Бывшие. Сын для чемпиона

Глава 1.

Бывшие. Сын для чемпиона

Глава 1.

— Я очень боюсь, мам, — еле слышно говорит Даня.

И это видно. Он весь бледный, кулачки сжаты, в глазах паника.

— Тогда пойдем домой? — тут же предлагаю я. — В секцию можно записаться и в следующем году.

— Нет. Я хочу сейчас.

Черт.

Это не входило в мои планы.

Я была уверена, что мой застенчивый ребенок передумает уже на пути к футбольному стадиону, и меня этот вариант более чем устраивал.

Ненавижу футбол.

И футболистов.

Надо же было так не повезти, что Даня увлекся именно этим дурацким спортом. Посмотрел матч по телевизору, пока сидел у соседки, и как с ума сошел. На Новый год выпросил футбольный мяч и теперь буквально спит с ним в обнимку.

Я сопротивлялась идее ходить на футбол всю весну и все лето. Рассказывала, что шахматы тоже спорт, что легкая атлетика гораздо полезнее, а уличные танцы так вообще мечта любого крутого пацана.

Но Даня был непреклонен, и я сдалась.

В моей жизни нет ничего важнее сына. И если он хочет ходить на этот мерзкий футбол, я отведу его туда. Пусть попробует, пусть сам поймет, что эта агрессивная игра не для него, и мы вместе закроем эту страницу.

— Вы на пробное занятие? — спрашивает пожилой тренер у входа.

— Здравствуйте, да.

— Какой год рождения? — Он задает этот вопрос Дане, но тот упрямо опускает глаза в пол и молчит.

— Семнадцатый, — отвечаю я за сына и беру его за холодную, чуть влажную от пота ладошку.

Обычно он не разрешает мне брать его за руку, но сейчас не сопротивляется и даже наоборот сильно сжимает пальцы, словно пытаясь найти во мне уверенность, которой ему самому не хватает.

— Семнадцатый, значит, — тренер широко улыбается. — Счастливчики!

— Почему?

— Узнаете. Идите на поле, скоро ваш тренер подойдет.

— А это разве не вы? — немного растерянно уточняю я.

Мне понравился этот мужчина, он выглядит спокойным и опытным. Может, хотя бы кричать не будет на детей.

— Я в этом году не набираю. Идите, идите.

Мы подходим к краю зеленого футбольного поля, где такие же дети, как мой, уже бегают с мячом. Но в отличие от Дани эти мальчики веселые, шумные и уверенные, а мой малыш прижался ко мне и стоит, опустив взгляд.

Как он пойдет к толпе незнакомых ребят? Он слишком чувствительный, слишком стеснительный.

Может, все же стоило уехать домой?

— Всем привет, — раздается вдруг за моей спиной веселый мужской голос.

И что-то такое знакомое есть в его низком звучании, в чуть нагловатых интонациях, что у меня в животе все скручивается, а кровь резко приливает к лицу.

Нет. Нет, нет, нет, этого не может быть.

Ему нечего тут делать.

Это галлюцинации.

Я поворачиваюсь, и мое сердце мгновенно подскакивает к самому горлу.

Повзрослевший, возмужавший, но…

Это он.

Это действительно он.

Перед глазами все плывет.

Я должна схватить Даню и бежать отсюда куда глаза глядят, но мои ноги словно приросли к полу.

Мой сын восторженно выдыхает:

— Ардовский! Мама, смотри! Это же Ардовский! Видишь?

Вижу.

Вижу и глазам своим не верю.

Какого хрена он тут забыл?

Вокруг нас поднимается какой-то невообразимый шум, потому что все родители и дети начинают продираться к Ардовскому, выкрикивать его имя, но он просто поднимает руку и одним жестом заставляет всех замолчать.

— Привет, — говорит он с уверенной ухмылкой. — Рад, что меня все еще помнят в родном городе. Приятно вернуться домой. Расписаться на майках всем успею, не бойтесь. Сфоткаться тоже можно будет.

— А почему вы не во Франции? — выкрикивает чей-то звонкий детский голос.

— Травмировался, — Ардовский разводит руками. — Бывает.

— А вы теперь тут будете играть?

— Нет, играть я пока не буду, буду тренировать.

— Нас?! — кричит один из мальчишек.

— Если ты… — Ардовский быстро смотрит в свои бумаги. — Семнадцатого года рождения, то да. Вставайте в очередь, парни. Я всех запишу, и пойдем на поле.

Сначала повисает недоверчивая тишина, а потом она взрывается десятками радостных детских криков. И Даня вопит вместе с ними.

— Мои тренером будет Ард! Сам Ард! Мама! Ты представляешь?!

— Ага, — бормочу я.

— Мама! — возмущается Даня. — Ты что! Ты вообще знаешь, кто это?

К сожалению, да, малыш.

Знаю лучше, чем ты думаешь.

— Сынок… — Я присаживаюсь перед ним на корточки. Мне надо его уговорить. Любой ценой. — Сынок, я думаю, что не стоит так радоваться. Обычно хорошие игроки становятся плохими тренерами. Нам это не подходит. Давай поедем завтра в «Юность», они тоже набирают игроков. А сейчас в кафе пойдем. Мороженое купим. Все, что хочешь, купим.

Огромные голубые глаза Дани мгновенно наполняются слезами.

Нижняя губа обиженно дрожит.

Мой ребенок смотрит на меня так, как будто я его предала.

— Я не хочу в кафе, я хочу остаться! Мама! Пожалуйста!

— Даня, солнышко… — Я обнимаю его, а внутри все рвется от отчаяния. — Я против. Пожалуйста, поехали домой.

— Ты обещала! — кричит он.

— Малыш, поехали.

Я встаю, беру его за руку и осторожно тяну в сторону выхода, но Даня неожиданно вырывает у меня ладошку и яростно бросается к очереди из детей и родителей, стоящей к Ардовскому.

Даня — мой стеснительный и скромный Даня! — не просто встает в эту очередь, а проталкивается к самому ее началу и громко выпаливает прямо в лицо Ардовскому:

— Я Даня. Данил Лебедев. Запишите меня.

— Привет, Данил, — невозмутимо говорит Ардовский. — Конечно, запишу. А где твои родители?

— Папы у меня нет, а мама вот! — Даня бесхитростно показывает на меня пальцем.

Ардовский поворачивается вслед за этим жестом, и тут его взгляд натыкается на меня. Улыбка моментально сползает с красивого лица.

Черт.

Меня трясет так, как будто я попалась на месте преступления, а мозг судорожно пытается успокоиться.

Нет причин для паники. Ни одной.

Он не сможет понять.

Никак.

Даня — моя копия. Светлые волосы, голубые глаза, хрупкое телосложение.

— Полина? — Ардовский удивительно быстро приходит в себя и снова сияет своей небрежной улыбкой. —

— Привет, Вадим, — сухо говорю я и иду к нему.

К нему и своему сыну.

Который, к счастью, абсолютно не похож на своего биологического отца.

Я не глядя расписываюсь в какой-то таблице напротив фамилии своего ребенка и быстро отхожу в сторону, чтобы Ардовский не успел меня ни о чем спросить.

Впрочем, он бы и не смог: за нами еще толпа народу и все хотят не только отметить своего ребенка, но и получить автограф или фотографию с живой легендой.

Даня убегает к другим детям на поле и стоит там в сторонке, не решаясь даже попросить у них мяч.

Но и ко мне не идет. Наверное, боится, что я заберу его домой.

А я бы забрала.

Если бы могла.

Начинается тренировка: ее ведет Ардовский и еще какой-то молодой парень. Родители сидят на трибунах и внимательно смотрят. Многие хотели подойти поближе, но нам сказали, что нельзя: дети будут на нас отвлекаться.

Я тоже, как и все, слежу за своим малышом: смотрю, как он старательно выполняет упражнения с мячом, как бегает наперегонки с другими ребятами и внимательно слушает тренера.

Ардовского.

Чертов Ардовский!

Я бы очень хотела на него не смотреть, но не получается. Этот мудак как назло все время рядом с Даней. Показывает ему, как бить по мячу, улыбается и даже несколько раз одобрительно кивает и треплет его по голове, ероша светлые волосы.

Внутри все судорожно сжимается, особенно когда мой малыш сияет широкой улыбкой и смотрит на Ардовского, как на бога.

Ардовский не имеет никакого права трогать моего ребенка! И мне плевать, что он сейчас его тренер.

Пусть этот мудак держится подальше от Дани. Он к нему не имеет никакого отношения.

Я с трудом успокаиваю дыхание и снова перевожу взгляд на поле.

Там завершается разминка и упражнения, теперь детей делят на несколько команд, и все они по очереди играют в футбол друг с другом. Я мало что понимаю в этой игре, но даже мне очевидно, что Даня на поле… бесполезен.

Он стоит столбом среди других играющих и даже не пытается куда-то бежать. Остальные мальчишки толкаются, почти дерутся друг с другом за мяч, но только не мой сын. Он топчется в сторонке. А когда один раз мяч летит прямо к нему, Даня не бежит с ним к воротам, а просто передает другому игроку.

Выглядит так, как будто он пытается поскорее от этого мяча избавиться.

И вообще я бы сказала, что Дане очень некомфортно тут.

Мне правда жаль, что мечта моего сына разбилась о реальность, но это чувство перекрывается диким облегчением.

Все. Больше никакого футбола в нашей жизни.

Я родила умного, тонко чувствующего мальчика, и он не создан для этой тупой игры. Точка.

И даже если сам Даня думает иначе, не страшно. В любом случае после этой пробной тренировки в команду его не возьмут. Готова спорить на что угодно.

Звучит резкий свисток: игра окончена.

Тренировка тоже.

Пока дети под руководством второго тренера собирают с поля мячи и цветные конусы, Ардовский выходит с поля и направляется к нам. К родителям.

— Боже, какой же он красавчик, — восхищенно бормочет какая-то мама рядом со мной. — Интересно, он свободен?

— Он женат, — возражает вторая. — На модели. Тая Левина, кажется.

— Глазастая такая?

— Да. У нее еще волосы такие длинные.

Женщина огорченно вздыхает, продолжая облизывать взглядом приближающегося Ардовского.

Восемь лет назад он был худым, хоть и сильным. Легко поднимал меня на руки.

Сейчас же вся его фигура сплошные мышцы.

И лицо все такое же красивое: темные волосы, волной падающие на лоб, ровный нос, яркие карие глаза и чувственная линия губ.

Но во мне это не вызывает никаких эмоций. Никаких. Все давно отболело.

Единственное, что я хочу — взять Даню и уйти. Оказаться подальше отсюда. От поля, от футбола, от Ардовского, который стоит тут с таким видом, как будто он король всего мира.

— Спасибо всем, кто сегодня пришел, у вас отличные пацаны, — говорит Ардовский, обращаясь к родителям. — Жаль, что мы не можем взять всех. Реально жаль. Но мест в команде только двадцать.

Он зачитывает фамилии тех, кто прошел. Я слушаю вполуха, потому что уверена: Дани там нет. Даже мне было видно, что у него не получается.

— … Викторов Александр, Ильин Ярослав, Кроховский Максим, Лашин Егор, Лебедев Данил..

Данил?!

Я вскакиваю и растерянно смотрю на Ардовского.

Он тоже смотрит на меня, пока дочитывает оставшиеся несколько фамилий. На его красивых губах играет мягкая усмешка.

Моя растерянность медленно переплавляется в ярость.

Он специально это сделал! Специально — чтобы поиздеваться надо мной и над Даней!

Счастливые родители, прошедшие отбор, бегут к своим детям, чтобы сообщить им хорошие новости, остальные медленно покидают трибуны и стадион, и только я все стою, застыв на месте как столб и сжав руки в кулаки.

А Вадим Ардовский неторопливо направляется в мою сторону, поднимаясь по ступенькам трибуны.

Глава 2.

— Поздравляю, — говорит мне Вадим. — Твой сын прошел.

Я молчу.

— Не ожидал тебя здесь встретить, — продолжает он, так и не дождавшись от меня никакой реакции. — Я спрашивал про тебя у мамы. Она говорила, что ты поступила и уехала в другой город.

От упоминания его мамы меня едва не передергивает.

— Да, уехала, — сухо подтверждаю я. — В Москву.

— А сейчас?

— Вернулась.

— Давно?

— Год назад.

— Понятно. — Ардовский смотрит на меня пристально. — Я не знал, что у тебя… ребенок.

Последнее слово он произносит вопросительно и настороженно, и я моментально напрягаюсь.

Ардовский что-то подозревает?

Он не должен узнать.

Никогда.

— Это моя вторая ошибка молодости, — говорю я небрежно. — Сначала ты, потом отец Дани. На этом я решила закончить с отношениями, потому что уже поняла, что вселенная посылает мне исключительно козлов.

Когда-то я была уверена, что моя случайная беременность — та самая ниточка, которая снова свяжет нас с Вадимом. Я думала, что это знак судьбы.

Но сейчас все иначе.

Я не позволю Ардовскому опять разрушить мою жизнь.

— Сколько лет твоему сыну? — спрашивает он, и по моему позвоночнику прокатывается ледяная волна.

— Даня родился в семнадцатом году, — скучным голосом говорю я, хотя внутри меня всю трясет. —

Как я сейчас радуюсь, что почти на неделю переносила малыша и родила его в итоге первого января семнадцатого года, а не в декабре шестнадцатого!

А дальше я иду ва-банк.

— Поверь, если бы это сделал ты, — хлестко говорю я и кривлю губы, как настоящая стерва, — то от алиментов бы не отвертелся. Ты ведь хорошо зарабатываешь, правда?

Ардовский хмурится. Удивленно смотрит на меня.

— Ты… изменилась, — медленно говорит он.

Конечно, изменилась.

Та хорошая послушная девочка, которая до одури влюбилась в красивого футболиста, просто не справилась бы с тем, что на нее свалилось. Мне пришлось стать сильной. Мне пришлось стать злой.

Особенно когда заболела раком моя мама.

Я тогда, к счастью, уже получила свои первые хорошие деньги за сценарий. При нормальном раскладе мы могли бы втроем жить на эту сумму почти полгода, но у жизни другие планы. Все, что я заработала, ушло на оплату маминой операции, которая дала ей еще несколько месяцев жизни.

А потом метастазы в легкие, остановка дыхания, и мы с Даней остались в этом мире одни.

Совершенно одни.

— Мама! — вдруг доносится ко мне восторженный голос сына. — Мама! Меня берут!

Он стоит у края поля, сияет немного беззубой улыбкой и машет мне рукой.

Я давно не видела его таким счастливым.

Вот как я ему сейчас должна сказать, что мы больше не будем ходить на футбол?

Я машу Дане в ответ, чувствуя, как ко мне возвращается прежняя злость.

— Зачем ты его взял? — резко спрашиваю я у Ардовского. — У него же плохо получается. Я сама видела.

— Данил пока теряется во время игры, но он хорошо обращается с мячом и быстро бегает. Потенциал у него есть. Совсем бездарного ребенка я бы не взял, — спокойно отвечает он. — А в чем проблема, Поля? Ты не рада? Разве вы не пришли сюда для того, чтобы попасть в команду?

Когда он произносит имя сына, в сердце вспыхивает короткая острая боль. Но когда следом идет еще и мое имя, то больно становится так, как будто мне вскрыли грудную клетку.

Поля.

Так он называл меня, когда мы гуляли вдвоем по весеннему городу, когда не могли оторваться друг от друга, когда целовались до одури, когда я позволяла ему все-все-все…

— Для тебя я Полина, — резко говорю я. — Можно Полина Сергеевна.

Ардовский удивленно присвистывает.

— Ты что, реально на меня злишься? — недоверчиво спрашивает он. — До сих пор?

Злюсь ли я?

От этого небрежного тона меня моментально переносит в прошлое. Именно таким голосом Вадим мне сказал, что завтра он уезжает. Мы в этот момент лежали в обнимку, его пальцы ласково перебирали мои волосы, и поэтому я даже сначала не поняла его слов.

В смысле уезжает? Куда? Зачем?

— Поль, ты чего? Я уезжаю в Краснодар, в свою команду. У меня была пауза на игры сборной, я просто туда не вошел в заявку. Вот и съездил домой, пока время было. А теперь пора обратно.

— Надолго? — глупо спросила я, потому что все никак не могла в это поверить.

— Навсегда, — фыркнул Вадим. — Я там вообще-то живу и работаю.

— А… — растерянно проблеяла я. — Да. Тогда, конечно.

Я даже заплакать не могла, в таком я была шоке.

Я была уверена, что у нас любовь, я даже не думала, что Вадим сюда приехал на время и что со мной он просто развлекался. Я вообще ни о чем не думала, если честно.

Не думала с того самого момента, когда я пришла к его маме, чтобы заниматься русским, а он вышел в коридор в одних спортивных шортах и улыбнулся мне.

— А ну вон отсюда, бесстыдник! — прикрикнула на него Ольга Викторовна. — Видишь, ученица пришла.

— Привет, ученица, — ухмыльнулся Вадим, подмигнул мне и ушел на кухню.

— Сын ко мне наконец приехал, — пояснила Ольга Викторовна, и в ее голосе звучала гордость. — Я уж думала, не дождусь.

— Да, — пробормотала я не к месту.

— Так, Полина, иди в гостиную, доставай тетради, я сейчас вернусь.

Она ушла вслед за сыном на кухню, а я рылась в сумке и долго не могла найти нужную мне тетрадь. Перед глазами все еще стояло красивое смеющееся лицо этого парня.

Ольга Викторовна вернулась, села рядом со мной и бодро проговорила:

— Что ж, начнем. Сегодня у нас причастия и отглагольные прилагательные.

Я плохо понимала тему, путалась в заданиях и терминах, буквы плясали перед глазами, а Ольга Викторовна сердилась на меня и объясняла все по новой.

Через какое-то время в коридоре что-то зашуршало, затопало, и оттуда донеслось веселое «Я ушел, мам».

— К ужину вернись, — крикнула Ольга Викторовна.

— Вернусь.

Входная дверь хлопнула, и я наконец выдохнула. Мой мозг снова начал функционировать, и вдруг оказалось, что тема сегодня очень простая.

Элементарная, я бы даже сказала.

Особенно для меня, собиравшейся идти на филфак.

А когда я отдала Ольге Викторовне деньги за занятие и вышла на улицу, у подъезда стоял он.

Стоял, привалившись плечом к стене, и не сводил с меня взгляда.

Он был все в тех же шортах и белой футболке, красиво обтягивающей тренированное тело, но я смотрела не на бицепсы. Я смотрела в темные глаза, в которых прыгали черти, и не могла от них оторваться.

У меня внутри полыхало. Каждый нерв в теле казался натянутым проводом, по которому шел электрический ток.

Со мной такого не было никогда в жизни. Ни раньше, ни потом.

— Мама сказала, чтобы я тебя не трогал, — низким, чуть хрипловатым голосом протянул он.— Да? — скованно пробормотала я, не зная, куда деваться от смущения и жара, разливающегося по всему телу. — Понятно…

— Как хорошо, что я давно вырос и не обязан слушать маму, — ухмыльнулся он и сделал шаг ко мне. — Я Вадим. А тебя как зовут?

— П-Полина…

— Пойдем гулять, Полина? Погода сегодня классная, тупо просто так дома сидеть.

Меня ждали домашние задания, меня ждала гора непрочитанных книг к поступлению, а еще я обещала маме погладить белье.

— Пойдем, — сказала я.

Мы стали встречаться после моих занятий. Как раз были каникулы, и

Меня ждал час русского или литературы, а после этого я выходила на улицу и оказывалась в крепких объятиях Вадима. Он уводил меня гулять на набережную или в парк, где нас интересовали только удобные лавочки, скрытые за деревьями. И там мы целовались, до одури, до припухших губ, до чувства мучительной жажды, которую уже нельзя было погасить одними поцелуями.

Был вопрос времени, когда мы дойдем до чего-то более серьезного.

Но я не сомневалась. Мне месяц назад исполнилось восемнадцать, я была влюблена по уши, и с Вадимом я была готова на все.

А потом он просто взял и уехал, даже номера своего не оставил.

Зато через несколько недель стало ясно, что он оставил мне кое-что другое.

— Я не злюсь, — медленно выговариваю я, глядя на повзрослевшего Ардовского. — Просто не хочу, чтобы мой сын занимался у тебя.

Кажется, его это задевает.

— У меня столько профессионального опыта, сколько нет у всех тренеров в этом городе вместе взятых. Ты сомневаешься в моей компетенции?

— Возможно, ты хороший футболист. Спорить не буду. Но человек ты абсолютно отвратительный. А это намного важнее.

Я прохожу мимо оторопевшего Ардовского и случайно задеваю его плечом. От этого короткого касания в теле вспыхивает что-то давно забытое, томительно-сладкое, но я давлю это чувство в зародыше.

Есть дела поважнее.

Меня ждет мой сын.

И мне надо каким-то образом объяснить ему, что эта футбольная секция нам категорически не подходит.

Глава 3.

Даня счастливый, перевозбужденный и безумно разговорчивый. Слова и впечатления льются из него бурным потоком, он даже не стесняется того, что мы едем в автобусе и вокруг нас полно людей.

Для него это редкость!

Я невольно любуюсь его раскрасневшимися щеками и сверкающими голубыми глазами. Мой сладкий малыш, мое маленькое счастье.

За все эти годы я не раз думала о том, что было бы, если бы я струсила. Если бы пошла на аборт, как мне говорили.

В тот вечер, когда я пришла домой вся в слезах после разговора с Ольгой Викторовной, мамой Вадима, меня встретила моя мама.

— Что случилось? — строго спросила она.

— Мам… я… беременна, — с трудом выговорила я и снова заревела.

— Дура! — Мама размахнулась и залепила мне резкую пощечину. — С ума сошла?! Ты даже школу еще не закончила!

Что ж, после тех слов, которыми меня называла Ольга Викторовна, «дура» звучало даже ласково.

Я бессильно опустилась на пол в коридоре, моя мама ушла на кухню, а потом вернулась и села рядом со мной.

— От кого? — агрессивно спросила она. — Ты не говорила, что у тебя мальчик появился.

— Я не знаю, — жалко пробормотала я. В ушах все еще звучали оскорбления и угрозы Ольги Викторовны, и я просто не могла сказать правду. — Когда ты меня отпускала к Маше с ночевкой, там были друзья ее брата. Я уснула, и меня кто-то из них, наверное…

— Мы идем в полицию.

— Нет! Нет, пожалуйста, я не хочу, чтобы все узнали!

— В полицию, — непреклонно сказала мама. — А потом на аборт.

Но в итоге мы не пошли ни туда, ни туда.

Я плакала три дня, не переставая, и мама, моя жесткая требовательная мама, сдалась.

Она нашла какую-то дальнюю родственницу в Москве, которая готова была предоставить нам жилье в обмен на уход за ней, и увезла меня в столицу сразу после экзаменов.

Аттестат я получила по почте.

Результаты экзаменов тоже, но они были такими ужасными, что я не поступила даже в педагогический, хотя проходной балл там был самый низкий.

Ну а чего еще можно было ожидать, если в аудитории, где мы писали тесты, было душно. Меня так ужасно мутило, что всех моих усилий хватало только на то, чтобы меня не вытошнило на парту.

Пришлось устраиваться кассиром.

— Сделала бы аборт, была бы сейчас студенткой, — сказала мама в сентябре, когда управляющая супермаркетом заметила мой живот и уволила меня в этот же день.

Я ничего не ответила и нашла работу на дому.

Мама ухаживала за лежачей тетей Валей, а я в другой комнате писала рекламные тексты.

Сочинения у меня всегда хорошо получались, не зря же я собиралась на филфак.

До самых родов я жила под осуждающим маминым взглядом, но после того, как на свет появился Даня, ее словно подменили.

Она стала ему самой лучшей бабушкой — веселой, ласковой, заботливой. Не спускала с рук, много с ним занималась, читала, играла, гуляла.

А я в это время работала на двух работах, чтобы всех нас прокормить и заплатить за квартиру. Тетю Валю в один из теплых майских дней увезли на скорой, и обратно она уже не вернулась. Ее племянница разрешила нам остаться в этой квартире, но теперь с нас брали деньги. Меньше, чем по рынку, но все же.

Поэтому днем я была кассиром (после родов устроилась обратно), а по ночам копирайтером.

Было тяжело.

Первые три года жизни своего сына я помню лишь урывками, образования я так и не получила, а счастливое студенческое время, которое мои сверстницы провели в гулянках, для меня было наполнено работой и недосыпом.

Но я ни о чем не жалею.

Зато у меня есть мой сын. Мое счастье, мой смысл жизни.

Страшно подумать, что этого худенького светловолосого мальчишки, который похож на меня как две капли воды, просто могло не быть!

— Мам, а мне тренер сказал, что я быстрый, — продолжает тараторить Даня, не подозревая о моих тяжелых мыслях. — Там нас пять мальчиков бежало, и один меня толкнул, когда мы стартовали, но я все равно его обогнал. Это круто?

— Это круто, сынок, — хвалю его я. — Ты большой молодец. Я всегда говорила, что у тебя быстрые ножки. Может быть, давай попробуем на легкую атлетику походить? Там все бегают и никто не толкается.

— Но я хочу на футбол, — удивленно возражает Даня. Замечает мое лицо и хмурит светлые бровки. — Нельзя?

— Давай дома поговорим, — уклончиво отвечаю я.

— Почему? Меня же взяли! И тренер сказал, что я молодец.

— Ты молодец. Но на футбол мы ходить больше не будем.

— Почему?! — кричит Даня на весь автобус.

И боже мой, как же остро я в этот момент ненавижу Вадима Ардовского, который снова появился в моей жизни, и опять все поломал.

Весь вечер Даня не выходит из своей комнаты, и я даю ему это время. Но когда приходит пора ужинать, а он все еще не появляется, я понимаю, что надо что-то делать.

Стучу в дверь.

— Я зайду, малыш?

В ответ молчание.

Осторожно заглядываю в комнату и вижу, как Даня лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Рядом лежит футбольный мяч, который он прижимает к себе, словно любимую плюшевую игрушку.

Даня кажется таким маленьким, таким беззащитным, что у меня больно сжимается сердце.

— Сынок?

Подхожу ближе и понимаю, что он уснул.

Устал, наплакался, и вот теперь спит. И даже во сне вздыхает так жалобно, как будто все еще переживает.

Чувство вины начинает грызть меня изнутри.

Наверное, я была не права, что сразу сказала ему «нет». Наверное, я была слишком резкой, надо было как-то постепенно подводить его к этому решению.

Но разве привести его еще на пару тренировок, а потом запретить было бы лучше?

Или я вообще должна была смириться с тем, что моего сына будет тренировать его отец, который не догадывается об их биологическом родстве?

Видеть каждый день Ардовского, которого я ненавижу, рисковать тем, что он может случайно обо всем догадаться… Разве так надо было поступить?

Может, я и смогла бы, если бы была уверена в том, что Ардовский не поломает своими тренировками моего ребенка. Но я не уверена. Вряд ли такой безответственный и небрежный к чужим чувствам человек может быть хорошим тренером для таких малышей.

Да, именно так. Я правильно поступила.

Но что тогда делать с тем, что Даня так расстроен?

Голова идет кругом.

В родительстве нет правильных ответов. Иногда кажется, что бы ты ни сделала, все равно ошибешься.

Вот прямо сейчас я чувствую себя отвратительной матерью.

Я тяжело вздыхаю, убираю из кровати мяч, укрываю сына одеялом и выключаю свет.

На всякий случай проверяю его еще пару раз посреди ночи, но Даня крепко спит.

Я же наоборот не могу уснуть: слишком изнервничалась. Вырубаюсь только ближе к утру, а просыпаюсь от звука футбольного мяча, который с тяжелым равномерным стуком врезается в стенку.

Бум, бум, бум…

На часах шесть утра. На целый час раньше того времени, когда надо вставать в школу.

— Выспался? — со вздохом спрашиваю я, заглядывая в комнату к сыну, где он с упрямым выражением лица пинает мяч в стену, а потом ловит его, падая на пол. Как вратарь.

И снова пинает.

И снова ловит.

— Да. — Даня не прекращает свою тренировку. — Кушать хочу.

— Еще бы, ты же вчера уснул и не поужинал, — говорю я, наблюдая за его реакцией.

Мы еще в ссоре или уже нет?

— Угу.

Он продолжает отрабатывать удары, и на миг я вдруг вижу в его решительно сдвинутых бровях что-то незнакомое. Не мое.

Сквозь нежное детское лицо проглядывает мужчина, которым Данил когда-то станет.

И вот сейчас, в профиль, этот будущий мужчина кажется мне очень похожим на Вадима Ардовского.

Я вздрагиваю. По спине проходит мороз.

— А можно блинчики? — вдруг спрашивает Даня. — С вареньем?

Светлые бровки умильно поднимаются, и это снова мой малыш. Мой, и только мой. Стеснительный ласковый ребенок, умный и чувствительный.

Который создан для научных лабораторий, для математических олимпиад и увлекательных книжек, а не для грубого примитивного спорта.

— Сначала каша, потом блинчики, — с улыбкой говорю я. — Тебе надо хорошо поесть.

— Хорошо!

— И в школу соберись.

— Ладно.

Меня накрывает облегчением. Кажется, все в порядке.

Конфликт исчерпан, Даня успокоился и принял мое решение.

Но после завтрака он отставляет тарелку и, серьезно глядя на меня, спрашивает:

— У нас нет денег?

Я теряюсь.

— Почему ты так решил?

— Мне из-за денег нельзя ходить на футбол? Мы бедные?

— Нет. Нет! — яростно возражаю я. — Ты же видишь: у нас есть еда, я покупаю тебе одежду, игрушки. У нас все есть!

Мой самый большой страх, что мой ребенок будет в чем-то нуждаться.

Поэтому мы и вернулись из Москвы обратно сюда, потому что там с нулем накоплений и двумя кредитами, оставшимися после маминой смерти, я не тянула нашу с Даней жизнь.

Тут хотя бы квартира осталась. Да, со старым ремонтом, но это исправимо.

Я на все заработаю, я дам свою ребенку хорошую жизнь, но мне нужно время. Время и немного удачи.

— Я поищу другие футбольные клубы, мы съездим туда и выберем хорошую команду и хорошего тренера, — обещаю я.

— Я хочу, чтобы меня тренировал Вадим!

— Вадим?!

— Он разрешил нам так его называть, — упрямо говорит сын. — Он классный, мам. Почему он тебе не нравится?

Я молчу.

— И почему он знает, как тебя зовут? — продолжает спрашивать сын.

— Он не знает.

— Он сказал «Полина», когда тебя увидел, — не дает сбить себя с толку Даня.

— Мы… — комок подступает к горлу. — Мы… Немного общались. Давно. Очень давно.

«Мы пообщались, и появился ты…»

Но этого я, конечно, не говорю и никогда не скажу.

— Не забудь, что сегодня после продленки у тебя шахматный кружок, возьми тетрадку, — говорю я, чтобы перевести тему.

— Я не успею на шахматы.

— Почему?

— Сегодня в три первая тренировка. И Вадим сказал…

— Мне все равно, что сказал Вадим! Ты не идешь ни на какую тренировку!

Я повышаю голос так резко, что сын вздрагивает. Непроизвольно втягивает голову в плечи и смотрит на меня удивленно-обиженным взглядом.

Я стараюсь никогда на него не кричать, но сейчас я еле справляюсь с собой.

Черт, как же сложно…

Делаю выдох.

— Мне не нравится ваш Вадим как тренер, — спокойно говорю я. И один бог знает, чего мне это спокойствие стоит. — Это раз. Два — нам туда далеко добираться. Три — оплата за занятия действительно выше среднего. И четыре — мне очень жаль, что ты со мной не согласен, но пока ты маленький, некоторые решения принимаю за тебя я.

Даня молчит.

—

Он пожимает плечами и относит тарелку в раковину. Потом буркает «Спасибо, было вкусно» и идет собирать рюкзак.

Я провожаю его до школы, пытаюсь поцеловать на прощание в щеку, но Даня не дается.

Ничего. Вечером помиримся.

— Я приду за тобой после шахмат, в четыре, — говорю я. — Люблю тебя, хорошего дня.

Он мотает головой и уходит по коридору вместе с толпой таких же малышей, а я убеждаю себя, что я правильно поступила.

Бегу домой, быстро переодеваюсь и уезжаю на заказ: в первой половине дня я подрабатываю в клининге, мою квартиры. Да, это не очень престижная работа, но за нее платят сразу, в этот же день. И это деньги позволяют нам с Даней держаться на плаву, пока я пишу большой сценарий, который мне заказали.

Если его примут, будет много денег. Можно будет и ремонт сделать, и в отпуск на море Даню свозить, и компьютер ему купить. Все будет. Лишь бы сценарий приняли!

Пока оттираю разводы на стене душевой кабинки, думаю над следующей сценой, которую буду писать вечером, и работа идет быстрее.

После того, как квартира сияет чистотой, я бегу домой, готовлю обед и прикидываю, не успею ли немного поспать до того момента, как надо будет идти за Даней.

Но тут звонит телефон. Незнакомый номер.

Может, это хозяева квартиры, где я была на уборке? Возникли претензии к моей работе?

— Да? — Я поднимаю трубку, и уже в следующую секунду у меня перехватывает дыхание, потому что я слышу низкий, с легкой хрипотцой, голос.

— Полина? Это Вадим Ардовский.

— Д-да… — тупо повторяю я, потому что оказалась совсем не готова к его звонку.

— У нас сегодня в три тренировка, и Данил…

— Данил не придет! — резко перебиваю его я. — Мы приняли решение, что он не будет ходить в ваш кружок.

— Хм.

— Какие-то проблемы? — агрессивно интересуюсь я.

— Только одна. Твой сын уже тут, на стадионе. Пришел со школьным рюкзаком. Я так понимаю, ты об этом не знала?

Глава 4.

— Как на стадионе? — У меня резко слабеют колени, и я хватаюсь за стену. — Он же должен быть в школе!

Я не верю. Просто не верю, что Даня мог так поступить, он же всегда был послушным мальчиком!

Сначала меня накрывает волной злости, но потом…

Потом я представляю себе его путь, и мне становится дурно.

Между школой и стадионом приличное расстояние.

Сначала надо дойти до остановки, затем сесть на нужный автобус, а потом еще идти пешком. Там минимум три дороги с оживленным движением, которые надо перейти. Там гаражи, где иногда стоят компании подростков. Там люди, там бродячие собаки, там…

Там большой взрослый мир, полный опасностей. А Даня еще слишком маленький для этого мира. Его мог увести чужой человек, его могли обидеть, его могла сбить машина, он мог потеряться!

Господи.

От ужаса я не могу нормально соображать, все перекрывает жуткий, какой-то первобытный страх за своего ребенка.

Если бы с ним что-то случилось, я бы не пережила.

Если бы с ним что-то случилось, я бы никогда себе этого не простила.

— Полина? Полина, ты тут? Ты слышишь меня? — пробивается ко мне голос Ардовского.

— Да, — хриплю я. — Я сейчас приеду и заберу его.

— Не торопись, Данил здесь под присмотром, — уверенно говорит Ардовский.

— Я все равно скоро буду. И… — Колеблюсь, но потом сухо добавляю. — И спасибо, что позвонил.

Кладу трубку первой, не дожидаясь ответа от Вадима, и вызываю такси.

Это, конечно, сильно дороже, чем автобус, а наш бюджет и так трещит по швам, но время сейчас ценнее денег.

Когда я вбегаю на стадион, меня все еще потряхивает от пережитого страха. Я нервно оглядываюсь, выискивая взглядом своего ребенка, и тут вдруг сзади на мое плечо опускается горячая тяжелая ладонь.

Я знаю, кто это, еще до того, как оборачиваюсь. Опознаю Ардовского каким-то шестым чувством, как зверь ощущает приближение хищника.

Но не это самое страшное.

Хуже всего реакция моего тела — от одного невинного прикосновения изнутри меня прокатывается горячая волна, оседая в низу живота.

Так было раньше: стоило нам потрогать друг друга, и это запускало необратимую химическую реакцию. Возбуждение и желание были сильнее страха, сильнее разумных мыслей. Я ничего не хотела так, как дышать терпким запахом его кожи, целовать, прижиматься, вплавляться в него всем своим телом.

Господи, я думала, что забыла это чувство. Была уверена, что той весной просто мне, юной и влюбленной, гормоны снесли крышу, а сейчас так не будет ни с кем и никогда.

Но вот его ладонь касается моего плеча, и все возвращается, как будто было вчера.

Это пугает до ужаса.

Я отшатываюсь в сторону.

— Руки убери! — грубо выпаливаю я.

Ардовский хмурится.

— Я всего лишь хотел сказать тебе, что Данил на стадионе, вон там, справа.

— Для этого необязательно было меня трогать!

— Необязательно, — после секундной паузы подтверждает он. Но не извиняется. — Ладно, я пошел к команде. Там как раз Макс заканчивает с ними разминку, пора переходить к игровым упражнениям.

— Сначала приведи сюда моего сына, а потом можешь идти куда угодно! — взрываюсь я. — Я думала, Даня будет ждать меня тут. Почему он на поле?

Взгляд у Ардовского становится жестким и каким-то неприязненным.

— Мой игрок, — он делает ударение на слово «мой», — приехал на тренировку. Почему он не должен быть на поле?

— Потому что я не разрешала ему приезжать сюда! И он не твой игрок, а мой сын!

— Мальчик совершил мужской поступок, приехав сюда самостоятельно, — резко отвечает Ардовский. — Думаю, он как минимум заслужил за это тренировку.

— Заслужил? — не верю я своим ушам. — Ты считаешь, что то, что он сделал, это хорошо? Даня соврал мне, ушел из школы без спроса… Он мог попасть под машину! С ним вообще могло случиться что угодно!

— Но не случилось же, — рассудительно замечает Ардовский.

Что?!!

Как же мне сейчас хочется вцепиться ногтями в его отвратительно красивое лицо и расцарапать его до крови. Он не имеет ни малейшего понятия о том, что такое бояться за своего ребенка!

— Вот поэтому, — выплевываю я с ненавистью, —

— Прости, Полина, нет времени слушать твою истерику, — властно перебивает меня Ардовский. — Надо идти на тренировку к детям. Тем самым, на которых мне, по твоим словам, плевать.

— Стой!

— Данила я приведу к тебе после тренировки. А ты пока успокойся, — говорит он с типично мужским пренебрежением. — Не надо орать на пацана только потому, что он посмел вылезти из-под твоей юбки. Рано или поздно это все равно произойдет, Полина. Смирись.

Это настолько по-хамски звучит, что я даже не нахожусь, что ответить.

Просто стою с открытым ртом, пока Ардовский поворачивается ко мне спиной и уходит на футбольное поле.

Какое он вообще право имеет мне такое говорить?! Еще и с таким видом, как будто он гораздо лучше знает, как надо воспитывать детей.

Он хотя бы одного ребенка воспитал?!

Я вдруг вспоминаю, что у Ардовского есть жена и что вполне возможно и дети могут быть.

Да, об этом я не подумала.

Но это все равно не дает ему права учить меня, как я должна общаться со своим сыном!

Даже если чисто технически это и его сын тоже.

Черт.

Я делаю прерывистый вдох и сажусь на скамейку. Сердце дико колотится, лицо горит.

Кажется, я и правда была близка к истерике.

Что со мной творится? Я взрослая самостоятельная женщина. Я пережила гораздо больше, чем многие в моем возрасте. Я умею спокойно вести даже самые трудные разговоры и умею не реагировать на хамство. Работа кассиром в супермаркете — тот еще тест на стрессоустойчивость.

Но стоило Вадиму Ардовскому опять появиться в моей жизни, как все мое самообладание полетело к чертям.

Я зябко обхватываю себя руками — слишком легко оделась из-за спешки — и иду ближе к полю, чтобы посмотреть на Даню. Он по факту старше всех этих ребят, потому что родился в начале года, но если бы я не знала этого, причислила бы его к самым младшим.

Почти все мальчишки тут крепкие, спортивные, очень напористые, а Даня на их фоне теряется. Он худенький, невысокий и совершенно неагрессивный.

Господи, ну зачем ему этот футбол?

