не верить. Главное вы остались в выигрыше. Вы и ваш сын.

Да, всё верно. Я понимала это. И всё же что-то в душе не давало покоя.

Глава 21

Недели превратились в однообразную череду дней, окрашенных в серый цвет. Работа, переговоры, встречи. Всё то же самое, только теперь это было лишено какого-либо смысла, кроме накопления цифр на счетах — тех самых, что теперь обеспечивали Дашу и сына. Ирония судьбы, чёрт возьми.

Сегодняшний ужин с партнёрами из Гамбурга прошёл в ресторане, где за полгода до развода я отмечал с Дашей нашу годовщину. Тогда она смеялась, смущаясь, когда я кормил её с вилки пирожным тирамису, и прижималась ко мне, когда за окном начался дождь. Теперь за столом сидели ухоженные, холодные немцы и пара местных дельцов. И девушки. Тонкие, длинноногие, с идеальным макияжем и пустыми глазами, готовыми на всё.

Они ловили мой взгляд, улыбались, поправляли волосы. Одна, брюнетка с нагловатым прищуром, даже «случайно» задела мою ногу под столом.

Раньше это работало. Адреналин, вызов, игра. Сейчас — лишь скука и отвращение. Они были как красивая, дорогая посуда: гладкие, блестящие, но пустые внутри. Ни искры, ни огня, ни того самого упрямства в глазах, которое заставляло сердце биться чаще.

Бесхарактерность. Готовность на всё за высокую цену. В какую бы позу их ни поставили — всё стерпят, всё простят, лишь бы остаться в плюсе.

На их фоне Даша выглядела недоступной. Она не терпела, всегда отвечала. За это её и ненавидел отец, считая строптивой. А я за это её и уважал. И боялся потерять. Потому что такая — одна. И её невозможно купить, запугать или сломать. С ней можно было только договориться. Или потерять.

Я отмахнулся от всех предложений «продолжить», сославшись на усталость.

Партнёр, один из немцев усмехнулся, с намёком:

— Понятно, Данилов, дела, дела.

Они думали, я спешу к другой женщине. Но я спешил в пустую, слишком тихую квартиру, где единственный звук был звук улицы, который слышно в приоткрытое окно.

Я вошёл, скинул пиджак на спинку кресла и повалился на диван лицом вверх. Разглядывая потолок с модными софитами.

Деньги, проекты, сделки — всё это превратилось в механическую рутину, бессмысленный гул. Аскетичная чистота квартиры, которую раньше ценил, теперь давила. Здесь не пахло пирогами, не слышалось сопения спящего младенца, не было её лёгких шагов из комнаты в комнату.

В тишине зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Лера.

Ирония судьбы. Та самая, из-за которой у нас с Дашей всё и рухнуло. Мы давно уже не встречались с Лерой, но она иногда звонила. Наверное, думала, что однажды я снова сорвусь. Позови я её сейчас — она приедет. Быстро, без вопросов, с той же готовностью. От одной этой мысли стало ещё гадливее.

Я отклонил звонок и вырубил звук. Хотел уже положить, но пальцы сами потянулись к её номеру. К тому, что был сохранён просто как «Даша», без фамилии, без сердечек. Просто «Даша».

Я делал это сто раз за эти недели. Набирал, смотрел на экран и сбрасывал. Вспоминая слова Акима: «Не дави. Дай ей отдышаться. Любое твоё вторжение сейчас — шаг назад».

Но сегодня… сегодня тоска была острее. Она измучила меня, оставляя после себя беспросветную пустоту. Мне было плевать на шаги назад. Мне нужно было просто… услышать её.

Я нажал «вызов».

Гудки. Раз, два, три… Я уже представлял, как она, увидев моё имя, с презрением отклонит вызов. Или вообще не станет смотреть, занятая сыном.

Четвёртый гудок. И вдруг тишина на полсекунды, а потом…

— Да?

Её голос. Тихий, настороженный, без «алло». Просто «да». От этого одного слога у меня перехватило дыхание.

— Привет, — выдавил я, и голос прозвучал хрипло, непривычно для меня самого.

— Привет, — ответила она. Ничего больше. Ждала.

Я закрыл глаза, прижав ладонь ко лбу. — Не занята?