У меня сжимается сердце, когда я вижу, как плечистый пацан с рыжими волосами грубо выбивает у Дани мяч, и мой сын летит на землю.

— Данил, все в порядке? — кричит с другой стороны поля Ардовский.

Мой сын кивает и встает.

— Посиди пока.

Даня идет к скамейке и тут замечает меня. Вспыхивает, опускает взгляд, и больше не смотрит в мою сторону до самого конца тренировки.

Звучит свисток, мальчишки собираются вокруг тренеров.

Даня стоит рядом с Ардовским и так старательно ловит каждое его слово, что внутри меня начинает ворочаться что-то, похожее на ревность.

Ардовский что-то втолковывает игрокам, а потом широко улыбается и, наверное, шутит, потому что все тут же взрываются хохотом. Даня тоже смеется.

Мальчишки расходятся, чтобы убрать поле после тренировки, а Ардовский кладет Дане руку на плечо и кивает в мою сторону.

Даня вздыхает и тоже кивает.

Они оба идут ко мне. Такие непохожие.

Высокий плечистый Вадим, смуглый и черноволосый, и мой Даня, тоненький, маленький, похожий на одуванчик со своими светлыми пушистыми волосами.

Лицо Ардовского спокойное и серьезное, а вот Даня явно перепуган.

Его напряженная спина и опущенные плечи ранят меня так сильно, что я почти забываю свой страх и свою злость.

Конечно, я не буду на него кричать.

Я просто заберу его сейчас домой, и мы уже там обо всем поговорим. После ужина. В спокойной обстановке.

Без Ардовского.

Я уже открываю рот, чтобы сказать ему «До свиданья», но не успеваю.

— Мы обсудили с Данилом сегодняшнюю ситуацию, — говорит Вадим, перехватывая инициативу. Его рука все еще лежит на плече у сына. — Он мне пообещал, что такое больше не повторится. Правда?

— Правда, — бормочет Даня, не глядя на меня. — Прости, мам.

— Кто не слушает родителей, тот не едет на турнир, — серьезно сообщает Ардовский. — В спорте без дисциплины никуда. Но так как это в первый раз, предлагаю ограничиться предупреждением. А еще двумя кругами по стадиону и двадцатью отжиманиями.

— И тогда я поеду на турнир? — дрожащим голосом уточняет Даня.

— Если это будет зависеть от меня, то да.

Даня облегченно выдыхает и бросает на меня робкий взгляд.

Я пока ничего не могу ему ответить, потому что совсем не была готова к такому повороту разговора.

Что происходит?!

Ардовский почему-то встал на мою сторону и даже придумал какое-то тренерское наказание для Дани, хотя сам же мне говорил, что одобряет его поступок.

Ничего не понимаю.

— Отдохнешь немного, Данил, или сразу побежишь? — спокойно спрашивает Ардовский, который в отличие от меня чувствует себя абсолютно непринужденно.

— Сразу, — быстро говорит сын. — Я не очень устал.

— Хорошо. Тогда вперед.

— Мам, подождешь?

— Конечно, — бормочу я. — Давай воду пока, я подержу.

Когда Даня снова убегает на поле, я поворачиваюсь к Ардовскому:

— Ну и что это было?

— Данил нарушил дисциплину, — пожимает тот плечами. — Приехал на тренировку без твоего согласия. И хотя по-человечески я целиком и полностью за него, но как тренер я не имею права так это оставить.

Ладно. Допустим.

— А зачем ты пообещал ему, что он поедет на турнир? — зло спрашиваю я.

— Я не обещал. Но я хочу, чтобы он поехал.

— А я не хочу, чтобы он ходил к тебе на тренировки, — цежу я сквозь зубы.

Ардовский смотрит на поле, где Даня идет на второй круг, и вдруг спрашивает хрипло и негромко:

— Полина, ты когда-нибудь любила что-то так сильно, что ради этого готова была на все?

Я вздрагиваю.

«Любила… Тебя….»

— Что ты имеешь в виду? — так же хрипло отвечаю я.

— Твой сын влюблен в футбол. Я это вижу. Я был таким же. Запрещать бесполезно. Он все равно найдет способ, как попасть на поле. Я это понимаю, а ты, кажется, нет.

— И что ты предлагаешь? — беспомощно спрашиваю я.

— Забудь про то, что ты меня ненавидишь. И посмотри на меня как на тренера, который может многое дать твоему сыну. Я научу его всему, что смогу. Обещаю. Можем и дополнительные занятия организовать, если надо будет.

Ардовский

— Пытаешься загладить вину? — выдавливаю я, стараясь звучать максимально зло и цинично.

— А что если да?

Глава 5.

Ардовский смотрит на меня, сунув руки в карманы, и его взгляд такой острый, такой изучающий, что мне хочется отвернуться.

— Не верю, что ты чувствуешь себя виноватым, — бормочу я.

— Не чувствую, — соглашается он. — Но ты до сих пор злишься. Я уже начинаю думать, что и правда что-то натворил. На что ты так сильно обижена, Поля?

— Не называй меня Полей, — цежу я.

— Окей. — Ардовский терпеливо вздыхает. — Пусть будет Полина. Что не так, Полина? Я понимаю, если бы я тебя бросил беременную, как это сделал какой-то козел после меня. Но у нас все было взаимно, разве нет? Мы оба получали удовольствие, вот и все. И ты с самого начала знала, что я скоро уеду.

— Откуда?! Ты мне ни разу не говорил, что ты тут ненадолго.

— Ты же знала, что я футболист, знала, где я играю.

— Я понятия не имела, где ты играешь, — устало говорю я. — Я просто была влюблена в тебя по уши, вот и все. Мне было плевать, чем ты занимаешься.

Он недоверчиво усмехается.

— Да ладно? Еще скажи, что не гуглила про меня информацию.

— Нет, конечно.

Ардовский вытаскивает руки из карманов, а потом снова их прячет. Откашливается, будто хочет что-то сказать, но не говорит. Кажется, в его непрошибаемой уверенности возникла небольшая трещина.

— Ну… тогда, прости?.. — наконец роняет он. — Кстати, я потом искал тебя, когда приезжал летом. Даже у мамы твой номер взял, но он оказался отключенным. Ты, видимо, поменяла его, когда переехала.

— Какая поразительная настойчивость для того, у кого все это время была девушка в Краснодаре, — ядовито говорю я.

Ардовский вздрагивает, в глазах появляется легкое смущение, которое тут же сменяется вызовом.

— А говоришь, не искала про меня информацию в интернете, — насмешливо говорит он.

— Не искала. Это твоя мама мне сказала. Надеюсь, что ты на этой девушке хотя бы женился. Хоть какой-то бонус за твои измены.

— Нет, женился я в итоге на другой, — говорит Вадим и едва заметно усмехается. — Приятно, что тебя все еще интересует моя личная жизнь, Полина.

— Не интересует.

— Скучала по мне?

От его наглости перехватывает дыхание.

— Вадим, — говорю я ласково, хотя внутри кипит ярость. — Я через несколько месяцев забеременела от другого. Похоже на то, что я скучала?

У него едва заметно дергается мускул на щеке, но он выдает широкую ухмылку.

— Одно другому не мешает. Я вот скучал по тебе.

— В таком случае мне безумно жаль твою бывшую девушку. И жену тоже жаль, — отрезаю я.

— Ты изменилась, — задумчиво говорит Ардовский, снова обводя меня взглядом, от которого по всему телу пробегают мурашки.

— Ты уже это говорил, — сухо отвечаю я и отворачиваюсь, давая понять, что разговор окончен.

С поля к нам бежит запыхавшийся раскрасневшийся Даня.

— Вадим! Я сделал двадцать пять отжиманий вместо двадцати! — кричит он.

— Красавчик. — Ардовский дает ему пять, и мой сын радостно отбивает его ладонь.

В моей груди ворочается смутное раздражение.

Даня не любит чужих. Долго привыкает к людям.

Прошло полгода, прежде чем у него в классе появились друзья, потому что он далеко не сразу готов открываться и общаться.

Почему тогда к Ардовскому он так тянется? Неужели и правда чувствует что-то?

Или это просто Ардовский включает свое сумасшедшее обаяние, пытаясь перетянуть Даню на свою сторону?

Но зачем?

— Ты решила насчет футбола? — спрашивает Ардовский, когда Даня убегает в раздевалку.

— Еще нет.

— Если вопрос в оплате занятий, то не парься. Я взял этот клуб под свою финансовую опеку, все занятия и поездки для детей будут бесплатными, форму тоже закупаем за мой счет. Летом еще заменим покрытие на поле, и отремонтируем все помещения. Так что клуб будет просто конфетка.

— Откуда такая щедрость? — язвительно спрашиваю я, старательно скрывая удивление.

— Поля, — улыбается Ардовский. — Для меня это копейки.

— Ты подпольный миллионер?

— Скорее миллиардер, — пожимает он плечами. — И почему подпольный? Я успешный футболист с хорошими контрактами. Я не скрываю своих доходов. Последний контракт у меня был на тридцать миллионов в год.

— Тридцать миллионов рублей? — удивляюсь я.

— Долларов, — усмехается он.

Даже так…

— Э… рада за тебя, — неуклюже говорю я.

Никогда не думала, что Вадим Ардовский богат.

В моей голове спорт никогда не был связан с деньгами.

Но теперь мне, наверное, чуть больше понятно, почему Ольга Викторовна так старалась не подпустить меня к своему сыну. Почему так требовала аборт и почему обвиняла меня в том, что я дрянь и проститутка, которая специально легла под ее драгоценного мальчика.

Она боялась, наверное, что я буду претендовать на деньги Вадима. И я, и наш будущий ребенок.

Мы виделись с ней сразу после моего возращения в город. Почти два года назад.

Случайно пересеклись в супермаркете.

— Здравствуй, Полиночка, — проговорила она тогда, цепко меня разглядывая. — Рада тебя видеть. В гости приехала?

— Здравствуйте. Нет, вернулась.

— Одна или с…

— Мама! — вдруг закричал Даня, стоявший у полок со сладостями. — Мама, можно я возьму эти вафельки?

— Можно, — выдохнула я, а Ольга Викторовна моментом изменилась в лице.

— Какой милый малыш, — процедила она.

— Этот малыш не имеет к вашей семье никакого отношения, — резко ответила я. — Его отец из Москвы.

— Да я сама вижу, что не имеет, — она снова глянула на Даню. — Совсем другие гены. Вадим в его возрасте был крепыш, а твой хилый какой-то. С филфака, наверное, муж у тебя, да? Они там все хилые. Когда я училась, у нас…

— Всего хорошего, — перебила я.

И мысленно пожелала ей сдохнуть.

Может, мои проклятия и подействовали, потому что я от кого-то слышала, что у Ольги Викторовны отказали ноги, и теперь она на улице появляется очень редко и только в коляске.

Что ж, меньше шансов

И не нужны мне ни деньги ее сына, ни он сам.

Мы с Даней справимся и без этой семейки.

— Мы поехали, — говорю я, когда вижу выбегающего из раздевалки сына.

— Где у тебя машина? — спрашивает Ардовский.

— У нас нет машины, — отвечает вместо меня подошедший Даня. — Мы на автобусе ездим.

— Это гораздо удобнее, — возражаю я и беру сына за руку. — У нас остановка прямо возле дома.

— Мам, ты что? — сын изумленно поднимает на меня голубые глазенки. — Там от остановки топать и топать.

Черт.

Как же сложно врать, когда рядом ребенок.

— Я вас отвезу, — сообщает Ардовский.

— Не надо, — быстро говорю я, но мои слова тонут в радостном вопле Дани.

— Отвезу вас, — с нажимом повторяет Ардовский. — Ты в том же доме живешь?

— Да, — нехотя бормочу я.

— Тем более. Значит, нам по пути.

— Вадим, а откуда ты знаешь, где мы живем? — любопытничает Данил.

— Мама тебе не разве говорила, что мы с ней знакомы?

— Говорила.

— Ну вот, — широко улыбается он.

Даня семенит рядом с Ардовским, который уверенно шагает в сторону парковки, и мне ничего не остается, как пойти следом за ними.

Глупо устраивать сейчас скандал.

— Вадим, а какая у тебя машина? — снова лезет с вопросом Даня.

— Большая, — ухмыляется Ардовский и легким, очень естественным движением взъерошивает ему волосы.

Даня не делает попытки увернуться, как это обычно бывает, когда не очень знакомые люди пытаются его потрогать.

И мне это не нравится.

Как не нравится и та восторженность, с которой Даня смотрит на Вадима.

«Ардовский просто довезет нас до дома, и все, — мысленно успокаиваю себя я. — Первый и последний раз. Ничего страшного не должно случиться. А дома мы уже поговорим с Даней про субординацию и про то, какими должны быть отношения с тренером».

— Ого! — ахает Данька, когда видит шикарную, сверкающую черной полировкой машину. — Какая крутая! Только я не знаю, что это за марка.

— Феррари, — говорит Ардовский. — Хочешь сесть вперед?

— А у тебя есть детское кресло? — ледяным тоном перебиваю я.

— Э. Кресло?

Я вздыхаю. Детей у него точно нет — могу поспорить на что угодно.

— Это специальное такое сиденье, маленькое, — важно объясняет Даня. — Чтобы пристегнуть ребенка. То есть меня. Мы так в такси ездили, когда еще в Москве жили.

— Интересно… А обычное не подойдет?

— Не подойдет, — бескомпромиссно сообщаю я. — Так что спасибо за предложение, но мы лучше на автобусе.

Ардовский хмурится.

— Посидите тут в машине пару минут, — вдруг говорит он. — Я скоро вернусь.

— У нас нет лишнего времени! — сопротивляюсь я, но дверь уже открывается, и мой ребенок довольный плюхается на заднее сиденье, а Ардовский быстрым шагом спускается куда-то к дороге. — Вадим!

Черт.

Ну не бросим же мы его машину открытой?

— С ногами осторожнее, — со вздохом прошу я Даню. — Не испачкай тут ничего. А то Вадим будет ругаться.

— Не будет, — мотает головой мой сын. — Он добрый. Он меня сегодня похвалил, что я классно пас отдал! И всем сказал: смотрите, како й хороший пас у Данила получился.

Даня говорит это так гордо, что у меня сердце сжимается.

Да знаю я, знаю, что ему не хватает мужского влияния в жизни. Поэтому я в целом и согласилась на этот футбол. Но кто же знал, что все так неудачно сложится?

— Мам, а мы можем позвать Вадима в гости? — прыгает на сиденье сын. — Я ему свои карточки покажу футбольные. И свои мягкие игрушки.

— Дань, он твой тренер, — твердо пресекаю я этот восторженный поток. — Это то же самое, что учитель. С ними так не общаются. Ты же вашу Марину Евгеньевну не зовешь к себе в гости?

У Дани на мордашке отражается настоящий ужас, и он быстро начинает мотать головой.

— Кстати, о школе. Как ты оттуда умудрился уйти? — спрашиваю я. — Тебя же не должны были отпускать с продленки.

— Я сказал, что нам пора к врачу и что ты меня ждешь на улице, — объясняет сын.

— Врать нехорошо.

— Я знаю. Но если бы я не соврал, я бы не попал на тренировку.

— И что? Это конец света?

— Да, — очень серьезно говорит Даня.

И я даже не нахожусь, что ответить.

В голове сами собой всплывают слова Ардовского: «Твой сын влюблен в футбол. Запрещать бесполезно. Он все равно найдет способ, как попасть на поле».

Хочу ли я, чтобы мой ребенок мне врал?

Или лучше встать на его сторону, рискуя тем, что Даня привяжется к тому, кого вообще не должен знать?

Мои размышления прерывает Ардовский.

— Вот! — кричит он издалека и демонстрирует на вытянутой руке детское кресло.

— О господи, — бормочу я. — Все-таки нашел где-то.

Может, внешне Даня с Вадимом и непохожи, но ослиное упрямство в достижении целей — это определенно то, что их объединяет.

Не знаю даже, плакать от этого или радоваться.

— Мама, мама, смотри! — дергает меня Даня. — Кресло! Значит, мы поедем? Поедем с Вадимом? Можно, да? Мам! Ну мам!

— Можно, — сдаюсь я.

Как будто у меня был выбор.

— Ура! Ты самая лучшая мама!

— А ты сегодня лишен мультиков, — мрачно говорю я. — За побег из школы и за мой почти инфаркт.

— Ну и ладно, — совсем не огорчается Даня.

— Где ты это взял? — не выдерживаю я, когда сияющий Ардовский подходит к нам с этим дурацким креслом.

— Купил у таксиста, которого тормознул на дороге.

— И что? Он просто так взял и продал тебе его?

— Я много предложил, — усмехается Вадим.

— Стоило так стараться ради нас… — бормочу я.

— Мне не сложно, — пожимает он плечами.

Ардовский наклоняется, чтобы поставить кресло в машину. Его белая футболка задирается, открывая полоску голой кожи над поясом спортивных штанов, и я резко отворачиваюсь, потому что кровь бросается мне в лицо.

Ужас. Мне что, все еще восемнадцать? С каких пор меня смущает вид обнаженной мужской спины?

Тем

Боже!

О чем я только думаю?!

Перестань, Полина. Срочно перестань.

Не поднимая взгляда, я помогаю Дане залезть в кресло, пристегиваю его, а сама иду на заднее сиденье.

Это не самый плохой вариант, потому что здесь хотя бы мне не придется разговаривать с Ардовским.

Но очень быстро я понимаю, как сильно была не права.

Потому что чертов Ардовский начинает разговаривать с Даней! И это гораздо. Гораздо хуже.

Глава 6.

Вадим

Данил смотрит на приборную панель с таким восторгом, как будто первый раз видит машину.

— Будешь мне дорогу показывать? — спрашиваю у него. — Я помню, куда ехать, но могу запутаться. Или лучше навигатор включить?

— Я сам покажу! — Данил едва не выпрыгивает из штанов. — Я знаю! Вот здесь прямо надо! А потом направо.

Он предлагает мне довольно длинный путь. Наверное, так едет автобус, на котором его возит сюда Поля.

И хотя я уверен, что можно где-то срезать через дворы и доехать быстрее, я киваю.

Все равно никуда не тороплюсь.

— Здесь направо? — спрашиваю я, подъезжая к перекрестку.

— Здесь, — солидно кивает Данил.

Забавный.

От кого она его родила?

В первую секунду когда я их встретил и вдруг осознал, что это может быть мой сын, меня накрыло жесткой паникой. А потом после резкого ответа Поли пришло облегчение.

Облегчение… и еще что-то.

Глухое раздражение, переходящее в злость.

Да, тупо злиться, что девчонка, с который я весело провел пару недель, почти сразу прыгнула в постель к кому-то другому. Тупо. Я ведь и сам, пока с ней гулял, был по факту в отношениях.

Но я все равно бешусь.

Потому что Поля… Это Поля.

Когда я уехал и оставил ее в слезах, таким мудаком себя чувствовал. Вроде и не планировал ничего с ней продолжать, но вернулся в Краснодар и понял: не получается закончить. Все равно думаю про то, как с ней было классно.

Ленка, с который мы тогда официально были парой, меня в аэропорту встречает, целует, на шею вешается, а я не могу. С души воротит. Расстался с ней на следующий день.

Впереди была неделя жестких тренировок, потом не менее жесткие матчи за выход в плей-офф, но даже когда я подыхал от усталости, перед глазами стояла Поля. Светловолосая, с робкой улыбкой и тонкой талией, на которой так хорошо смотрелись мои руки.

Меня никогда не привлекали хорошие девочки, они обычно были слишком скучными для тех развлечений, которые мне нравятся. Но вот Поля зацепила. К ней тянуло так, что внутри аж все сворачивалось от желания.

Плей-офф и травма плеча помогли мне успокоиться и прочистить голову, но когда я летом приехал в родной город, не смог удержаться. Пошел к знакомому дому и подъезду и позвонил в дверь. Решил, что если откроет не Поля, а ее мама, наболтаю что-нибудь. Но никто не открыл.

Когда понял, что других вариантов нет, спросил у мамы, где ее ученица.

— Поступила и уехала, — отрезала она. — Тебе какое дело?

— Скучно. Погулять с ней хотел.

— Знаю я твои прогулки!

Но телефон ее мне все-таки дала. Правда толку? Там никто не отвечал, только гудки шли.

Не судьба.

И вот прошло столько лет, и я снова встречаю Полину.

Встречаю в том же городе, где я ее когда-то целовал на каждой из скамеек набережной и прижимал к каждому дереву центрального парка.

Самое забавное, что внешне Поля почти не изменилась. Такая же голубоглазая девчонка, даже волосы той же длины. И фигурка по-прежнему изящная, роды ее не испортили.

Вот только взгляд теперь у нее другой. Взрослый, злой. И голос такой, что им можно, блин, океан заморозить.

— Здесь прямо, — говорит Данил.

— Спасибо.

Я искоса разглядываю пацана, пытаясь найти в нем хоть какие-то черты его неведомого папаши. Но ничего не нахожу.

Данил — просто копия своей мамы.

Если не считать любви к футболу.

— Тебе нравилось в Москве? — спрашиваю я пацана.

— Не знаю.

Вообще он такой, робкий. Ему другие ребята задают вопросы, а он глаза в пол опускает и молчит. Макс, второй тренер, сегодня спросил, какой ногой ему удобнее по мячу бить, а Данил пробормотал что-то еле внятное и все.

Но со мной он вроде нормально разговаривает.

— А где лучше: в Москве или тут? — продолжаю я.

— Тут. Мне в школе больше нравится, чем в садике. Там воспитательница кричала все время. А еще у меня тут своя комната есть.

— А в Москве не было?

— Нет. Там тоже было две комнаты, но в одной была бабушка, а в другой мы с мамой. А когда бабушка умерла, мама сказала, что нам надо вернуться, потому что денег ма…

— Даня! — звучит резкий окрик Полины с заднего сиденья.

— Что? — Он непонимающе хлопает ресницами.

Пользуясь тем, что мы стоим на светофоре, я оборачиваюсь.

Лицо Поли раскраснелось, голубые глаза сверкают яростным огнем.

— Мои соболезнования, — тихо говорю я, и мне мучительно хочется протянуть руку и коснуться ее щеки. — Я не знал про твою маму.

— Ты и не должен был, — сухо отвечает она и отворачивается к окну.

— У бабушки был рак, — влезает Данил. — Ей сначала сделали операцию за много денег, и она домой вернулась, но уже не играла со мной. А потом… — У него вдруг едва заметно срывается голос. — Потом…

— Мне очень жаль, — быстро говорю я, пока он не расплакался.

Понятия не имею, что делать с плачущими детьми.

— Мне тоже, — очень по-взрослому вздыхает Данил. — Жалко, что у человека только одна бабушка бывает.

— Две, — машинально поправляю я. — Одна со стороны мамы, а другая от папы.

— Так у меня нету папы, — возражает Даня. — Поэтому и бабушки от него тоже нету.

— А куда он…

— Наш дом! — почти выкрикивает Полина. — Останови тут.

В голосе у нее настоящая ярость.

Я торможу у шестого подъезда (надо же, до сих пор помню, какой) и хочу помочь Дане отстегнуться, но со стороны

Когда только успела выскочить из машины?

Она молниеносно забирает сына, приобнимает за плечи и протягивает ему ключи:

— Солнышко, отнеси домой рюкзак и вещи с футбола, чтобы не таскать их. Мы с тобой сейчас еще в магазин за булочками пойдем. А я тебя тут подожду, заодно поговорю с твоим тренером про расписание занятий.

Голос у Поли ласковый, но взгляд обещает мне скорую смерть.

Как только Даня скрывается за дверью подъезда, Полина резко делает шаг ко мне и шипит как змея:

— Если ты еще раз посмеешь лезть к моему ребенку с такими вопросами, я тебя задушу. Тебя не касается наша семья, тебя не касается, кем был его отец, тебя вообще ничего не касается из жизни моего сына. Ты понял меня, Ардовский?

— Понял, — хрипло соглашаюсь я и продвигаюсь к ней еще ближе.

Она пылает от негодования, она вся такая горячая, яростная, настоящая, что у меня внутри вспыхивает больное и совершенно неуместное сейчас желание.

Не могу оторвать взгляда от ее губ. Алых, искусанных и таких манящих, что я почти вспоминаю их вкус. Хотя это было… сколько лет назад?

Мои руки будто сами собой касаются ее запястья. Я обжигаюсь о ее нежную прохладную кожу, между нами искрится напряжение, но это длится буквально секунду, прежде чем Полина меня резко отталкивает.

— Больной? — задыхаясь, спрашивает она. — Не смей меня лапать.

— Лапать? Поль, я просто взял тебя за руку.

Она отступает от меня дальше.

— Ты что-то еще хотела мне сказать? — мягко спрашиваю я. — А то там скоро уже Данил вернется. Кстати, это нормально — отпускать его одного в подъезд? У вас там безопасно?

Ее голубые глаза снова вспыхивают ненавистью.

— Не твое дело. И не думай, что я не вижу, как ты пытаешься понравиться Дане. Не знаю, зачем ты это делаешь, но прекрати это. Немедленно. Не общайся с ним больше.

— Я его тренер. Я не могу с ним не общаться.

— У вас есть и другие тренеры.

— С другими он не разговаривает. А со мной разговаривает, как видишь.

Полина угрюмо молчит. Не похоже, чтобы ей это нравилось.

Кажется, она реально думает, что я что-то специальное делаю, чтобы Даня со мной общался, но правда в том, что я ничего не делаю.

Я где-то слышал, что детям просто нравятся те, кому нравятся они, а мне этот пацан на самом деле чем-то симпатичен.

Не знаю чем.

Может, из-за того, что он копия Поли.

Может, из-за того, что он забавный и какой-то абсолютно искренний даже на фоне других детей.

А может, мне нравится его любовь к футболу и то, как он старается на поле, хоть у него и хуже всех получается.

Не хватает все-таки напора пацану. Упражнения он делает отлично, а как на поле выходит — сразу теряется. Стоит весь неуверенный.

Впрочем, откуда ему взять уверенность? Отец непонятно где и кто, бабушка умерла, остается одно мягкое мамино воспитание.

Я по себе знаю, что хорошего в этом мало. Неизвестно еще, что бы со мной было, если бы я в девять лет не прошел отбор в московскую футбольную академию.

— Слушай, Поль, — говорю я максимально мирным голосом. — Ты же понимаешь, что твоему сыну нужно мужское общение. Я бы мог, например…

Я не успеваю договорить, потому что хлопает дверь подъезда и оттуда выходит Данил.

Полина тут же бросается к нему и берет его за руку как маленького. Смотрит на меня враждебно.

— Спасибо, что подвез. Нам пора в магазин. Даня, скажи спасибо своему тренеру.

— Спасибо, Вадим, — широко улыбается он. Я вижу, что внизу у него не хватает двух зубов. Забавно выглядит. — У тебя классная машина.

— В следующий раз дам порулить, — подмигиваю я.

— Твой тренер шутит, — говорит Полина с каменным лицом. — Идем, солнышко.

Они уходят в противоположную от меня сторону, и пока Полина целеустремленно шагает вперед, ко мне поворачивается Данил и украдкой машет ладошкой. Я улыбаюсь и машу ему в ответ. Данил важно кивает, отворачивается и семенит за мамой.

Надо садиться в машину, а я почему-то стою и смотрю им вслед. Какое-то странное чувство пустоты, которое расползается внутри в тот момент, когда они скрываются за поворотом.

Будто все самое осмысленное и интересное, что происходило сегодня, закончилось.

Может, еще какую-нибудь группу взять для тренировки? Забить максимально расписание, чтобы там не осталось ничего, кроме футбола и моей личной восстановительной программы?

Рассеянно сажусь в машину и еду в сторону маминого дома. Тут недалеко, всего пару дворов.

Оставляю тачку во дворе, поднимаюсь и еще с лестницы слышу шум телевизора. Кажется, у мамы ухудшается слух, но признавать она это категорически отказывается.

— Привет, — говорю я, входя в зал.

Мама, удобно расположившись на диване, смотрит какой-то исторический фильм. Она их обожает.

— Здравствуй, сыночек. — Мама тут же выключает фильм и тянется ко мне.

Я обнимаю ее, целую в щеку.

— Как твои дела? Почему ты одна? Где Надя?

Надя — сиделка, которую я нанял, когда у мамы перестали слушаться ноги. Мне повезло, что они с Надей быстро нашли общий язык, и я мог за маму не переживать.

— Ей на почту надо было сходить, я ее отпустила. Тем более я знала, что ты скоро вернешься. Поможешь мне в кресло пересесть? Я тебе чаю вскипячу и пирожки из холодильника достану.

— Не хочу, мам, спасибо. Сиди, не напрягайся.

— Как у тебя дела?

— Да все нормально. Мелких потренировал, а до тренировки еще заглянул в квартиру, которая на Ленина, посмотрел ее. Хорошая. Уже договорился, что сниму.

Мама поджимает губы.

— У тебя дома своего нет, что ты хочешь квартиру снимать?

— Мам, это твой дом, — мягко, но твердо напоминаю я. — Я же не на неделю приехал. Я буду жить здесь до начала лета. Мне надо тренироваться, я поставлю себе в отдельной комнате тренажеры, у меня свой график сна, еды и всего остального. Не говоря уже про личную жизнь.

— Можешь просто сказать, что мать тебе мешает, — сухо говорит она и обиженно отворачивается.

Но на меня ее манипуляции давно не действуют.

— Я буду жить отдельно. Это решенный вопрос, — сообщаю я и, пытаясь уйти от неприятной темы, добавляю: — Кстати, представляешь,

Мама резко вздрагивает.

— Твою бывшую ученицу. Помнишь? Я еще у тебя ее телефон просил, — продолжаю я. — Ее сын ко мне в группу ходит. Хороший пацан.

Мама молчит.

Вообще-то ее хлебом не корми — дай посплетничать, поэтому я и упомянул про Полину. Может, мама что-то слышала про то, как она живет, где работает, от кого у нее сын.

Но ничего такого она не говорит.

Вместо этого тоном, который меня безумно бесит, сообщает:

— Тебе бы самому подумать о детях, сыночек. Годы идут. Если Тая не смогла тебе родить, так ну и бог с ней, свет на ней клином не сошелся.

— Мам, — резко обрываю я. — Кто тебе сказал, что Тая не смогла родить?

— А из-за чего еще ты с ней развелся?! — удивленно спрашивает она. — Я-то сразу поняла, что у нее по этой части не все в порядке. Все-таки эти модели, сынок, не самый лучший вариант для создания семьи. Но ты ж меня никогда не слушаешь, а я…

— Мой развод с Таей — наше с ней дело. Не твое, — с нажимом говорю я. — И я больше не хочу об этом слышать.

— Но…

— Ни одного слова. Иначе я встану и уйду.

Мать показательно шмыгает носом, но на меня это не действует.

— Давай я лучше чайник поставлю, — говорю я. — Какой тебе заварить? Зеленый?

— Нет, с бергамотом, — вздохнув, сдается мама.

Я иду на кухню и думаю о том, что про Полину она мне так ничего и не сказала.

Ни единого слова.

Глава 7.

У меня внутри настоящий хаос. Появление Ардовского все перетряхнуло в душе, перевернуло вверх дном мою налаженную жизнь, а главное — вбило клин между мною и сыном.

И это пугает больше всего.

У нас никогда не было с Даней серьезных конфликтов. Он рос вдумчивым мальчиком, с ним всегда можно было договориться, даже в раннем детстве он не был склонен к типичным истерикам малышей типа «купи-купи» или «дай-дай-дай».

Но с этим футболом он уперся так сильно, что я просто не понимаю, что делать.

По-хорошему, надо дать ему возможность заниматься тем, что нравится. Раз футбол делает моего сына счастливым, пусть будет футбол.

Но проблема в том, что с футболом сейчас неразрывно связан Ардовский, который слишком сильно интересуется моим ребенком.

У меня внутри опять поднимается злость, когда вспоминаю его вопросы про мою маму и про отца Дани.

Интересно, а если бы Ардовский узнал, что этот отец — он, что бы было?

У меня по коже моментально проходит мороз, потому что такое даже в самом страшном сне не привидится.

Говорят, что такие знаменитости или откупаются от своих незаконных детей, или силой забирают их у матери и воспитывают сами. И если от первого варианта мне просто тошно, то второй заставляет меня похолодеть от ужаса.

Нет. Никогда. Никогда в жизни Ардовский не должен узнать эту тайну.

Вечером я укладываю Даню спать, сажусь за сценарий, где как раз двое героев встречаются после разлуки, но мысли мои не про текст.

Я почему-то думаю про тот момент, когда чертов Ардовский взял меня сегодня за руку.

Меня моментально затрясло, внутри словно лопнул огненный шар, а кожа покрылось мурашками и стала такой болезненно чувствительной, что я до сих пор ощущаю отпечатки его пальцев на запястье.

Как клеймо.

Господи, я буквально ненавижу себя за то, как все мое тело отозвалось на его прикосновение.

Против моей воли, да!

Но отозвалось.

Наверно, это какая-то мышечная память, с которой сложно что-то сделать, ведь Ардовский — единственный, с кем я была.

И с ним мне было хорошо.

Хорошо…

Какое же это пустое и неуклюжее слово, которое никак не отражает того счастья и ощущения невероятной цельности и правильности, которое я получала, когда руки Вадима гладили меня, когда он целовал меня, когда укладывал голову ко мне на колени, а я перебирала его волосы.

Столько лет прошло.

А стоило ему один раз меня потрогать, и как будто по проводам заброшенной электростанции вновь пустили ток…

Я резко встаю из-за рабочего стола, иду в ванную, умываюсь ледяной водой и возвращаюсь к ноутбуку.

Некогда страдать и думать про прошлое. Мне надо написать еще одну сцену. А потом лечь спать. Завтра — очередной непростой день.

Утро получается очень сумбурным, потому что мы просыпаем. Я не слышу будильник, меня будит Даня, и мы с ним суматошно бегаем по квартире, забыв на время и о футболе, и о Вадиме.

Я отвожу Даню в школу, чудом успев за две минуты до звонка, а потом возвращаюсь и начинаю собираться на свою работу.

Сегодня это трехкомнатная квартира в центре, клининг перед заездом жильцов.

Хороший заказ, особенно если там мебели будет мало.

Такие квартиры мыть намного проще и быстрее, чем захламленные, а платят за них примерно столько же.

Если я управлюсь до обеда, то успею еще одну сцену написать. Или хотя бы половину.

Надо поторопиться на самом деле: чем раньше я сдам сценарий, тем быстрее я получу деньги.

Конечно, если его примут.

Но об этом я предпочитаю не думать.

Если сразу представлять, что мои многодневные труды окажутся бессмысленными, то вообще не захочется ничего делать. Проще уж тогда лечь на пол и помереть.

Но я не могу себе такое позволить. У меня ребенок.

И всю жизнь мыть чужие квартиры я тоже не смогу, так что надо всеми силами выкарабкиваться в другую профессию, где будет больше денег и перспектив.

А пока… Пока вот так.

С огромной сумкой на плече, где лежат все мои моющие средства, тряпочки и запасная одежда, я звоню в домофон элитного дома — ровно за пять минут до назначенного времени.

Мне открывают сразу, даже не спрашивают, кто.

Поднимаюсь на лифте на нужный этаж, выхожу с заученной профессиональной улыбкой и уже готовлюсь сказать: «Добрый день, я из клининговой фирмы, меня зовут…»

Но слова застревают в горле мерзким комком.

Потому что на пороге квартиры стоит Ардовский.

— Полина?

Он растерянно смотрит на меня.

Я бы очень хотела сказать, что ошиблась дверью и что просто проходила мимо, но сумка с логотипом клининговой компании не дает этого сделать.

Краска заливает щеки, я изучаю взглядом свои кроссовки, и мне безумно хочется провалиться сквозь землю.

Я

Я вообще не считаю никакую работу унизительной, но убираться… у него?

Это какой-то новый уровень издевательства над моей самооценкой.

Но я справлюсь.

Справлюсь.

Я быстро-быстро моргаю, не давая предательским слезам выкатиться, и поднимаю голову. Улыбаюсь.

— Здравствуй, — говорю я фальшивым дружелюбным тоном. — Неожиданная встреча. Не мог бы ты пустить меня в квартиру? У меня просто сейчас рабочее время начнется.

Ардовский молча отступает в сторону, давая мне войти.

Но едва я ставлю сумку на пол и хочу разуться, как он хватает меня за руку.

— Что происходит, Поля? — спрашивает он резко и требовательно. — Почему ты работаешь уборщицей?

— Странный вопрос, — говорю я с натужной улыбкой. — Потому что людям нужны те, кто будет убираться в их квартирах, это вполне логично. Клинер вообще очень востребованная профессия. Ты и сам это можешь подтвердить. Ты ведь не вызвал сегодня учителя или музыканта, правда?

— Поля. — Его пальцы сжимают сильнее мое запястье. — Срать я хотел на востребованность этой профессии. Почемуты этим занимаешься?

Это «ты» хлестко ударяет по остаткам моей самооценки, и сейчас сдержать слезы еще сложнее, чем когда я только сюда зашла.

Но я справляюсь. Мне помогает злость.

— Потому что, представь себе, мне в супермаркетах почему-то не дают бесплатно продукты, — огрызаюсь я и выдергиваю свою руку из его хватки. — И одежду ребенку тоже надо на что-то покупать. И канцтовары. И игрушки. На все нужны деньги, что поделать. И какое тебе дело до того, как я их зарабатываю?

— Ты же в Москве училась, — сквозь зубы говорит Ардовский. — Неужели не нашлось более подходящей для тебя работы?

— Я не доучилась, — отрывисто говорю я. — Ясно?

— Из-за того, что… — Он хмурится.

— Да, из-за того, что забеременела. Еще вопросы есть? — Я вижу в его взгляде унизительную жалость и быстро добавляю: — У меня есть нормальная работа. Я начинающий сценарист. Там просто есть сложности с регулярными выплатами за сценарии, и… в общем, неважно. Тебя это не должно касаться. Там хорошая перспектива, просто довольно сложно пока равномерно распределить заработки и приходится вот так подстраховываться.

Я не собиралась ничего этого говорить. Я не планировала ничего ему объяснять.

Но почему-то говорю и объясняю.

Неужели мне все еще важно, что он обо мне подумает? Какая мне разница, кем он меня увидит — уборщицей или автором сценариев?

Но, получается, есть разница.

Ардовский смотрит на меня со странным выражением лица. Я не могу его разгадать.

— Сценарист, — медленно повторяет он. — Это здорово.

— Да, мне тоже нравится, — говорю я. — И платят хорошо.

На последней фразе я делаю особый акцент, чтобы Ардовский понял, что я не нищенка.

У меня все в порядке.

— Тебе не помогает отец Данила? — спрашивает он.

Черт, ну вот куда ты лезешь?!

— Нет, — грубо говорю я, наклоняюсь и расстегиваю молнию сумки. — Я могу приступать к работе? У меня не так много времени, а у тебя большая площадь. И за болтовню мне никто не платит.

Ардовский ничего не отвечает, зато достает из кармана телефон и что-то там делает.

Это бесит.

Так сложно пустить меня в свои комнаты или что?

— Слушай, Поля, с уборкой получилась накладка, — наконец сообщает он и спокойно на меня смотрит. — В ванной трубу прорвало и нет воды. Ты не сможешь ничего помыть. В общем, я отменил заказ в приложении.

— Но я уже приехала, — растерянно говорю я. — И с тебя все равно снимут оплату.

— Уже сняли. Всю сумму. Я написал, что к тебе нет претензий и что проблема на моей стороне, готов все компенсировать, — кивает Ардовский и выглядит при этом таким безмятежным, что до меня доходит.

— Вадим!

— Что?

— Ты врешь! У тебя все в порядке с водой!

— А ты еще и по трубам спец, Поля? — с ласковой насмешкой спрашивает он, и это почему-то звучит совсем необидно.

— Я спец по вранью, — парирую я. — Как любая мама.

Ардовский улыбается, чуть прикусывая нижнюю губу, словно хочет скрыть улыбку, и у меня вдруг останавливается дыхание.

Господи.