— Ярика спать укладываю, — сказала она. И после небольшой паузы: — А что?

«А что?» Хороший вопрос. Что я мог сказать? Что я лежу в пустой квартире и медленно схожу с ума от её отсутствия? Что все эти недели я только и делал, что боролся с диким желанием сорваться, приехать и просто постоять под её окном? Что её лицо — единственное, что я вижу, когда закрываю глаза?

Слова Акима зашумели в голове, но были сметены этой жгучей, животной потребностью высказаться. Я больше не мог.

— Я… — голос сломался. Я сглотнул ком в горле, заставил себя говорить дальше, прямо, без увёрток, без моей привычной бравады. — Я пиздец, как соскучился по тебе.

В трубке воцарилась тишина. Глухая, бездонная. Я даже дыхания её не слышал. Я замер, чувствуя, как сердце бьётся где-то в висках, готовое выпрыгнуть. Я только что перешёл черту.

Она не бросила трубку. Просто молчала.

Потом её голос, ещё тише — Саша… не надо.

— Я знаю, — прошептал я, прикрыв глаза ладонью. — Я знаю, что не надо. Я просто… не выдержал. Прости.

Снова пауза. Потом шорох, тихий звук поцелуя, обращённый не ко мне. Детское гуление. Ярик был у неё на руках. Захотелось их увидеть хотя бы через видеосвязь. — Мне нужно идти. Он не засыпает. — Да. Конечно. Иди.

Я ждал, что она

— Это не… не надо благодарностей. Это просто… что должно было быть сделано давно, — я с трудом подбирал слова, чувствуя, как они застревают в горле.

— Всё равно. Спасибо. И она положила трубку.

глава 22

Неделя после того звонка прошла в подвешенном состоянии. Его слова «я пиздец, как соскучился» не переставая крутились у меня в голове, не давая забыться.

Я ждала, что после этой эмоциональной вспышки последует новый натиск, требования, манипуляции. Но ничего не произошло. Только короткое, сухое сообщение два дня назад: «Хотел бы увидеть Ярика на выходных. Если ты не против, можем просто погулять в парке. А.».

Я долго смотрела на это «А.». Раньше он писал развёрнуто, властно: «Завтра в три. Буду у дома. Будь готова». А теперь — «хотел бы», «если ты не против». Это сбивало с толку сильнее любой агрессии.

После разговора с Надеждой Петровной я согласилась. Парк у озера, недалеко от родительского дома, публичное место, дневное время. Всё по правилам. Всё безопасно.

И вот этот день настал. Я одевала Ярика в тёплый комбинезон, и руки слегка дрожали.

«Он не сделает ничего при людях», — твердила я себе. «У тебя есть соглашение. У тебя всё под контролем».

Но контролировать собственный страх и дикое внутреннее напряжение было невозможно.

Я подошла к условленному месту, к большой лавочке у входа в парк. И увидела его.

Саша сидел, сгорбившись, в простой тёмной куртке-бомбере и джинсах, без намёка на привычный лоск. В руках он держал цветы. Я присмотрелась, это были впервые не алые, вычурные, пафосные розы, которые он всегда считал единственно достойным вариантом. Это был скромный букет — мои любимые солнечные герберы, белые хризантемы и несколько веточек эвкалипта. Просто, тепло, без налёта дорогой показухи. Он будто старался показать, что учёл все мои замечания.

Он поднял голову, увидел меня, медленно встал.

— Привет, — сказал он, сделав шаг навстречу.

— Привет, — ответила я, останавливая коляску на почтительном расстоянии.

Он протянул цветы.

— Это… тебе.

Я взяла их. Бумага шуршала в моих холодных пальцах.

— Спасибо, — пробормотала я, но благодарить по-настоящему не хотелось. Это была не благодарность, а формальность. Цветы легли в корзину коляски, рядом со спящим Яриком, странным ярким пятном на фоне серого дня.

Наступила тяжёлая пауза. — Пойдём? — предложил он, кивнув в сторону аллеи.

Я просто двинула коляску вперёд. Он пошёл рядом, но не с той стороны, где ручка, а чуть поодаль, давая мне пространство. Это тоже было ново.

— Он спит, — сказала я, просто чтобы разрядить тишину, которая сгущалась между нами, как туман, стоило только нам замолчать. — Да, вижу, — Саша бросил быстрый взгляд на коляску. — Я подожду.

«Я подожду» — так непривычно слышать от него о терпении. — Хорошо, — кивнула я.

Мы шли. Шуршали опавшие листья под колёсами коляски, скрипел гравий под нашими ногами.

О чём можно было говорить? О погоде? О его бизнесе? О моих бессонных ночах?

Каждая тема была минным полем. Я украдкой смотрела на него.

Он казался… усталым. Не физически, а изнутри.

Прошло минут десять этой неловкой процессии. Я уже начала думать, что мы просто отмотаем эти условленные два часа в тишине, когда он, наконец, заговорил.

— Как дела? Вообще… у тебя?

Я вздохнула, глядя перед собой на дорожку. — Нормально. Всё то же самое. Ярик понемногу растёт. Стал больше бодрствовать днём. Ночью, тьфу-тьфу, уже спит по четыре часа подряд иногда. — Это хорошо, — он кивнул. — А ты? Высыпаешься хоть немного? — Когда как, — ответила я скупо. — Мама помогает. Когда совсем тяжело. — Да… твоя мама, она… она молодец, — он сказал это искренне, без иронии.

Ещё несколько шагов в тишине. — А у тебя? — спросила я наконец, придерживаясь просто этикета и вежливости, хотя мне страшно было услышать ответ. Мне совершенно не хотелось знать о том, как он живёт. — Что у меня? Да так же, как и у тебя. Всего понемногу. Работа. Квартира. Всё, как и было.

Мы дошли до небольшого мостика над замёрзшим ручьём и остановились. Ярик пошевелился во сне, и я автоматически покачала коляску. — Он просыпается, — прошептала я. Саша замер, его взгляд прилип к коляске.

В его глазах было столько голода, столько сдерживаемого желания просто прикоснуться, что стало почти неловко. — Хочешь… хочешь подержать его? — спросила я, и сама удивилась своим словам. Я не планировала его подпускать к сыну слишком близко. Опять моя доброта взяла верх над разумом. Он резко перевёл взгляд на меня. — Можно? Я кивнула. Осторожно он подошёл к коляске, заглянул внутрь.

Я видела, как его руки дрожали, когда он расстёгивал полог. Он наклонился, и через мгновение уже держал на руках нашего сонного, покряхтывающего сына. Саша прижал его к себе так бережно, так естественно, будто делал это всегда, заслонил от ветра собой. И замер, глядя на это маленькое личико, и на его собственном, обычно жёстком лице, было такое выражение искреннее выражение обожания, что горло будто обручем сжали.

Я отвернулась, глядя на серую воду под мостиком. Всё внутри кричало от противоречий. Ненависть и настороженность боролись с этой новой, непонятной чувствительностью. С тем, что Аким, возможно, был прав.

Что он ломает себя. И видя, как он держит Ярика, я снова подумала о том, как Саша изменился. Или хочет показать, что изменился.

«Это дорогого стоит», — вспомнились мне слова его друга.

Я украдкой смахнула предательскую влагу с ресниц. Когда я обернулась, он всё так же стоял, качая сына.

— Он так подрос, — с улыбкой заметил Саша. — Хорошо кушает.

Я кивнула, и, не желая этого, сама улыбнулась ему в ответ.

Глава 23

Четыре месяца пролетели незаметно. Мы продолжали жить каждый своей жизнью. Встречались с Сашей раз в неделю.

Я до сих пор не доверяла ему. Где-то глубоко всё ещё жил страх — вдруг сорвётся, вдруг это лишь игра, вдруг завтра он снова станет жестоким человеком, который держал меня взаперти. Но дни шли за днями, и Саша упрямо, терпеливо, без единой жалобы соблюдал все правила, которые я когда-то прописала в том соглашении.

А потом — начала их потихоньку нарушать я сама.

Сначала это было спонтанно. Яркий солнечный день, Ярик проснулся в отличном настроении, и я вдруг написала: «Мы идём в парк у озера в три. Если хочешь присоединиться — приходи». Он пришёл через двадцать минут.