Даня делает так же. Особенно когда пытается не засмеяться, если я его щекочу.

Ровно так же цепляет краем зубов нижнюю губу.

Я резко отворачиваюсь, в голове шумит, пульс колотится как бешеный.

— Полина?

У него обеспокоенный голос.

— Поля, ты что?

— Все в порядке. Просто… просто… — Отговорка не находится, и вместо этого я с трудом выговариваю: — Спасибо. За отмену и… ты не обязан был, я бы помыла. Мне не сложно.

— Зато мне сложно, — хмуро говорит Вадим. Трет висок, как будто у него болит голова, и спрашивает: — Будешь кофе?

— Я не пью кофе.

— Да?

— Да.

— Прости, я забыл, наверное.

— Ты и не знал скорее всего, — легко пожимаю я плечами.

Повисает неловкое молчание.

Это еще одно подтверждение того, что у нас с Ардовским не было ничего серьезного. Несколько встреч. Мало разговоров. Много поцелуев, касаний, смеха.

И одна фатальная ошибка.

— У меня здесь только кофе, я еще не успел заказать доставку продуктов, мебель тоже только завтра привезут. Прости. Но в следующий раз, когда придешь…

— Вадим, — перебиваю я его. — Не будет никакого следующего раза.

— А мне кажется, что будет, — провокационно тянет Ардовский. — Поспорим?

Он смотрит на меня с легкой усмешкой, а в темных глазах горит вызов.

Ему развлечений что ли мало? Не с кем в кровати покувыркаться, пока жена не приехала?

— Мне пора, — сухо говорю я и снова хватаюсь за сумку. — Раз уборка невозможна и заказ ты отменил, я поеду домой, там тоже еще гора дел.

— Я тебя отвезу.

— Не надо. Вадим! Да Вадим…

Он играючи вырывает у меня из рук сумку с клининговыми принадлежностями и вытягивает ее над головой, не давая мне до нее дотянуться.

— Ты ведешь себя как ребенок! — обвиняю я.

— Я все равно еду в ту сторону, — говорит Ардовский и ловко обувается, не отпуская сумку. — Мне надо к маме заглянуть. Тебя тоже заброшу. Поехали. На автобусе ты долго будешь тащиться.

Долго.

Это правда.

Я сдаюсь

Сумку он кладет в багажник, а мне открывает дверь спереди. Помедлив, я сажусь, решив, что спорить сейчас уже нет смысла.

Вадим обходит машину, садится за руль и выезжает со двора.

Сначала мы оба молчим, и я уже с облегчением думаю, что так и будет всю дорогу, но тут вдруг он бросает:

— У меня есть связи, Поля. Я могу помочь, если надо.

— С чем?

— С алиментами. Найти этого мудака через суд и пригрозить.

— Не надо! — испуганно выпаливаю я. — Пожалуйста, не надо!

— Почему? — хмурится Вадим.

— Я не хочу видеть его в жизни Дани. И в своей тоже. Мне ничего от него не нужно.

Вадим молчит. Руки напряженно сжимают руль.

— Он знал про ребенка? — глухо спрашивает он.

— Знал, — вру я.

— Мразь.

— Мало ли мужчин отказывается от своих детей, — пытаюсь я сгладить разговор, который явно ушел куда-то не туда.

— Я бы никогда не отказался, — зло говорит Ардовский. — Никогда. Ребенок должен расти с отцом.

Моя спина моментально становится мокрой, а все тело сжимается в один напряженный комок.

От его слов мне становится страшно.

Очень и очень страшно.

Глава 8.

По-хорошему, мне надо замолчать и закрыть эту тему, ради моей же безопасности, но меня словно кто-то за язык тянет.

— А если мать ребенка не хочет жить с его отцом? — спрашиваю я, вопреки страху и инстинкту самосохранения. — Что тогда делать?

— Зависит от причин. Если потому, что он козел, это одно. А если это просто ее каприз, то надо делать так, как лучше для ребенка, — сухо говорит Вадим. — Не знаю, как с девочками, но пацану точно нужен отец. Поверь, я это по себе знаю.

Интересно, а я ведь никогда не задумывалась о том, где же муж Ольги Викторовны. И был ли он вообще.

— А твой папа… — осторожно начинаю я. — Он…

— Развелся с матерью, когда мне было семь. Хотел забрать меня к себе, но по суду я остался с мамой. Отец в итоге уехал на Дальний Восток, там снова женился, сначала приезжал раз в год на мой день рождения, потом перестал, — равнодушно сообщает Ардовский, как будто его это абсолютно не волнует.

— И вы теперь совсем не общаетесь?

— Общаемся. Но это не отменяет того, что отца у меня по факту не было.

У Дани тоже нет отца.

И не будет.

Если только…

Я вдруг против своей воли думаю о том, что было бы, если бы тот разговор с Ольгой Викторовной закончился звонком Вадиму. А не тем, что она меня выгнала и отправила на аборт, пригрозив судом и оглаской.

«Нагуляла от кого-то, а теперь на нас хочешь своего ублюдка повесить? У моего мальчика вся жизнь впереди, у него невеста есть, ты ему и даром не сдалась, — шипела она мне тогда в лицо. — Марш на аборт, и только попробуй найти Вадика и что-то ему сказать, поняла? Весь город тогда узнает о том, какая ты проститутка, обещаю! Твоя мать от стыда умрет, а тебе ни один приличный человек руки не подаст! Еще и в суде окажешься за клевету, прошмандовка!»

Это я сейчас понимаю, какими идиотскими были ее угрозы, а тогда меня буквально трясло. Слезы градом лились, я даже сказать ничего не могла: заикалась от плача и ужаса.

Все еще удивляюсь, как я в таком состоянии вообще дошла до дома, а не сбросилась по дороге с моста.

Но ведь не сбросилась же.

Еще и отстояла жизнь своего сына, не пошла на аборт, хотя этого требовали и Ольга Викторовна, и моя мама.

А если бы тогда обо всем узнал Вадим, что бы было? Он бы женился на мне и мы бы стали вместе воспитывать Даню? Или он бы отвел меня за руку в больницу и лично бы проследил, что проблема решена?

Этого я уже никогда не узнаю.

И это неважно. Правда, неважно.

Но почему-то я впервые чувствую себя так, как будто виновата. Как будто я должна сказать Ардовскому всю правду.

Но должна ли? Разве у него и его семьи есть право на моего ребенка?

— Приехали. — Вадим тормозит у нашего подъезда.

— Спасибо. И пока.

Мне хочется поскорее сбежать от Вадима. Внутри клубится необъяснимый страх, что он может догадаться, о чем я сейчас думаю. И вообще — догадаться.

— Я сумку тебе до квартиры донесу, — говорит Вадим.

— Не надо! Она не тяжелая.

— Я донесу, — с нажимом повторяет он. — Это не обсуждается.

— Отлично… Мое мнение тут хоть кого-то интересует? — бормочу я себе под нос, выбираясь из машины.

Вадим уже тем временем достал сумку из багажника и стоит меня ждет.

Я молча иду к подъезду, открываю дверь и иду по лестнице.

Вадим следует за мной.

Лифта в нашем доме нет, и какая-то часть меня радуется, что я не тащусь на четвертый этаж с сумкой, которая оттягивает плечо. Другая же часть чувствует себя словно зверь, за которым крадется хищник.

Мы останавливаемся перед дверью в нашу квартиру.

— Спасибо, — говорю я и протягиваю руку, чтобы забрать сумку.

Вадим не отдает.

— Я могу занести сразу в дом, — предлагает он.

— Какой грубый способ напроситься в гости, — язвительно комментирую я.

— Если цель достигнута, разве важен способ? — усмехается он.

— Важен. Дай, пожалуйста, сумку, Вадим. Я в любом случае не стала бы тебя пускать к себе в квартиру.

— Почему?

— Не имею привычки звать в гости незнакомых людей. Только друзей. А друзьями мы никогда не были и, уж прости за честность, не будем.

— Друзьями не были, — соглашается Вадим. — Зато были любовниками.

— И что? — с каменным лицом спрашиваю я, хотя внутри все опаляет жаром. — Это в прошлом.

— Что-то я слишком часто думаю про это прошлое, особенно с тех пор, как снова тебя увидел, — глухо признается он. — А ты?

Зачем он про это напомнил, зачем?

Особенно сейчас, когда мы стоим вдвоем на лестничной площадке, и он так близко ко мне, что я

Та весна. Мы вдвоем. Невозможность оторваться от губ, от рук, от тел друг друга, абсолютное счастье от того, что мы рядом, что можно трогать, обнимать, целовать…

— Поля, — отчаянно выдыхает Вадим и вдруг резко делает шаг вперед.

Он протягивает мне мою сумку, а когда я растерянно беру ее, Вадим перехватывает мою ладонь, наклоняется и касается моих пальцев. Губами.

Это как электрический разряд. Сначала яркая вспышка, а потом больно.

Где-то глубоко внутри.

Я сдавленно вскрикиваю, разжимаю руку, сумка гулко шлепается на пол, а я отступаю, вжавшись спиной в дверь.

— Уйди.

— Поля…

— Уйди. Немедленно, — чеканю я.

Вадим отступает на шаг назад, но не уходит.

— У тебя кто-то есть? — требовательно спрашивает он. — Парень? Любовник?

— А это единственная причина, по которой тебя тут быть не должно?

— Да.

— Нет варианта, что ты мне просто неприятен?

Вадим слегка пожимает плечами, а потом говорит:

— Даже если так… Я упрямый.

— Я тоже.

— Ты зря бросаешь мне вызов, Поля, — усмехается он. — Я такое люблю.

— Да плевала я на то, что ты любишь, Вадим, — устало говорю я. — Я просто прошу тебя уйти и больше ко мне не приставать. Считай, что у меня кто-то есть.

— Нет у тебя никого, — уверенно заявляет он.

— Почему ты так решил?

— Нормальный мужик не дал бы тебе работать уборщицей. Лучше сам бы вкалывал в три раза сильнее. А если его устраивает, что ты на двух работах и с ребенком, то нахрен тебе такой нужен?

— Это намек на то, что ты хочешь обеспечивать меня и моего ребенка? — язвительно интересуюсь я, рассчитывая этим его осадить.

Но Вадим не моргнув глазом отвечает:

— Без проблем, Поля. А ты пойдешь завтра со мной на свидание?

— Нет!

— Почему?

— Потому что я не собираюсь устраивать интрижку с тренером своего сына, — шиплю я. — Тем более с…

Я хочу сказать с «женатым», но Вадим меня перебивает:

— Это значит, что Данил все-таки будет ходить на тренировки? Ты говорила, что еще не решила.

Черт.

Мне кажется, или я оказалась в ловушке?

— Будет, — цежу я сквозь зубы. — Поэтому не надо позорить ни себя, ни меня. Приставать к матери своего игрока — это перебор даже для тебя, Ардовский.

— Есть какой-то закон, который это запрещает? — с усмешкой интересуется он.

— Есть. Моральный. Понимаю, что ты о таком никогда не слышал…

— Какая же ты стала язва, Поля, — с восхищением говорит Вадим. — А ведь была такой хорошей тихой девочкой.

— Которой так удобно вешать лапшу на уши, да, — фыркаю я. — К несчастью для тебя, те времена прошли. Я изменилась.

— Я тоже, — неожиданно серьезно говорит он.

— Рада за тебя. Но меня это уже никак не касается.

Я поднимаю с пола сумку и иду к двери, открываю ее ключом, чувствую спиной внимательный взгляд Ардовского.

— Тренировка послезавтра, в четыре, — негромко бросает он, когда я уже делаю шаг в квартиру. — Я могу сам забрать Данила и завезти на стадион, если тебе неудобно.

— Не надо. Всего хорошего, — сухо говорю я и захлопываю дверь.

А потом бессильно опускаюсь на пол и обнимаю колени.

Эта поездка и этот разговор дались мне слишком тяжело.

Ардовский говорит, что он изменился, но это только слова. Он все еще ведет себя как асфальтоукладчик, когда дело касается того, чтобы добиться своей цели.

И ему плевать на все остальное и на всех остальных.

Он просто так развлекается.

Я иду в ванную, включаю прохладный душ и стою так какое-то время, приводя в порядок голову. После каждой встречи с Вадимом мне приходится собирать себя заново, словно рассыпавшийся конструктор. И мне это ужасно не нравится.

Когда приходит время забирать сына из школы, я уже почти в норме.

Успела и ужин приготовить, и дописать сцену, которую вчера начала.

Даня выбегает ко мне довольный, улыбка до ушей, но мне сразу же бросается в глаза, какие грязные у него брюки. В одном месте колено почти продрано. И куртка тоже в грязи.

Он… подрался?

Его толкнули?

В моей материнской голове проносится миллион тревожных мыслей.

— Дань, все хорошо? — напряженно спрашиваю я.

— Ага. Мам, я такой голодный, а что у нас есть поесть?

— Макароны по-флотски.

— Круто! — радуется Даня. — Идем скорее.

— Малыш, а что у тебя случилось? — осторожно интересуюсь я. — Ты упал, когда вы гуляли?

— Не. — Он небрежно отмахивается. — То есть да, упал, но специально. Там мальчики из третьего класса на продленке в футбол играли, и меня позвали встать в ворота.

Опять этот футбол…

Кажется, нигде от него не избавиться. Даже в школе.

— Мам, мам! — Даня идет, весело подпрыгивая. — А я три сейва сделал!

— Три чего?

— Ну сейв, ты что, не знаешь? Это когда мяч ловишь или отбиваешь. Когда гол не даешь забить!

— Молодец.

— Ага. В воротах вообще классно стоять, — мечтательно говорит он.

— Послезавтра на тренировке тоже можешь встать в ворота, — предлагаю я. — Если тебе нравится.

— А я иду? Иду на тренировку? — Глаза у Дани радостно вспыхивают.

— Идешь.

— Мамочка! Ты самая лучшая мамочка!

Он бросается меня обнимать, и в этот момент я сдаюсь окончательно.

Ради таких эмоций своего ребенка я сделаю все, что угодно. Вытерплю Ардовского, сумею сохранить дистанцию между нами и постараюсь не дать Дане привязаться к своему тренеру слишком сильно.

Хотя понимаю, что это будет непросто.

Через два дня я привожу Даню на тренировку и сразу же сталкиваюсь у раздевалок с Ардовским.

— Привет, Вадим! — сияет мой сын.

— Здорово!

Он улыбается в ответ и ерошит Дане волосы.

А когда сын убегает переодеваться, Вадим переводит взгляд на меня. В его глазах я вижу жаркий, искренний интерес, и это выбивает из колеи.

— Привет, Поля. Отлично выглядишь.

— Привет, — сухо отвечаю я.

— Будешь

— Нет. Я планировала поработать в это время.

— Где? Тут, кажется, нет кафе рядом.

— Сяду на скамейку.

Вадим хмурится.

— Ерунда какая-то. Иди лучше в тренерскую, там стол есть и чайник. Хотя, подожди, в тренерской народ будет ходить мешать… Давай лучше в мою машину. Сейчас дам ключи.

Он уже хлопает себя по карманам, но я резко выпаливаю:

— Не надо. Спасибо, но не надо.

— Почему? Я просто хочу помочь. Это тебя ни к чему не обязывает.

— Я тебе уже все вчера объяснила.

— А если я не понял?

— Значит, ты тупой, Ардовский! — вырывается у меня в сердцах. — Что я еще могу сказать?

Разворачиваюсь и иду к выходу из стадиона, искренне надеясь, что Даня из раздевалки не слышал нашего разговора.

Глава 9.

Вадим

Полина так резко и агрессивно реагирует на мои попытки помочь, что я снова и снова вспоминаю то, как мы расстались много лет назад.

Неужели я так сильно ее обидел?

Неужели я хуже, чем тот мудак, который бросил ее когда-то беременной?

Нет, я бы понял, если бы я правда был Поле больше не интересен, если бы я был для нее пустым местом…

Но это ведь не так.

Я тоже не вчера родился — я чувствую, как между нами искрит. Она смотрит на меня не так, как смотрят те, кому все равно. Она реагирует на мои касания.

Готов спорить на все что угодно: не только я до сих пор ее хочу. Но и Полина меня — тоже.

Это одна из главных причин, почему я не отступаю.

Когда тебе двадцать, то кажется, что стоит на всех девчонок и что все они плюс минус одинаковые.

Но время идет, любые отношения приедаются, любые физические реакции становятся не такими важными, а жизнь наваливает на тебя кучу других проблем.

И когда вот такой взрослый, задолбанный, я встречаю Полину, и когда во мне снова вспыхивает то же самое притяжение и желание, что и в двадцать, то это заставляет задуматься.

Может, я тогда упустил что-то очень важное?

Шанс быть счастливым?

Шанс на настоящую семью, где ценят меня, а не мои деньги?

Я иду на поле, здороваюсь с мальчишками, хлопаю по подставленным ладоням, выслушиваю новости. У кого-то успел выпасть зуб, кто-то вчера подстригся, а кому-то родители купили футболку с Месси.

У них в глазах сияет такое любопытство, такая любовь к жизни, такая искренность, что частичка этого касается и меня. Я не думал, что мне понравится тренировать детей, но оказалось, что это радует гораздо больше, чем я ожидал.

Они дают мне смысл, который я как будто уже потерял.

Пока тренировка не началась, мальчишки пинают мяч. Заняты одни и другие ворота, в них стоят вратари, а остальные пробивают им по очереди пенальти. Ловлю взглядом Данила.

Он не пинает по воротам, он стоит где-то неподалеку от штанги.

Стесняется?

Потом вижу, что к нему подходит Ваня, наш лучший нападающий, заговаривает и явно предлагает пасовать друг другу мяч. Данил со смущенной улыбкой кивает, и я почему-то тоже облегченно выдыхаю.

Мне все эти пацаны нравятся. Я за всех них чувствую ответственность. Как тренер.

Но именно с сыном Полины возникает какое-то другое чувство. Я за него переживаю иначе.

Наверное, это связано с тем, что и Полина для меня не чужой человек.

В течение всей тренировки, как бы я ни старался, я все равно больше всего слежу за Данилом. И с неудовольствием отмечаю, что прогресса у нас особо нет.

У него отличные данные: он быстрый, быстрее многих в команде. Он ловкий и координированный, он хорошо владеет мячом — все это у него получается отлично.

Но сама игра, сам футбол — мимо.

Как так вообще?

Заканчиваются первые полчаса, когда мы с пацанами отрабатываем различные техники, и наступает их самое любимое время.

— Так, делимся на зеленых и красных, — распоряжаюсь я и раздаю всем цветные манишки с таким расчетом, чтобы обе команды получились примерно равные по силам. — В одних воротах стоит Макс, в других — Саша.

Данил стоит возле меня и неловко комкает в руках зеленую жилетку, не торопясь ее надевать.

— Вадим, — тихо говорит он. Так тихо, что я даже не сразу это слышу, и он повторяет второй раз. — Вадим!

— Что такое? Не хочешь быть в зеленой команде?

— Я… Я хочу… — дальше он говорит что-то совсем невнятное.

— Скажи громче. Я не понял.

— Я хочу… встать в ворота. Можно?

— Пока нет, — говорю я без тени сомнения. — Наберешься опыта — тогда можно.

Я слишком часто это видел.

Почему-то, если у игрока начинает что-то не получаться на поле, он сразу же хочет сбежать в ворота. Но это иллюзия, что там проще.

Макс и Саша, которых я набрал, пока идеально закрывают потребность нашей команды во вратарях. Они оба высокие, оба раньше занимались.

Собственно, на ближайшие соревнования я именно их и планирую ставить в ворота.

А там видно будет.

Тренировочная игра проходит неплохо, если не считать того, что Данил опять там себя никак не проявляет. Он как будто боится мяча, что ли.

Заканчиваем тренировку, я собираю парней, они усаживаются на скамейку напротив меня, и мы обсуждаем, что удалось, что не удалось. Стараюсь найти хорошее слово для каждого, потому что в этом возрасте очень важно их больше хвалить, чем ругать.

Говорю про то, что у Дани сегодня хорошо получались упражнения на скорость, и замечаю вдруг его бутсы. Пока он ходил по полю, этого было не видно, но сейчас, когда он сидит, я четко вижу подошву. Она не подходит для игры на натуральной траве, а мы играем и тренируемся именно на ней.

Будь это любой другой ребенок, я бы просто подошел к его родителям и сказал, что нужна новая обувь. Это не вопрос моих капризов — это вопрос безопасности и удобства.

Но Полине я так сказать не могу. У меня все еще ноет в груди, когда я думаю, что она ездит по чужим квартирам и убирается там. Явно не от хорошей жизни.

Тренировка закончена. Я оставляю мальчишек убирать конусы и мячи — это обязательная часть спортивной дисциплины — а сам выхожу за пределы площадки к родителям.

Сначала меня ловит папа Макса, чтобы спросить про

— Да? — Я не удерживаюсь, и в моем голосе звучит гораздо больше тепла, чем нужно для общения с родителями.

Но Полина выглядит очень строго и серьезно.

— У меня есть вопрос, тренер, — говорит она. — Даня говорил мне, что хочет попробовать себя вратарем. Но я его не видела сегодня в воротах. Он, наверное, застеснялся и не попросил?

— Попросил. Но я его специально не стал ставить в ворота.

— Почему?

— Потому что он не готов.

— Откуда ты знаешь, что он не готов, если ты его не видел в воротах?

— Полина, — я стараюсь говорить с ней спокойно, хотя вижу, что она злится. Как любая мама, когда обижают ее ребенка. — Данил пока не очень хорошо играет. У него есть потенциал, который не раскрыт. Если я поставлю его в ворота, он его и не раскроет.

— Но…

— Поля, он мяча пока боится, — не выдерживаю я. — Какие ворота?

— Ты мог дать ему хотя бы шанс попробовать!

— Кто ему мешает встать в ворота перед тренировкой и попробовать себя в это время? — Я тоже начинаю раздражаться. — У меня другие задачи, я думаю о том, что у нас скоро первый матч. И мне нужно натренировать тех, кто у меня является основными вратарями. Пойми, в ворота не встают те, кто не умеет играть в поле. Это же не дворовый футбол, где вратарем ставят самого толстого и неповоротливого. Так что, будь добра, дай мне возможность выполнять свою работу так, как я ее вижу. А еще, чем больше ты будешь так защищать Данила, тем хуже для него. Маменькиным сынкам не место в спорте.

Последнюю фразу я говорю на эмоциях и явно зря.

Полинины глаза вспыхивают яростью.

— А давай ты не будешь учить меня, как мне воспитывать моего ребенка, — шипит она.

Твою мать. Не такой реакции я хотел.

— Блин. Прости. Хочешь, я вас отвезу домой, и мы как раз поговорим.

— Не надо нас никуда отвозить, господин тренер. Мы сами доедем.

Она разворачивается и уходит, а я ругаю себя за то, что не смог промолчать.

А потом иду на парковку, сажусь в свою машину один и еду в спортивный магазин.

Покупать Данилу новые бутсы.

Два дня я не трогаю Полину, не пишу ей, хотя мог бы.

Надо сделать паузу, пусть остынет.

Зато в день следующей тренировки приезжаю на стадион прилично раньше, с расчетом на то, чтобы успеть увидеть ее. Переброситься парой слов и, может быть, извиниться.

Но мы с ней, к моему удивлению, сталкиваемся у ворот, и Полина, ничего не сказав, просто проходит мимо и спускается по ступенькам вниз. В сторону остановки.

— Мама торопится, — слышу я за своей спиной звонкий голос Данила. — Она меня специально пораньше привела сегодня.

— Куда торопится? — спрашиваю я, обернувшись.

— У нее работа.

Понятно. Очередная квартира, которую нужно мыть.

У меня изнутри снова поднимается волна злости на того мудилу, который оставил ее одну с ребенком.

Как мне ей помочь? Если я просто предложу деньги, она же не возьмет.

— Данил, слушай, тут такая штука, — говорю я задумчиво. — У тебя не самые подходящие бутсы для натуральной травы.

— Надо купить другие? — моментально расстраивается Данил.

— Нет-нет, я не про это. У меня же всякие спонсорские контракты есть, и мне дали несколько пар, которые могут тебе подойти. Они все равно у меня дома просто так валяются, — без всякого зазрения совести вру я. — Хочешь померить?

— Хочу, — стеснительно говорит Данил.

— Давай тогда иди переодевайся, я сейчас принесу.

Я достаю из тренерской несколько коробок обуви, которые заранее приготовил, и иду в раздевалку.

Хорошо, что там пока нет других мальчишек, а то возникли бы вопросы, почему спонсорская обувь идет только одному игроку.

Даня уже сидит в шортах и футболке, но босиком.

— Гольфы надеваем, — командую я. — Какой у тебя размер?

— Тридцать пятый, — говорит он смущенно и добавляет: — Это из-за пальца. Он торчит и не влезает никуда.

Я машинально смотрю на его стопу и удивленно вздрагиваю.

У Данила второй палец на стопе чуть длиннее большого. Это называется греческая стопа, потому что в Греции это, типа, был эталон красоты.

Откуда я знаю?

Просто у меня точно такая же нога.

Из-за этого всегда приходится брать обувь на размер больше.

— Понимаю, у меня так же, — говорю я.

— Правда? — Его глаза удивленно округляются.

— Правда, — усмехаюсь я.

Забавное совпадение, конечно.

Данил надевает футбольные гольфы, мы с ним меряем бутсы, и третья пара оказывается как раз.

— Нормально? — спрашиваю я.

— Да, хорошо.

— Не жмут? Не давят?

— Нет, эти не давят. В них хорошо.

— А какие давили? — спрашиваю я. — Старые?

Данил смущенно кивает.

— Мы их очень быстро выбирали в магазине. Там было нормально, а когда на тренировке надел, понял, что давят.

— Почему маме не сказал?

— Их уже нельзя в магазине обменять, потому что я их носил, — с неожиданной для ребенка рассудительностью говорит он. — А на новые сейчас у мамы нет денег. Поэтому я решил потерпеть.

У меня неприятно сжимается сердце.

Черт, как это все неправильно. До ужаса неправильно.

Как мне им помочь, чтобы Полина приняла мою помощь?

— Хочешь в воротах постоять, пока тренировка не началась? — спрашиваю я. — Я тебе мяч попинаю.

— Хочу, — радостно вскакивает со скамейки Данил.

Но в воротах он такой же напряженный, как и на поле. Явно нервничает. Очень старается взять мяч и сам же от него отшатывается. Хотя я вроде бью не сильно, максимально мягко.

— Данил, это всего лишь мяч, — кричу я. — Не бойся его.

Он нервно кивает, я снова бью, он прыгает и встречает мяч лицом.

Сначала кажется, что все нормально, но тут же я вижу, как из носа у него течет кровь.

Твою мать.

Полина меня точно убьет.

Бросаюсь к Данилу.

— Больно?

— Нормально, — гнусаво говорит он.

Я быстро обшариваю карманы

Осматриваю его — вроде нормально. Удар был не такой сильный, чтобы вызвать сотрясение.

— Да уж, — бормочу я. — С вратарской карьерой тебе придется подождать. Сначала будем учиться не бояться мяча.

— Я не боюсь.

— Со стороны так не кажется.

На поле подтягиваются другие мальчишки, потом появляется второй тренер. Данил уже выглядит вполне бодрым, встает, убирая салфетку от носа, и крутит головой, явно пытаясь понять, куда ее выкинуть.

Ведь посреди поля мусорок нет.

— Давай сюда. — Я забираю у него салфетку и сую в карман.

Начинаем тренировку.

В качестве разминки я сегодня приготовил для пацанов забавное задание. Говорю им какие-нибудь признаки, по которым надо выстроиться в шеренгу, и смотрю, насколько хорошо они друг с другом взаимодействуют. Заодно и скорость принятия решений тренируем.

— Выстроиться по росту! Быстрее, быстрее.

— А теперь выстроимся по цвету глаз. От самого темного к самому светлому.

— А теперь по длине волос. От самых длинных к самым коротким.

— А теперь по возрасту. Самый старший встает первым, самый младший — последним.

Мальчишки хохочут, суетятся и громко выясняют, кто из них когда родился.

— Я первый! — кричит Данил. Он разыгрался, распалился и теперь совсем не выглядит стеснительным.

— Почему ты первый? У тебя когда?

— Первого января!

— Фига себе, ну тогда точно первый.

«Надо же, первого января день рождения», — мысленно хмыкаю я.

И вдруг замираю, потому что меня накрывает осознанием.

Первое января две тысячи семнадцатого года.

Полина говорила, что Данил родился в семнадцатом и поэтому он никак не может быть моим ребенком.

Но первое января семнадцатого? Это же практически шестнадцатый. Если мы встречались в апреле…

У меня так сильно колотится сердце, что я ничего не слышу. Грохочущая в ушах кровь заглушает все звуки. И только в какой-то момент я вдруг понимаю, что пацаны удивленно смотрят на меня и стоят, ожидая следующей команды.

— Давай дальше, — хриплю я, кивая Максу, второму тренеру. — Беговые упражнения с ними сделай.

А сам ухожу со стадиона в тренерскую, сажусь там и зажимаю виски пальцами.

Он родился первого января. Стопа такая же, как у меня — а это не самое частое явление.

Это одна чаша весов. А на другой — Полина, которая упорно твердит, что это не мой ребенок. И внешне Данил совсем на меня не похож.

И что мне делать? Припереть ее к стенке? Или?..

Я машинально сую руку в карман и вдруг нащупываю там скомканную салфетку. Вытаскиваю.

На ней остались пятна засохшей крови.

Я хватаю телефон и набираю своего агента.

За долгие годы работы он стал тем человеком, который не только следит за моими договорами, но и решает все вопросы. Включая самые щекотливые.

— Леш, привет. Мне нужно сделать тест на отцовство. Анонимно и срочно. Очень срочно. Плачу любые деньги.

Глава 10.

«Исследуемые образцы: буккальный эпителий предполагаемого отца (мазок с внутренней поверхности щеки) и биологический материал ребенка — следы крови на бумажном носовом платке. Материал пригоден для проведения ДНК-анализа».

Строчки плывут у меня перед глазами.

Яростно моргаю и снова смотрю на экран.

«На основании анализа 16 STR-локусов установлено генетическое соответствие.

Вероятность биологического отцовства составляет 99,9999%»

Мне как будто вышибли мозги прямым ударом в висок. Меня как будто снесли таким жестким подкатом, после которого невозможно сделать вдох и подняться на ноги.

Два дня. Два гребаных дня я ждал результаты этого теста. Не мог нормально спать, не мог есть и все убеждал себя, что мне показалось, что Полина бы так никогда не поступила.

Она ведь не могла. Она — светлая нежная девчонка, в которую я влюбился той давней весной — не могла.

Полина не была мразью. Ни тогда, не сейчас.

Да, замкнутая, да, выпустившая колючки, но не мразь.

Так я думал раньше, пока не узнал правду.

А теперь…

Я с диким рычанием швыряю в стену телефон, на экране которого присланное из лаборатории заключение. О том, что у меня есть сын, которому семь лет и которого я в первый раз в жизни увидел полторы недели назад.

Мой сын.

Мой сын, который боится сказать, что ему жмут бутсы, ведь мама не может купить ему новые.

Горло стискивает что-то среднее между яростным рыком и рыданиями.

Сука. Какая же она сука.

Она ведь ни разу, ни разу за эти семь лет не попыталась меня найти, связаться со мной.

Что это? Месть? Но разве не слишком жестоко для мести?

Да, я поступил с ней некрасиво. Соблазнил. Бросил. Не говорил про то, что у меня есть девушка.

Но она…

Она врала мне про моего ребенка.

Она отобрала у меня сына, забрала все его первые годы жизни.

Я не то чтобы мечтал прямо сейчас завести детей, к тому же с Таей уже давно все разладилось, еще до развода, но иногда я думал о своем будущем сыне. Дочку тоже представлял, но смутно, сын рисовался намного ярче.

Я думал, как куплю ему мяч еще до того, как он научится ходить. Как покажу ему самые красивые места в мире. Как он будет сидеть на трибунах во время моего матча в форме с моей фамилией и будет кричать «Папа, давай».

Я представлял себе ловкого сильного мальчишку, который с пяти лет начнет играть в детской футбольной академии и будет лучшим. Просто потому что он мой, с моими генами.

А оказалось, что мой сын уже родился.

С именем, которое не я выбирал, с чужой фамилией и чужим отчеством.

Данил. Данил Лебедев.

Почему-то сейчас я вспоминаю о нем только самое плохое.

С болезненной злостью вызываю в памяти его лицо и думаю, что Данил слишком худой, слишком зашуганный, слишком молчаливый, что он даже не может нормально ввязаться в борьбу за мяч, боится громко что-то спросить.

Мой настоящий, а не воображаемый ребенок рос в бедности. Рос без отца. И вырос маменькиным сынком.

Таким должен был стать мой сын? Таким?

Я вскакиваю, бросаюсь к стене и бью ее кулаком до тех пор, пока не разбиваю костяшки в кровь.

Я бы придушил Полину. Своими собственными руками придушил.

Как она могла? Как?

Какая же она хладнокровная сука,

Я вспоминаю, как рассказывал ей, что рос без отца, как мне его не хватало. Вспоминаю, как старался ей помочь, предлагал найти того мудилу, который ее бросил, содрать с него алименты…

Вспоминаю — и противно становится.

Она ведь знала правду. Знала и молчала.

Если я сейчас поеду к ней, я точно сорвусь.

Надо сделать иначе.

Завтра у моего сына тренировка, и я уже знаю, как поступлю.

Но сначала я еду к маме.

Открываю дверь своими ключами, резко прохожу в комнату — сидящая на диване мама вздрагивает.

— Вадик, сынок, не ждала тебя. Ты вроде вечером должен был заехать.

Я молчу.

— Сынок! — Голос у нее становится испуганным. — Сынок, что у тебя случилось? Ты сам на себя не похож.

— Я сегодня кое-что узнал, мам, — сипло говорю я ей и сажусь рядом. Утыкаюсь лбом ей в плечо, и мне становится легче от того, как ее руки гладят меня по спине. — У меня есть ребенок.

— Ребенок? — ахает она. — Тая все-таки родила?

— Нет. Это не Тая. Это Полина. Твоя ученица, помнишь? Мы с ней тогда гуляли. Я спал с ней. И она забеременела от меня. Но ничего мне не сказала. Ее ребенок, ее сын — это мой сын, мам. Мой. Ему семь лет! И что мне делать?

— Тихо-тихо, сыночек. — У мамы тоже срывается голос. — Хороший мой, добрый мой. Не верь ей. Не верь этой прошмандовке. Нагуляла, наверное, где-то, а теперь на тебя пытается повесить. Был бы твоим — сразу бы к тебе пришла, правда? Не через семь лет. И знаешь что, видела я этого мальчишку в магазине, еще когда они только вернулись в город. Худющий, белый весь, вообще на тебя не похож. Ты же был богатырь, кровь с молоком. И волосы у тебя темные, и…

— У него нога как у меня, — с трудом выговариваю я, перебивая ее. — Второй палец на ноге длиннее большого. Помнишь, сколько мы с обувью из-за этого мучились? А еще я сделал тест. Результаты пришли сегодня. Это мой сын, мам. Мой. А она мне ничего о нем не сказала.

Мама бледнеет, что-то хочет сказать, но только беззвучно приоткрывает рот, а затем хрипит:

— Вадик…

— Мам, ты чего? — подрываюсь я. — Воды?

Она слабо кивает.

Отлично, мне еще только мать до сердечного приступа не хватало довести.

Я мчусь на кухню и возвращаюсь с водой:

— Ты как? Лекарство, может? Скорую?

Мама мотает головой и пьет воду мелкими глотками.

Руки у нее не трясутся, выглядит уже вроде лучше.

— И что… — выговаривает она, отставляя стакан на столик. — Что ты собираешься делать?

— Возвращать себе ребенка. Что еще?

— Подожди, подожди, сыночек. — Мама хватает меня за руку. — Ты подумай сначала. Тесты могли подделать, сам знаешь. Время такое. Сейчас на что только не пойдут, чтобы к мужику присосаться. А у тебя и деньги есть, и слава. Она, наверное, увидела тебя и давай намекать, так ведь было?

— Мама! Ты меня слушаешь вообще? Полина мне ничего не говорила. Она наоборот убеждала меня, что это не мой ребенок.

— Но Вадик, а как же… ты сам сказал про тесты…

— Я случайно ногу Данила увидел в раздевалке, — угрюмо повторяю я. — Она похожа на мою. А потом я узнал, что он родился первого января, и все сложилось по датам. Сделал анонимный тест, и вот.

— Да что ж такое, — начинает причитать мама, — это что творится такое! Кругом обман. Она ведь еще деньги с тебя теперь начнет сосать. Вот говорила я тебе тогда, не подходи ты к этой Полине, у меня как сердце чуяло, что беда будет…

Кажется, я зря пришел к матери. Вместо того, чтобы вникнуть в ситуацию, она кудахчет, как наседка, о том, как меня все хотят обмануть.

Давно не жили вместе, я уже успел отвыкнуть от ее закидонов.

Это и в детстве бесило, а сейчас просто до белого каления доводит.

— Мам, — резко и почти грубо говорю я. — Очнись. При чем тут это? Услышь то, что я говорю, блин! У меня есть сын, у тебя внук. Тебя что, не волнует это? Ему семь лет, а он даже не в курсе, что у него существуют отец и бабушка.

— Да, да, сыночек, — кивает она, держась за грудь. — Все так. Малыш-то не виноват ни в чем. А фотография у тебя есть? Покажешь? Я уже плохо его помню, один раз только видела, и не знала тогда, что он твой.

— Фотографии нет, — мрачно говорю я. — Потом принесу. И познакомлю вас тоже потом. Сначала надо ему про меня сказать.

— Ты же отбирать ребенка у Полины будешь? — деловито интересуется мама. — Можно ее, наверное, и прав родительских лишить. Найдется за что. Я же тогда их видела в магазине, так она за ребенком даже не смотрела, он один где-то бегал. А если бы убился? Или его украл бы кто-нибудь?

Отобрать ребенка…

У меня мелькала такая мысль, пока я ехал сюда.

Мелькала. Врать не буду.

Но сейчас, озвученная мамой, она звучит настолько отвратительно, что меня передергивает.

У меня много вопросов к Полине, но в одном я не сомневаюсь: сына она любит и готова ради него на все.

Работает на двух работах, без какой-либо помощи со стороны.

Вспоминаю, как она стояла передо мной, такая хрупкая, красная от стыда, но полная решимости мыть полы в моей квартире, и опять все ноет в груди. Но я тут же напоминаю себе, что эта женщина отобрала у меня сына, и снова изнутри поднимается черная злость.

Можно ли одного и того же человека и ненавидеть, и жалеть?

И как быть, если этот человек — мать твоего ребенка?

— Я могла бы помочь с воспитанием, — тем временем продолжает моя мама, все больше увлекаясь. — Я, конечно, на коляске, но если ты няню нам наймешь, думаю, справимся.

Ей — доверить Данила?

Ни за что.

— Нет, — жестко обрываю я. — Воспитывать ребенка я буду сам. Хватит с него женского влияния. Там и так перебор. И

— Но я…

— Это может повредить моей карьере, — добавляю я, зная, что этот аргумент на маму действует безотказно.

— Как рыба молчу, сынок! Как рыба! — тут же машет она руками. — А мальчишку приводи ко мне. Ты все равно занят, а у меня времени много. И опыт опять же, и стаж педагогический. Я бы с ним позанималась. Представляю, как его эта кукушка воспитывала. Не факт, что он вообще читать умеет.

— Он нормальный пацан, в школу ходит, — цежу я. — Не делай из него умственно отсталого.

Странно, но пока я сам злился на Полину и Данила, это было нормально. Но когда мама начинает что-то говорить в их сторону, я бешусь.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не наорать на нее.

— Я позвоню, как будет что-то понятно, — сухо говорю я.

Мне еще хреновее, чем было до того, как я приехал к маме. В который раз ругаю себя за то, что ищу поддержку там, где ее никогда не было. И, судя по всему, не будет.

Я помогаю маме пересесть в кресло — она просит, а сам иду в коридор. В голове бьется один и тот же вопрос: почему?