Потом — холодный, ветреный вторник, когда

А в прошлую пятницу случилось то, что окончательно сбило меня с толку. Мы замёрзли в парке, и он предложил: «Может, зайдём в кафе?» Я согласилась, а он посмотрел на меня так, будто я подарила ему что-то бесценное.

Мы сидели в уютной кофейне, пили чай с бергамотом, пока Ярик спал в коляске. Саша рассказывал о новом проекте и вдруг спросил моё мнение.

В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь его шутке, и внутри кольнуло: это уже не просто «встречи ради ребёнка». Это было похоже на… свидания. Маленькие, неловкие, очень осторожные свидания, где главные действующие лица — мы, а Ярик — наш маленький свидетель.

Мы словно заново изучали друг друга. И такого Сашу я точно не знала. Уверенный, терпеливый, готовый помочь. Я не понимала, куда подевалась его холодность и презрение.

Он приходил всегда с цветами. Герберы, хризантемы, альстромерии, даже однажды скромные полевые ромашки в ноябре — он явно изучил мои вкусы и больше никогда не ошибался с розами. Иногда приносил смешные носочки для Ярика с оленями или машинками. Или книжку с тактильными вставками, которую я как-то похвалила в магазине, сама не заметив, что он рядом. Эти маленькие подарки были лишены прежнего пафоса. В них не было попытки купить, ослепить, подавить. В них было просто: «Я помню. Я слышу. Мне важно».

И я, кажется, начала привыкать. Оттаивать. И это пугало.

25 декабря. Мой день рождения.

Я не хотела отмечать. Вообще, не люблю эту суету, а в этом году — особенно. Двадцать девять лет. Ни мужа, ни стабильности, ни даже собственного угла, до сих пор живу с родителями.

Хотя, благодаря Сашиным счетам, я могла бы купить квартиру хоть завтра. Но не покупала.

Во-первых, не хотела пользоваться его деньгами. Какой-то самосаботаж. Во-вторых… мама и папа так любили Ярика, что я медлила и медлила переезжать. Реши ла подождать до весны и тогда уже заняться покупкой квартиры.

Мама настояла.

— Двадцать девять, дочка, это не шутки. Соберёмся узким кругом, посидим по-семейному.

Узкий круг — это родители, я с Яриком, тётя Света (мамина сестра) и двоюродная сестра Лена с мужем Виталиком. Я надела простое тёмно-синее платье. Ярик, пухлый и серьёзный бутуз, сидел на руках у деда и с увлечением перебирал пуговицы на его рубашке. Он вообще всегда тянулся к мужчинам. К отцу — особенно.

Мы уже сели за стол, налили по чуть-чуть, когда тётя Света, раскрасневшаяся от первых тостов, подняла бокал:

— Ну, за нашу именинницу! Чтобы всё у неё…

И тут в дверь позвонили.

Я замерла с бокалом в руке. Мама вопросительно посмотрела на отца. Отец перехватил Ярика поудобнее и кивнул мне:

— Иди встречай. Наверно, к тебе.

Ко мне? Я никого не ждала. Аня предупредила, что поздравит завтра — у неё сессия. С остальными друзьями я почти не общалась.

Я открыла.

На пороге, припорошённый начинающимся снегопадом, стоял Саша. Взволнованный. В руках — огромный букет кремовых пионовидных роз (не алых!) и большая белая коробка, перевязанная грубой бечёвкой.

— С днём рождения, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Я знаю, что ты не звала. Могу уйти. Но сначала хотел… вот.

Он протянул букет и коробку. Я механически взяла цветы, чувствуя, как горят щёки. В голове крутилась одна мысль: «Зачем? Зачем ты пришёл? Здесь моя семья, которая тебя ненавидит. Здесь мой отец, который выставил тебя за порог в прошлый раз. Ты всё испортишь. Или… нет?»

Из-за спины раздались тяжёлые шаги. Отец подошёл, держа на руках Ярика, который, завидев Сашу, вдруг заагукал и протянул к нему пухлые ладошки.

Отец перевёл взгляд с меня на Сашу, с Саши на внука, и спросил коротко, без предисловий:

— Ну что? Пустишь или нет?

Я сглотнула. — Это твой дом, пап. Тебе решать.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на Ярика, который уже извивался ужом, требуя перейти к желанному объекту. Потом на Сашу — без прежней враждебности, но с твёрдой мужской оценкой.

— А это, — он кивнул мне, — твой праздник. И твой выбор, дочка. Заходи, раз пришёл, — бросил он Саше и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл в зал, унося Ярика.

Я посторонилась. Саша осторожно переступил порог.

В прихожей он молча снял пальто, повесил на крючок. Я смотрела, как его пальцы неуклюже справляются с пуговицами рубашки, я видела, что он волнуется так же сильно, как я. Может, даже сильнее.

Мы вошли в зал. За столом воцарилась мёртвая тишина. Тётя Света замерла с бокалом на полпути ко рту. Лена и Виталик переглянулись. Мама нервно переложила салфетку. Только Ярик довольно повизгивал на руках у деда, требуя внимания отца.

Саша выдержал эту тишину с достоинством. Не стал оправдываться, рассыпаться в любезностях или, наоборот, включать режим «хозяин жизни». Просто подошёл к столу, поставил коробку на стул и сказал:

— С днём рождения, Даш. Это тебе.

Я не хотела открывать коробку при всех, но все так на неё смотрели, будто в ней была заложена бомба. Тогда я развязала бечёвку. Подняла крышку. И замерла.

Внутри, на мягкой стружке, уютно устроился… кукольный дом. Настоящий, деревянный, с крошечными резными ставнями, черепичной крышей и балкончиками, увитыми миниатюрным плющом. А рядом, в отдельных отделениях, лежали куклы. С нежными румяными лицами, в изящных платьях — викторианских, романтичных, даже одно в стиле ампир. У каждой — свой характер, своя история.

Я смотрела на этот подарок, и вдруг в памяти всплыло воспоминание. Мы тогда только начинали встречаться. Сидели в кафе, болтали ни о чём, и я, смущаясь, призналась:

— Знаешь, у меня есть хобби. Я до сих пор люблю куклы. Не играть, нет. Я переодеваю их, шью им одежду, придумываю образы… Глупо, да?

Он тогда рассмеялся. Не зло, снисходительно:

— Ты серьёзно? Это… ну, забавно. Выглядит так, будто ты ещё не выросла.

Я замялась, смутилась. И больше никогда об этом не говорила. А про разговор вообще напрочь забыла. Прошло столько лет, столько боли, столько всего…

А три месяца назад, когда Сашины счета дали мне наконец свободу от бесконечной гонки за выживание, я вдруг вспомнила. Купила первую заготовку, потом вторую, третью. Начала шить, клеить, расписывать лица. Это не было бизнесом — просто отдушиной.

ДАже в соцсети группу завела и выкладывала фотографии своих красавиц. Они у меня ещё не очень хорошо получались, немного кривоватые лица. Я их сама лепила, рука не набитая была.

И вот сейчас этот мир, мой тайный, личный, стоял передо мной на столе в большой белой коробке. Воплощённый его руками.

Я подняла глаза на Сашу. Он смотрел на меня. Ждал моей реакции, а я и сказать ничего не могла.

— Я… — мой голос сорвался. — Спасибо.

— Просто решил купить. В детском мире Ярику машинку брал. Увидел этот домик и про тебя вспомнил, — сказал он.

Я моргнула, всё в груди горело то ли от боли, то ли от благодарности. Будто моё замороженное сердце в кипяток опустили.

За столом никто не понимал, что происходит. Тётя Света недоумённо разглядывала кукольный домик, Лена шепнула Виталику: «Она что, в куклы играет?» Только мама, кажется, начинала догадываться. А отец… отец просто смотрел на меня. И в его взгляде я читала то, что он не умел выражать словами: «Будь осторожна».

Я смахнула пальцами, выступившие слёзны. Убрала коробку и пригласила Сашу за стол.

Первые полчаса все чувствовали себя неловко. Саша сидел тихо, почти не притрагивался к еде, отвечал односложно на редкие, настороженные вопросы тёти Светы. Лена демонстративно смотрела в тарелку. Виталик пытался шутить, но быстро сдулся под маминым ледяным взглядом.

А потом отец встал, подошёл к Саше и, без лишних слов, переложил ему на руки уже начинающего капризничать Ярика.

— На, — сказал он. — По тебе соскучился.