Почему Полина скрыла от меня рождение Данила? Почему не сказала про беременность?

Я уехал, да, некрасиво оставил ее, номерами телефона мы не обменялись, но Полина ведь общалась с моей мамой!

Хотя бы через нее могла со мной связаться!

— Мам, — уже у порога спрашиваю я. — Полина тогда ничего у тебя не спрашивала? Может, номер мой. Может, как-то намекала о том, что у нее будет… ребенок?

Мама строго и прямо смотрит мне в глаза и качает головой.

— Нет, сынок. Ничего такого не было. Просто экзамены сдала и молча уехала.

Глава 11.

В конце месяца денег нет совсем.

Я каждый день убираю одну квартиру, по ночам дописываю сценарий, а в субботу соглашаюсь сразу на два клининговых заказа.

Сердце ноет от того, что мне приходится оставлять Даню одного в выходной.

Я ужасная мать.

Мне даже не надо, чтобы кто-то об этом говорил, я и сама знаю. На улице солнечный осенний день, все родители проводят время со своими детьми, а я запираю своего сына дома одного. Я не иду с ним гулять, не веду его в кафе или кино, я еду мыть унитазы и кухонную плитку в чужих квартирах.

Но у меня нет другого выхода.

На карточке осталась тысяча рублей, а надо еще сдать деньги в фонд класса, заплатить за свет, купить фруктов и злаковых батончиков для перекуса (все дети в классе носят такое с собой, нельзя, чтобы Даня чувствовал себя обделенным), а еще неплохо бы куртку ему поменять, эта уже коротковата.

Жаль, что за это все я плачу нашим временем, но что поделать?

Субботу, которую Даня провел в одиночестве, я компенсирую ему совместным воскресеньем. Погода, к сожалению, испортилась, весь день льет дождь, поэтому мы сидим дома и смотрим вместе «Гарри Поттера», а потом трансляцию матча Лиги Чемпионов.

Даня подбирается и натягивается, как струна, каждый раз, когда на экране показывают вратарей обоих команд. Кажется, будто он неосознанно пытается копировать их, и его тело едва заметно дергается в ту сторону, откуда летит мяч.

— Ты так и не рассказал, как у тебя прошла последняя тренировка, — осторожно говорю я. — Пообещал, что потом.

— Плохо, — бурчит Даня.

— Это из-за того, что ты нос разбил?

— Я не разбил, все нормально, сказал же. — Он ожесточенно колупает ногтем заусенец на пальце, всегда так делает, когда нервничает. — Просто Вадим поставил меня в ворота перед тренировкой.

От имени моего бывшего в груди неприятно екает.

— И?

— Он пинал мне мяч, а я не справился.

Ну конечно.

Футболист с мировым именем бьет по воротам, где стоит маленький мальчик. Какой шанс был у Дани справиться?! А если Вадим еще и кричал на него…

Ненавижу Ардовского.

И он еще смел говорить мне, что я неправильно воспитываю ребенка?!

— Мы можем перестать туда ходить, — говорю я с надеждой. — Хочешь?

— Нет! — яростно возражает Даня. — Мам, я хочу играть! Я очень хочу! Но у меня не получается. Когда мы на продленке играем, я ловлю мяч. Правда ловлю, я не вру тебе!

Он опускает голову, светлая челка закрывает глаза, но я вижу, как на его домашних штанах расплываются темные пятнышки от слез.

— Солнышко мое… — Я обнимаю его и прижимаю к себе. Глажу по спине, отчаянно желая забрать себе его боль.

И придушить Ардовского.

Даже не знаю, чего мне хочется сильнее.

В понедельник опять тренировка, и я после школы тороплю Даню, чтобы он быстрее поел.

— Сумку собрал?

— Да.

— Я проверю.

— Я сам! Не надо!

— Почему? — удивляюсь я, открывая молнию.

Даня вылетает из кухни, видимо, пытаясь мне помешать, и я уже понимаю почему.

Потому что в сумке лежит незнакомая мне пара обуви.

— Это что? — спрашиваю я строго.

Даня опускает глаза.

— Шиповки.

— Чьи?

— Мои.

— Откуда?

Даня молчит.

— У тебя есть кроссовки, мы тебе недавно их купили. Где они?

— Они не подходят.

— С чего это не подходят? — раздражаюсь я.

— Мы купили сороконожки, а нужны шиповки. Вадим так сказал.

В груди холодеет.

— Дай угадаю, — холодно говорю я, выпрямляясь. — Это Вадим тебе купил?

— Он не покупал! — горячо возражает Даня. — Он просто дал! У него от спонсоров осталось!

Конечно.

Детская обувь от спонсоров, и по удивительному совпадению, именно Данькин размер! Ну надо же, как повезло!

— Можно их оставить, мам? Пожалуйста! В них очень удобно, и они мне не жмут, как те… Ой! — Даня осекается, и я хмурюсь.

— Почему ты не сказал, что те кроссовки тебе жали?

— Чтобы ты не расстраивалась, — вздыхает он обреченно. — У нас же и так мало денег. Я знаю.

Эти слова буквально вышибают весь воздух из легких.

Я порывисто притягиваю сына к себе и целую его в светлую макушку.

— На тебя я всегда найду деньги, солнышко. Говори мне про все, что надо,

— А эти?

— Эти сегодня вернем твоему тренеру.

Даня расстроен, но молчит.

Мы собираемся и идем к остановке.

В автобусе я открываю сайт маркетплейса, чтобы посмотреть цены на такие модели, и сначала думаю, что у меня от тряски задвоилось количество нулей.

Но нет.

Сколько я ни смотрю, цифра на ценнике не меняется.

Я злюсь так сильно, что готова заорать.

Двенадцать тысяч?! И за что — за детские кроссовки, которые через несколько месяцев станут маленькими или просто порвутся?!

Это просто глупо.

Мы не можем себе такое позволить.

Но я уже пообещала Дане… так опрометчиво пообещала…

Ардовского я замечаю сразу же, как мы заходим на территорию стадиона. Он идет от парковки.

— Солнышко, беги в раздевалку. — Я ласково подталкиваю сына, а сама разворачиваюсь и иду навстречу Вадиму.

Едва он замечает меня, как его лицо каменеет. В глазах ноль дружелюбия. Только ледяное, неизвестно откуда взявшееся презрение.

Что ж, так даже лучше.

Всегда проще, когда ненависть взаимна.

— Почему ты купил Дане дорогущие кроссовки без моего разрешения? — зло выплевываю я, едва мы оказываемся друг к другу достаточно близко. — Что это вообще за знаки внимания втайне от родителей? Хочешь, чтобы я подала на тебя в суд за домогательства к моему ребенку?

— Почему… — медленно повторяет Ардовский, а потом нехорошо оскаливается. — Все очень просто, Полина. Потому что я его отец и имею полное право покупать ему все, что посчитаю нужным.

Что он сказал?!

Я смотрю на Вадима помертвевшим взглядом, и мне кажется, что земля уходит у меня из-под ног.

— А теперь моя очередь задавать вопросы, — продолжает Ардовский ледяным тоном. — Почему ты скрывала от меня моего ребенка?

— Это… — Я с трудом делаю вдох, и легкие горят огнем. — Это не твой ребенок.

— Мой.

Мозг лихорадочно работает, пытаясь найти выход.

У Вадима нет и не может быть никаких доказательств.

Откуда тогда такая уверенность? Его дорогая мамочка подсказала? Но ведь и она не знает… Иначе жизни бы нам не дала.

Еще один вдох. Длинный выдох.

— Я же тебе говорила, что если бы ты имел отношение к Дане, я бы потребовала алименты. Это же логично.

— Логично, — кивает Вадим, но на его лице по-прежнему холодное презрительное выражение. — Поэтому меня и интересует, почему ты поступила вне логики. Отомстить мне решила? Типа он меня бросил, а я ничего не скажу ему про сына? Так?

— Не называй его сыном! Он не твой!

— Не ори, — приказывает Ардовский. А потом вытаскивает из кармана сложенный вчетверо листок. — Результаты анализа на отцовство. Совпадение девяносто девять процентов. Будешь смотреть? Или ты и так знаешь правду?

— Ты таскал Даню в больницу?! Ты вообще нормальный?

— У меня была салфетка с пятнами его крови. После тренировки, где он носом стукнулся. Этого оказалось достаточно.

Из меня будто выпустили весь воздух.

Я чувствую, что голова начинает кружиться, панически оглядываюсь и вижу скамейку. Иду туда и сажусь, зажмурившись и прижав пальцы к пульсирующим вискам.

Ардовский знает. У него на руках есть доказательства.

Как? Как он догадался?

Через какое-то время я чувствую на себе тяжелый взгляд и открываю глаза. Напротив меня стоит Вадим.

— Мне скоро идти на тренировку, — сухо говорит он. — Поэтому давай разберемся побыстрее.

— Как ты понял? — шепчу я. — Даня ведь совсем не похож на тебя…

— Похож, — грубо обрывает меня Вадим. — Ты в курсе, что у него второй палец на ноге длиннее большого?

Конечно, я знаю! Это ведь мой малыш! Но как…

Нет, о господи, неужели это в папу?

Я всего два раза видела Вадима полностью обнаженным, и, честно говоря, его ступни я в тот момент не рассматривала.

— Значит, этот палец — твое наследство? — с кривой усмешкой шепчу я.

— Мое.

— Ты поэтому догадался?

— Плюс дата рождения.

На пару секунд воцаряется тишина, и тут я вдруг вспоминаю кое-что важное.

— Я готова молчать и дальше, — быстро говорю я. — Твоя жена явно не обрадуется ребенку на стороне, поэтому можем договориться.

— Я развелся с Таей, у меня нет жены. Пока что нет.

— Ты что, снова женишься?

— Да.

— На ком? — зачем-то спрашиваю я.

Губы Ардовского кривятся.

— К сожалению, на тебе.

Мгновение я смотрю на него изумленным взглядом, а потом невесело фыркаю:

— Плохая шутка.

— Это не шутка. Сегодня после тренировки ты вместе с Данилом перевозишь ко мне все вещи, завтра мы распишемся. Поменяете документы. У тебя и у сына будет моя фамилия. Официальное установление отцовства сделаем позже.

— А ты все уже спланировал, да?! — Я в такой ярости, что вскакиваю со скамейки, сжимая кулаки.

— Да.

— Кажется, меня забыл спросить. Я даже не давала согласия на то, чтобы ты сообщал это Дане.

— Меня мало интересуешь ты и твое согласие.

— Да ты что? Тогда послушай, как все будет. Я сегодня же забираю Даню из твоей секции и если ты к нему приблизишься, напишу на тебя заявление. По документам ты ему никто, закон на моей стороне.

— По документам я ему пока никто, — медленно говорит Вадим, выделяя голосом слово «пока». — И раз уж пошли угрозы, то я тебе тоже кое-что расскажу. Мой юрист уже подготовил иск об установлении отцовства, который завтра отправится в суд. Суд назначит ДНК-экспертизу, и им будет плевать, согласна ты на это или нет. Что покажет экспертиза, ты и сама знаешь, и вот тогда начнется веселье. Я потребую ограничить тебя в правах и оставить сына со мной, оставив тебе только дни посещения. Разве гуманно оставлять ребенка с той, которая сознательно лишила его отца и действовала не в его интересах? Не говоря уже о том, что у тебя даже нормальной работы нет. Будешь приходить к Дане по выходным. С конфетами. И это в том случае, если я не увезу его за границу. А я подумываю так сделать. Ну знаешь, хорошее образование, перспективы, все дела.

Каждое его слово оставляет кровавую борозду на сердце. Мне кажется, оно уже превратилось в лохмотья, потому что в груди все пылает болезненным

— Зачем? Зачем тебе ребенок? — хриплю я.

Вадим молчит.

Я не выдерживаю и начинаю плакать. Слезы градом катятся по лицу.

— Не надо, не забирай его. Хочешь, я на колени встану? Все, что хочешь, сделаю, только оставь Даню со мной!

— Я уже сказал, что ты должна сделать, — безэмоционально говорит Вадим. — Переехать ко мне и выйти за меня замуж. Мой сын будет расти в семье, где есть оба родителя. И это не обсуждается.

— Ты хоть представляешь, как это будет? Я ненавижу тебя.

— Это взаимно, Полина, — зло ухмыляется он. — Но Данил привязан к тебе, и я не думаю, что тебя стоит убирать из его жизни. Во всяком случае пока.

Пока…

Звучит, как будущий ад.

— У меня нет выбора, да? — тихо спрашиваю я.

— Нет. — Вадим пожимает плечами, его лицо сейчас — воплощение жестокости. — Но ты сама в этом виновата.

Глава 12.

«Ты сама в этом виновата», — слова Вадима эхом отдаются в моей голове, и я резко свирепею.

Сама виновата?

Я?

И в чем же?

В том, что влюбилась в этого лживого козла? В том, что осталась в восемнадцать лет наедине с самым сложным решением в жизни? В том, что вопреки всему не пошла на аборт и вырастила сына, которого он теперь хочет забрать?

Меня обжигает такой немыслимой, такой первобытной злостью, что я готова вцепиться Ардовскому в лицо.

— Только попробуй еще раз сказать, что я сама виновата, — шиплю я. — Только попробуй. Нас там было двое. Ребенок в моем теле не сам зародился. Ты в этом очень активно поучаствовал.

— Причем тут это? — рявкает Вадим. — Я от него никогда не отказывался, я просто не знал. Это ты его скрыла от меня. Ты не дала мне даже шанса.

И вдруг до меня доходит — а почему я, собственно, молчу? Какого черта я скрываю от Ардовского реальные причины того, почему все так случилось?

— Да что ты говоришь! Я, черт возьми, дала тебе шанс. И тебе, и твоей мерзкой семье. Но твоя…

— Мама! — раздается звонкий и немного испуганный голос Дани.

Мы с Ардовским одновременно разворачиваемся в сторону нашего сына. Он стоит с рюкзаком, растерянно хлопает глазами и переводит взгляд то на меня, то на Вадима.

Не понимает, почему мы с его тренером ругаемся.

Я делаю короткий вдох, старательно расслабляю лицо и даже немного улыбаюсь.

— Дань, что такое? — непринужденно спрашиваю я, как будто только что не собиралась выцарапать глаза Ардовскому.

— Мам, я шорты не нашел. — Он опасливо косится одним глазом на Вадима, видимо, боится, что тренер даст ему люлей за рассеянность. — Футболка, гольфы и кофта на месте, шиповки тоже, а шорт нет.

— А ты их вообще брал?

— Я не помню.

— Вот и отлично, — громко и нарочито бодро говорю я. — Это знак, что сегодня тебе на тренировку идти не стоит. Я смотрю, и погода тоже начала портиться. Дождь обещали по прогнозу. Пойдем, Дань.

Мне все равно, что будет потом. Я об этом не думаю.

Сейчас у меня работает инстинкт, я просто не хочу, чтобы Даня даже лишнюю секунду проводил рядом с этим человеком.

И пусть потом будет хоть миллион судов и претензий, но сейчас я уведу своего ребенка отсюда. Ради его безопасности.

— Полина, стой, — жестко приказывает Вадим.

Но я уже хватаю растерянного сына за руку и тяну его в сторону выхода.

Не успеваю.

Не успеваю, потому что просто не ожидаю той подлости, которую совершает Ардовский:

— Данил, я твой папа, — мягко говорит он.

Я застываю.

Скотина.

Мерзкий, эгоистичный мудак, который думает только о себе.

Готовый на все ради достижения собственных целей.

— Даня… — отчаянно говорю я, надеясь, что он пропустил эти слова мимо ушей, но, конечно же, нет.

Мой малыш стоит с широко распахнутыми глазами и смотрит на Вадима. Оторопевший, совершенно растерянный, ничего не понимающий.

Наверное, другой ребенок на его месте выразил бы какую-то эмоцию, задал бы тысячу и один вопрос, закричал, в конце концов, но Даня — это Даня. В критической ситуации он обычно замирает.

А критичнее того, что с нами происходит сейчас, сложно что-то представить.

Вадим делает шаг вперед, я инстинктивно дергаюсь и закрываю собой сына.

Но Даня упрямо выглядывает из-за моей спины и продолжает смотреть на Вадима.

Я сейчас сойду с ума.

Точно сойду.

— Данил, мы потом обо всем поговорим, — хрипло говорит Ардовский. Его голос внезапно дергается, как будто он тоже нервничает. — После тренировки вы с Полиной, в смысле с твоей мамой, поедете ко мне, и…

— Даня не пойдет на тренировку, — резко перебиваю я.

Вадим вообще с головой дружит или как? Он что, не видит, в каком состоянии находится ребенок? Или он просто был уверен, что после такой новости Даня сразу же радостно бросится ему на шею, а потом они в обнимку пойдут пинать мяч? Счастливое воссоединение семьи?

— Он пойдет, — возражает Ардовский. — Я дам ему запасные шорты.

— Причем здесь шорты? — зло выговариваю я. — Я же тебе сказала — он не пойдет на трени…

— Мам? — испуганно шепчет Даня, не давая мне договорить. Его вопросительный, умоляющий взгляд мечется между нами. — Ва… Вадим?

Мне не нравится, что он обращается к нам двоим. Не нравится так сильно, что я хочу кричать.

Но, похоже, теперь это моя новая реальность.

Ладно хоть папой его не называет.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть ближе к Дане, и заглядываю снизу вверх в его лицо. Перепуганные голубые глаза такие огромные, что, кроме них, я ничего не вижу.

— Малыш, — осторожно начинаю я…

— Он… правда мой?.. — Даня замолкает, и в его голосе, кроме страха, я слышу такую сильную надежду, что у меня перехватывает горло.

За что мне это?

— Правда, — с трудом выдавливаю я.

А что я могу сейчас сказать?

Вадим подходит ближе к нам с Даней. Его руки нервно теребят край футболки, а лицо бледное и непривычно неуверенное. Он как будто не понимает, что делать.

— Я могу тебя обнять? — неуклюже предлагает он, и Даня тут же мотает головой, отступая на шаг

О Господи.

Ты дебил, Ардовский.

Дебил, который совершенно не умеет обращаться с детьми.

О как много я бы сейчас высказала Вадиму, если бы мы были одни!

И о том, что ребенок не игрушка, которую можно взять и забрать. И о том, что он может кричать все что угодно о своих отцовских правах, но Дане он сейчас никто. Просто чужой дядя, которого он видел несколько раз в качестве своего тренера.

Но ничего этого я сказать не могу.

Потому что я должна думать о чувствах своего ребенка. Кроме меня об этом подумать некому.

Я делаю резкий короткий вдох и с силой сжимаю свободную ладонь в кулак. Другой рукой я обнимаю Даню, которого немного потряхивает.

Бросаю взгляд на Вадима. Он застыл и непонимающе хмурится. Молчит.

Как же я ненавижу его за то, что он впутал в наш разговор ребенка!

Всего лишь несколько слов, которые Ардовский бросил, не подумав, а мир Дани от этого перевернулся с ног на голову.

Мой малыш совершенно растерян, ошарашен новой информацией, и откатить это назад никак не получится.

А еще я так и не успела объяснить Вадиму, кто на самом деле во всем виноват и кому он может направить все свои отвратительные претензии.

Но с этим разберемся потом.

Сейчас главная задача — это Даня и его психологическое состояние.

— Я думаю, самое время пойти в кафе, — с нарочитой веселостью говорю я. — Надо выпить чего-нибудь горячего и съесть что-то вкусное. Это всегда помогает. Да, сынок?

— Хорошо, — решительно кивает Вадим. — Пойдем после тренировки.

— Вместо тренировки, — перебиваю я, и в моем голосе звучит металл. — Мне кажется, я ясно выразилась.

— Ладно, — помолчав, соглашается он. — Я только дам задание второму тренеру и буду готов с вами идти.

Даня тянет меня за рукав, а когда я наклоняюсь к нему, лихорадочно шепчет мне на ухо:

— Мама, можно мы пойдем только с тобой? Я сейчас не хочу, чтобы он шел. Пожалуйста.

— Не хочешь? — тихо спрашиваю я.

Он мотает головой.

Может, это делает меня плохим человеком, но я ощущаю мстительное удовлетворение.

— Мы пойдем с Даней вдвоем, — говорю я Ардовскому, делая ударение на слове «вдвоем». — Ты можешь прийти после тренировки. А можешь не приходить.

— Я хочу сейчас пойти втроем и обо всем поговорить, — жестко возражает Вадим.

— Не все этого хотят, — таким же тоном говорю я.

— Ты про себя?

— Нет.

Я выразительно смотрю на Вадима и глазами указываю на Даню, который опустил голову и ковыряет землю носком кроссовка. Его ладошка сильно сжимает край моей куртки.

У Вадима каменеет лицо.

Видно, что это не то, чего он ожидал.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как в правом виске начинает пульсировать боль.

Интересно, Ардовскому правда казалось, что мальчик, с которым он всего лишь неплохо общался, вдруг бросится ему на шею и с радостью назовет его папой? Как в каких-нибудь сериалах?

— Или мы с Даней идем в кафе вдвоем, или едем домой, — бескомпромиссно говорю я. И на всякий случай добавляю: — К нам домой.

Ардовский стискивает зубы. На красивой мощной челюсти вздуваются желваки.

Секунда молчания, две, три…

— Какое кафе? — цедит он наконец.

— «Мадлен». Оно через дорогу.

— Допустим, — отрывисто говорит Вадим, хотя глаза у него раздраженно сверкают. Видно, что он сдерживается только из-за присутствия Дани. — Сейчас дам вам денег.

— У меня хватит денег, чтобы сводить в кафемоего сына, — чеканю я, неосознанно выпрямляясь.

— Я даю тебе денег, чтобымой сын мог выбрать все, что ему захочется, — почти рычит он. — А не только то, на что у тебя хватит.

Мы сверлим друг друга ненавидящими взглядами. Я едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться Ардовскому в лицо.

— Мам, — тонким, вибрирующим от напряжения голосом зовет меня Даня. — Мы идем?

Черт.

Тут же Даня.

Я резко отворачиваюсь от Вадима, ругая себя, что едва не наговорила ему такого, чего ребенку точно слышать не стоит.

— Конечно, идем, — бодро говорю я.

— Я потом приду, после тренировки, — напоминает Вадим и пристально смотрит на Даню. — Хорошо?

— Хорошо, тренер, — машинально кивает он.

На неподвижном лице Ардовского дергается щека.

Мы идем с Даней по дорожке к выходу из стадиона. Его ладошка зажата в моей, хотя он обычно не разрешает брать его за руку, потому что уже большой.

Как объяснить сыну так, чтобы понял, если я и сама это не до конца понимаю?

Я не знаю.

Знаю одно: я не буду рассказывать сыну, что Вадим — мудак, даже если он им по факту является.

— Ну вот так, Дань. Теперь у тебя будет… папа, — неуклюже выговариваю я и морщусь, потому что мои слова звучат до ужаса фальшиво.

— А где он был раньше?

— Он не знал о тебе. И я не знала о нем. Так бывает.

— Мой папа — Ардовский? — несмело произносит Даня, как будто это что-то фантастически невероятное. Правда, радости в его голосе я не слышу, скорее удивление.

— Да.

— Тогда почему я так плохо играю в футбол?

— Сын футболиста не обязательно должен быть футболистом, — решительно возражаю я. — У тебя много других талантов. Ты быстро читаешь, хорошо решаешь задачи по математике, в шахматах меня всегда обыгрываешь.

— Ага, — без особого энтузиазма отзывается сын. И молчит.

Я бы многое отдала, чтобы узнать, о чем он сейчас думает.

— Пока ты можешь просто с ним познакомиться, — говорю я, преодолевая дичайшее сопротивление. Кажется, даже словам больно вырываться из горла. — Общаться. Гулять.

— Он будет жить с нами? — тихо спрашивает Даня.

Я напрягаюсь.

— А ты бы этого хотел?

Он быстро кивает и робко смотрит на меня.

Я вижу надежду в самых любимых на свете голубых глазах — и мое сердце падает вниз.

Против Вадима я пойти могу. Но как мне пойти против Дани?

— Тогда, наверное, — с нервной улыбкой говорю я, чувствуя себя так, словно за мной захлопнулась мышеловка. — Наверное.

Глава 13.

Даня съел кусок пирога и мороженое, успокоился и теперь болтает со мной про разное: про уроки, телефон, про предстоящий матч Реал Мадрида и

В общем, про все, что угодно, кроме своего нового папы. Как будто после вопроса о том, будет ли жить Вадим с нами, Даня просто закрыл для себя эту тему.

— Мам, а как думаешь, а кто из вратарей круче: Куртуа или Нойер?

— Не знаю, — рассеянно отвечаю я.

— Нет, ты подумай! Ну мааа… — Даня вдруг замолкает, я поворачиваюсь вслед за его взглядом и вижу входящего в кафе Вадима.

Высокий, раздражающе красивый, со своим знаменитым лицом, он сразу привлекает внимание всех вокруг.

— Здравствуйте! — расцветает в улыбке официантка. — Мы так рады вас видеть! Какой столик вы хотите?

— Я уже выбрал, — сухо бросает Ардовский и идет к нам.

Садится за свободный стул, и я краем глаза замечаю, как напрягается Даня.

Черт, мы ведь даже полчаса здесь не провели.

Неужели так трудно было дать ребенку побольше времени, чтобы он пришел в себя?

— А что, тренировка уже кончилась? — спрашиваю я враждебно.

— Я провел разминку и отработку пасов, сейчас игра по командам, с этим Макс справится сам.

— Кто такой Макс?

— Второй тренер, — робко говорит Даня и снова опускает взгляд в тарелку.

— Про тебя, кстати, ребята спрашивали, — сообщает Вадим. — Я им объяснил, что ты себя плохо чувствуешь.

— Ага. — Сын нервно крутит в руках ложку.

— Но на следующую тренировку надо обязательно прийти, мы будем собирать состав на наш первый матч.

— Я тоже буду?

— Зависит от того, как ты будешь работать на поле, — строго говорит Вадим. — Не жди от меня особого отношения только потому, что мы… что мы с тобой…

— Родственники, — сухо подсказываю я.

— Родственники, — машинально соглашается он, но тут же хмурится, осознав, как глупо это звучит.

Неловкую паузу прерывает официантка, которая подходит и сладким голосом уточняет, что будет пить Вадим.

— Так радостно вас тут видеть, — щебечет она, пока Ардовский разглядывает меню. — Мой папа и брат — ваши огромные фанаты, если вы могли бы оставить им автограф…

— Я ничего не буду заказывать, — перебивает он. — Данил, ты будешь еще что-то?

Даня мотает головой.

— Тогда принесите счет.

— Счет я уже оплатила, — бросаю я.

Ардовский хмуро на меня смотрит и кивком головы отсылает разочарованную официантку. Потом делает глубокий вдох и неожиданно мягко говорит:

— Данил.

— Что?

— Ты можешь меня сейчас спросить, о чем угодно. Я понимаю, что у тебя накопилось ко мне много вопросов, но я готов все тебе объяснить.

Даня молчит.

— Хочешь что-то спросить у меня? — уже более нетерпеливо повторяет Вадим.

— Н-не знаю.

— Спрашивай, не бойся.

— Я могу встать в ворота на матче?

— Нет.

— Понятно.

— Что-то еще?

Даня мотает головой.

Вадим хмурится и зачем-то смотрит на меня.

Я пожимаю плечами.

— Тогда поехали к вам за вещами, — говорит Вадим. — Данил, твоя мама тебе сказала, что мы теперь будем жить вместе?

— Даня, — вмешиваюсь я. — У тебя рот в мороженом, сходи, пожалуйста, умойся.

Когда сын скрывается за дверью туалета, я перегибаюсь через стол и шиплю:

— Ты нормальный? Ему надо еще уроки сделать, а завтра с утра в школу. Какой переезд на ночь глядя?

— Мы будем жить вместе, и это не обсуждается, — цедит Вадим.

— А нельзя это хотя бы на выходные запланировать?

Он берет паузу, обдумывая мои слова, потом кивает:

— Хорошо. Выходные. Но тогда до переезда я буду жить в вашей квартире.

— Там негде ночевать.

— Мы вполне можем спать в одной кровати, ты же моя будущая жена, — мрачно усмехается Вадим, и у меня проходит мороз по коже.

Ужас от его слов странным образом сплавляется с воспоминаниям о том единственном разе, когда мы уснули и проснулись вместе. Широкая кровать гостиничного номера, вранье маме про то, что я буду у подружки, горячее крепкое тело, терпкий мужской запах, сонное дыхание и робкий всепоглощающий восторг от того, что я его люблю и мы вместе.По-настоящему вместе…

— Только попробуй! — выдыхаю я и сжимаю кулаки. — Я серьезно: рискнешь сунуться в мою кровать, Ардовский, и я придушу тебя во сне.

На короткое мгновение мы сталкиваемся взглядами, и моя ненависть зеркально отражается в его темных глазах. Воздух между нами буквально трещит от электричества.

Но тут возвращается Даня.

Мы с Вадимом одновременно отводим глаза и больше не говорим друг другу ни слова. Даже когда вместе едем на его машине к нам домой.

Вадим пытается разговаривать с Даней, но тот отвечает односложно: беседа явно не клеится.

А в квартире все становится еще хуже.

Вадим не вписывается в нашу жизнь. Совсем.

Даже то, что он просто молча сидит на краю дивана, заставляет меня нервничать. В итоге я разбиваю тарелку, пока разогреваю Дане ужин.

— Черт!

Наклоняюсь подобрать осколки, и один из них впивается острым краем мне в палец.

Порез глубокий, кровь льется на пол, и мой сын бледнеет, увидев это.

— Мааам! — испуганно выдыхает он.

На кухне появляется Вадим, быстро оценивает обстановку и, не говоря ни слова, подхватывает меня и перемещает к раковине.

Включает воду, смывает кровь и смотрит на порез. Он глубокий, но небольшой.

— Где у тебя пластыри?

— В аптечке, на холодильнике, — заторможенно отвечаю я.

— Я достану! — вдруг вызывается Даня.

Он подставляет стул к холодильнику, открывает аптечку и подает Вадиму пластырь.

Вадим тянется ко мне, чтобы заклеить порез, но я успеваю к тому времени прийти в себя и отталкиваю его.

— Я сама, спасибо.

Неловко налепляю на палец пластырь, чувствуя на себе сразу два внимательных взгляда.

— Все хорошо, малыш, — говорю я Дане и успокаивающе улыбаюсь. — Сейчас уберем осколки, и я тебе еще раз разогрею макароны.

— Я сам все сделаю, — грубовато сообщает Вадим. — Иди отдыхай.

— Ты не знаешь, как, — возражаю я.

— Разберусь.

Меня очень быстро выпроваживают из кухни, и я растерянно сажусь на диван. Слышу звяканье посуды, уверенный голос Вадима, тихое бормотание Дани и не могу отделаться от чувства, что я сейчас лишняя в своем же собственном доме.

Чтобы чем-то себя занять, я иду в комнату к Дане и забираю оттуда вещи в стирку. Отношу

— Что такое? — спрашиваю я.

— Не хочет есть, — объясняет Вадим. — А я говорю, что если он будет плохо питаться, то на поле тоже будет таскать ноги как дохляк. Давай. Съешь хотя бы половину и тогда сможешь выйти из-за стола.

Меня аж передергивает. Никогда не понимала этих угроз.

— Он может не есть, если не хочет, — говорю я.

— Полина, — цедит сквозь зубы Вадим. — Ты…

— Дань, — перебиваю я его, обращаясь к сыну. — Иди собери рюкзак на завтра и прочитай параграф по окружающему миру. Потом можешь поиграть и надо будет идти умываться.

Когда сын буквально сбегает из кухни, я шиплю:

— Ты дебил, Ардовский? Нельзя детей заставлять есть.

— Он спортсмен, он должен получать нормальное питание.

— Он ребенок, который только что наелся сладкого в кафе. Понятно же, что у него нет аппетита.

— А почему тогда ты кормила его сладостями?

— Да потому что кое-кто едва не довел его до нервного срыва, — почти кричу я шепотом.

— Данил нормально все воспринял, — резко отвечает Вадим. — Я же вижу.

— Ничего ты не видишь, — устало выдыхаю я и прижимаю пальцы ко лбу, где начинает пульсировать головная боль.

Сажусь на табуретку, пододвигаю к себе оставшийся почти нетронутым ужин Дани и начинаю его есть. Вкуса еды совсем не чувствую, просто механически жую и глотаю.

Вадим какое-то время смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но потом просто выходит из кухни.

До самого вечера нам удается избегать друг друга, несмотря на то что квартира у нас не самая большая. Я проверяю домашнее задание у Дани, пока Вадим что-то делает в своем. телефоне, потом Вадим обсуждает с Даней его любимых футболистов, пока я перебираю продукты в холодильнике и думаю, чем мы будем завтракать.

Наконец я читаю Дане перед сном главу книжки, он укладывается спать, и мы оказываемся с Вадимом вдвоем. На кухне. Друг напротив друга.

Молчим.

На улице уже темно, слабый свет от лампочки, которую давно пора поменять, едва освещает кухню.

Я вымоталась до ужаса, этот день выпил из меня все соки. Больше всего на свете мне хочется закрыть глаза и провалиться в сон. И чтобы утром оказалось, что все это мне просто приснилось.

Жаль, что так не будет.

— У тебя случаем нет кофе? — вдруг спрашивает Вадим.

— Нет, я не пью его.

— Да, я помню, но мало ли. Для гостей.

— У меня не бывает гостей, — устало говорю я.

— Понятно.

Снова пауза, заполненная молчанием.

— Я думал, он будет мне рад, — вдруг роняет Вадим.

— С чего бы?

— Ну… Лично я был бы счастлив, если бы отец к нам вернулся.

— Даня не ты.

— Я заметил, — ровно сообщает он.

В его голосе звучит что-то, чего я не понимаю.

Сожаление? Разочарование? Боль?

Вадим устало взъерошивает волосы, и я против воли замечаю, что он тоже вымотан.

Мне его не жалко, нет, я его ненавижу. Но сейчас энергии у меня настолько мало, что даже ненависть эта какая-то вялая и бессильная.

И может быть, где-то в самой глубине души, я даже сочувствую Ардовскому. В конце концов, он правда не знал о том, что у него есть ребенок.

— Ты спрашивал, почему я тебе не сказала. Про беременность.

— Кажется, мы уже прояснили, что это была месть, — неприятно усмехается он.

— Нет. Не была.

Вадим переводит на меня взгляд. В его темных глазах напряжение и пугающая сосредоточенность.

— И?

— Я расскажу, — с трудом выговариваю я, чувствуя, что мне не хватает воздуха. Голова начинает кружиться. — Расскажу.

— Поля? Все хорошо? — хмурится он.

— Не очень.

— Может, тебе воды? Или окно давай откроем?

Поля…

После новости о том, что Даня — его ребенок, я была исключительно Полиной. А тут вдруг снова это имя. Ласковое и какое-то домашнее.

Меня так никто, кроме Вадима, не называл.

— Нет, не надо воды, — бормочу я, выравнивая дыхание. — Уже лучше.

Мой дурацкий мозг вдруг начинает замечать всякие ненужные детали. То, как близко мы сидим, почти соприкасаясь коленями, как тени от тусклой лампочки обрисовывают скулы Вадима, как ноздри наполняет его запах — теплый, мужской, волнующий. Задевающий что-то глубоко внутри меня.

Как было бы легко, если бы я на него никак не реагировала.

Почему мне не все равно?!

— Когда я узнала, что беременна, я хотела тебя найти, — говорю я, глядя в стену. Смотреть на Вадима слишком сложно. — У меня не было твоего номера.

— Интернет, соцсети, клуб, где я играл, — сухо перечисляет Вадим. — У тебя было много других возможностей.

— Тогда я об этом не подумала. И поэтому пошла к Ольге Викторовне.

— К моей маме? — Его голосом сейчас можно резать металл.

— Да. Она… — Господи, почему даже через столько лет я все еще не могу спокойно об этом говорить?! — Она сказала, что у тебя уже есть девушка, и отправила меня на аборт. Угрожала рассказать всем, какая я проститутка и подстилка, если я так не сделаю. Говорила, что я не смогу никому в глаза смотреть в нашем городе, каждый будет знать, какая я на самом деле.

Что ж.

Я могу собой гордиться.

Хотя мой голос дрожал, но из глаз не вытекло ни слезинки.

— Моя мама отправила тебя на аборт? — повторяет Вадим таким тоном, как будто не понял ли слова.

— Отправила.

— А ты?

— Я пошла к своей маме и сказала, что хочу оставить ребенка. Я не говорила, что он твой. Мама согласилась и увезла меня в Москву. И я на самом деле никуда не поступила, мне баллов не хватило. Меня ужасно тошнило на экзаменах, я ничего толком не написала.

— Значит, во всем виновата моя мама? — жестко уточняет Вадим.

— Да.

Я все сказала. Правда, которая столько лет жгла меня изнутри, теперь вышла наружу, и от этого странным образом легче.

— Печальная история, — без всякого выражения говорит Вадим. — И я бы даже мог поверить в нее, если

— Стоп — вдруг доходит до меня. — То есть ты мне…

— Ты бы видела, как она разволновалась, когда узнала про Данила. Уговаривала меня, чтобы я привел внука к ней, хотела с ним познакомиться, заниматься с ним. У моей мамы не самый простой характер, но она учительница. Учительница, черт возьми! Заслуженная! Она любит детей. Она любит меня. И я должен поверить в то, что моя мама — моя! — отправила тебя на аборт?!

— Но она и правда отправила, — растерянно говорю я.

— А еще до этого оскорбляла, угрожала и… что там еще? Била тебя? Я правильно понял?

Его издевательский тон невыносим.

— Нет, не била. Но угрожала. Я тогда вышла от нее вся в слезах, и… — Я запинаюсь, потому что замечаю презрительный взгляд Вадима. — Ты мне не веришь?

— Не верю. Тебе надо было остановиться на версии про месть. Это хотя бы достойно. А ты сейчас пытаешься выставить себя жертвой за счет моей матери. Это мерзко, Полина.

— Поговори с ней, — выпаливаю я. — Давай! Спроси сам, как все было!

— Я уже спрашивал, — холодно отвечает он. — Когда узнал обо всем. Мама говорит, что ты просто бросила учебу и уехала. Даже не попрощалась с ней.

— Почему ты веришь ей? А не мне?

— Ты мне уже врала, Полина. Это доказанный факт. Ты смотрела мне в глаза и говорила, что родила Данила от другого мужчины. Хорошо врала, убедительно. Так почему я должен тебе поверить сейчас?

Мне нечего возразить.

Мне нечем обелить себя в глазах Ардовского, но я уже и не хочу. Наваливается тяжелая душная апатия, и я жалею, что вообще открыла рот.

Я была виновата тогда, я виновата сейчас… Ничего не меняется. Ничего.

— Можешь считать, что после твоего отъезда я спала еще с тремя мужиками, — невыразительно говорю я. — Или нет, с десятью. И когда узнала о беременности, просто не могла понять, чей это ребенок. В такую версию тебе больше верится?

Прежде чем Вадим успевает что-то ответить, вдруг раздается дикий жуткий крик, а потом захлебывающиеся рыдания.

— Мама! Мамочка!

Я подскакиваю. Вадим тоже.

— Что случилось? — спрашивает он встревоженно.

Но я уже бегу в комнату к Дане, и его вопрос остается без ответа.

Глава 14.

Вадим

Я не считаю себя человеком, которого легко испугать, но от дикого крика Данила у меня мороз по коже.

Почему он так плачет? Что случилось? Кто-то в его комнате?

Я опережаю Полину, врываясь к Данилу. Внутри меня ужас, ярость, адреналин — если бы я увидел сейчас того, кто так испугал моего сына, я бы порвал его голыми руками.

Без шуток.

Никогда в жизни я себя так не ощущал.

Но в комнате сына никого нет. Только он сам.

Глаза распахнуты, все лицо мокрое.

— Что случилось? — сорванно шепчу я. — Данил?

Но он меня как будто не видит.

— Мама! Мама!

Полина появляется откуда-то из-за моего плеча и подхватывает Данила, обнимая сразу двумя руками.

— Тихо, — шепчет она. — Тихо, мой хороший. Тебе приснился кошмар, да? Не переживай, это просто сон. Всего лишь сон.

У нее такой нежный, такой ласковый голос, что даже я начинаю размереннее дышать.

В ее словах столько… любви?

Да. Наверное, это любовь.

Я стою неподвижно, смотрю на тонкий профиль Полины, на встрепанную светлую голову сына, прижатую к ее груди, и не понимаю, что со мной происходит. Я злюсь. Я растерян. А еще…

Я чувствую себя лишним.

Надо, наверное, выйти из комнаты и дать Полине успокоить сына, но я упрямо стою тут. Смотрю на них.

Всхлипы сына постепенно затихают.

Полина еще какое-то время баюкает его в объятьях, потом осторожно укладывает на подушку, укрывает одеялом и целует в лоб.

Встает, видит меня и мотает головой, молча показывая на дверь.

Я выхожу из комнаты, Полина идет следом. Мы не сговариваясь возвращаемся на кухню, и уже там я хрипло спрашиваю:

— Что это было?

Полина вскидывает бровь и смотрит на меня холодно и презрительно.

— Ничего особенного, просто нормальная реакция ребенка, который нормально воспринял новость о своем папе.

Ощущение, как будто она меня по лицу хлестнула.

Вернула мне мои же слова.

Я чувствую себя виноватым. Это бесит.

Хочется напасть в ответ, но в ушах до сих пор стоит крик Дани, и я хрипло выдавливаю:

— Мне жаль.

— Тебе жаль, — невыразительно повторяет Полина. — Ну да… Конечно.

— Откуда я знал? — отрывисто оправдываюсь я. — Он же был спокойным. И ничего не было с ним. Ну днем.

— Даня — очень эмоциональный ребенок, — говорит она, глядя куда-то мимо меня. — Мало кто это понимает. У него очень много всего внутри. Он всегда переживает гораздо сильнее, чем может показаться.

— И часто у него это бывает? — хрипло спрашиваю я.

— Что?

— Вот такие кошмары.

— Когда мама умерла, Даня каждую ночь так просыпался, — говорит Полина, и на ее лбу появляются две резкие морщины. — Потом прошло. Сейчас такое очень редко бывает, только если сильно переволнуется. Но тебе же плевать, правда? Главное, чтобы ты мог называть его своим сыном, а как сам Даня себя при этом чувствует, тебе нет никакого дела.

— Это не так, — резко отвечаю я. — Хватит делать из меня злодея. Я хочу стать для Данила отцом, и мне не плевать на него.

— Ах да, прости, перепутала, — горько усмехается она. — Тебе же плевать на меня. Точно. Как было бы удобно, если бы ребенок оказался сам по себе, без неудобного приложения в виде меня, правда? Взял себе и радуйся. Хоть всему миру показывай и хвастайся, хоть своей мамаше отдавай на воспитание. Но хрен тебе, Ардовский. Так не работает. Я никуда не денусь, и не надейся. Этого ребенка вырастила я. Одна. Пока ты занимался карьерой, я работала на кассе в супермаркете, чтобы было на что купить продуктов. А по

Я стискиваю зубы.

Ни с кем другим я не ощущаю себя настолько уязвимым.

Полина буквально пробивает все мои защиты, лезет прямо ко мне в нутро. Меня то обжигает диким чувством вины от ее слов, то выворачивает от ненависти.

Она уже скрыла от меня сына, отняв целых семь лет его жизни. А теперь хочет лишить меня и матери? Настраивает против нее?

Ее слова про аборт звучали полным бредом. Моя мать, конечно, не лучший человек на свете, но такого она бы точно не сделала. Никогда.

— Закрыли эту тему, — грубо приказываю я.

— Да пошел ты, — бросает она и устало падает на табуретку, роняя голову на руки. — Мне все равно, что ты мне не веришь. Все равно.

Сейчас, когда я стою, а она сидит, Полина кажется совсем крохотной. Тонкой маленькой птичкой. Мне вдруг до странного хочется ее защитить.

От всего.

И даже ненависть не перекрывает это чувство.

Какого хрена все так сложно?!

— Тебе не пора, Ардовский? — вдруг зло спрашивает Полина, подняв голову. — Ты что-то засиделся в моем доме. А мне вообще-то еще работать надо.

— Ты можешь вообще больше не работать. Денег я дам. Это не проблема.

— Я не собираюсь бросать свой сценарий, даже если ты меня золотом осыплешь, — шипит она. — Мне надо сегодня написать как минимум одну сцену. А когда ты тут, это нереально. Ты всю атмосферу отравляешь.

— Привыкай, — резко говорю я. — Я же сказал, что мы будем вместе жить. И в выходные…

Я хочу сказать, что в выходные они переедут ко мне, но вдруг до меня доходит, что для Данила это все может быть не таким простым, как я думал.

Учитывая то, какой он впечатлительный.

— Для него это будет большой стресс? — хмуро спрашиваю я у Полины.

— Что именно?

— Переезд ко мне.

— А сам как думаешь?

— Я тебя спросил!

— Да. Будет стресс.

Я напряженно думаю.

Может быть, действительно повременить со сменой квартир?

Пусть Данил хотя бы свыкнется с мыслью, что я его отец. Перестанет рыдать по ночам, как минимум. А потом уже перевезем ко мне и его, и Полину.

— Я не против, чтобы вы пока остались тут, — медленно говорю я.

— Пока? — недоверчиво уточняет Полина. — И на какой срок? На пару дней?

— Может, и месяц. Если надо будет. Ты права, для него это все слишком.

— О. — Она слегка растеряна. — Ну да. Это было бы хорошо.

— С одним условием.

— С каким?

— Я не буду уходить к себе домой. Я тоже ночую здесь. С вами.

— В моей квартире всего две комнаты, — сухо говорит Полина. — В одной сплю я, в другой — Даня. Для еще одного человека здесь просто не хватит места, Ардовский. Нет, конечно, если тебя устроит коврик у двери, дело твое.

Хотя я и злюсь на нее, но не удерживаюсь от усмешки.

Та Полина, которую я помнил, была нежной и робкой девчонкой. Эта — совсем другая. Ей палец в рот не клади.

Но мне нравится ее язвительность.

Сам не знаю почему.

— Коврик меня не устроит, — спокойно говорю я. — Если нет других вариантов, всегда можно переехать в мою квартиру. Там комнат хватит на всех.

— О, твой любимый шантаж, — кривится Полина. — Ты же сам только что сказал, что Дане лучше будет пока пожить тут.

— Да. Лучше. Надо, чтобы он сначала привык ко мне. Но в этом нет никакого смысла, если я буду приходящим папой.

— Проводи вечера тут, а потом уезжай. Днем после школы можешь снова приехать. Что сложного? Ты ничего не потеряешь.

— Ничего, кроме его ночных кошмаров? — резко спрашиваю я. — Чтобы ты его ходила утешать, а я был левым мужиком, который просто приходит к нему днем и спрашивает про уроки?

— Жаль тебя огорчать, но ты и есть для него левый мужик, Вадим, — с жестокой усмешкой сообщает мне Полина.

— Да. Сейчас это так. Но я хочу стать ему отцом. Настоящим. — Я твердо встречаю ее взгляд. — Таким, которого не было у меня. И я предупреждаю: не стоит мне в этом мешать. Поэтому еще раз повторю: или я ночую здесь, или мы уже завтра переезжаем в мою квартиру.

— И где я должна тебя уложить?! — вскидывается Полина. — К себе на диван? Может, еще и ноги раздвинуть, чтобы тебе не скучно было? А?

Это тупо, но от ее слов у меня становится горячо в паху.

Несмотря на то, что это просто грубая насмешка.

Стоит только представить, что вот эта женщина будет подо мной, как разом отрубается все, кроме инстинктов. Внутренности заливает жаром.

Говорят, что мужики как животные. Походу, так и есть.

Машинально втягиваю ноздрями ее запах. Свежий, теплый, манящий.

Я ее хочу. Все еще.

Не могу простить ей то, что она сделала, но поцеловал бы ее прямо сейчас. Смял бы эти мягкие розовые губы, попробовал на вкус ее рот, подчинил бы, сделал опять своей…

Твою мать.

С усилием встряхиваю головой и отворачиваюсь.

Как же бесит.

— Если хочешь раздвинуть ноги, дело твое, — нарочито грубо говорю я. — Кто я такой, чтобы тебе это запрещать?!

— Мудак!

Перехватываю ее руку, летящую мне в лицо.

— Успокойся, — приказываю я. Хотя меня самого кроет от того, какая нежная кожа под моими пальцами, какие тонкие у нее косточки и как бешено колотится ее пульс. — Я в состоянии организовать себе спальное место. Но оно будет в твоей комнате. В коридоре я спать не собираюсь. Вопросы?

— Ненавижу тебя, — выдыхает Полина, яростно глядя мне в лицо. — Ненавижу.

— Взаимно. Но у нас есть сын, и тебе придется со мной смириться. Я буду и в твоей жизни тоже. Всегда. Если только ты не решишь мне отдать Данила.

— Ни за что. Никогда в жизни! Ты этого от меня добиваешься?!

Она дергает руку, пытаясь высвободиться, но я все еще сжимаю ее запястье.

— Нет, не этого. Это было бы глупо. Я знаю, что ты от

Я не вру.

Я могу ненавидеть Полину, могу считать ее бездушной тварью, но у меня есть глаза. Сына она любит больше жизни и делает для него все, что может.

И даже больше.

Я отпускаю ее запястье, Полина отворачивается от меня и хрипло выговаривает:

— Ок. Ночуй здесь. Но с завтрашнего дня. А сейчас свали, будь добр. Мне надо в душ.

— Ты же собиралась работать.

— Мне нечем сегодня работать, — угрюмо говорит она. — Нет ни сил, ни желания, ни вдохновения. И все благодаря тебе. Уходи.

— Иди в душ, — бросаю я. — Я пока тут побуду. Вдруг Данил снова заплачет, а ты из-за воды не услышишь.

— Услышу.

— И побежишь к нему вся мокрая в мыльной пене? — приподнимаю я бровь.

— Если надо, побегу, — хмуро отвечает она.

Но больше ничего не говорит. И не выгоняет меня, когда я остаюсь сидеть на кухне, пока за ней закрывается дверь ванной комнаты.

И тут меня опять накрывает.

Я не извращенец.

Нет.

Я взрослый успешный мужик, у которого никогда не было проблем с тем, чтобы найти себе женщину. Они сами на меня вешаются со школьного возраста.

Но почему-то сейчас я сижу, как последний дебил, и прислушиваюсь к шороху за тонкой дверью.

Что Полина сейчас снимает с себя? Как ее тело выглядит без одежды? Она такая же тонкая, как я помню, или беременность и роды добавили округлостей в тех местах, которые обычно скрыты?

Начинает шуметь вода, но легче мне не становится.

В голове мелькают возбуждающие картинки, и мне хочется впечататься башкой в стену, чтобы это прекратить. Твою мать, я же давно не подросток и даже не двадцатилетний юнец.

Какого хрена?!

Я встаю и подхожу к окну. Сжимаю кулаки. Медленно дышу.

Считаю до десяти. Потом до двадцати.

Вода перестает шуметь, и я длинно выдыхаю.

Сейчас Полина выйдет из душа, и я уйду. Уеду к себе и сделаю самую жесткую силовую тренировку, какую смогу, чтобы вытрясти из себя всю дурь.

Вдруг раздается глухой удар и вскрик.

У меня внутри все обрывается. Я в мгновение оказываюсь у двери ванной, резко дергаю ее на себя.

Закрыто.

— Поля?! Поля, что случилось?

Глава 15.

Когда я закрываю дверь ванной, меня буквально трясет. От злости, усталости и еще чего-то. Я уже не могу разобрать, чего именно.

«Он скоро уйдет, — мысленно говорю я себе. — Потерпи чуть-чуть. Скоро».

Мне кажется, я смогу нормально вздохнуть, только когда Вадим покинет мою квартиру.

Он как будто выжигает весь кислород.

Рядом с ним я не могу нормально дышать, не могу нормально думать, веду себя то как истеричка, то как безвольная амеба.

Подхожу к раковине, чтобы почистить зубы, и тихо чертыхаюсь. Нога наступает на мокрый насквозь коврик. Опять Даня плохо задвинул шторку, когда мылся, и вся вода в итоге оказалась на полу.

Вешаю коврик на дверцу стиральной машины, кидаю в барабан мокрые носки и, стоя голыми ногами на холодной плитке, быстро чищу зубы. Потом раздеваюсь, залезаю в ванну и включаю наконец душ.

Блаженно жмурюсь от первого прикосновения горячей воды к коже.

Пока Даня был маленький и приходилось постоянно или быть с ним, или работать, эти пятнадцать минут в душе были для меня настоящим раем. Можно сказать, это были мои выходные, каникулы и отпуск вместе взятые.

Несколько минут под горячей водой — знак, что можно закрыть глаза и впервые за день расслабиться.

Но сейчас у меня это не получается.

Тело максимально напряжено, в груди как будто тугой узел, а руки меня не слушаются. Я дважды роняю мочалку и один раз гель для душа.

С горем пополам смываю с себя мыльную пену, выключаю воду, привычно переступаю одной ногой через бортик ванны, но вдруг вместо того, чтобы нащупать привычную опору в виде пола, моя нога неожиданно поскальзывается.

Боль такая, что у меня искры из глаз.

Я вскрикиваю, резко теряю равновесие, взмахиваю руками, инстинктивно хватаюсь за шторку, но она не выдерживает мой вес, и крючки обрываются.

Я неуклюже падаю, ударяюсь еще и локтем и буквально скулю от боли.

Черт. Нога.

Моя нога.

Дверь ванной дергают с той стороны.

— Поля? Поля, что случилось?

— Все в порядке, я просто упала, — бормочу я, хватаюсь за бортик ванны и пытаюсь подняться.

Не получается. Лодыжку простреливает болью так сильно, что я не удерживаюсь от всхлипа.

— Что ты говоришь? — спрашивает Вадим через дверь. — Я тебя не слышу.

Я не отвечаю, потому что с ужасом смотрю на свою ногу.

Мне кажется, или она опухает?

Это-то серьезное?

Я сломала ногу?

Чертов коврик.

Я забыла, что его тут нет. Иначе бы ступала аккуратнее. Держалась бы за что-то как минимум.

— Я ломаю дверь, — слышу жесткий голос Вадима.

— Нет! — пугаюсь я. — Нет, не надо!

— Тогда открой.

Я тянусь к щеколде. Это старый металлический шпингалет, еще из моего детства. Его не очень удобно открывать, когда ты сидишь, но со второй попытки у меня получается.

Дверь распахивается, я вижу Вадима, и только тут меня обжигает осознанием: я же голая.

— Не смотри! — взвизгиваю я, хватаю оторванную штору и кое-как ей прикрываюсь.

От стыда, унижения и боли хочется плакать.

У Вадима странное выражение лица. Напряженное и какое-то… взволнованное?

— Что случилось? — повторяет он. — Ты упала? Тебе стало плохо?

— У меня поскользнулась нога, — говорю я и морщусь. — Коврик был мокрый, я его убрала, забыла и… неважно.

— Ударилась? Потянула? Какая именно нога? Где болит?

Вадим засыпает меня вопросами с безжалостностью профессионала. Даже тон у него становится сухим и деловым.

— Правая нога. Лодыжка, — нехотя отвечаю я.

— Тогда ни в коем случае не вставай. Я сначала посмотрю.

— Ты что, врач?

— Я футболист. Я видел столько травм нижних конечностей, сколько тебе и не снилось. Причем часть из них была на моих собственных ногах.

— Ладно. Смотри.

Я вытягиваю вперед правую ногу, вздрагиваю от новой вспышки боли и замечаю, что она, кажется, еще больше опухла.

Абсолютно не смущаясь тем, что я лежу тут, едва прикрытая занавеской с дельфинчиками, Вадим протискивается в ванную и присаживается около меня. Для этого ему

Теплыми осторожными пальцами он касается моей ноги. Медленно ведет по наружной стороне лодыжки, и я сразу дергаюсь.

— Тут больно?

— Да, — говорю сквозь зубы.

— Ясно. Давай еще кое-что посмотрим.

Вадим укладывает ладонь на мою ногу, а другой рукой слегка двигает стопу.

— Говори, где больно.

— Вот, вот тут! — выдыхаю я, когда он немного поворачивает стопу в сторону.

— Ясно. Связки.

— Что значит — связки?

— Думаю, ты потянула наружную связку голеностопа. Не похоже, что порвала. Иначе отек был бы гораздо сильнее.

Меня это почему-то успокаивает.

— Отлично, — бормочу я. — Просто растяжение. Значит, завтра уже должно быть в норме, да?

— Давай помогу тебе подняться, — говорит Вадим вместо ответа. — На эту ногу не наступаем. Держись только за меня.

— Я не могу встать, пока ты тут, — шиплю я, придерживая на груди отвратительно мокрую и холодную занавеску. — Я вообще-то без одежды.

— Я вообще-то уже видел тебя без нее. И не один раз, — цинично замечает Вадим.

— Восемь лет назад. Считай, что этого не было.

— Не было? — хмыкает он. — Наш сын мог бы с тобой поспорить.

Он оглядывается по сторонам и видит мою ночную рубашку, лежащую на стиральной машине.

— Это твое?

— Да.

— Держи. Оденься, я отвернусь. Но если нужна помощь…

— Не нужна, — быстро перебиваю я.

А потом, заливаясь краской, неловко натягиваю на себя ночную рубашку, пока Вадим смотрит в стену.

— Все, — выдавливаю я, мечтая провалиться под землю.

Тело после душа мокрое, до полотенца я не успела дотянуться, и в итоге тонкая хлопковая рубашка облепила меня гораздо откровеннее, чем я бы хотела.

Но Вадим абсолютно спокоен.

Он совершенно не пялится на меня, просто наклоняется и… подхватывает меня на руки.

Я изумленно выдыхаю.

К этому я была не готова.

Я думала, он просто протянет мне руку, поможет подняться, но не так.

Это слишком близко.

Я даже забываю про пульсирующую боль в ноге — слишком остро ощущаю его твердую горячую грудь. И крепкие руки. И дыхание.

— Не надо, — почему-то шепчу я.

— Мне не тяжело. Ты как пушинка. Давай отнесу тебя на диван, а дальше разберемся.

Вадим ногой толкает дверь ванной и осторожно выносит меня в коридор.

И сразу же застывает на месте, потому что в коридоре, возле двери детской, стоит Даня. Взъерошенный, испуганный, такой маленький и смешной в своей пижаме с футбольными мячами.

— Мама, — бормочет он, глядя на нас. — Мама, что случилось?

— Все хорошо, — беспомощно говорю я и сама в это не верю.

Я очень унизительно упала, мне безумно больно, я не могу даже стоять сама — повисла как мешок на руках у человека, который разрушил всю мою жизнь.

Что тут вообще может быть хорошего?

Даня растерянно хмурит брови.

Мне надо сейчас обнять его, прижать к себе, успокоить, но я этого не могу. Из-за дурацкой ноги.

Черт, что же делать?

И тут, как ни странно, на помощь приходит Вадим.

— Мама упала и стукнула ногу, — говорит он хрипловатым голосом. — Я отнесу ее на диван и могу прийти к тебе. Хочешь?

— Нет, я хочу, чтобы мама, — мотает головой сын. — Чтобы мама пришла и укрыла меня. Мам?

— Сынок, у меня правда нога болит, — говорю я максимально мягко. — Давай к тебе придет Вадим, ладно? А мне надо немного полежать.

Даня морщит лоб, а потом кивает.

— Но я пойду с тобой, — говорит он упрямо.

— Конечно, — спокойно соглашается Вадим.

Он ведет себя так, как будто ничего необычного не происходит: как будто каждую ночь он таскает меня на руках и успокаивает моего сонного ребенка.

То есть нашего ребенка.

Да уж. К этому надо привыкнуть.

Вадим со мной на руках и с Даней, который следует за нами по пятам, проходит в зал. Осторожно опускает меня на диван.

В таком положении я уже могу присесть и обнять Даньку. Целую его в теплый лоб, приглаживаю взъерошенные волосы и тихо прошу:

— Уже поздно, сынок. Иди спать.

— У тебя сильно болит? — спрашивает он, нахмурившись.

— Не очень. Скоро пройдет. Ничего страшного. Все, давай, малыш. Беги спать.

Вадим кладет руку Дане на плечо и слегка подталкивает его к выходу. Они оба уходят. Я слышу их приглушенный разговор в комнате, но не могу разобрать слов.

Через пару минут Вадим снова появляется около меня.

— Укрыл его одеялом, — отчитывается он. — На всякий случай постоял и подождал. Но мне кажется, Данил сразу уснул.

— Да, он всегда быстро засыпает, — зачем-то говорю я и неловко добавляю: — Спасибо.

— Обезболивающие мази у тебя какие-нибудь есть? — спрашивает Вадим, никак не реагируя на мою благодарность.

— Нет. Таблетки есть.

— Таблетка — хорошо. Но мазь тоже нужна. Сейчас я тогда в аптеку схожу.

— Да не надо, все скоро пройдет. Ты же сам сказал, что ничего страшного, — неуверенно бормочу я, но последние слова уже достаются спине Вадима, потому что он разворачивается и уходит.

Но не очень далеко.

Через некоторое время он возвращается с пакетом ягод из морозилки и полотенцем.

— Нужен холод, — коротко объясняет Вадим в ответ на мой удивленный взгляд.

Он укладывает мне на голень полотенце, а сверху пристраивает ледяной пакет. От касания его пальцев моя кожа покрывается мурашками. Это тревожит и распаляет одновременно. Зато когда до ноги доходит ощущение холода, я сразу все забываю.

Потому что хорошо!

Боль уменьшается, и я готова петь от радости.

— Спасибо большое, дальше я сама, — сообщаю я.

— Глупостей не говори, — обрывает меня Вадим. — Я в аптеку.

— Не надо ничего покупать! Эй! Ты слышишь меня?

Но мое мнение по вопросу моего же здоровья Ардовского мало интересует, и в итоге он все равно уходит в аптеку и притаскивает мне оттуда какую-то мазь.

От такой заботы, наверное, должно быть приятно, но меня это скорее пугает.

Я отвыкла от такого.

Когда в последний раз обо мне кто-то заботился? Мама?

Мне кажется, после того как родился Данька, я перестала быть ее ребенком. Стала взрослой, которая зарабатывает для всех деньги.

Обо мне никто не думал.

Очень давно не думал.

Наверное, поэтому от этой дурацкой мази мне страшно, я чувствую себя маленькой, уязвимой, а еще хочется реветь.

А может, это просто так выходит стресс после падения.

— Когда уберешь холод, ногу нужно будет намазать, — инструктирует меня Вадим. — Минут через десять. Завтра обязательно съездим в травму — пускай снимок сделают. Но я думаю, никакого перелома нет, выглядит как типичное растяжение. Через пару недель уже нормально ходить будешь.

У меня начинает тихонько звенеть в голове.

— Через пару… чего? — с трудом выговариваю я.

— Недель, — спокойно отвечает Вадим и смотрит на меня своими темными непроницаемыми глазами.

— Ты же сказал, что это несерьезно?! — кричу я шепотом. — Я думала, что завтра уже смогу встать на ноги!

— С костылями сможешь, — невозмутимо соглашается он. — Я их, кстати, тоже купил. Стоят в коридоре. Но с непривычки на них довольно сложно, поэтому предлагаю опираться на меня. И на поврежденную ногу лучше пока вообще не наступать, поверь моему опыту.

Слезы начинают течь из глаз так резко, словно кто-то повернул кран.

— Я не могу, я не могу так! — яростно говорю я, давясь рыданиями. — Как я могу лежать? У меня же ребенок. Его надо водить в школу, на кружки, ему нужно готовить. Нужно… Столько всего нужно! Кто это все будет делать?!

— Кажется, ответ очевиден, — пожимает плечами Вадим. Не похоже, что мои слезы как-то его задевают. — Этим займусь я. И делами, и Данилом. Ты пока можешь лежать на диване и… что там тебе надо делать? Сказки писать?

— Сценарий, — сквозь зубы поправляю я.

И в этот момент меня вдруг посещает жуткая мысль.

А что, если бы Вадима тут не было?

Что, если бы я упала, и в квартире были бы только мы с Даней? Как бы я ползла до дивана? Кто бы помогал мне с ребенком?

Ну ладно нога. С ногой еще можно было бы что-то придумать.

Но если бы я раскроила себе голову об кафель и умерла? Что случилось бы с Даней?

У меня ведь не осталось близких родственников. Подруг тоже нет — не было времени на дружбу.

У меня нет никого, кто смог бы позаботиться о моем сыне.

— Что такое? — спрашивает Вадим. — Хуже? У тебя лицо какое-то странное.

— Да я просто вдруг подумала, — бормочу я и обнимаю себя руками, чтобы унять внутреннюю дрожь. — Что у Дани никого нет, кроме меня. Если бы со мной что-нибудь случилось, если бы я легла в больницу или умерла, то он…

— То он попал бы в детдом, — безжалостно договаривает Вадим. — Именно так, Полина. Детдом при живом отце и бабушке. Подумай об этом, когда будет свободное время.

Глава 16.

Ночь проходит ужасно.

Несмотря на обезбол, который я выпила, мне все равно плохо. Нога ноет, успокаиваясь только в определенном положении. А едва я засыпаю, как хватает одного неловкого движения во сне, чтобы меня снова пронзило болью. От боли я открываю глаза — и все начинается по-новой.

Не знаю, как бы я выдержала эту ночь, если бы была одна.

Но я была не одна.

Хотя я раз десять повторила, что справлюсь сама, Вадим никуда не уехал. Он устроился на моем компьютерном кресле, вытянув вперед свои длинные ноги, и дремал.

Каждый раз, когда я просыпалась, тихо постанывая от боли, он открывал глаза и подходил ко мне. Приносил мне воду, менял лед на ноге и даже один раз помог дойти до туалета.

Ближе к утру я наконец забылась тяжелым сном и проснулась только, когда зазвенел мой будильник.

Семь утра. Пора собираться в школу.

Делать это на костылях, конечно, та еще задача со звездочкой.

Я тянусь, чтобы выключить телефон, но замираю, потому что мой взгляд падает на спящего в кресле Вадима.

Растрепанная голова упала на грудь, широкие плечи равномерно вздымаются в такт дыханию, крепкие ноги широко расставлены, а между ними…

Я краснею.

Ну да.

Это вроде нормальная утренняя реакция мужского организма, а я не наивная девственница, но меня все равно обжигает смущением и еще чем-то, похожим на желание и любопытство.

Ведь я ни с кем не была с того раза, как мы с ним…

Будильник трезвонит еще раз.

Я от неожиданности вздрагиваю, а Вадим поднимает голову и смотрит на меня.

Темные ресницы окаймляют сонные глаза, и их взгляд неожиданно мягкий.

— Привет, — хрипло говорит он.

— Привет, — неуверенно отзываюсь я.

— Как нога?

— Вроде лучше.

— Ладно. Но ты все равно пока не вставай, — велит он и тут замечает свои натянутые впереди джинсы. Смотрит на свой пах и строго добавляет: — К тебе это тоже относится.

Я не удерживаюсь от глупого девчачьего смешка.

Вадим ухмыляется в ответ, и на секунду мы словно оказываемся в той давней весне, на той набережной, на той скамейке, где мы могли часами хохотать, обниматься и целоваться.

Нам было так хорошо вдвоем, господи.

Самые счастливые несколько дней моей жизни.

И его темные глаза точно так же смеялись, глядя на меня, а я зажмуривалась, потому что не могла выдержать столько его жадного внимания, и подставляла губы для поцелуя.

— Мам? — раздается голос из детской.

Я резко отворачиваюсь от Вадима.

Иллюзия рассеивается.

Все, что было — было давно. И неправда.

— Даня, вставай и собирайся в школу, — громко говорю я. — Не забудь тетрадь по математике положить. И физру. И альбом для рисования.

— Я все проконтролирую, — говорит Вадим, вставая с кресла и потягиваясь всем своим сильным телом. — Только умоюсь сначала.

— Там еще завтрак надо… Я могу попробовать с костылями, — приподнимаюсь я, но он резко обрывает меня:

— Лежи. С ума сошла? Я сам все сделаю. Что Данил ест утром?

— Только хлопья с молоком.

— Ясно.

Вадим уходит, а я остаюсь на диване, под одеялом, и чувствую себя безумно странно: вся утренняя суета впервые в жизни проходит мимо меня. А мне можно лежать.

Удивительно, правда?

Все еще кажется, что я совершаю какое-то преступление, и надо скорее что-то делать.

Даня одевается и прибегает обниматься. Спрашивает меня про

Но Вадим выходит из кухни, спокойный и уверенный. Сообщает, что завтрак на столе и заодно обещает рассказать Дане про свою личную встречу с Куртуа на прошлом Евро.

— Ты его видел? — Глаза у сына загораются, как две лампочки.

— Видел. И даже майками поменялся.

— Вау! — благоговейно выдыхает Даня. — Расскажешь?

— Если быстро соберешься.

Даня без всяких капризов убегает завтракать, потом, судя по шуму воды, чистит зубы. Сборы в школу близятся к завершению — суета постепенно перетекает в коридор.

Шелестит куртка, стучат об пол ботинки, смешно сопит Даня, видимо, завязывая шнурки.

— Поля, где у тебя ключи? — кричит Вадим.

— На полочке, — отзываюсь я.

— На какой?

— У зеркала.

— Ага, вижу.

— Даня, сменка! — громко напоминаю я.

— Взял! — звонко отвечает сын.

— Альбом тоже положил?

— Ой!

— Я сейчас принесу, — говорит Вадим. — Где он?

— На столе, — сообщает Даня.

Какое-то время в коридоре еще бурлит жизнь: альбом укладывается в портфель, позвякивают ключи, — а потом Вадим громко сообщает:

— Мы ушли.

— Хорошо. К главному входу его подведи, дальше он сам.

— Понял.

— Мам, пока!

— Пока! — весело кричу я.

Но когда за ними захлопывается дверь и квартира погружается в тишину, меня вдруг накрывает. Я утыкаюсь лицом в ладони и давлюсь рыданиями.

Это сейчас было так сильно похоже на идеальное семейное утро, что меня корчит от боли. Картинка как из рекламы: мама и папа, сын, суета, завтрак, сборы в школу, непременно что-то забыли, а где ключи, пока-пока…

Не хватало только какого-нибудь дурацкого поцелуя на прощание.

И ладно бы это было фальшивым, но нет! Ведь никто не притворялся! Ни Даня, ни я, ни Вадим.

Чертов Вадим…

Я была уверена, что он откажется от своей идиотской идеи стать отцом сразу же, как только появятся первые трудности. Это ведь тот самый человек, который спал со мной, пока у него была девушка в другом городе. Тот самый, который уехал, не оставив мне даже номер телефона.

Самовлюбленный тупой футболист.

Когда мне было особенно тяжело, я утешала себя мыслью, что такие, как он, все равно не бывают хорошими отцами.

А теперь я в этом не уверена.

Вдруг, если бы я наплевала на слова его матери и сама нашла бы Вадима, у нас бы все сложилось?

Вдруг он поддержал бы меня?

Вдруг он полюбил бы Даню с первого вздоха и стал для него прекрасным отцом?

Вдруг все было бы иначе, и такое утро, как сегодня, не было бы чем-то исключительным, а стало бы моей нормой.

Вдруг?..

Но я уже никогда этого не узнаю.

А значит, не надо утопать в розовых иллюзиях.

Надо смотреть на мир реально.

Я вытираю слезы, с силой сжимаю кулаки и жестко напоминаю себе: как бы ни старался Вадим проявлять себя с хорошей стороны, это все равно ничего не изменит. Не изменит того, что он сделал мне ребенка, потом уехал, не оставив даже номера телефона, а теперь верит словам своей матери и обвиняет во всем меня.

Меня!

Это так нелепо и глупо.

Конечно же, я специально стала одинокой мамой. Я ведь мечтала о том, чтобы никуда не поступить, работать кассиром и уборщицей, растить ребенка, считая копейки, и выживать. Каждый день выживать.

Внутри поднимается злость, и это хорошо.

Злиться — полезно. Гораздо полезнее, чем жалеть себя и плакать о несбывшемся.

Жалость размягчает, а от злости сразу силы появляются.

Вот как сейчас.

Осторожно опускаю ноги вниз и, наплевав на запрет Вадима, встаю с кровати. Пытаюсь опереться на поврежденную ногу, но это невозможно. Очень больно.

Я держу ее на весу и кое-как, где-то прыгая на одной ноге, где-то хватаясь за стены и мебель, добираюсь до ванной.

Там умываю заплаканное лицо, чищу зубы и привожу в порядок волосы.

Потом таким же путем двигаюсь обратно в комнату и… сталкиваюсь в коридоре с Вадимом, который как раз заходит в квартиру.

Он едва успевает подхватить меня, чтобы я не упала.

На его лице написано холодное бешенство.

— Почему ты не в кровати? — цедит он. — Я же сказал, что тебе нельзя вставать.

— Надо было, вот и встала, — упрямо вскидываю я голову. — Тебя не спросила.

Темные глаза яростно вспыхивают.

— Ты дура или как?! — рявкает Вадим. — Хочешь упасть и совсем связку дорвать? Чтобы операцию делали?

— Это не твое дело, — огрызаюсь я, стараясь не морщиться.

Нога так пульсирует от боли, что даже отдает в колено.

Черт, надеюсь, я и правда не сделала себе хуже.

— Твое здоровье — теперь мое дело, — безапелляционно заявляет Вадим.

— С чего бы?

— С того, что я за тебя теперь отвечаю.

— Ого! Отвечаешь! Ничего себе. Какое красивое слово, — горько смеюсь я. — Если бы не знала, что тебе на меня плевать, даже могла бы в это поверить.

— Если бы мне было плевать, я бы вчера ушел домой и бросил тебя одну, а не бегал за лекарствами в аптеку и спал на твоем отвратительном кресле, — резко говорит Вадим.

— Ну и ушел бы, — усмехаюсь я. — Или ждешь за это какой-то особой благодарности? Так ее не будет. И не надейся.

— Я не идиот, чтобы ждать от тебя благодарности.

— А для чего тогда ты это все делал? Неужели для личного удовольствия? Нравится, что я теперь беспомощный инвалид?

— Прекрати, — зло выдыхает он. Кажется, я смогла его задеть. — Я пытаюсь вести себя как адекватный человек, пытаюсь забыть все, что было в прошлом, и построить нормальные отношения. Ради Данила.

— Забыть, значит… — Я делаю глубокий выдох, а потом поднимаю на Вадима взгляд и тихо, но очень четко выговариваю: — Я тебя ненавижу. Ты и твоя мама поломали мне жизнь. Это не изменить и не забыть. Поэтому не надо этой показной заботы. Хочешь стать Дане отцом — действуй. Я не против. А ко мне — не лезь. Я сама с собой разберусь.

Лицо Вадима бледнеет, взгляд темных глаз становится каким-то жутким.

Он взбешен, но продолжает меня держать.

Его холодные после улицы ладони, лежащие на моей талии, почему-то ощущаются обжигающе горячими, и я не могу

Мы ругаемся на невозможно близком расстоянии друг к другу. Я вижу ресницу, упавшую на щеку. Вижу темную щетину, которая вылезла за ночь.

А главное, я чувствую его запах — терпкий, мужской, со слабыми нотками моего лимонного геля для душа.

Он принимал утром душ с моим гелем.

Господи, зачем я об этом думаю?

Мы же сейчас ругаемся.

— Хочешь, чтобы у Данила были родители, которые ненавидят друг друга? — выплевывает Вадим, которого наша близость, кажется, не смущает.

— У Дани уже такие родители, — шиплю я. — И виноват в этом только ты. Я не перестану это повторять.

— И это говорит та, которая врала мне в лицо!

— А ты разве не врал? Про свою девушку?

— Это несопоставимые вещи! Ты прятала от меня моего сына!

— Твоего? Ты не вставал к нему по ночам, не растил, не кормил, не лечил… Ты еще ничего не сделал, чтобы назвать его своим!

— Не сделал, потому что ты забрала у меня эту возможность, — с дикой болью выдыхает Вадим. — Ненавижу тебя, Полина. Ненавижу.

Микродвижение.

Короткая яростная вспышка.

И его губы грубо впиваются в мои, целуя их и раскрывая языком. Это короткий жестокий поцелуй, от которого через все мое тело проходит электрический разряд. Сладко, больно, безумно. Совсем не так, как восемь лет назад.

Страшнее. Лучше. По-другому.

Вадим отрывается от моих губ, я отклоняюсь, чтобы дать себе больше места для размаха, и хлестко бью его по щеке.

— Скотина. Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Я выдыхаю эти слова, как заклинание, которое должно меня уберечь.

Но не уберегает.

Я сама целую его еще раз, с силой впиваясь ногтями ему в плечи. Мне хочется сделать Вадиму больно, и одновременно с этими мне необходимы сейчас, как воздух, эти горячие жесткие губы и влажный наглый язык.

На этот раз поцелуй разрываю я. Смотрю в дикие полупьяные глаза Вадима и жестко приказываю:

— Отнеси меня в комнату.

Он подчиняется.

— А теперь уйди, — говорю я, когда оказываюсь на диване. — Занимайся Даней. Меня больше не трогай. Никогда.

Вадим стоит посреди комнаты, сжав кулаки.

Его широкая грудь тяжело вздымается, как будто он только что пробежал стометровку.

— Мы поженимся, как только ты сможешь сама дойти до ЗАГСа, Поля. Обещаю.

— Еще раз попытаешься меня поцеловать, и я тебе на ногу уроню шкаф, — говорю я и отворачиваюсь от него. — Обещаю.

Глава 17.

Вадим

Я вызываю на дом врача с портативным аппаратом УЗИ.

Он тщательно изучает ногу Полины и говорит то же самое, что и я: растяжение, мазь, холод, покой.

— Спасибо, — сухо бросает она, когда за врачом закрывается дверь, и снова утыкается в свой ноутбук.

Я забираю Данила из школы, заказываю из итальянского ресторана доставку еды на всех, но тут выясняется, что мой сын не ест грибы ни в каком виде, а они там везде.

— Грибы, маслины, помидоры и арбуз, — перечисляет с каменным лицом Полина. — Запомни.

— Что это?

— То, что Даня не ест.

— Арбуз тоже?! Он же сладкий, — не верю я.

— Он невкусный, — робко сообщает Данил, которые мнется у двери в зал. — А грибы вообще противные. Но я не голодный, правда. Мне ничего не надо.

— Все в порядке, я сейчас что-нибудь другое закажу, — со вздохом говорю я и берусь за телефон. — Как насчет куриной грудки и овощей?

Он кривит лицо.

Полина тихо фыркает, но никак это не комментирует.

— Говядина в томатном соусе и рис? — предлагаю я. — Хороший баланс белка и углеводов. — Я не ем помидоры. А в томатном соусе помидоры, — неловко говорит он.

Да блин.

Задача со звездочкой!

Данила в итоге удается накормить картошкой фри и наггетсами.

И да, это нифига не здоровая еда.

Но блин, оказалось, что не так легко впихнуть в ребенка полезную пищу. С собой как-то проще договориться.

Потом я отвожу Данила на шахматы, которые в каком-то клубе через два дома.

Занятие длится час.

За это время я успеваю выпить кофе, забраковать два рекламных контракта от своего агента и обсудить с Максом по телефону примерный состав участников на турнир. И все.

Больше не успеваю ничего.

Забираю Данила, отвожу домой.

— Одевайся, поедем на стадион.

— Зачем? — удивляется Данил.

— Мяч попинаем.

— Сегодня же нет тренировки.

— У тебя есть. Будем с тобой еще отдельно заниматься. Только ты и я.

— Ему еще уроки делать, — вмешивается Полина, и от льда в ее голосе меня аж передергивает.

— Там только математика, я ее потом быстро решу, — возражает Данил и робко смотрит на нее. — Мам, пожалуйста, можно я поеду с…

Я замираю.

С кем?!

С папой?!

Данил запинается и договаривает:

— … с Вадимом.

От разочарования горько на языке.

Ну да, рано, наверное.

Ему надо ко мне привыкнуть.

— Можешь ехать, только хорошо оденься, — говорит Полина нашему сыну. А потом бросает мне совсем другим, холодным тоном: — Осторожнее с ним. Он не профессиональный спортсмен, а ребенок.

— Я в курсе, — так же холодно отвечаю я.

Данил едет на тренировку очень радостный и даже перевозбужденный, но как только он понимает, что мы будем гонять мяч на поле, его взгляд сразу гаснет.

— Я не умею, — бормочет он. — Можно я в воротах лучше постою?

— Умеешь, я же видел. Тут главное напор. Но сначала давай разомнемся.

Мы проводим на стадионе почти час, и если с упражнениями мой сын справляется, то с отбором мяча все очень плохо.

— Дави на меня, — ору я. — Не бойся! Плечом! Корпусом!

Но Данил не идет в атаку.

Его поразительная скорость (скорее всего это от меня), его ловкость в обращении с мячом, его идеальная для нападающего комплекция — все это оказывается бесполезным.

Он не хочет бороться. Я не могу найти в нем даже зачатки здоровой спортивной агрессии.

— В следующий раз получится, — упрямо говорю я, когда мы садимся в машину. — Будем просто чаще тренироваться.

Даня невнятно угукает.

— Спорт требует дисциплины, остальное приложится, — продолжаю я. — Когда я был в таком же возрасте, как ты…

— Вадим?

— Да?

— А можно

— Да, конечно, — бормочу я и нажимаю на газ.

Возле дома осторожно говорю:

— Ты можешь называть меня папой. Если хочешь.

— Мгм.

— Что?

— Хорошо.

И все?!

Я разозлен и растерян.

Я вроде стараюсь. Я вроде делаю, как надо, но все не то.

Если бы ко мне в детстве отец хоть раз проявил столько внимания, я бы с ума сошел от радости.

А Данилу как будто все равно.

Дома на ужин он соглашается поесть спагетти с креветками, если я уберу оттуда грибы. Грибы я убираю, он съедает спагетти, креветки оставляет нетронутыми.

— А наггетсов больше не осталось? — спрашивает он.

— Нет.

— Жаль.

— Тебе надо привыкать есть полезную еду, а не этот мусор, — строго говорю я.

Он пожимает плечами — совсем как Полина — и уходит в свою комнату.

Я угрюмо доедаю лазанью. Заглядываю в комнату.

— Ты поела?

— Я не голодная.

— У тебя какие-то проблемы с тем, чтобы есть еду, которую я заказал?

— Занимайся ребенком, — отрезает она и захлопывает лежащий на коленях ноутбук. — С собой я как-нибудь сама разберусь.

— Окей, — цежу я сквозь зубы и ухожу на кухню.

Уже вечер. Чувствую себя задолбанным.

Куда исчез мой день? Почему я устал?

Я не сделал запланированную силовую, я не составил план завтрашней тренировки для команды, я не позвонил матери, я не созвонился с агентом, я не…

Я не сделал нихрена. Почти все рабочие дела остались незакрытыми.

А что я делал? Я занимался сыном.

Ну по крайней мере пытался заниматься.

И вот на это ушло столько времени и сил?

Жесть. Просто жесть.

Хмуро пялюсь в окно на темный двор и пытаюсь представить, как справлялась со всем этим Полина. Одна, с маленьким ребенком, без помощи.

Без денег.

Как она вообще выжила? Еще и работать когда-то умудрялась.

Меня обжигает жалостью и почему-то виной.

Но ведь я не виноват в том, что она мне не сказала о ребенке? Не виноват.

Почему же тогда я чувствую себя так хреново?!

Снова заглядываю к ней в комнату.

Она сидит ко мне спиной, пальцы быстро летают по клавиатуре, как будто выстукивают какую-то мелодию.

— Я съезжу к себе домой, — говорю я. — Сделаю тренировку, заберу вещи и вернусь. Как раз успею Данила уложить.

— Поняла, — безэмоционально отзывается она.

— Что-то купить тебе? Я могу в магазин заехать.

— Нет.

— Хочешь новый ноутбук?

Полина яростно разворачивается ко мне.

— Мне ничего от тебя не надо, — цедит она. — Ты еще не понял?

— А сегодня утром так не казалось, — не выдерживаю я.

Да, я первый на нее набросился.

Но ведь она отвечала! Впилась в мой рот, стонала и царапалась, как дикая кошка.

Между нами горело и искрило даже ярче, чем в нашу первую встречу.

И что? Будем делать вид, что ничего этого не было?

— Это была ошибка, — отрезает она. — Как и все, связанное с тобой.

И снова отворачивается.

Во мне все клокочет. Хочется вмазать кулаком по стене, чтобы хоть как-то выплеснуть эту злость.

Собирался же быть спокойнее.

Но Полина цепляет меня так, как не удавалось еще никому.

Уезжаю, возвращаюсь ближе к ночи, предлагаю почитать Данилу перед сном книжку, но он отказывается. Зовет Полину.

Я ему вообще нужен?!

Ночь я провожу на надувном матрасе. Он еле влезает в маленькую кухню, и гораздо удобнее было бы кинуть его в зале, где спит сама Полина, но спать с ней в одной комнате я не рискну.

После того поцелуя, когда мне наглухо сорвало крышу, все стало еще хуже.

Мы как компоненты взрывчатки — стоит нас приблизить друг к другу, и рванет так, что мало не покажется.

Я хочу ее придушить.

Я хочу на ней жениться.

Я хочу…

Я уже сам не понимаю, чего я хочу.

Спится мне на надувном матрасе ужасно. Ворочаюсь полночи, параллельно прислушиваясь к тому, как спит Полина в соседней комнате, и вырубаюсь уже ближе часам к трем.

А когда утром открываю глаза, то едва не подскакиваю от ужаса.

Потому что прямо напротив меня сидит на корточках Данил и внимательно смотрит.

— Ты… ты чего тут? — хрипло спрашиваю я, пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Я в туалет ходил, — объясняет он. — А почему ты спишь здесь?

— А где я должен спать? — не понимаю я.

— С мамой? — наивно предполагает Данил.

Черт.

Тут, наверное, должен быть какой-то очень важный и мудрый разговор, но я на него сейчас не способен. Мозг спросонья вообще не работает.

Но какой у меня выход? Не могу же я просто отмахнуться от сына и спать дальше?

Поэтому я сажусь на этом дурацком матрасе, который за ночь прилично сдулся, сгребаю одеяло в сторону, чтобы было место, и киваю сыну.

— Садись.

Он осторожно присаживается.

— Мы с твоей мамой… — начинаю я и замираю, мучительно подбирая нужные слова. — Мы не муж и жена, поэтому нам нельзя спать вместе. Это неприлично.

Данил молчит. И сложно сказать, насколько он меня понимает.

— Мы можем быть твоими родителями и не быть мужем и женой, — продолжаю я. — Это иногда происходит.

— Я знаю. У Васи родители развелись, — вдруг говорит Данил. Подумав, добавляет: — У Евы тоже. И у Кайрата. А у Святослава вообще нет папы, как и у меня. Ой. То есть… — Он теряется и замолкает.

— Как у тебя раньше, я понял, — хрипло говорю я, стараясь не обращать внимания на эту оговорку. — Ну это жизнь, что поделать. Так бывает.

Тупая фраза, я в курсе.

Но больше ничего мне в голову не приходит.

— Ты говорил, что женишься на маме, — вдруг выпаливает Данил. — Я слышал.

Это застает меня врасплох, и поэтому я просто говорю правду.

— Да. Женюсь. Мне хочется, чтобы мы были семьей.

Возникает пауза, и я напрягаюсь, ожидая, что он будет расспрашивать дальше.

Ведь есть вопросы, на которые мне будет очень сложно ответить.

Например, люблю ли я его маму, почему он рос без меня, как так вышло, что я его сын, и все такое.

Но Данил очень по-взрослому кивает, как будто выяснил все, что хотел, и говорит:

— Я есть хочу.

Я

— Может, поспишь еще? — с надеждой предлагаю я.

— Я не хочу больше спать.

— Ну, почитай книжку? Просто полежи?

— Я голодный, — напоминает он.

— Блин, точно. Как же все сложно, — бормочу я. — Ладно, иди переодевайся, я умоюсь, и намутим с тобой какой-нибудь завтрак.

— А можно наггетсы опять?

— Нет. Я видел в холодильнике яйца и молоко, будем с тобой готовить омлет.

— Мы?! — искренне удивляется он.

— Ну да. А в чем проблема?

— Но мы же мальчики, — убежденно говорит Данил. — А мальчики не готовят, это не мужское дело.

— Кто тебе такое сказал?

— Святослав.

Хм.

Если я правильно запомнил, это как раз тот самый мальчик из его класса, который растет без папы. Интересное у него воспитание.

С другой стороны, Данил ведь ему поверил? Поверил.

Наверное, потому, что никогда не видел, чтобы при нем готовил мужчина. Только мама и бабушка.

И почему-то я снова чувствую себя виноватым.

Как будто я мог найти его раньше, мог по-другому расстаться с Полиной, мог хотя бы телефон ей тогда оставить…

Может, тогда бы она мне позвонила?

Тяжело вздыхаю и смотрю на сына.

— Твой друг неправ. Готовить может любой человек, у которого есть две руки и мозг. А спортсмену тем более надо уметь это делать, чтобы кормить себя правильной едой. Не всегда есть возможность заказать что-то подходящее. Я, когда один сезон в Турции играл, постоянно себе сам готовил, потому что мне местная еда не зашла.

— Это в Фенербахче, да? — спрашивает Данил.

— Да, я там играл…

— На позиции крайнего левого, под номером девять, — выпаливает он, как будто зачитывает энциклопедию. — У тебя было больше всех очков за сезон, и тебя потом продали во Францию.

— Ого, ничего себе, — удивленно говорю я. — Вот это память у тебя! Не знал, что ты так интересуешься моей карьерой.

— Я не специально, — говорит он, отводя взгляд. — Я просто много про футбол читаю. И про тебя там тоже было.

— Ну… ладно.

Я не знаю, что еще сказать.

Мы оба переодеваемся, умываемся, а потом готовим омлет. Я показываю Данилу, как правильно разбивать яйца. С первого раза у него не получается, и он так сильно от этого расстраивается, что на глазах выступают слезы.

— Дай покажу, как надо, — тянусь я к нему.

— Я сам! — кричит Данил и хватает новое яйцо.

Слишком сильно бьет его об край миски, оно ломается прямо у него в руках, но по крайней мере попадает в миску, и это уже успех.

— Неплохо, — говорю я. — Давай только вот этот кусок скорлупы уберем, и…

— Что за шум? — вдруг раздается голос Полины.

Мы оба как по команде оборачиваемся на нее.

Она стоит, опираясь на костыли, и подозрительно смотрит на меня. Взъерошенная, с красным отпечатком подушки на щеке, в бледно-голубой пижаме и босиком.

Такая беззащитная и одновременно притягательная.

Внутри вдруг становится жарко и тяжело.

Я смотрю на нее так, как при детях лучше бы не смотреть, и вдруг вспоминаю ту единственную ночь, когда мы спали вместе. В том отеле, который я для нас снял.

У меня было немало женщин после нее, но почему-то именно ту ночь я до сих пор помню. Даже не сам секс, а то, с какой отчаянной нежностью Полина ко мне прижималась, и как мне постоянно хотелось целовать ее.

Ее волосы тогда пахли яблочным шампунем.

Интересно, чем они пахнут сейчас?

— Мы с Вадимом делаем омлет, — прерывает мои мысли бодрый голос сына. — Он сказал, что мальчики тоже должны уметь готовить.

— Неожиданно здравая мысль, — бормочет Полина, бросая на меня недоверчивый взгляд.

— Ну ладно.

— Тебе помочь дойти до ванной? — спрашиваю я, заметив, как неловко она опирается на костыли. — Или обратно на диван?

— Сама справлюсь. Ребенку вон лучше помоги, — она кивает на Данила, который, сопя, крутит крышку молока.

Я помогаю открыть и налить, потом показываю, как посолить, размешать, и где-то в это время Полина уходит с кухни.

Мы с Данилом завтракаем, попутно я объясняю ему основы здорового питания, а потом он чистит зубы, и я провожаю его до школы.

Вчера у крыльца были в основном мамы, и меня даже никто не узнал, но сегодня везет меньше.

Чей-то папа просит сфотографироваться с ним и сыном, несколько старшеклассников хотят, чтобы я расписался на их рюкзаках, и все с любопытством косятся на Данила.

— Беги на уроки, — говорю я ему, чтобы не привлекать к нам лишнего внимания.

— Ладно.

Непонятный, возникший откуда-то изнутри импульс заставляет меня наклониться к нему, чтобы обнять, но Данил так напрягается, что я отказываюсь от этой идеи и просто неловко хлопаю его по плечу.

Пусть пока так, да.

Раздав все автографы, возвращаюсь обратно, но не в квартиру Полины, а к себе домой. Полтора часа тренируюсь в своем личном зале, потом отправляюсь в душ и, довольный, с приятной усталостью в мышцах, выхожу и падаю на диван.

Тянусь к телефону и удивленно хмурюсь, увидев сообщение от своего агента.

«СРОЧНО ПЕРЕЗВОНИ!!!»

— Привет, Леш, — говорю я, набрав его номер. — Что случилось?

— Это я тебя должен спрашивать, Вадим! — почти орет он. Не помню, чтобы когда-то видел его в таком состоянии. — Что это за ребенок, с которым твоя фотка по всему интернету разошлась? Мне уже несколько журналистов написали, а я вообще не в курсе. Ничего мне не хочешь рассказать?

Глава 18.

За Вадимом и Даней закрывается дверь, и я снова оказываюсь в тишине.

Второй день подряд.

Второй день подряд я не кручусь как белка в колесе, а просто лежу на диване с ноутбуком и не делаю ничего, кроме работы. Ах да, еще сплю и иногда ем.

Результат поражает!

Я выспалась, у меня перестала болеть голова, а еще за вчерашний день я написала столько текста, сколько раньше могла бы написать за неделю, и придумала несколько хороших сюжетных ходов и остроумных диалогов.

А все потому, что мне не надо было дергаться.

Я не бросала текст на середине фразы из-за того, что я

Не закрывала ноутбук из-за того, что надо приготовить ужин, или постирать форму, или проверить домашку, или отвести Даню на кружок.

Или, или, или…

Мой день состоит из тысячи этих «или».

Я могу работать только после того, как все их сделаю. Обычно это происходит ближе к ночи, и мне приходится мучительно выбирать между своим сном и парой страниц сценария.

Чаще всего я выбирала поработать, потому что это мое будущее и ради него надо пахать, а сном и здоровьем можно пока пожертвовать.

Отоспимся в гробах, как говорится.

Я настолько привыкла так жить, что сейчас просто не могу поверить в свою свободу. Даже если она временная и Вадим уже завтра сбежит, я все равно буду счастлива, что у меня были хотя бы эти два дня.

Два дня, когда я не пахала как лошадь.

«Значит, вот так живут люди без детей? — вдруг обжигает меня мысль. — Они просто работают, делают карьеру, высыпаются и могут быть успешными без особых проблем. Значит, вот этого я лишилась, когда стала мамой в восемнадцать лет?»

Нет, я люблю своего сына.

Он самое дорогое, что у меня есть, и я никогда не жалела, что он появился на свет, но…

Я не могу не думать о том, как иначе сложилось бы все в моей жизни, если бы Даня родился хотя бы на пару лет позже.

Или если бы он родился не у меня одной, а в полной семье. Если бы я его сразу воспитывала вместе с Вадимом.

Вадим…

Даже от одного его имени у меня в голове начинается хаос.

Я не понимаю, как мне к нему относиться.

Если сделать вид, что никакого прошлого не было, то его можно даже похвалить. Он позаботился о моей ноге, взял на себя все обязанности и очень старается вести себя с Даней как отец.

Вчера на кружки отвел, еду заказал, в футбол поиграл.

А сегодня даже завтрак с ним вместе сделал.

Еще и Дане сказал, что мальчики тоже должны уметь готовить.

Это хорошее мужское воспитание. Во всяком случае лучше, чем я себе представляла.

Может, я была и не права, когда боялась подпускать Вадима к сыну.

Оказалась, что они в целом могут найти общий язык и Дане это даже может пойти на пользу.

Но вот что делать со мной?!

Мне плохо от того, что Вадим теперь так близко. Нервы коротит, как оголенные провода, от того, что он здесь, в одной квартире со мной. Ходит, дышит, разговаривает, спит…

А я только и могу думать о том, что мы поцеловались.

Зачем? Боже мой, зачем?

Это было глупо.

Безумно глупо, абсолютно по-идиотски, и только все испортило!

Но он поцеловал, а я не смогла оттолкнуть.

Как и восемь лет назад.

Это какое-то проклятье, что Вадим Ардовский — человек, который сломал мою жизнь — обладает такой немыслимой властью над моим телом. Что тогда, что сейчас.

Умом я все понимаю, но в тот момент когда его губы коснулись моих, я уже не могла ничего сделать.

После родов во мне ни разу не вспыхивало желание. Я никого не хотела. Думала, что это из-за стресса, недосыпа, усталости, потери доверия к мужчинам — да мало ли причин!

Но вот появляется тот, из-за кого это все и случилось, и опять. Опять по венам словно жидкий огонь запустили, и каждая клеточка тела хочет быть прижатой к нему. Хочется обернуться вокруг него, впустить его в себя, смешать наши запахи и целоваться. Целоваться до потери памяти.

Как той весной, когда мы случайно зачали Даньку.

Только сейчас мне еще и больно.

Я сижу на диване, бессмысленно уставившись в экран ноутбука, и строчки текста плывут у меня перед глазами.

Надо что-то решать. Если мы с Даней переедем к Вадиму, все станет еще хуже. Не говоря уже о походе в ЗАГС. Это вообще билет в один конец.

Я нервно кусаю губы и понимаю, что выход у меня один: поделить с Вадимом опеку над Даней.

Да, я не хотела, чтобы он забирал к себе сына, но сейчас это видится самым нормальным вариантом. Например, неделю Даня живет со мной, неделю — с ним. Или со мной он в будни, а с Вадимом в выходные.

Это точно лучше, чем изображать семью, которой на самом деле нет.

Да.

Так будет лучше для всех.

Приняв это решение, я успокаиваюсь. Беру костыли, приставленные к дивану, и дохожу с их помощью до кухни. Ставлю чайник и, пока он закипает, пробую осторожно поставить больную ногу на пол.

Получается.

Мне вообще уже лучше: отек спал, и связка болит гораздо меньше.

Скоро я смогу снова выходить из дома.

Ох побыстрее бы!

Наливаю чай, усаживаю себя на табуретку, но не успеваю сделать даже глотка, как в дверях начинает поворачиваться ключ.

— Поля? Поля, ты где?

И на кой черт его принесло?

Настроение сразу падает ниже нуля.

— На кухне, — сухо отзываюсь я.

Вадим проходит ко мне прямо в куртке. У него мокрые волосы, как будто он совсем недавно вылез из душа, и странный решительный блеск в глазах.

Мне это не нравится.

— Что случилось? — настороженно спрашиваю я.

— У меня есть новости.

— Хорошие?

— Как посмотреть. В общем… Мы с тобой женимся. Завтра.

Женимся?!

Я неловко дергаю рукой, роняю чашку, и чай заливает весь стол.

— Блин! — Вадим зачем-то хватает меня за плечо. — Ты не обожглась?

Я стряхиваю его руку, бессмысленно смотрю на светло-коричневое пятно, пропитывающее скатерть, и спрашиваю:

— Я ослышалась?

— Нет. Нам с тобой надо пожениться как можно скорее.

— Нам? Я тут при чем?

— Мы с тобой договаривались об этом, Поля, — с нажимом говорит Вадим.

— Договаривались? — притворно удивляюсь я. — Хм. Не помню такого. Помню только шантаж и угрозы. Ты, наверное, это имеешь в виду под договором?

— Я тебе сразу сказал, что мой ребенок должен носить мою фамилию, — говорит он, игнорируя подколки. — А еще жить со мной под одной крышей и воспитываться в полной семье.

— Даня семь лет прекрасно жил без твоей фамилии и полной семьи, — цежу я сквозь зубы. — Проживет и дальше.

— Прекрасно?

— А тебе не нравится, каким вырос твой сын? Что-то в нем не устраивает?

Вадим тяжело вздыхает и садится на табуретку напротив меня.

—

— Тебе кажется.

— Нет. Ты как будто каждый раз устраиваешь соревнование, кто кого больнее уколет. Мне это надоело. Я не хочу в этом участвовать.

— Отлично. Дверь там.

— Ну вот опять, — невесело усмехается Вадим. — Ты хочешь, чтобы мы снова начали орать друг на друга, как вчера? Не помнишь разве, чем это закончилось?

Помню.

Хотя очень хотела бы забыть.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь прийти в себя.

Кажется, удается.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, — сообщаю я гораздо более спокойным тоном. Вадим хмурится и явно хочет что-то сказать, но я поднимаю руку: — Подожди. Дай я договорю. Я не против того, чтобы ты был отцом Дани. То есть, ты и так его отец, да, но я не против твоего воспитания и вообще. Но зачем для этого жить вместе? Мы же все равно не семья. Можно сделать раздельную опеку, или ты можешь быть воскресным папой, или даже брать его на каникулы…

— Нет, — твердо говорит Вадим. — Нет, Полина, все эти варианты мне не подходят. А еще они не подходят Данилу.

— При чем тут Даня?

Вадим морщится.

— Полчаса назад мне позвонил мой агент. Утром кто-то выложил в интернет фотку, где я стою с Данилом перед школой. Эта фотография попала в мою фанатскую группу в соцсетях, и там, к несчастью, оказался кто-то из школы Данила, кто его узнал. Мальчик какой-то, судя по звуку на видео.

— Какому еще видео? — вскрикиваю я.

Мне это уже очень не нравится.

— Видео с Данилом, — нехотя отвечает Вадим. — Этот мальчик подошел к нему на перемене и спросил, почему Ардовский его в школу привел.

— И что ответил Даня? — холодея, спрашиваю я.

— Он ответил, что Ардовский — его папа.

— Кошмар, — выдыхаю я, прижимая руку к губам. — И его в этот момент сняли на видео?!

— Да. К сожалению. И видео завирусилось.

— Это надо удалить! Немедленно! Дане же теперь прохода в школе не дадут! А он не любит все это. И его лицо теперь знают… И все… Боже, какой ужас. Это ты все виноват! Ты! Ох…

Я в порыве гнева встаю с табуретки, неловко опираюсь на поврежденную ногу и падаю обратно, скривившись от боли.

— Тихо! — Вадим властным жестом обхватывает меня за плечи. Держит крепко, но аккуратно, не сжимая слишком сильно. — Да, этого можно было бы избежать, но я забыл, что все еще популярен тут. И поэтому спокойно ходил везде вместе с Данилом.

— Забыл, что ты известный футболист? Ты издеваешься?! Как можно об этом забыть?

— Поля, я не вру. — Вадим с досадой проводит рукой по волосам. — Я почти всю карьеру провел не в России! В Турции и Франции у меня тоже были фанаты, но не так чтобы следить и выкладывать со мной видео. К тому же я уже не на пике славы, особенно после этой травмы.

— Мне плевать, — огрызаюсь я. — Ты должен удалить отовсюду это видео.

— Из сети его уже убрали, но обсуждения все равно идут. Все осложняется тем, что официально я еще не объявлял о разводе с Таей. И поэтому Данил сейчас выглядит для всех как нагулянный на стороне ребенок.

— Надо забрать его с уроков! Прямо сейчас! Чтобы больше никто его не снимал, не фотографировал и не спрашивал!

— Заберем, — обещает Вадим, коснувшись моей руки. — Я прямо сейчас пойду и заберу его. А завтра мы с тобой распишемся и дадим интервью. Не переживай, никаких левых журналистов не будет, только свои. А вопросы и ответы мы обсудим заранее.

— Какое еще интервью?!

— Я не хочу, чтобы в глазах всего мира Данил был ребенком, которого я случайно сделал какой-то случайной женщине и которого всю жизнь скрывал, — отрывисто говорит Вадим. — Он мой сын, единственный. Я не хочу, чтобы он думал, что я его стыжусь.

Я через силу киваю.

Я тоже не хочу, чтобы Даню обсуждали какие-то чужие люди, чтобы он жил с клеймом внебрачного ребенка, якобы рожденного от любовницы.

Мой сын этого не заслуживает.

— Выход из всего этого один, Полина. Завтра перед камерами мы с тобой расскажем о нашей тайной истории любви, о том, что я заботился о сыне, хотел для него спокойного детства и поэтому скрывал его ото всех. И тебя тоже скрывал.

— А твой брак с той женщиной?

— Скажем, что он был фиктивный. Я попробую ее уговорить.

— Как все сложно, — мучительно выдыхаю я, прижимая пальцы к вискам. — Господи, как же это все сложно… Насколько проще было бы, если бы я вообще тебя никогда не встречала!

Вадим сжимает челюсти.

— Проще, — с каменным лицом соглашается он. — Но уже поздно. Все, я пошел в школу за ребенком, а ты выбери себе платье. Любимая.

От злого сарказма, с которым Вадим произносит последнее слово, меня передергивает. К сожалению, это только начало нашего с ним вранья.

Завтра его будет еще больше.

Глава 19.

Вадим

В маленьком зале местного ЗАГСа нас всего трое.

Полина, я и наш сын.

Я в костюме, она в светлом шелковом платье в пол, а Данил в джинсах и футболке с моим игровым номером и моей фамилией.

Он наотрез отказался надевать свой школьный пиджак, резко ответил что-то Полине, которая попыталась его переодеть, и я впервые понял, что характер у моего сына вовсе не такой мягкий, как мне сначала показалось.

Упрямец еще тот.

Хотя что удивительного? С такими-то родителями.

— Скажи ему, чтобы переоделся, — устало велела мне Полина, когда у нее не вышло его переубедить. — Мы все-таки не на рынок идем и не на стадион. А нигде, кроме этих мест, ваши футбольные вещи неуместны.

Я мотнул головой.

Может, Полина и права, но у меня, черт возьми, екнуло сердце, когда Данил вышел из своей комнаты в футболке, где на спине написана моя фамилия.

Наша фамилия.

Общая фамилия моей будущей семьи.

— Пусть идет так, — сказал я, стараясь не показать, как сильно меня это растрогало. — Не вижу проблемы.

— Действительно, у нас же фиктивный праздник, — невесело усмехнулась Полина. —

— Штамп в наших паспортах будет настоящий, — отрезал я.

— Хоть что-то настоящее во всей этой истории, — тихо пробормотала она.

— И свидетельство о рождении тоже, — добавил я, сделав вид, что не услышал ее язвительного комментария.

— Какое свидетельство? — напряглась Полина.

— После того, как мы распишемся, подадим заявление о признании отцовства. Если мы оба с тобой согласны и ребенку меньше четырнадцати, то они все сделают прямо там. И выдадут новое свидетельство, где буду вписан я.

— Нужен тест ДНК, — резко возразила она.

— Не нужен, если мы оба согласны. Ты же согласна?

Полина коротко кивнула и отвернулась. До самого ЗАГСА она больше не сказала мне ни слова.

И вот я вношу Полину на руках в зал, потому что ходить ей все еще сложно, ставлю осторожно на пол и обнимаю за талию, чтобы ей было легче стоять.

Она спокойная, не злится, но, черт, лучше бы злилась. С этой отстраненной полуулыбкой на губах Полина как будто не здесь.

Такое чувство, что я обнимаю ледяную статую, а не теплую живую женщину, которая два дня назад ответила на мой поцелуй, залепила мне пощечину, а потом еще раз поцеловала.

Работница ЗАГСА в коротком черном пиджаке и с красной помадой на губах просит нас обменяться кольцами, я беру у Данила коробочку из ювелирного и достаю оттуда ободок из белого золота с мелкими бриллиантами и сапфиром.

Вчера купил.

Мне показалось, что Полине понравится — пойдет к ее глазам.

Она безучастно протягивает руку и, пока я надеваю ей кольцо, смотрит на меня с доброжелательной и совершенно чужой улыбкой. Потом так же равнодушно надевает кольцо мне, почти не глядя.

Работница ЗАГСА радостно объявляет нас мужем и женой, и я целую Полину.

По своему полному и абсолютному праву.

От касания губ между нами словно проскакивает искра, Полина вздрагивает в моих руках, но едва я успеваю попробовать на вкус ее теплое дыхание, как она отстраняется.

Данил демонстративно смотрит в сторону, похожий на сердитого маленького ежа.

— Можешь повернуться, — весело шепчу я. — Мы больше не целуемся.

— Ура, — бормочет он и снова разворачивается к нам.

— Поздравляю вас с созданием семьи! Это важный день для двух любящих сердец! — радостно вещает работница ЗАГСА. — После заключения брака супругам присваиваются фамилии: мужу — Ардовский, жене — Ардовская.

— Лебедева, — вдруг подает голос молчавшая до этого Полина. — У вас, наверное, ошибка в заявлении. Я хочу оставить свою девичью фамилию.

Меня как обухом по голове ударяет.

Это что за подстава?

— Какого черта? — цежу я, повернувшись к своей новоиспеченной жене. — Полина, мы же с тобой договаривались…

— Понимаете, я просто не хочу быть в тени известного мужа, — громко говорит она, игнорируя мои слова. — Планирую строить свою собственную карьеру. Ты же поддерживаешь меня в этом, любимый?

Последнее слово буквально сочится ядом.

Я стискиваю зубы.

Удачный она выбрала момент — при сыне я ей сейчас ничего не скажу. И при этой тетке тоже. Никому из нас не надо, чтобы она потом рассказала журналистам, как Ардовский с невестой ругались на своей свадьбе.

— Конечно, я тебя поддерживаю, — говорю я Полине и даже умудряюсь улыбнуться, хотя внутри все кипит от злости. — Все будет так, как ты захочешь.

— Я в тебе не сомневалась. — Она нежно улыбается в ответ, но в ее голубых глазах абсолютный лед.

— Значит, Лебедева, да? — влезает тетка. — Я сейчас исправлю. В свидетельстве все будет правильно.

— Исправьте, пожалуйста, — кивает Полина и улыбается ей нормальной улыбкой — хорошей, искренней.

В душе ворочается что-то темное, смутно похожее на ревность. Мне Полина так никогда не улыбается.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на сына.

Он неловко переминается с ноги на ногу, вид у него скучающий, но я уже начал понимать, что за этим могут скрываться совсем другие эмоции.

Треплю его по светлым, мягким волосам, а когда сын поднимает на меня голову, заговорщицки шепчу:

— Потерпи еще немного. Закончим все эти бумажные дела и поедем за картошкой фри и наггетсами.

— Ты же говорил, что это вредно, — тихо возражает сын.

— Сегодня можно. В честь праздника.

Полина недовольно хмыкает, как будто хочет что-то сказать, но в итоге ничего не говорит.

Свидетельство нам обещают отдать минут через двадцать, и в зал запускают фотографа. Это довольно молодой парень с азиатским разрезом глаз. Его нашел мой агент, поэтому в профессионализме этого мальчика можно не сомневаться.

Он нас щелкает у стены — сначала только меня и Полину, потом всех вместе.

— Официальных кадров хватит, — объявляет парень. — Теперь надо что-то милое и домашнее.

— У меня дома можем снять, — говорю я. — Во время интервью. Адрес скину, подъезжай туда через пару часов.

— Конечно, — кивает он и чуть запинается. — А можно…

— Автограф? Да, конечно.

Привычно расписываюсь, потом смотрю на Данила с Полиной. Он привалился к ее боку, как щенок, а она ласково поглаживает его по светлым волосам.

Они так правильно смотрятся вместе.

Как семья.

Кажется, фотограф тоже это улавливает, потому что быстро достает камеру и делает несколько снимков.

— У вас очень красивая жена, — говорит он.

— И сын, — добавляю я.

— И сын, — быстро соглашается парень, который был, наверное, не уверен в том, мой ли это ребенок.

Мой.

И сейчас мы это оформим официально.

— Поля, Данил, — зову я их. — Нам пора.

Я снова беру ее на руки, и мы вместе поднимаемся на второй этаж.

— Поставь, дальше я сама, — говорит она.

— Уверена?

— Да.

Опускаю ее на пол возле нужного кабинета, но не тороплюсь туда заходить. Присаживаюсь на корточки перед сыном, ловлю его взгляд и негромко сообщаю ему:

— Данил, сейчас меня впишут в твое свидетельство о рождении. Чтобы я был твоим папой и на бумаге тоже. С этого дня у тебя поменяется отчество. И фамилия.

— Но ты можешь остаться Лебедевым, — быстро говорит Полина. — Если тебе так привычнее. Что скажешь, Дань?

— Полина, — предупреждающе цежу я. — Успокойся.

— Я просто даю ему выбор, — вскидывает она голову. — В чем проблема?

Я не успеваю ничего ответить, потому что

Но говорит так тихо и неразборчиво, что ничего не ясно.

— Можешь громче? — прошу я.

— Я хочу быть Ардовским, — все еще тихо, но уже более внятно произносит Данил. Бросает виноватый взгляд на Полину: — Прости, мам.

— Тебе не за что извиняться, — тут же торопливо говорит она. — Он твой папа, это нормально. Абсолютно нормально. Я просто хотела узнать, вдруг ты привык к нашей фамилии. Чтобы не было сложно в школе, и вообще…

Я встаю и перехватываю Полину за локоть. Хочу сказать, чтобы она прекратила этот истеричный поток болтовни, но смотрю на нее, и слова застревают у меня в горле.

В ее голубых глазах блестят слезы.

Кончик носа чуть покраснел, а губы дрожат, как будто она сейчас расплачется.

— Все хорошо, — говорю я уверенным спокойным тоном. — Мы все выяснили, теперь все хорошо. Идем оформлять документы.

Полина быстро кивает и отворачивает от меня лицо.

В кабинет мы заходим все втроем.

— Вы подаете совместное заявление о признании отцовства? — спрашивает сотрудница за рабочим столом.

— Да, — твердо говорю я.

— Полина Сергеевна, вы подтверждаете, что данный гражданин является отцом вашего ребенка?

Полина издает короткий вздох, больше похожий на всхлип, но говорит:

— Да, подтверждаю.

Женщина переводит взгляд на меня.

— Вадим Александрович, вы добровольно признаете себя отцом ребенка? Осознаете правовые последствия, в том числе обязанности по содержанию ребенка и обязанность по уплате алиментов в случае раздельного проживания?

— Осознаю, — твердо говорю я и кладу руку на плечо Данила. — Это мой сын.

Мой голос на последнем слове немного срывается, и я длинно выдыхаю, еле справляясь с волнением.

Черт, не ожидал, что я так буду реагировать. Работа футболиста и ответственные матчи вообще-то приучили меня к стрессовым ситуациям, но сейчас это не помогает.

Меня буквально потряхивает.

— Хорошо. — Сотрудница смотрит в монитор, ее короткие пухлые пальцы с алым маникюром бегают по клавиатуре. — Фамилия ребенка остается прежней или меняется?

— Меняется, — говорит Полина.

— На мою, — добавляю я.

— Хорошо… Отчество будет дано по вашему имени, устраивает?

— Да, да. Устраивает.

Хотя в кабинете есть стулья, мы почему-то все втроем стоим. Как идиоты. Даже Полина стоит со своей ногой. И когда я ей киваю на стул, она мотает головой.

— Вот тут подпишите.

Сотрудница кладет на край стола несколько листов, и мы их по очереди подписываем.

— Старое свидетельство о рождении сдайте, пожалуйста, — говорит она.

Полина вздрагивает, стискивает пальцами сумочку.

— А нельзя его оставить? — глухо спрашивает она.

— Нельзя, — отрезает сотрудница.

Полина медленно вытаскивает из сумки сложенный вдвое листок, разворачивает его, смотрит, как будто пытается запомнить, а потом кладет его на стол.

Нога у нее слегка подворачивается, но я тут же подхватываю ее под локоть и держу так до тех пор, пока нам не отдают новое свидетельство для Данила.

— Можно посмотреть? — робко спрашивает сын, когда мы выходим из кабинета.

— Конечно, только аккуратнее. — Я отдаю ему лист, где черным по белому написано «Ардовский Даниил Вадимович». — Это твой единственный документ. Ну если не считать загранпаспорта.

— У него нет загранпаспорта, — говорит Полина. Она вся бледная, практически сливается со своим светлым шелковым платьем, даже ее яркие голубые глаза как будто побледнели.

— Сделаем, — обещаю я. — И на зимних каникулах рванем куда-нибудь в тепло. Или в Европу футбол смотреть. Что больше хочешь?

— Я есть хочу, — подумав, сообщает Данил. — Ты обещал, что мы поедем есть картошку и наггетсы.

— Обещал. — Я смотрю на Полину в платье. — Но твоя мама слишком красиво выглядит для забегаловки. Ей бы больше подошел ресторан.

— Не неси ерунды, Вадим, — устало говорит Полина. — Какой еще ресторан? Пообещал ребенку наггетсы — поехали есть наггетсы.

— Хорошо, — киваю я. — В ресторан тогда потом сходим. С тобой вдвоем.

— Размечтался, — бормочет она себе под нос.

Но уже привычно обнимает меня за шею, когда я беру ее на руки, чтобы спустить вниз по лестнице. А у меня что-то тревожно и сладко ноет в груди, когда я прижимаю Полину к себе.

Свою жену.

Да, теперь у меня есть жена и сын.

Правда, жена меня ненавидит, а сын не называет папой, но плохая стартовая позиция еще не означает проигрыша. Все может измениться, если не сдаваться и прилагать усилия.

Это работает и в футболе, и в жизни.

Через полчаса мы сидим в каком-то фастфуде: неуместно шикарные на фоне дешевых пластиковых столов и одноразовой посуды.

Данил смолотил две порции наггетсов, запил это все большим стаканом молочного коктейля и убежал в игровую комнату, а мы с Полиной сидим друг напротив друга. Еда возле нас стоит почти нетронутая.

— Прости, — вдруг глухо говорит она. — Я знаю, мы договаривались о том, что у Дани будет твоя фамилия, но я вдруг подумала: а что, если он не хочет?

— Он мой сын, Поля, — напоминаю я, сжав зубы. — У негодолжно быть мое отчество и фамилия.

— Вадим, он семь лет был только моим сыном. Ты сам знаешь, что я вложила в него гораздо больше, чем ты.Я его воспитала. Не ты. И если бы он захотел оставить себе ту фамилию, под которой он родился, я была бы только рада.

— Фамилия Ардовский ему откроет больше дверей, чем твоя.

— Не факт. Пока от нее одни проблемы. — Полина отпивает глоток давно остывшего чая.

— Данил привыкнет. Я смогу многое ему дать. Лучшее образование, тренировки, поездки, классное детство, финансовую опору. У него будет все. И у тебя тоже.

— Я знаю, — тихо говорит она. — И ты бы знал, как меня это бесит. Я бы сама хотела ему все это дать. Я. Сама. Без тебя.

— Это бессмысленно, Поля. Тебе не надо со мной соревноваться. Теперь мы семья.

— Мы семья по случайности, Вадим. Это не настоящая семья.

Ее слова отзываются во мне глухим раздражением и болью.

Я же стараюсь.

Я искренне стараюсь склеить нас вместе, я хочу забыть старое и начать новое. Почему она так не может? И постоянно старается напомнить о том, что мы друг другу никто.

Я бы даже поверил. Если бы два дня

— Давай попробуем хотя бы быть родителями для нашего сына, — предлагаю я, скрывая раздражение. — Для начала.

— Давай, — помолчав немного, соглашается она. — Нам уже пора, наверное? Ты же хотел, чтобы нас еще дома пофотографировали.

— Да, пора. Но перед домом еще кое-куда заедем. Буквально на десять минут.

— Куда?

— К моей маме.

Глава 20.

— К твоей маме? — сипло повторяю я.

Голова будто взрывается.

Столько всего произошло за последние дни, что я реально забыла о ее существовании.

Был Вадим, его было много, и я даже в каком-то смысле начала привыкать к его присутствию. Он вел себя лучше, чем я ожидала, и с ним мне стало легче. Как минимум, в бытовом плане и в плане забот о ребенке.

Не представляю, как бы я с растяжением ноги вывозила и школу, и готовку, и Данины кружки. Не говоря уже о том, что с финансами был бы полный кошмар, потому что мыть квартиры с такой ногой нереально.

А тут Вадим, его помощь, его деньги… Да, свою гордость приходится переломить об колено, но ради сына я и не такое готова сделать.

Тем более Вадим и правда старается.

Даже эта дурацкая фиктивная свадьба прошла не так уж и плохо.

Я правда чуть не разревелась, когда отдавала старое свидетельство о рождении Дани. Простая, чуть потрёпанная на сгибе и углах бумажка, которую я постоянно забывала заламинировать. Бумажка, где было написано, что это мой ребенок, а я его мама. И никого больше в нашей жизни нет, мы сами за себя. Прочерк в графе отец, случайное отчество, выбранное для благозвучности, и моя фамилия.

А теперь Даня носит фамилию своего отца. Он стал Ардовским, и это необратимо. Он больше не мой малыш, ему нужен отец. Нужен — это факт. Даже если за семь лет я смогла убедить себя в обратном.

Но очевидное нельзя игнорировать: я же вижу, как Даня тянется к Вадиму, как он ловит каждое его слово. Лишить его сейчас отца было бы жестоко.

Тем более, что я могу как угодно относиться к Вадиму, но я верю: он не причинит вреда Дане. Он правда хочет найти с ним общий язык и позаботиться о нем.

Но Ольга Викторовна… это другое дело.

Тошнота подкатывает к горлу, как только я вспоминаю ее искривленное от бешенства лицо и оскорбления, которые сыпались из разинутого рта.

Проститутка, гулящая девка, прошмандовка малолетняя…

Я судорожно сглатываю и, отчетливо выговаривая каждое слово, произношу:

— Я не собираюсь общаться с твоей мамой. Ни десять минут, ни десять секунд.

— Полина, прекращай, — приказывает Вадим, моментально нахмурившись. — Что за детский сад? Ненадолго заедем, и все. Мама хочет нас поздравить, мама хочет, в конце концов, увидеть внука. Она и так уже обижена, что я не привез его раньше.

— Ардовский, ты тупой? — повышаю я голос. — Я же тебе сказала: я не поеду к ней! Никогда. Ни за что.

— Почему?

— Я тебе уже говорила.

— Ты снова про тот бред?

— Это не бред. Это правда. Твои проблемы, что ты веришь своей сумасшедшей мамаше, а не мне.

Вадим стискивает зубы:

— Еще раз ты при мне оскорбишь мою мать, — говорит он таким тоном, что у меня мороз идет по коже, — и последствия тебе не понравятся. Ты моя жена, но такого я не потерплю. Она тебе ничего плохого не сделала.

— Это ты так думаешь.

Он делает глубокий вдох, явно пытаясь успокоиться, и цедит:

— Так и быть. Можешь остаться в машине, мы с Данилом сами сходим к маме.

— Нет! — Я аж подскакиваю. Меня скручивает от дикого страха, глубинного и жуткого. — Нет! Она и близко не подойдет к нашему ребенку, слышишь? И близко!

— Тихо, Полина. — Вадим властным жестом перехватывает меня за плечи. — Прекрати истерить. На нас уже косятся. Может, даже снимают на телефон. Хочешь, чтобы по всему интернету разнеслось, что моя новая жена неадекватная?

— Мне плевать.

— На себя плевать, не сомневаюсь. А на Данила?

— Какой же ты мудак, — бессильно шепчу я. — Знаешь, куда бить.

— Поля. — Вадим тяжело вздыхает. — Я пытаюсь, как лучше. Правда. Но ты все ломаешь. Представь, что я бы тебе запретил показывать сына твоей маме. Как бы ты себя чувствовала?

Я молчу.

У меня не осталось убедительных аргументов.

— Вадим, если тебе хоть чуть-чуть не плевать на меня, если тебе меня жалко, если я для тебя не пустое место, — шепчу я умоляюще. — Поверь мне. Поверь, пожалуйста! Она хотела, чтобы Даня никогда не рождался. Она довела меня до истерики, я едва не бросилась под машину после разговора с ней. Поверь мне.

На мгновение лицо Вадима вздрагивает, но тут же становится каменным. Ни капли сочувствия.

— До истерики ты и сама себя прекрасно доводишь. У тебя расшаталась психика, но это неудивительно. Ты столько лет тянула сама и ребенка, и работу. Если хочешь, найдем тебе врача. Поедешь в санаторий, на море — куда захочешь. Но с моей мамой Данил будет видеться. Это не обсуждается. С тобой или без тебя.

— Ты… — Я хочу сказать, что он ребенку никто, но это уже неправда.

У Вадима теперь есть не только обязанности по отношению к Дане, но и права. Он законный отец.

Я сама дала ему в руки оружие против себя.

Я опять сама во всем виновата.

— Одного я его там не оставлю, — бесцветно говорю я. — Но и простить тебе это не смогу никогда.

Вадим пронзает меня ледяным взглядом.

— Переживу. Поехали.

Дорога туда ощущается как дурной сон.

Меня подташнивает, я крепко держу за руку сына, как будто кто-то может его у меня отобрать. Даня удивленно на меня косится, но ладошку не убирает.

Он сейчас разрумянившийся, сытый и веселый, как наигравшийся вдоволь щенок. У него все хорошо.

Я не могу ему ничего сказать, чтобы не напугать. Но я буду рядом.

Даже если мне физически противно находиться рядом с этой женщиной.

Когда мы выходим из машины и я вижу тот самый подъезд, на меня вдруг накатывают и другие воспоминания. Первая встреча с Вадимом, вот эта облупившаяся стена, у которой он

Ох.

Этого слишком много для меня сейчас. Слишком.

Вадим прикладывает ключ к домофону, открывает дверь и пропускает нас вперед.

Знакомые ступеньки кажутся дорогой в ад.

Дверь в квартиру тоже отпирает сам Вадим, входит первым и громко говорит:

— Мам, мы приехали!

Раздается странный шорох, и в коридор выкатывается инвалидная коляска. На ней Ольга Викторовна. Она очень постарела: лицо совсем обвисло, и вся она как-то скрючилась.

— Здравствуй, Полиночка, — ласково говорит она и смотрит прямо на меня. — Очень рада тебя видеть.

Я боялась, что умру от ужаса, увидев маму Вадима в той самой квартире, где все случилось. Боялась, что меня накроет событиями прошлого и начнется паническая атака, но этого не происходит.

Даже наша давняя встреча в супермаркете, когда Ольга Викторовна еще ходила на своих ногах, зацепила меня гораздо больше, чем сейчас.

Сейчас я просто холодно ее рассматриваю, не отвечая на фальшивое приветствие. Внутри меня пустота. Я больше не ощущаю страха — только гадливость. Как будто увидела неприятное насекомое.

— Удивила ты нас, конечно. Умудрилась так долго скрывать от нас этого замечательного мальчика, — сладким голосом продолжает Ольга Викторовна, разглядывая сквозь очки Даню. — Надо же, вот ни капли на Вадика не похож. Кто бы мог подумать. Иди ко мне, внучок. Обними свою бабушку.

Даня вцепляется, как маленький, в мою руку.

Испуганно смотрит на инвалидную коляску, на Ольгу Викторовну и не двигается с места.

— Ну? — Она требовательно раскидывает руки. — Даже не поцелуешь бабушку? Я так хотела с тобой познакомиться, а ты ведешь себя как невоспитанный мальчик.

Тонкие пальчики сына еще сильнее стискивают мою ладонь, и я уже открываю рот, чтобы предложить ей заткнуться, но меня неожиданно опережает Вадим.

— Мам, не неси ерунды, — твердо говорит он. — Данил стесняется, он тебя видит впервые в жизни. Что ты на него насела? Мы сегодня просто заехали познакомиться.

Ольга Викторовна поджимает губы. Она явно недовольна.

— С другой-то бабушкой тоже так стесняешься? — спрашивает она у Дани. — Ну? Чего молчишь?

— Моя мама умерла, — цежу я сквозь зубы.

— Да ты что? — ахает Ольга Викторовна. — Ох кошмар какой. Соболезную. А давно? Что у нее было? Болела или несчастный случай?

Меня аж передергивает.

В ее вопросах гораздо больше мерзкого любопытства, чем сочувствия.

— Мама, — обрывает ее Вадим. — Давай в зал пройдем, Полине сложно долго стоять.

— А что так? Снова беременна? — бесцеремонно интересуется Ольга Викторовна.

— Даже если и так, я вам об этом больше никогда не скажу, — ровно говорю я, глядя на нее сверху вниз. Это неожиданно приятное чувство. — Хватило одного раза.

У нее чуть дергается рука, лежащая на колене. Но в остальном она само спокойствие.

— Не понимаю, о чем ты, Полиночка. Объяснишь?

— Я про нашу встречу, — не сдаюсь я. — Помните, я к вам пришла, когда Вадим уехал?

Из-за Дани я не могу говорить более конкретно. А жаль. Хочу посмотреть, до каких пределов вранья может дойти эта женщина.

— Помню, — кивает Ольга Викторовна. — Ты пришла и сказала, что больше не будешь заниматься. А почему — не сказала.

— Сказала, — твердо возражаю я, глядя ей в лицо.

— Я бы запомнила, Полиночка. — Она смотрит безмятежно из-под очков. — Ты что-то путаешь, наверное.

— Пойдемте в зал, — резко говорит Вадим. — Хватит, Полина. Успокойся.

— Ну, она всегда была довольно нервной девочкой, — с ласковой насмешкой говорит Ольга Викторовна. — И с хорошей фантазией. Как что выдумает, так хоть стой, хоть падай.

Я скриплю зубами.

Вадим толкает ее кресло в гостиную и помогает своей маме пересесть на диван. Укрывает ей ноги пледом.

Я опускаюсь на самый дальний стул в комнате, Даня робко пристраивается ко мне, я его обнимаю одной рукой.

— Все хорошо, — шепчу я сыну.

— А когда мы домой поедем? — шепчет он в ответ.

— Скоро, — обещаю я. — Скоро.

Ольга Викторовна рассматривает Даню, откинувшись на спинку дивана:

— Худой такой, — бормочет она. — Кожа да кости. Вот Вадик в его возрасте был кровь с молоком. С тренировки прибегал, тарелку борща мигом наворачивал. И второе еще. Куда без второго? Правда, я и готовила вкусно. Правда, сыночек?

— Правда, — ровно говорит Вадим, но я слышу в его голосе раздражение.

— Вот и сейчас бы внуку напекла блинов, если бы не этот проклятый инсульт. — Ольга Викторовна тяжело вздыхает. — Эх, раньше бы нам с тобой познакомиться, Данилка, когда я еще ходила! Вот было бы хорошо. А мы же вроде виделись с тобой, Полиночка, когда ты в город вернулась из Москвы? Или мне память изменяет?

— Виделись, — холодно говорю я.

От ненависти у меня рот сводит горечью.

Она опять выставляет меня виноватой. На этот раз перед Вадимом.

Он морщится и говорит:

— Мам, нам скоро ехать. У нас фотосессия и интервью будет. Мы потом еще к тебе на подольше заедем, сейчас никак.

— Альбомы тогда мне дай, — командует Ольга Викторовна, кивая на тяжелый сервант в углу. А потом переводит взгляд на Даню. — Данилка, хочешь на фотографии своего папы посмотреть, когда он был маленьким?

«Не хочет», — едва не срывается у меня с языка.

Но Даня быстро и застенчиво кивает.

— Пошли со мной, — тихо шепчет он мне.

И я иду.

Даня с опаской садится сбоку от Ольги Викторовны, я сажусь рядом с ним, стараясь смотреть куда угодно, но только не в эти дурацкие альбомы.

Но не получается.

Там на цветных фото маленький Вадим — с круглыми щеками и озорными глазами-вишнями. От одного кадра особенно сжимается сердце, потому что у меня есть похожая фотография Даньки: они даже стоят в одинаковой позе и с одинаково застенчивой улыбкой. От страницы к странице в выражении лица Вадима появляется больше самоуверенности, черты лица заостряются, а губы складываются в ту самую наглую ухмылку, которая когда-то перевернула всю мою жизнь.

На фотографиях мелькают золотые и серебряные медали, кубки, какие-то статуэтки… Ни одной фотки без награды.

— Вот каким должен быть настоящий спортсмен, — гордо говорит Ольга Викторовна, любовно поглаживая страницу альбома. — Все-таки не зря я прожила жизнь: такого чемпиона вырастила.

Даня

— Я тоже хочу быть чемпионом, — выдыхает он.

— Разве что по шахматам, — отмахивается Ольга Викторовна. — Для спорта ты хиловат, Данилка. Есть надо больше. Вот ты манную кашу по утрам кушаешь?

— Хватит!

— Мама!

Мы с Вадимом это произносим одновременно.

Даня поднимает на нас растерянные голубые глаза.

— Я не ем манную кашу, — бормочет он.

— Правильно, — кивает Вадим и протягивает Дане руку, поднимая его с дивана. Подальше от своей мамы. — Завтрак должен быть с белками и жирами, а в манке одни углеводы. У тебя устаревшие сведения, мам.

— Или маразм, — громко говорю я.

— Мам, а что такое маразм? — шепотом спрашивает Даня.

Ольга Викторовна багровеет.

— Сынок, — цедит она. — Надеюсь, ты научишь свою новую жену хорошим манерам. У меня в свое время не вышло, но, может, у тебя получится? Конечно, не всем дано быть такими воспитанными и образованными, как Таечка, но должны же быть какие-то пределы.

— Кто такая Таечка? — снова шепотом интересуется Даня.

— Моя бывшая жена, — отвечает Вадим ледяным тоном. — Потом объясню, если захочешь. Поехали. Нам пора.

В коридоре мы обуваемся молча.

Вадим поддерживает меня за локоть, пока я надеваю балетки.

— Приезжай еще, Данилка, — кричит Ольга Викторовна из комнаты. — С папой приезжайте.

— Я тоже приеду! — злорадно кричу я ей. — Спасибо за приглашение!

В ответ звучит какой-то невнятный хрип.

Искренне надеюсь, что она захлебнулась своим собственным ядом.

Это был бы с ее стороны лучший подарок на нашу фиктивную свадьбу.

Глава 21.

Вадим

Сегодня тяжелый день.

Свадьба, поездка к маме, интервью эти… А вечером еще тренировка, которую нельзя пропускать.

На тренировке я говорю команде, что Данил — мой сын.

Многие мальчишки и так уже знают это из интернета, поэтому скрывать нет смысла. Но я сразу объясняю им, что фамилия «Ардовский» на майке не означает никаких привилегий для Данила.

К своему сыну я буду относиться так же строго, как и к остальным. Если не строже.

Именно поэтому Данила нет в том списке, который я объявляю после тренировки. Список тех, кто поедет на наш первый турнир.

Мой сын сейчас самый слабый в команде. Если я возьму его на игру, это будет плохо для всех. Для него, потому что он опозорится. Для пацанов, потому что они увидят особое отношение. И для команды, конечно же. Потому что игра Данила никак не приблизит нас к победе.

Он вроде воспринимает это спокойно, но когда мы приезжаем домой, сразу же закрывается в своей комнате и там громко плачет. Не пускает к себе ни Полину, ни меня.

И это делает наш тяжелый день еще хуже.

— Ты своим футболом ломаешь психику моему сыну, — яростно шипит на меня Полина на кухне.

Ее сыну!

— Нашему, — зло поправляю я. — Это и мой сын тоже.

— Тогда почему ты так к нему относишься, если это твой сын? Так сложно дать ему выйти на поле?

— Мы с ним не выиграем.

— И что? Корову вы там что ли проигрываете или олимпийское золото? Ты его вообще не хвалишь — только ругаешь и давишь. Он же ребенок, скажи ему хорошее, помоги, дай шанс.

— Давай я сам разберусь с тем, как тренировать свою команду и своего игрока.

— Ты ему не тренер, а отец. Ну или как минимум пытаешься так называться.

— Я сам разберусь, — ровно отвечаю я, хотя внутри меня рвет на части.

А вдруг Полина права? Вдруг я сейчас нанес своему сыну психологическую травму?

— Господи, ненавижу тебя, — устало выдыхает она и трет глаза, на которых еще остался свадебный макияж. — И тебя, и твою маму. Вы все хорошее вокруг себя пытаетесь уничтожить. Но своего ребенка я вам мучить не позволю.

Полина уходит в комнату к Данилу и сидит там с ним весь вечер.

Кажется, даже ночует там.

А может, и нет. Я не знаю — я засыпаю раньше. На кухне. На все том же отвратительном надувном матрасе.

Утром меня опять находит Данил и серьезно говорит:

— Вы же теперь с мамой муж и жена.

— Да, — сонно соглашаюсь я, пытаясь собрать мысли в кучу.

— А почему ты снова спишь тут?

— Мы поссорились, — честно говорю я.

Это маленькая часть правды, но все же правда.

— Из-за меня?

— Немного. Но ты не должен переживать из-за этого.

Он молчит, и я хмурюсь.

Черт, ну не умею я с детьми разговаривать. Как это правильно делать надо?

— Я не мог поступить иначе, — говорю я, решив не ходить кругами, — Я думаю о команде в целом, понимаешь? Если тебе это тяжело и ты хочешь другого тренера, это нормально. Я найду кого-нибудь.

— Нет. Не хочу. — Данил как-то очень по-взрослому вздыхает. — Я понимаю, почему ты не взял меня. Я правда плохо играю.

— Тебе просто надо больше тренироваться, — киваю я.

Данил как-то странно молчит, и я напрягаюсь.

— Ты же хочешь дальше ходить на тренировки?

— Я не знаю, — тихо говорит он, и у меня сжимается сердце.

— Ничего страшного, — с трудом выдавливаю я. И добавляю еще раз, более уверенно: — Ничего страшного. Подумай, я не тороплю.

Разве мог я когда-то представить, что мой сын не захочет заниматься футболом? Что не будет в нем лучшим, как я? Что будет бояться толкнуть соперников?

Когда я думал о будущей семье, о детях, в своих мыслях я держал на плечах веселого темноволосого мальчишку, похожего на меня. Такого крепкого наглого пацаненка.

Но это всего лишь фантазии. И они не имеют ничего общего с хрупким стеснительным Данилом, у которого нежное, почти девчоночье лицо, и тонкие светлые волосы. Он не боец и не лидер, он боится лишний раз что-то спросить или сказать. Но это ничего не значит. Он мой ребенок. Мой. И я загрызу любого, кто будет его обижать.

Даже если это будет моя мама.

Вчера поездка к ней вышла отвратительной. Частично из-за Полины, которая вела себя так назло мне. Частично из-за матери, которая вела себя еще хуже.

Вчера у меня не было сил, но сегодня я с ней поговорю.

С мамой

Она злится, она изливается ядом, она грызет меня за каждое слово и каждое действие. И я тоже на нее злюсь.

Неужели так трудно усмирить свою гордыню?

Трудно сказать мне хотя бы банальное «спасибо», когда я покупаю ужин?

Трудно посмотреть на меня не с ненавистью, а по-нормальному?

Последнее задевает больше всего.

Бесит. Вытаскивает из меня все самое плохое.

Я не могу смириться с ее ненавистью. Я ее не заслужил! Уж точно не в таком масштабе!

— Я сама отведу Даню в школу, — вдруг раздается ледяной голос Полины.

Она стоит на пороге кухни, скрестив на груди руки.

— У тебя травма.

— Мне уже лучше. Теперь наоборот надо ходить.

— По лестницам?

— Это тренирует ногу.

— Как хочешь, — устало отзываюсь я.

В голове вдруг вспыхивает вчерашнее интервью. Полина отработала его на пять с плюсом.

— Как вы решились так рано родить ребенка? — спрашивала журналистка.

Она заранее извинилась, что вопросы будут не очень приятные, но зато это закроет рты всем в интернете. Не будет поводов копаться в нашем грязном белье дальше.

— Я просто была очень сильно влюблена, — мягко и очень искренне ответила ей Полина и улыбнулась. Легко, одними уголками губ.

Меня этой улыбкой ударило под дых, все внутренности обожгло болью.

— Были? — зацепилась журналистка.

— Была, — твердо сказала Полина. — Потому что влюбленность — это чувство юных людей. Чувство, которое хорошо только для начала отношений. Влюбляются просто так, и это быстро проходит, а вот любят уже за что-то. И это навсегда.

— И за что вы сейчас любите Вадима?

Я насторожился. Ловил каждое слово.

Знал, что это вранье, но все равно хотел услышать.

— Можно я не буду говорить это на широкую аудиторию? — красиво вывернулась Полина. — Это все-таки очень личное.

— Конечно, — сверкнула улыбкой журналистка, а я выдохнул и почему-то почувствовал себя разочарованным.

Как и сейчас.

Откидываю одеяло, встаю с надувного матраса и ловлю на себе быстрый взгляд Полины. Но она тут же отворачивается.

— Уходи, мне завтрак сделать надо, — холодно говорит она.

«Я тебе никогда это не прощу», — внезапно вспоминаю я ее вчерашние слова и одновременно вспоминаю весь тот бред, который вчера несла мать.

Надо с этим разобраться. Прямо сейчас.

У меня как раз есть время, раз Полина решила сама вести ребенка в школу.

Я быстро принимаю душ, одеваюсь, еще раз говорю Данилу, что он может поменять школу, чтобы к нему не лезли, снова выслушиваю отказ («не хочу, мне тут нравится») и спускаюсь вниз к машине.

Еду без звонка. Мама в любом случае дома.

И ей придется меня выслушать, хочет она этого или нет.

У подъезда я сталкиваюсь с круглолицей улыбчивой Надей — маминой сиделкой.

— Ой, здравствуйте! А вы к мамочке, да? — простодушно спрашивает она. — Мы с ней все утренние процедуры сделали, я ее переодела, накормила, чаем напоила и оставила телевизор смотреть. В обед вернусь.

— Вы золото, Надя, — искренне говорю я. — Так хорошо со всем справляетесь.

— Да что вы, — отмахивается она. — Это ж моя работа. Вы большие деньги платите, за них и не такое можно вытерпеть! — Она осекается. — Ох, я не в этом смысле! Ну ляпнула так ляпнула. Вы не подумайте. Ваша мама…

— Все в порядке. Я в курсе, что мама не самый простой человек, — усмехаюсь я, хотя внутри пробегает неприятный холодок.

Я все же думал, что у Нади с мамой что-то типа дружеских отношений. А оказывается, моя мама даже своей исключительно милой сиделке умудряется выносить мозг.

Поднимаюсь, открываю дверь своим ключом и нахожу маму на диване.

— Сынок! — радуется она. — А я думала, Надька забыла что-то. Она вообще все время что-то забывает. Я ей говорю-говорю, а все без толку. Мне кажется, Вадик, что она подворовывает: еду мою к себе домой тащит, пока я не вижу.

— Тебе кажется, — холодно говорю я. — У тебя полный холодильник еды. И Надя мне отчитывается по каждой закупке.

— Ну не знаю, не знаю, — бормочет мама себе под нос. — А ты один приехал? Или с мальчиком?

— Мальчика вообще-то зовут Данил, — раздраженно говорю я. — И нет, он в школе сейчас. Я про него как раз и хотел с тобой поговорить.

— Запущенный ребенок, — тут же сообщает мама. — Запущенный. Но чего ждать, если у его матери нет никаких понятий об элементарной вежливости. Я надеюсь, ты заставишь ее извиниться после вчерашнего. Иначе я ее больше в дом не пущу.

— Прекрати! — рявкаю я. — Прекрати поливать грязью моего ребенка и мою жену.

Мама испуганно распахивает глаза, у нее начинают кривиться губы, как у маленькой.

— Вадик, — шепчет она. — Сыночек, я-то чем перед тобой виновата?

В первое мгновение мне хочется извиниться за свою грубость. Это какое-то глубокое, очень детское желание, но я себя одергиваю.

Я в своем праве.

— Я не позволю Полине грубо разговаривать с тобой, но и ты должна быть с ней вежливой, — твердо говорю я. — А самое главное, мам, ты не должна так общаться с Данилом.

— Как «так»?! Что тебе опять не нравится? — всплескивает она руками. — Ну калека я теперь, да, не могу нормально поиграть с внуком, даже блинов не могу ему испечь. Зато вот альбомы ему вчера показала, чтобы гордился тобой.

— При чем здесь блины? — цежу я сквозь зубы. — Я тебе разве про это говорю? Ты вчера постоянно дергала Данила, что он какой-то не такой. Слишком худой, слишком слабый, слишком неспортивный.

— Так это же чистая правда, сынок, — недоуменно говорит она. — Что тут обидного?

— Он замечательный ребенок! — рычу я. — С ним все в порядке!

— Никто и не говорит, что не в порядке, — быстро соглашается мама. — Глазки вроде умные. Не хулиганит опять же. Но спортсмена ты из него, конечно, не сделаешь, как ни старайся.

— Это еще почему?

Мама вздыхает.

— От осинки не родятся апельсинки, Вадик. Я всегда это говорила. Ты хоть наизнанку вывернись, но с плохими генами ничего не сделаешь. Я этого и боялась, когда…

Мама осекается.

У меня замирает сердце, а

— Когда что? — хрипло спрашиваю я.

— Когда… когда ты мне сказал. Что у тебя ребенок от этой.

— Ее зовут Полина. Полина и Данил. Трудно запомнить? Ты же так хотела внуков. Весь мозг мне с этим выклевала.

— Я хотела внуков от достойной невестки. Такой, как Таечка. Умная, с хорошей родословной…

— Родословной? — зло обрываю ее я. — Ты собаку что ли выбираешь для вязки?

— Не вижу в этом ничего плохого. Жена должна быть достойной тебя!

— Меня? — Я уже откровенно смеюсь. — Можно подумать, я какой-нибудь граф. Мам, очнись: я родился в этой квартире, жрал в детстве макароны с дешевой колбасой и учился на тройки. У меня даже высшего образования нет! Если бы не футбол, я был бы никем.

— Но ты не никто. Ты Вадим Ардовский, — с напором возражает мама. — И моя заслуга в этом тоже есть. Я все делала только для тебя. Все!

Внезапно подозрения становятся такими ощутимыми, что мне от этого тошно и невыносимо мерзко. Как будто в моем животе и груди копошатся змеи.

— А что бы ты сделала, мам, — хрипло говорю я, — если бы восемь лет назад Полина пришла к тебе и сказала, что беременна от меня? Что бы ты ей сказала?

— Она не приходила, — быстро возражает мама.

— А если бы пришла. Что бы ты тогда сделала?

— Я не знаю! — Она почти кричит. — Понятия не имею. Пошла бы к ее матери, наверное. Или тебе позвонила. Я не знаю! Не знаю! Что ты ко мне привязался?!

У меня так сильно колотится пульс на виске, что я прижимаю к нему кончики пальцев. Иначе голова сейчас просто лопнет.

— Потому что Полина говорит, что ты обо всем знала, — с трудом выговариваю я. — Знала про ее беременность.

Мамины глаза расширяются.

— И ты ей веришь? Веришь какой-то девке, а не мне?

— Она моя жена.

— Она просто дурочка, которая от тебя залетела и теперь хочет на этом выехать! Ты разве не видишь, какая она? Да твоя Полина меня хочет сжить со свету, хочет прибрать к рукам и тебя, и деньги твои, она тебе сейчас и не такого наговорит. На аборт я ее отправляла, говоришь? Угрожала? Что там еще было? — Она хватается за сердце и начинает причитать. — Не думала, что доживу до такого, ох не думала! Может, сразу меня в дом престарелых сдашь? Хоть помру побыстрее и не увижу этого позора. Как ты — родную мать…

От жуткой боли в висках перед глазами все плывет.

Этого не может быть.

Этого просто не может быть!

— Мам, — хрипло шепчу я. — Я ничего не говорил тебе про аборт. И про угрозы тоже. Откуда ты это взяла?

Глава 22.

Вадим

Она спит.

Успокоительные подействовали почти сразу. Врач их вколол первым делом, потому что мама была не в адеквате, когда я вызывал скорую. Повторяла, что лучше ей умереть, что я ее предал и прочий бред.

Я боялся, что у нее может случиться повторный инсульт, но в больнице сделали КТ, и оно показало, что все в порядке.

— Похоже, что это просто невротическая реакция на стресс, — сказал врач. — Были какие-то предпосылки?

— Были, — кивнул я.

Полусонную, маму вернули обратно в квартиру, и вот она спит, а я хожу кругами по комнатам. Не могу уйти.

Во-первых, кому-то с ней надо остаться, а во-вторых, мы не закончили наш разговор.

Иначе я мог бы просто вызвать сиделку.

Пишу Полине сообщение, что не смогу забрать Данила из школы, потому что маме стало плохо. Она отвечает коротким «ок».

Уверен, под этим подразумевалось «я столько лет без тебя справлялась, обойдусь и сейчас». Я тяжело вздыхаю и тру виски.

Головная боль не прошла, хотя я выпил уже две таблетки.

Я знаю, что Полина справится без меня. Но я не хочу этого. Я хочу быть отцом своему сыну.

Я хотел бы им быть с первых дней его жизни, а не через семь лет.

Сейчас мы с Данилом как чужие, и в общении с ним я как будто иду по минному полю.

Я его не знаю так, как Полина. Он мне не доверяет так, как Полине. Он даже не называет меня папой.

Реально ли вообще что-то с этим сделать или уже поздно? Или я навсегда останусь для своего сына чужим мужиком?

От нечего делать захожу в свою старую комнату. После моего отъезда в футбольный интернат мама переделала ее под свой рабочий кабинет. Тут все еще стоит моя старая кровать, но остальное пространство занимают два огромных книжных шкафа. Там мировая классика, мамины книги по методике, всякие словари и сборники упражнений, а еще детективы в ярких обложках.

На самой нижней полке какие-то книги без названий. Я вытаскиваю наугад одну из них и быстро понимаю, что это не книга, а ежедневник. Мама каждый год покупала такие толстые ежедневники в кожаных обложках и тщательно их вела. Записывала дела, уроки, учеников…

Даже не знал, что она их хранит, а не выбрасывает.

У меня вдруг резко приливает кровь к лицу.

Я начинаю вытаскивать ежедневники один за другим, пытаясь найти нужный год. Мне нужен шестнадцатый. Вот он.

Это был апрель.

Сто процентов апрель.

Я нахожу страницы этого месяца, нахожу ту самую неделю каникул, где каждый день аккуратным маминым почерком написано «Полина Лебедева, ЕГЭ». Рядом еще приписаны какие-то темы, которые они проходили. В груди все сжимается так, что становится трудно дышать.

Листаю дальше. Каникулы заканчиваются.

Теперь занятия с Полиной стоят дважды в неделю. Во вторник и четверг.

А начиная с семнадцатого мая ее имя оказывается зачеркнуто. Злыми резкими линиями, как будто чиркал ребенок. В одном месте даже бумага прорвана.

Я внимательно изучаю страницы до и после этой даты.

Внизу мама обычно пишет запланированные дела.

Шестнадцатого мая их много. И с работой они, похоже, никак не связаны.

«позвонить маше узнать про а.»

«позвонить вадику проверить не звонила ли п.»

«деньги?!»

Если я верно помню, тетя Маша, мамина подруга, работала в больнице. Или даже в роддоме. И тогда «а.» означает…

Черт. Черт!

Я с силой зажмуриваюсь. Больно

Такое чувство, что меня режут наживую.

В этом ежедневнике нет ни одного прямого доказательства, но они уже и не нужны.

Язнаю , что это была мама.

Знаю.

Не знаю только, как дальше с этим жить.

Остро хочется напиться, чтобы ничего не чувствовать, но я не могу. Не сейчас.

Надо еще поговорить с мамой. Посмотреть ей в глаза. Спросить, зачем.

Горло вдруг перехватывает, и я резко сажусь на пол, закрывая лицо руками. Меня всего трясет от сухих рыданий, но из глаз не выкатывается и слезинки. Не умею плакать. Даже в детстве, кажется, не плакал.

И сейчас хочу, но не могу.

Не могу.

Я не знаю, сколько я так сижу, скорчившись на полу. Потом все-таки встаю и беру телефон. Я отменяю сиделку, я пишу Максу, второму тренеру, чтобы он заехал за Данилом и забрал его на тренировку. Заодно прошу его провести сегодня тренировку за меня.

«Ард, это последняя перед воскресным турниром, уверен?»

«Без вариантов, матери плохо. Ты справишься»

«Понял! Да, без вопросов, Даньку тоже заберу и потом привезу. Адрес дашь?»

Пишу Полине про тренировку и про то, что за Данилом заедет Макс. Пишу спокойно, сухо, по-деловому, хотя пальцы трясутся.

Я должен писать не это. Я должен писать «прости, прости меня пожалуйста, прости, что я тебе не верил, прости, что моя мать поломала твою жизнь».

Но как я сейчас могу это написать? Это просто слова. Тупые слова, которые нихрена не изменят и ничего не вернут.

Из маминой комнаты доносится кашель.

— Вадик? Вадик, ты тут? — слабым голосом спрашивает она.

Молча встаю и иду к ней.

Она проснулась и пытается сесть, опираясь на локти. Лицо у нее какое-то потерянное.

— Я думала, меня в больницу увезли.

— Увезли и вернули домой, с тобой все в порядке, — хмуро говорю я. — Просто истерика.

Мамино лицо собирается жалостливыми морщинами.

— Чуть не угробил ты меня, — бормочет она себе под нос. — Придумал тоже, родной матери такое говорить. Померла бы и все. Вот и награда за все годы.

— Прекращай, — говорю я, и в моем тоне, видимо, звучит что-то такое, от чего мама и правда затыкается.

Она напряженно поднимает на меня взгляд.

— Я знаю, что это ты, — бесцветно сообщаю я. — Пока ты спала, я залез в твой старый ежедневник. Там все написано. И про Полину, и про аборт.

Мама меняется в лице.

Я знаю, что это не очень честно: она еще на стрессе, она под препаратами и сейчас вряд ли дословно помнит, что именно там писала. Но мне плевать.

Феерично плевать.

Мама поджимает губы и молчит.

Не отрицает.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, хотя мне хочется выть в голос. — Зачем?!

— Ради тебя, — без единого колебания отвечает она. — Только ради тебя, сыночек.

— Ты издеваешься?!

— Я знала, как будет лучше. Полине надо было просто сделать аборт, и все. И у нее не было бы никаких проблем. Но нет, на такое она, значит, пойти не смогла, а как плодить нищету — так пожалуйста. Эгоизм это и глупость, вот что.

В мамином голосе звучит такая жесткая уверенность в своей правоте, что у меня мороз идет по коже.

— Это мой ребенок, — шепчу я. — Наш. Я имел право знать. Я имел право принять решение. Вдвоем с Полиной. Ты не должна была в это лезть. Ты должна была дать ей мой номер и поддержать.

— А еще что я должна была сделать? — сухо интересуется она. — Может, денег ей выдать и у себя поселить?

— Мам, ей было восемнадцать! Я повел себя как мудила, переспал с ней и уехал, но ты же взрослая. Ты, блин, ее учительница. Разве тебе не было ее жалко? Ты могла позвонить, надавать мне по мозгам или хотя бы просто сказать, что Полина…

— Ну уж нет, — перебивает мама. — У тебя тогда только появился первый хороший контракт, у тебя были шикарные перспективы, Вадик. Я не могла позволить какой-то дуре сломать тебе жизнь.

— Поэтому сломала жизнь ей?

Мама поджимает губы.

— Я ее не заставляла с собой спать, — строго сообщает она. — Полина сама ноги перед тобой раздвигала, сама решила рожать, а потом у нее все кругом виноваты оказались. Ты тут не при чем, Вадик. Не надо мучиться. Ты у меня хороший мальчик, я знаю, добрый. Тебе всегда всех жалко…

Меня прорывает грубым истеричным смехом, который переходит во что-то, похожее на рыдания.

— А тебе своего внука не жалко? — хриплю я.

— Мальчишку жаль, да, — соглашается мама. — Но я ж не думала, что она его родила. Сама виновата.

Мне так хреново, что хочется свернуться клубком, как раненому зверю, и забиться куда-нибудь в угол. Но я усилием воли держусь на ногах и оглядываю мамину спальню.

На комоде стоит наша с ней фотография. Там мне лет семь: беззубая улыбка, на шее медаль, а в руках статуэтка — приз лучшему игроку турнира. Мама сияет, обнимая меня. Она тут молодая и очень красивая.

Хотел бы я сейчас заплакать. Может, легче бы стало.

Мама ведь и правда любит меня. А я люблю ее. И одновременно ненавижу с такой силой, что меня это пугает.

— Ты говоришь, что Полина сама виновата? — спрашиваю я спокойным чужим голосом.

— Да, сынок, — облегченно выдыхает она. — Все так.

— Тогда и ты, мам, сама виновата.

— В чем?

— В том, что никогда больше меня не увидишь. И внука тоже. Деньги, сиделки, лучшие врачи, круглосуточный уход — все, что угодно. Я все тебе дам. Хоть частный самолет. Но я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Мама испуганно смотрит на меня. В ее лице появляется что-то жалкое. Почти детское.

— Вадик… Сыночек!

Я мотаю головой.

Иду к дверям. Оборачиваюсь.

— Я простил бы тебе все, что угодно, мам. Но не это. Не могу. И не смогу. Прости.

Мама кричит мне вслед, но я все равно выхожу из квартиры. Стоя в подъезде, звоню сиделке.

— Надя, вы сможете приехать прямо сейчас и остаться на ночь? Тройная ставка. Да, очень надо.

Я стою у дверей квартиры, прислушиваясь к маминым крикам. Раз кричит, значит, как минимум, она в сознании. Замолчит — вызову опять врача.

Но крики

— Побудьте с ней, — говорю я. — Если не справитесь, вызывайте частную скорую. Номер я вам давал.

— А что случилось-то, Вадим Александрович? — спрашивает Надя.

— Думаю, она вам сама расскажет. Но не советую верить, у нее, кажется, развивается паранойя.

— Ой да не пугайте. Я не первый день с такими больными, — машет рукой Надя. — Напишу вам потом, как и что.

— Спасибо. Я завтра предложу вам новые условия работы, надеюсь, они вам подойдут. Но это уже завтра. Все завтра.

— С вами все хорошо, Вадим Александрович? — тревожно окликает меня Надя, когда я уже начинаю спускаться по лестнице.

— Нет. Но это не ваша проблема. Заботьтесь о своей пациентке.

Выхожу на улицу, где уже начинает темнеть, и глубоко дышу. Но все равно такое чувство, что мне не хватает воздуха.

В кармане вибрирует телефон. Достаю, смотрю на имя звонящего — Макс.

Я бы не стал ему отвечать, но вдруг что-то с Данилом?

— Слушаю, — хрипло говорю я в трубку.

— Ард, отвлекаю?

— Немного.

— Тогда потом. Про твоего сына просто хотел поговорить.

— Говори сейчас, — резко перебиваю я. — Что с ним случилось?

— Да ничего, — растерянно говорит Макс. — Ты почему сразу на панике? Просто хотел сказать, что он сегодня в ворота попросился. Ну я его и поставил ко второй команде, к тем, кто на турнир не едет.

— Я знаю, что он плох в воротах, — говорю я. — Но спасибо, что дал ему постоять.

— Ард, да в том-то и дело, что нет. Не плох. Наоборот: у Даньки отлично получается. На мячи бросается как лев. Даже пацаны все удивились. Я потому и звоню: не хочешь его вторым вратарем в воскресенье взять?

— У нас уже есть Макс и Саша.

— В теории они, конечно, есть, — соглашается он. — А на практике все сложнее. Вот моего тезки сегодня не было на тренировке.

— Почему?

— Мама его звонила, сказала, что Максим заболел. Фиг знает, оклемается к турниру или нет.

— Ладно, — медленно говорю я. — Давай попробуем.

Еще несколько минут я слушаю отчет по тренировке, потом кладу трубку и отчаянно тру лицо ладонями.

Макс не слепой и не подхалим. Если он говорит, что мой сын хорошо стоял в воротах, значит, так и было.

Но почему Данил при мне такого результата не показывал? Я же своими глазами видел, как он боится мяча.

А может, он не мяча боялся?

А меня?

Как же хреново, господи. Как же хреново.

Я вызываю такси и еду в свою квартиру. В магазине у дома покупаю пару бутылок того, что может хотя бы немного приглушить дикую боль внутри.

От того, что у меня есть сын, который не знает меня и боится.

От того, что у меня есть жена, которая ненавидит меня и правильно делает.

От того, что у меня есть мама, которая ради меня поломала жизни моим жене и сыну.

И виноват в этом всем я.

Если бы я не соблазнил Полину, если бы я ее не бросил, если бы я нашел ее раньше, если бы я поверил ей сразу, а не начал с шантажа и угроз…

Но я не сделал ничего из этого.

Я виноват. Я.

И я не понимаю, как мне с этой виной жить.

Глава 23.

— Пока, чемпион, — весело говорит второй тренер Дани и дает ему пять. — Отлично потрудился на тренировке.

— Спасибо, — тихо говорит Даня, стараясь казаться равнодушным, но я же вижу, каким восторгом сияют его глаза.

И как только машина его тренера отъезжает от нашего подъезда, моего сына словно прорывает:

— Мам, я стоял на воротах! Макс мне разрешил! А еще я отбил пенальти. И отдал одну голевую. А еще я упал и поймал мяч в руки, когда на меня Денис бежал. Он меня чуть не стукнул ногой по голове, но успел перепрыгнуть. А Макс сказал, что это было круто!

— Я очень рада, солнышко, — говорю я, хотя внутри меня что-то испуганно сжимается от фразы «чуть не стукнул по голове». — Ты правда молодец.

— Жалко, что ты не видела! А ты можешь в следующий раз прийти посмотреть? Я спрошу, когда на тренировке не будет Вадима, и ты придешь. Ладно, мам? Придешь?

— А почему нужно, чтобы не было Вадима?

— Потому что он меня не поставит в ворота, — рассудительно говорит Даня. — Он говорит, что надо хорошо научиться играть в поле, только тогда можно будет в ворота. А я никогда не научусь хорошо в поле играть.

— Почему?

— Там надо толкаться, — со вздохом сообщает мой сын. — А я не люблю толкаться. Мне не нравится. Мне нравится мяч ловить.

— Может, в теннис тогда пойдем? — с надеждой спрашиваю я.

— Мам, в теннисе не ловят мячи, ты что? — возмущается он. — Их там ракеткой отбивают. И они там маленькие, это не то! Я не хочу на теннис!

— Ладно, ладно. — Я быстро целую сына, который начинает злиться. — Никакого тенниса, я поняла.

Мы ужинаем с Даней вдвоем — как обычно. Проверяем сделанные уроки — как обычно. А перед сном я читаю ему книгу и сижу еще немного у его кровати, пока он устраивается поудобнее под одеялом.

— Вадим не приедет сегодня? — вдруг спрашивает Даня.

— Нет. У него дела.

— Понятно.

Я не понимаю, какая эмоция стоит за этим ответом.

Даня рад, что его отца сегодня не будет? Или наоборот, расстроен? А может, ему вообще все равно?

Лично я подозревала, что все закончится именно так. Хотелось, конечно, верить в лучшее, но в глубине души я знала, что Вадиму быстро надоест роль папы. Это не для него. Он к этому не привык.

Поэтому и слился под первым попавшимся предлогом.

Что ж, я не удивлена.

— Мам, — вдруг говорит Даня. — У меня вопрос.

— Да, солнышко?

— А может Макс быть моим папой?

Я вздрагиваю.

— Нет,

— Жалко.

— Почему?

— Макс меня хвалит, — бормочет Даня куда-то в подушку. — А Вадиму я не нравлюсь.

— Нравишься. Ты его сын. Все папы любят своих детей.

— Не все, — тихо возражает Даня.

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как ярость клокочет в горле.

Ардовскому повезло, что его сейчас нет в квартире. Иначе я придушила бы его голыми руками. Лучше оставить сына сиротой, чем вот с таким отцом.

— Я очень тебя люблю, — глухо говорю я, чуть успокоившись, и глажу Даню по спине. — Ты мой самый любимый сын.

Он фыркает от смеха.

— Ты не можешь так говорить.

— Это еще почему?

— Потому что у тебя всего один сын.

— Один — самый любимый! Все правильно.

Обнимаю его вместе с одеялом и какое-то время мы так лежим.

Потом целую Даню в лоб и выключаю свет в его комнате.

— Спокойной ночи, самый любимый из всех моих детей.

Слышу, как он снова смеется, и на душе становится чуть легче.

Ухожу в зал и без сил падаю на диван, закрыв лицо руками. Кажется, я ошиблась, когда позволила Ардовскому войти в жизнь Дани.

Остается надеяться на то, что он скоро уйдет от нас в свою прежнюю веселую жизнь и перестанет снижать самооценку моему мальчику.

Иду на кухню, яростно перемываю всю посуду, оттираю все поверхности, и спустя час и пару кружек ромашкового чая меня немного отпускает. Наконец-то можно сесть за финальную главу сценария.

Я пишу, не думая о времени, погружаюсь в историю с головой и в какой-то момент отключаюсь вообще от всего. Дарю счастье своим героям, наказываю главного злодея, даю шанс на исправление второстепенному персонажу, и свожу воедино все линии. Вот так, да. Поставив точку в последнем предложении, смахиваю слезы с ресниц.

— Я это сделала, — шепчу я сама себе. — Боже, я это сделала! Я его дописала!

На часах три ночи.

Завтра дам тексту отлежаться, а послезавтра приступлю к редактуре. И потом уже отправлю. Но это все будет позже — а сейчас можно просто порадоваться.

Иду на кухню, чтобы поставить еще раз чайник, и в этот момент вдруг телефон пиликает уведомлением.

Ардовский.

«ты не спишь?»

Удивленно хмурюсь.

Какое ему дело? Он сам шарится непонятно где, а я должна ему отчитываться?

Дважды перечитываю сообщение, но потом все же решаю ответить.

«Нет, не сплю».

«можно я приеду?»

«Нельзя, Даня уже спит, ты его разбудишь».

«я ненадолго. пожалуйста. просто буду у подъезда. выйдешь ко мне на минуту?»

Я ничего не отвечаю, и через некоторое время Ардовский пишет снова.

«пожалуйста»

Я теряюсь в догадках, что ему надо, а потом вдруг понимаю: он хочет уехать насовсем.

Точно.

Решил свалить и поэтому хочет попрощаться и, может, откупиться деньгами. А ночью пишет специально, чтобы не видеться с Данькой перед отъездом… Все сходится.

— Какой же ты мудак, Ардовский, — шепчу я.

«Выйду ровно на две минуты» , — сухо пишу в ответ.

«спасибо, еду»

Допиваю чай, который теперь не лезет в горло, накидываю куртку и перед тем, как выйти на улицу, проверяю Даню.

Крепко спит.

— У тебя всегда буду я, — шепчу я еле слышно. — А он пусть катится к чертям.

Спускаюсь вниз к подъезду и почти сразу же из-за угла выворачивает такси. Машина останавливается, и оттуда выходит Ардовский.

Он выглядит ужасно — лицо бледное, почти серое, волосы всклокочены, на подбородке неопрятная щетина.

— Поля…

— Вадим? — холодно отзываюсь я.

Он смотрит на отъезжающую машину такси, а потом переводит глаза на меня.

От этого больного тоскливого взгляда все презрительные слова, которые я собиралась ему сказать, застревают в горле.

«Может, у него мать умерла?» — мелькает в моей голове мысль.

Это, как минимум, объяснило бы его состояние.

— Что случилось, Вадим? — тихо спрашиваю я.

Он подходит чуть ближе ко мне и вдруг опускается на колени. Прямо в осеннюю грязь.

— Прости меня, — хрипло выдыхает он. — Я тебе не поверил и все испортил.

Что происходит?

Я смотрю сверху вниз на его темную макушку и ничего не понимаю.

Что за странные извинения посреди ночи?

— Ты пьяный что ли? — сухо спрашиваю я.

Это единственное объяснение, которое мне приходит в голову.

— Если бы, — говорит Вадим с невеселым смешком. — Я пытался, но меня начало тошнить уже после первых трех стопок. Кажется, после тридцати уже поздно начинать пить.

— А зачем ты пил?

— Думал, легче станет.

— Стало?

— Нет.

Он все еще стоит на коленях, а я вспоминаю его слова и вдруг начинаю складывать одно с другим.

— Подожди, — хмурюсь я. — Ты сказал, что не поверил мне. Ты про…

— Про Даню. Про твою беременность. Про то, что ты приходила к моей матери. — Последнее слово Вадим буквально выплевывает, и его лицо кривится. — Теперь я знаю, что ты говорила правду. Только правду. А я, дебил, тебе не верил.

— То есть теперь веришь? — медленно спрашиваю я.

— Да.

— А что изменилось?

— Мама во всем призналась.

Я заторможенно киваю.

Внутри меня странная пустота. Я, наверное, должна чувствовать радость или хотя бы удовлетворение, но ничего этого нет.

Мне как будто… все равно?

— У меня возникли подозрения, — торопливо говорит Вадим. — Она оговорилась, я спросил, она начала кричать, потом была скорая, укол, а пока она спала, я нашел ее старые ежедневники. По ним было все понятно. И потом я спросил уже прямо, и она призналась, что врала мне.

— Ей хотя бы жаль? — зачем-то спрашиваю я.

Вадим резко мотает головой.

Ожидаемо.

Этой женщине на всех плевать, кроме ее драгоценного сыночка.

Я теперь тоже мать, у меня тоже есть сын, которого я люблю до безумия, но я не могу себе представить, что ради карьеры Дани я бы сломала чужую жизнь. Просто не могу.

— Прости, — еще раз говорит Вадим грубым, хриплым голосом. — Я знаю, что это ничего не изменит, но… — Его лицо искажается, и он выдыхает с диким отчаянием. — Ты бы знала, как я хочу все исправить!

— Машины времени не существует, — тихо говорю я, подавляя странное неуместное желание погладить его по голове. — Вставай, асфальт мокрый.

Помедлив, Вадим поднимается.

Теперь все привычно — он выше меня и, как обычно, надо слегка задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Но в глаза я как раз не смотрю.

Запахиваю куртку от ветра и даже не знаю, что сказать.

Слов нет, эмоций тоже.

А толку от них? Я и так знаю, что я говорила правду.

— Из-за нее я потерял сына, — говорит Вадим хриплым, напряженным голосом. — Я мог бы взять Данила на руки, когда он родился. Я был бы ему хорошим папой.

— Не факт. Ты мог настоять на аборте.

— Никогда, — упрямо возражает он. — Поверь, Поля. Никогда.

— Ребенок — это расходы.

— У меня даже в то время было достаточно денег, чтобы ты и Даня жили в самых лучших условиях. А не так, как вы… — Вадим мучительно выдыхает и смотрит на меня. В темных глазах бездна. — Поль, как ты справилась? Как ты все это вынесла?

— А какой у меня был выход? — горько усмехаюсь я. — Мама сидела с Даней, пенсия у нее была копеечная. Если бы я не зарабатывала денег, нам просто было бы нечего есть. Вот я и работала. Кем могла.

— Семь лет… — Вадим качает головой, как будто сам себе не верит. — Я задолжал тебе целую жизнь. Нормальную жизнь. С учебой, подругой, развлечениями…

— Уже поздно, Вадим. Мне все это не нужно.

— У тебя будут деньги. Отдельный накопительный счет я создам для Данила, остальное все отдам тебе.

— А ты? Тебе деньги не нужны? Или ты помирать собрался?

Последняя фраза должна была прозвучать как грубая шутка, но Вадим задумывается над этим вопросом на полном серьезе.

— Нет, — наконец отвечает он. — Не собрался. Я не оставлю вас.

— Нас?

— Ты моя жена, Данил — мой сын. Вы моя единственная семья, я за вас отвечаю.

— Не единственная. У тебя, насколько я помню, еще мать есть.

— Уже нет, — отзывается Вадим таким тусклым голосом, что меня передергивает.

— Она что… — Я хмурюсь и не заканчиваю вопрос, но он понимает.

— Жива. Но я не планирую с ней больше общаться.

— Никогда? — растерянно спрашиваю я.

— Никогда.

Вадим говорит это так твердо, так жутко, так бескомпромиссно, что у меня мороз идет по коже.

Я ненавижу его мать. Ненавижу так сильно, как только можно кого-то ненавидеть.

Но в душе все равно вспыхивает непрошеное сочувствие к ней.

— Это очень жестоко, — тихо говорю я.

— Нет. Жестоко — то, что она сделала с тобой. С нашим сыном. Я никогда не смогу ее простить. — Вадим тяжело смотрит из-под нахмуренных бровей. — Так же, как и ты, наверное, никогда не сможешь простить меня. Я понимаю это, Поля. Я не дурак.

— Уже поздно, — шепчу я. — Я пойду.

Но стою на месте.

— Когда я тебя встретил тут, на стадионе, — вдруг говорит Вадим, — я подумал, что это судьба. Прошло столько лет, а меня к тебе все равно тянет, как магнитом. Ни с кем такого больше не было. Только той весной, когда мы… и вот сейчас. Я хотел начать все заново. Очень хотел.

— Теперь ты понимаешь, почему это невозможно, — еле слышно отзываюсь я.

— Я сделаю для тебя все, что угодно, Поля, — с неожиданной силой говорит он. — Все.

— Для меня — не надо. — Я кривлю губы в неловкой улыбке, не желая показать, что его слова меня задели. — Сделай лучше что-нибудь для Дани. Ему не нужен строгий тренер, ему нужен папа, который его любит. Который всегда на его стороне.

— Я люблю его, — глухо говорит Вадим. — Очень люблю.

— Он так не думает, — безжалостно сообщаю я. У Вадима поникают плечи, и меня опять пронзает странная потребность погладить его. На этот раз по руке. — Попробуй для начала поставить его в ворота. Ваша команда от этого не развалится. Второй тренер сделал так сегодня, и Даня мне только об этом весь вечер твердил. Он был такой счастливый.

— Послезавтра он поедет на на турнир вторым вратарем, — отрывисто говорит Вадим. — Но я не знаю, поможет это или нет. Мне кажется, Данил меня боится.

— Неудивительно. Попробуй меньше дергать его и больше хвалить. Начни хотя бы с этого.

Вадим открывает рот, как будто хочет что-то возразить, но вместо этого делает короткий выдох и кивает.

— Да. Хорошо. Попробую.

Секунду мы стоим молча.

— Я пойду, — первым нарушает тишину Вадим. — Спасибо, что ты вышла ко мне. Что поговорила.

— Четыре ночи, куда ты сейчас пойдешь?

— К себе в квартиру, наверное.

«Можешь лечь у нас на кухне», — едва не вырывается у меня.

Но я сдерживаюсь.

Это было бы неправильно. И ему, и мне нужно пространство, чтобы подумать. Чтобы успокоиться.

А сейчас между нами все слишком острое, воспаленное и болезненное. Как нарыв.

— Как доберешься до дома, напиши, чтобы я знала, что с тобой все в порядке, — говорю я. — Доброй ночи, Вадим.

И ухожу в подъезд, захлопнув за собой дверь.

Глава 24.

Вадим

Мы едем на воскресный турнир.

Все втроем.

Полина рядом со мной — Данил сидит сзади, в автокресле. Он еще молчаливее, чем обычно, и в машине царит неуютная тишина.

Я уже собираюсь включить музыку, но тут Полина бодро говорит:

— Здорово, что тебя поставили в ворота, правда, Дань?

Он что-то невнятно отвечает.

— Что?

— Я второй вратарь, мам, — бормочет. — Я на скамейке буду сидеть все игры.

— Это ничего не значит. Всегда есть шанс, что ты выйдешь играть! — настаивает Полина.

Наверное, она думает, что этим его подбодрит, но я вижу в зеркале заднего вида, как напрягается лицо у Данила.

Он боится выходить на матч.

И от слов Полины ему еще страшнее.

Я всё-таки включаю музыку.

— Не надо к нему сейчас лезть, — тихо говорю я Полине.

— Почему? — шепотом возмущается она. — Я хочу его поддержать.

— Лучше потом. Сейчас только хуже делаешь.

— Эксперт, — еле слышно бормочет

На турнире я собираю всех мальчишек, пересчитываю их и вместе с Максом веду их на разминку. Данил все еще бледный и неразговорчивый, но упражнения делает старательно.

Когда заканчиваем разогрев, киваю вратарям на ворота:

— Данил встает в одни, Саша — в другие. Остальные делятся на две группы, и тренируем удары в створ. Поехали.

Данил подтягивает вратарские перчатки, которые на его тонких руках кажутся огромными, и нерешительно идет к воротам. Я слежу за ним, затаив дыхание.

Справляется.

Пацаны бьют сильно, не жалея — многие мячи летят четко в девятку, но Данил хотя бы пытается допрыгнуть.

Неплохо. Макс был прав: потенциал у моего сына есть.

Вывешивают расписание турнира. Мы играем на двух полях, и матчи стоят довольно плотно. Нам играть через десять минут.

Я подхожу к Данилу и присаживаюсь около него на корточки:

— Ты хочешь сегодня выйти на игру? — тихо спрашиваю я.

— Я не знаю, — отчаянно шепчет он.

— Ты боишься?

Короткий кивок. В его голубых глазах, так похожих на Полинины, стоит ужас.

— Давай ты пока посмотришь со стороны, — предлагаю я. — И потом если решишься, выйдешь на пару игр. Согласен?

Снова короткий кивок.

Мне ужасно хочется обнять сына, но я ограничиваюсь осторожным поглаживанием его плеча. Впрочем, Данил и от этого нервно вздрагивает.

Внутри меня словно что-то ломается. Я с трудом сглатываю.

— Все будет хорошо. Ты справишься, и мы отлично сыграем, — глупо говорю я. — Правда, Данил?

— Да, Вадим, — шепчет он, разглядывая свои бутсы.

Сердце сжимается от тоски.

Как нам стать ближе? Как? Данил же не подпускает меня ни на шаг.

Тяжело вздыхаю и иду к Саше — сказать, что он будет в старте.

Первую игру наша команда выигрывает, но это непросто. Соперники приехали сильные, я специально выбирал турнир хорошего уровня, чтобы было интересно и полезно.

Вторую игру проигрываем, третью снова выигрываем и четвертую тоже. Остается последний матч.

Я подхожу к Данилу, потому что уже ясно: сам он ко мне не придет.

— Созрел? — мягко спрашиваю я. — Встанешь в ворота на последнюю игру?

— Не знаю, — шепчет он.

— Саша уже устал, — говорю я, решив пойти другим путем. — Ему нужна замена. Сможешь?

— Ладно.

Саша недовольно смотрит, когда я говорю, что в этот раз он на скамейке, но хотя бы вслух не высказывает. Данил идет в ворота — на их фоне он кажется особенно маленьким.

Свисток — начало матча.

Первые секунды идут хорошо, но потом защитники ошибаются, и мяч летит к нашим воротам. Несложный мяч. Но вместо того, чтобы его отбить, Данил делает просто очень слабое движение в его сторону. Как будто у него все тело закаменело.

Он пропускает.

Нам забивают первый гол.

— Собрались! — кричу я, мазнув взглядом по напряженному лицу Полины, которая стоит сбоку от линии. — Ничего страшного, играем дальше.

Я надеюсь, что Данил разыграется. Успокоится, разойдётся, начнет себя проявлять.

Но этого не происходит.

Он пропускает еще один. И еще один. И еще.

Он снова как будто боится мяча, боится ворот, боится игроков — боится всех на свете.

— Лови! — дико орут пацаны. — Лови, блин, Дань, ты че творишь?!

С трудом они забирают мяч у соперников, которые очевидно сильнее нас, и пытаются напасть. Но их вратарь легко отбивает удар, а соперники несутся в контратаку и издевательски легко забивают нам пятый гол.

Данил им в этом никак не мешает.

Он просто стоит, провожая мяч взглядом.

— Замена! — кричу я, не выдержав. — Саша в ворота, Данил обратно на скамейку.

Пока не раздается свисток, Данил — напряженный, бледный — стоит в двух шагах от меня. Я не могу ему даже ничего сказать, потому что руковожу действиями игроков.

Мы забиваем еще один гол, но проигрываем.

Такую разницу очков уже нереально компенсировать.

— Четвертое место, — хмуро говорит Макс, держа в руке таблицу с результатами. — Если бы сейчас выиграли, были бы третьи.

— В смысле? — орут пацаны разочарованно. — Мы типа пролетели мимо медалей?

— В этот раз да.

Тут Данил всхлипывает, резко разворачивается и пускается бежать. Куда-то в сторону здания клуба, в котором мы играем.

Я не колеблюсь ни секунды — и мчусь за ним. Вижу боковым зрением, что Полина тоже пытается бежать, вернее, просто быстро ковыляет, и чертыхаюсь.

— Стой тут, — рявкаю я, добежав до Полины. — С твоей ногой нельзя бегать. Я сам его догоню и поговорю.

— Только попробуй его наругать, Ардовский, или наказать! — отчаянно выдыхает она, в ее глазах сверкают слезы. — Только попробуй, и я задушу тебя.

— С ума сошла? Я, по-твоему, зверь?

Полина шмыгает носом, у нее такое растерянное несчастное лицо, что ее тоже хочется пожалеть.

— Давай лучше я, — просит она. — Я знаю, как его успокоить.

— Нет, — качаю я головой. — Нет, Поля. Сейчас это должен быть я.

Я откуда-то это знаю.

Не могу объяснить откуда — знаю, и все.

Мчусь к зданию клуба и нахожу Данила за ним. Он стоит у металлического забора, прижавшись к нему и закрыв лицо руками. Худенькие плечи вздрагивают от рыданий.

— Данил, — тихо зову я. — Ничего страшного. У всех бывает.

Он яростно мотает головой.

— Даня, послушай.

— Уйди!

— Сынок…

Последнее слово вырывается неожиданно для меня самого, и я растерянно замираю, не понимая, как Даня на это отреагирует.

Рыдания на какое-то время прекращаются, а потом доносится сдавленное:

— Я плохой.

— Это не так, — глупо возражаю я.

— Я плохой вратарь. Я все пропустил. Мы проиграли… из-за меня…

Он опять начинает плакать — на этот раз еще громче и отчаяннее. У меня просто сердце разрывается.

Я неуклюже глажу его по спине, но Даня дергается, сбрасывая мою руку.

Растерянно кусаю губы.

Что делать? Что говорить? Как ему помочь?

Кто бы мог подумать, что это так больно — когда твой ребенок вот так заливается слезами.

— Если ты переживаешь из-за команды, — неловко начинаю я, — то не надо. У нас хорошие ребята, они все понимают. Пропущенные голы не всегда ошибка вратаря, есть же еще защита…

— Но Саша бы отбил, — давится рыданиями Даня. — А у меня

— Ну и что? — не выдерживаю я. — Ну не станешь. И что такого страшного?

Он даже перестает на мгновение плакать.

Изумленно поворачивает ко мне голову — его маленькое личико все в красных пятнах, глаза заплаканные, губы дрожат.

От невыносимой жалости я забываю, как дышать.

Бедный мой… Такой маленький и такой беззащитный.

— Но тебе же надо… — дрожащим голосом начинает Данил. — Тебе надо, чтобы я хорошо играл.

— Мне? — переспрашиваю я.

Он кивает.

И тут меня накрывает таким ясным и жутким осознанием, что хочется заорать в голос.

Какой же я дебил.

Мне казалось, что Дане на меня плевать, что я ему неинтересен, а все было совсем наоборот.

Он изо всех сил хотел мне понравиться.

Через футбол.

У нас ведь нет других точек пересечения.

Я пытаюсь вспомнить, разговаривал ли я с Даней о чем-то кроме игр и тренировок, и ничего не приходит в голову. Вся моя жизнь крутится вокруг футбола, это правда.

Но почему я решил, что так же должен жить и мой ребенок?

Он не виноват в том, что его отец — ограниченный дебил, который умеет только мяч пинать.

Я присаживаюсь на корточки, сердце колотится где-то в горле, и мой голос срывается, когда я начинаю говорить:

— Дань, послушай меня, пожалуйста. Так случилось, что я с тобой познакомился совсем недавно. Я очень начинающий папа, понимаешь? И могу делать всякую фигню. Потому что не умею. Мама у тебя классная, она тебя знает, а я пока не очень. Но я… — Я прерывисто вздыхаю. — Я тебя люблю.

Заплаканные глаза Даньки удивленно расширяются.

— И поэтому я хочу, чтобы ты делал то, что тебе нравится, — продолжаю я, чувствуя странное напряжение в горле и около носа. — И не делал то, что не нравится.

— Но ты же… — бормочет он. — Футбол…

— Хрен с ним с этим футболом, — резко перебиваю я. — Дань, ты талантливый умный парень. И красивый — весь в маму. Она говорила, что ты хорошо учишься. Может, будешь великим ученым. Или инженером. Или врачом. Это важнее вообще-то, чем мячик пинать или ловить. Я вот всегда на одни двойки и тройки учился.

— Ты?!

— Ага. — Я коротко смеюсь. — Так что мозги тебе тоже, наверное, от мамы достались. Не от меня. Считай, что повезло.

У меня начинает жечь в глазах, я вытираю их рукой и чувствую влагу.

Это… что?!

Это что вообще такое.

— Прости, — сипло говорю я, — что я так себе папа и что меня долго не было. Я постараюсь быть лучше, хорошо? Ты главное знай, что я тебя очень люблю. И неважно, поймал ты мяч или нет. Для меня ты все равно самый лучший.

— Пап, ты что… плачешь? — недоверчиво шепчет Даня.

Я неприлично громко всхлипываю. Взрослые успешные мужчины не должны так делать.

Никогда.

Это позорно.

Даже если твой единственный сын впервые за всю жизнь назвал тебя папой.

Но я ничего не могу с собой поделать.

— Не плачь, пап, — растерянно говорит Даня. — Не плачь, пожалуйста.

А потом делает шаг ко мне и обнимает меня.

Из моей груди раздается хриплый сдавленный звук, и я изо всех прижимаю к себе своего сына. На корточках это делать неудобно, но сейчас мне все равно.

Он такой маленький в моих руках, он пахнет потом и стиральным порошком от формы, а еще чем-то сладким, неуловимо детским. Жадно вдыхаю этот запах и пытаюсь справиться со слезами.

Не получается.

— Ты не уйдешь, если я буду плохо играть? — шепчет Даня.

— Не уйду.

— А если я совсем не буду играть?

— Тоже нет. Обещаю.

Даня тоненько всхлипывает, шмыгает носом и вытирает его об мое плечо. Никогда не думал, что мое сердце сойдет с ума от радости от того, что меня перепачкали соплями — но это факт.

Кажется, я даже кубку в Лиге Чемпионов не так радовался.

Даня чуть отстраняется, и я с неохотой выпускаю его из своих объятий. Встаю и осторожно треплю сына по волосам.

Он позволяет.

— Не говори маме, что я плакал, — прошу я.

— Хорошо, — серьезно кивает Данька. — И ты ей про меня тоже не говори. — Его лицо внезапно мрачнеет. — Она видела, как я плохо ловил… Все видели.

— Так бывает. — Я опять глажу его по голове. — Хреново уходить с поля, когда проиграл. Всегда кажется, что надо было что-то такое сделать, а ты не сделал. Но по факту просто так бывает, и все. Даже у самой крутой команды бывают неудачные дни.

— Вы в прошлом году проиграли пять-ноль, — говорит Даня. — В одной-четвертой плей-офф.

— Ты моя маленькая футбольная энциклопедия, — усмехаюсь я. — Да, было такое.

— Ты переживал?

— Конечно.

— Плакал?

— Нет, но хотелось. Проигрывать всегда обидно.

— И что делать?

— Да ничего особенного. Изучаешь свои ошибки, собираешься и движешься дальше. Других вариантов нет.

Даня задумчиво кусает губы и молчит.

Хотелось бы мне знать, что происходит в этой голове.

О чем он сейчас размышляет? Какие мысли обдумывает?

— А я могу не пойти на тренировку во вторник? — вдруг спрашивает он.

— Можешь. Можешь вообще бросить футбол.

— Ладно, — кивает Даня. А потом с деловитым видом подтягивает шорты и интересуется: — Пап, а можем сейчас заехать за наггетсами и картошкой фри? Я кушать хочу.

— Можем, — хрипло говорю я, борясь с комком в горле. — Конечно, можем.

Глава 25.

Даня не отходит от Вадима.

Он держит его за руку, когда мы идем к машине, он хочет сидеть рядом с ним, когда Вадим везет нас за очередным фастфудом, а дома он притаскивает свои альбомы с футбольными карточками и заставляет Вадима рассказывать, с кем из этих игроков он встречался на поле.

Я не знаю, что сказал нашему сыну Вадим после того ужасного матча, но, кажется, это были правильные слова.

Во всяком случае про свой проигрыш Даня не вспоминает за вечер ни разу.

И про меня он тоже как будто не вспоминает, потому что смотрит на Вадима, сидит рядом с Вадимом, разговаривает с Вадимом…

Я ужасно рада, что они наконец сблизились. Просто…

— Пора спать, малыш, — говорю я.

На меня поднимаются две головы — темноволосая и светловолосая. Две пары глаз — карих и голубых. Даня и Вадим такие разные, но что-то неуловимо похожее есть в выражении их лиц, в строении черт, и это ударяет в самое сердце.

«Это наш ребенок, — внезапно осознаю я. — Не мой, анаш ».

Не то чтобы я не знала этого раньше, но впервые это понимание вспыхивает во мне так ярко — как разряд молнии, освещающей темную комнату.

— Я не хочу спать, — возражает Даня и тут же зевает.

Я не удерживаюсь от смешка, а он хмурит светлые брови и обиженно повторяет:

— Не хочу!

— Дань, завтра в школу, — вмешивается Вадим. — Мама права: пора умываться.

— А ты укроешь меня? — вдруг спрашивает сын. Но смотрит он не на меня, а на Вадима.

В груди становится тесно.

Всю жизнь это делала я. Укрывала его одеялом, целовала лоб и щеки, читала книжку, обнимала перед сном…

Кажется, я все-таки немного ревную.

Это делает меня плохим человеком?

— Конечно, — с заминкой соглашается Вадим, и голос у него едва заметно дрожит.

— Ладно, тогда я пойду умываться, — соглашается Даня.

Вскоре он, умытый и одетый в пижаму, шлепает босыми ногами в свою комнату, и оттуда доносится его звонкое:

— Папа!

Вадим вздрагивает и низко наклоняет голову, опуская взгляд.

— Пап, ну ты где?

— Иду, — хрипло отзывается он. — Иду, Дань.

Вадим уходит к сыну, а я отправляюсь на кухню. Завариваю себе чай, бессмысленно смотрю в пустой экран ноутбука и чувствую себя ненужной.

Что со мной не так?

Мой сын впервые за семь лет тянется к своему отцу, им хорошо вместе, а я как последняя эгоистка думаю только о себе.

Неужели мне хотелось бы, чтобы Даня не общался с Вадимом?

Я задумываюсь.

Нет. Мне бы хотелось, чтобы они просто… не знаю, позвали меня к себе. Чтобы показали мне эти дурацкие футбольные карточки. Чтобы мы вместе посмеялись или поиграли в настольную игру.

«Но тогда это будет слишком похоже на семью, — обрываю я сама себя. — Не на родителей, которые по отдельности воспитывают сына, а на семью. Ты же этого не хочешь? Во всяком случае, не с Вадимом. Не хочешь же, правда?»

Я вздыхаю и тру лоб костяшками пальцев. Я сама уже не знаю, чего хочу.

Вадим приходит через полчаса и устало падает на табуретку.

— Уснул, — сообщает он.

— Хорошо. — Я смотрю в свою кружку.

— Можно я сделаю себе кофе?

— Делай, в чем проблема?

Вадим пожимает плечами и встает. Идет к электрическому чайнику, включает его и ждет, пока тот закипит.

А я в это время украдкой рассматриваю его. Плечи, спину, рельефные руки, обтянутые тонкой водолазкой, узкие бедра в темных джинсах, сильные длинные ноги… Внутри что-то тоскливо тянет, но я игнорирую это чувство.

Вадим заваривает себе кофе и садится с кружкой к столу. Устало выдыхает.

— Непростой день, — замечаю я.

— Спасибо, — невпопад отвечает Вадим.

— За что?

— За то, что дала мне сегодня побыть с Даней.

— Ты раньше никогда так его не называл.

— Как?

— Даня. Все время говорил «Данил».

— Да? Я как-то не замечал, — хмурится Вадим.

— Я замечала. Думала, может, тебе его имя не нравится.

— Мне в нем все нравится, — с неожиданной откровенностью говорит Вадим. — Он невероятный, Поля. Такой добрый, такой смешной, такой умный, такой…

— Красивый.

— Самый красивый! — с жаром подхватывает Вадим.

— Согласна. — Я не удерживаюсь от улыбки.

Кажется, я впервые в жизни могу без всякого зазрения совести нахваливать Даньку, потому что есть еще один человек, который тоже от него без ума.

Невероятное чувство.

Моя ревность отходит куда-то на задний план.

— Ты воспитала чудесного ребенка, — тихо говорит Вадим. Его темные глаза прожигают меня насквозь, в них столько всего, что я не выдерживаю и отвожу взгляд.

— Говорят, что воспитание мало влияет, — бормочу я неловко. — Все определяет набор генов.

— В таком случае нашему сыну сильно повезло, что ему достались твои гены. — Вадим длинно выдыхает. — Твой ум, твое доброе сердце, твоя красота…

Щекам становится горячо, и я машинально прижимаю к ним ладони.

— Это так не работает, — хрипло говорю я. — Ты разве не помнишь уроки биологии в школе?

— Я их прогуливал ради тренировок.

— Оно и заметно, — не удерживаюсь я от подколки. — У Дани от меня только половина генов, остальное — твое. Он похож на тебя больше, чем тебе кажется.

— Правда? — жадно спрашивает Вадим, подавшись вперед.

— Правда. У него твоя форма ноги, помнишь? Он хмурится так же, как и ты. Прикусывает нижнюю губу, когда пытается не засмеяться. И спортивный он тоже в тебя, я в школе ненавидела физкультуру и бегала хуже всех в классе. А Данька очень ловкий и быстрый, сам видишь.

Вадим слушает меня, широко раскрыв глаза.

Такое ощущение, что каждое слово он впитывает всем своим существом.

— Опять же любовь к футболу, — завершаю я.

Вадим мрачнеет.

— Кстати, хотел тебе сказать. Даня больше не будет ходить на тренировки.

— Почему?

— Он не хочет. Знаешь, я понял, что я был неправ, когда давил на него. Он умный парень, пусть займётся чем-то другим. На футболе свет клином не сошелся.

— Но ему нравится футбол, — осторожно возражаю я.

— Из-за меня. На самом деле нет.

«Вообще-то Даня ходил в обнимку с мячом еще до твоего появления», — хочется мне сказать, но я удерживаюсь.

— Я очень хочу сделать его счастливым, — с неожиданно силой говорит Вадим. — Его и тебя.

У меня предательски перехватывает горло.

— С ним проще, — говорю я, пытаюсь перевести это в шутку. — Наггетсы, футбольные карточки, дополнительное время на телефоне — и все, ты самый лучший родитель.

— Проще. — Вадим осторожным, невероятно бережным жестом касается моей руки, лежащей на столе. Касание едва заметное, но меня от него пробивает электричеством от макушки до пяток. — А что сделает счастливой тебя, Поля?

— Что сделает счастливой меня? — растерянно повторяю я его

От настойчивого взгляда темных глаз в душе настоящий хаос, и я никак не могу собраться с мыслями.

— Да, — хрипло говорит Вадим. — Скажи, что мне для тебя сделать, и я все сделаю.

Я непонимающе хмурюсь.

Зачем ему это нужно? Справиться с чувством вины?

Купить себе прощение и успокоить свою совесть?

— Ничего не нужно, — прохладно говорю я. — Занимайся лучше Даней. У тебя теперь есть сын, и ему нужно много внимания. Очень много! Сам скоро поймешь.

— Я уже понял, — вздыхает Вадим. — Когда мы с ним начали по второму кругу обсуждать футболистов, я думал, у меня язык отвалится. Даже в школе, блин, столько не разговаривал. А потом еще перед сном миллион вопросов…

— Даня молчаливый только с незнакомыми, — подтверждаю я с усмешкой. — Со мной он болтает без остановки. Привыкай.

Вадим вдруг мрачнеет.

— Никак не могу перестать думать о том, как ты справлялась с ним одна, — говорит он. — Особенно когда твоя мама…

Его голос звучит обманчиво ровно, но кулак лежащей на столе руки так сильно сжимается, что костяшки белеют.

У меня перехватывает горло, и приходится глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться.

— Это в прошлом, Вадим, — жестко отвечаю я. — Не вижу никакого смысла об этом вспоминать.

Я не хочу говорить, как я жила во время маминой болезни и после ее смерти. Эти воспоминания, как испорченная еда. Ее надо выбрасывать, не открывая крышку, иначе от отвратительного запаха стошнит.

— У тебя были какие-то подруги в Москве? — снова спрашивает Вадим. — Коллеги? Хоть кто-то, кто тебе иногда помогал?

Я поочередно качаю головой на все три вопроса.

Никого у меня не было. И что тут удивительного?

В дружбу надо вкладываться.

Было несколько мамочек во дворе, у которых дети были примерно Данькиного возраста. Они проявляли ко мне интерес, но подруг из нас не вышло.

Эти девушки каждый день выгуливали своих малышей, весело болтали на скамейке или у песочницы, а на тихий час звали друг друга в гости — выпить чаю.

Как я могла вписаться в их компанию?

Как бы я пригласила их к себе в дом, где тяжело болела мама, а печенье к чаю покупалось только для Дани? По две штучки на день.

К тому же мне некогда было болтать с этими мамами. Каждый час моего времени был на вес золота.

Даже когда я гуляла с Даней, я параллельно пыталась что-то писать в телефоне, или мысленно продумывала диалоги.

Мне так хотелось спать… просто лечь и спать, спать, до бесконечности. Если бы у меня не было сына, ради которого надо было стараться, я бы, наверное, так и сделала. Уснула. Навсегда.

Горло опять сжимается. Паника подступает изнутри, как рвота.

Стискиваю зубы и быстро повторяю себе несколько раз: «Все в прошлом. Ты справилась. У Дани все хорошо. У него теперь всегда все будет хорошо».

— Поля? Что с тобой?

Голос Вадима вырывает меня из этого ужаса. Моргаю несколько раз, чтобы сосредоточиться на его лице, потом делаю длинный выдох.

Кажется, отпускает.

— Все. Хорошо, — говорю я, тщательно контролируя слова и тон голоса. — Просто устала.

— Ложись поспи? — предлагает он, обеспокоенно глядя на меня. — Завтра я его в школу поведу, можешь хоть весь день отдыхать.

Несколько лет назад я бы расплакалась, услышав такое предложение.

Но сейчас только невыразительно дергаю плечом.

— Или тебе надо писать твой сценарий? — спрашивает он.

Я удивленно хмыкаю.

Не думала, что Вадим помнит.

— Нет, не надо, — поколебавшись, отвечаю я. — Я его уже написала и отправила. Теперь жду ответа.

— Я могу как-нибудь помочь? — осторожно спрашивает он. — Лично у меня нет связей, но я знаю людей, которые могли бы…

— Не надо, — обрываю я его. — Меня не надо никуда пристраивать. Если я написала хорошую вещь, значит, она станет основой для фильма. Если нет, значит, я ошиблась. Буду в следующий раз лучше писать.

— Я бы хотел прочитать твой сценарий, — негромко говорит Вадим. — Уверен, он классный.

— Нет, — резко отвечаю я. И добавляю, пытаясь смягчить отказ: — Пока нет.

— Понял. — Он кивает