Саша принял сына с улыбкой. Ярик тут же успокоился, вцепился пухлыми пальцами в отцовскую рубашку и довольно засопел, устраиваясь поудобнее.

Этот жест, такой простой и отеческий, сломал лёд. Мама вздохнула, покачала головой, но уже без злости. Лена подняла глаза. Тётя Света, которая никогда не умела долго сердиться, вдруг спросила:

— Так вы теперь вместе?

Саша поднял голову от макушки сына.

Он запнулся, бросил быстрый взгляд на меня. Я молчала, не помогая, не мешая. Он сам решился прийти — сам пусть и отвечает.

— Нет, — ответил он. — Но надеюсь вернуть Дашу.

В комнате повисла пауза. Тётя Света, удовлетворённая, кивнула и налила ему рюмку водки.

— Ладно, — сказала она. — С днём рождения, Даша. А ты, Саша, молодец, что не отступаешь. Сильных, решительных мужчин в наше время совсем мало осталось.

Остаток вечера Ярик не слезал с Сашиных рук. Саша кормил его с ложечки пюре, даже поменял подгузник, носил по комнате, показывал огоньки на ёлке, которую мы уже нарядили.

Было что-то магическое в этом вечере. Словно в преддверие Нового года могло произойти чудо.

Перед уходом он задержался в прихожей. — Спасибо, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — За сегодня. За Ярика. За то, что… не пустила.

Я молчала, не зная, что ответить. — Я помню, — вдруг добавил он. — Тот разговор в кафе. Про куклы. Я тогда сказал глупость. И даже не извинился. Прости.

Я сглотнула ком в горле. — Ты уже извинился. Подарком.

Он улыбнулся. — Значит, не зря пришёл.

И ушёл в снегопад.

Когда уложила Ярика, я ещё долго рассматривала его подарок. Внутри комнатки горел крошечный светодиодный огонёк, я заметила его только сейчас. Тёплый, золотистый, уютный.

Как надежда. Которая, кажется, начала потихоньку загораться и в моём сердце.

Эпилог

Три года спустя

За окном крупными хлопьями падал снег. Я стояла у окна своей мастерской: светлой, просторной комнаты на втором этаже нашего дома, смотрела, как белая пелена укутывает сад, и думала о том, как странно устроена жизнь.

Два с половиной года назад я тряслась от страха в машине Саши, рожая нашего сына на заднем сиденье. Два года назад я подписала соглашение, которое должно было защитить меня от него. Полтора года назад я впервые за долгое время позволила себе поверить, что он действительно изменился.

И вот теперь я здесь.

В нашем доме. Да, именно так — нашем. Не его золотой клетке, не моей съёмной однушке, а доме, который мы выбрали вместе. С большой гостиной, где по вечерам мы втроём валяемся на диване и читаем книжки. С садом, где весной Ярослав будет гонять мяч с отцом. И с этой мастерской — моим личным пространством, где теперь рождаются на свет мои куклы.

Кто бы мог подумать, что хобби, которое Саша когда-то назвал «глупостями», станет моей профессией. Мои авторские куклы теперь покупают коллекционеры из разных городов, у меня очередь на полгода вперёд, а в прошлом месяце пришёл заказ из Парижа. Я до сих пор иногда щипаю себя, чтобы поверить.

— Ма-ма! — раздалось из коридора, и через секунду в мастерскую влетел Ярослав — вихрь, ураган, вечный двигатель в полосатых штанишках и с банкой мыльных пузырей в руках. — Мама, смотли! Папа наусил!

Он дунул в трубочку, и по комнате полетели радужные шары. Я поймала один на ладонь, и он лопнул, оставив мокрый след.

— Красиво, солнышко. А где папа?

— Папа там. — Ярик махнул рукой в сторону лестницы. — Лазговаливает. Селдитый.

Я улыбнулась. Последние пару дней Саша действительно был слегка на взводе: какой-то сложный проект, партнёры, которые пытались его продавить. Но вечером, когда он возвращался домой, вся эта серьёзность оставалась за порогом. Для нас с Яриком у него всегда находилась улыбка.

Я спустилась вниз. Саша стоял у окна в гостиной, говорил по телефону, жестикулируя свободной рукой. Услышав мои шаги, обернулся, и его лицо сразу смягчилось. Он быстро закончил разговор, бросив короткое: «Завтра решим. Всё», и отложил телефон.

— Опять они? — спросила я, кивнув на трубку.

— А, не бери в голову. — Он подошёл, обнял, уткнулся носом в мои волосы. — Пахнешь красками и счастьем.

— Романтик, — фыркнула я, но внутри разлилось привычное тепло. Оно появлялось каждый раз, когда он был рядом. Я уже перестала этому удивляться.

— Ярослав где? — спросил Саша, оглядываясь.

— Наверху, мыльные пузыри запускает. Сказал, что ты научил.

Саша довольно ухмыльнулся. — А то. Я вообще много чему могу его научить. Например, забивать гвозди или торговаться с поставщиками.

— Ему три года, Саш.

— Ну ничего, буду готовить с пелёнок. — Он чмокнул меня в макушку и направился к лестнице. — Эй, мелкий! Идём снеговика лепить!

Я смотрела, как они вдвоём, взявшись за руки, вышли во двор, и в груди разрасталось то самое чувство, которое я так долго боялась себе позволить.

Путь друг к другу был долгим. Гораздо дольше, чем я могла предположить в тот декабрьский вечер, когда Саша впервые переступил порог родительского дома.

Мы не бросились друг другу в объятия. Не было киношных сцен с клятвами у алтаря на следующий день. Были месяцы осторожных шагов, сомнений, разговоров до хрипоты и тихих вечеров, когда мы просто сидели на кухне у родителей и пили чай, пока Ярик спал.

Мы строили всё заново. Это было трудно. Были срывы, были моменты, когда я хотела всё бросить, когда старая обида поднимала голову и шипела: «Не верь. Он такой же. Он снова тебя обманет». Но он не обманывал. День за днём, месяц за месяцем он доказывал, что тот, другой Саша, остался в прошлом.

Он прошёл терапию. Полгода, два раза в неделю. Я не просила, он сам решил. Сказал: «Я не хочу, чтобы мой сын видел во мне то, что я видел в своём отце». Это был, наверное, самый сильный его поступок.

Он научился говорить о чувствах. Иногда неуклюже, иногда слишком грубовато, но он учился.

Он принял моё хобби. Не просто принял — гордился им. Первый раз, когда я продала куклу за серьёзные деньги, он купил шампанское и устроил ужин при свечах.

«За талант моей жены», — сказал он. И в его глазах не было снисходительности, только искреннее восхищение.

Мы поженились снова полгода назад. Без пафоса, без огромного торжества. Просто расписались в загсе, а вечером посидели с родителями и Акимом. Мама плакала. Отец пожал Саше руку и сказал: «Если обидишь — убью». Саша кивнул: «Я знаю, Иван Сергеевич».

Аким и Аня были свидетелями.

Он поднял тост: «За людей, которые умеют признавать ошибки и исправлять их. Это дороже всего».

Я смотрела на снег, на две фигуры во дворе — большую и маленькую, которые с упоением катили комья для снеговика, и думала о том, какую длинную дорогу мы прошли.

Иногда мне кажется, что та, другая Даша, которая тряслась от страха в машине, осталась где-то далеко. Или это была не я, а кто-то другой. Я тоже изменилась. Стала спокойнее и рассудительнее.

Саша обернулся, поймал мой взгляд и помахал рукой. Ярик, заметив это, тоже замахал, чуть не сбив только что установленную голову снеговика.

Я улыбнулась и помахала в ответ.

В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Ани: «Ну что, когда уже вы нас в гости позовёте? Скучаю! Целую».

Я набрала ответ: «Приезжай в выходные. Соскучились. Ярик требует тётю Аню».

Ответ пришёл сразу: «Он ангел! Ладно, договорились) От Акима привет».

Да, Аким и Аня стали встречаться после нашей свадьбы.

Я убрала телефон и снова посмотрела в окно. Саша уже водружал на снеговика старое ведро, а Ярик пытался приделать нос-морковку, но промахнулся и попал отцу в руку.

— Давай сюда! — донёсся сквозь стекло его звонкий голосок. — Папа, давай!

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Но сегодня — у меня есть семья. Настоящая. Которую мы построили сами, из руин, вопреки всему.

И это главное чудо моей жизни.

Конец.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге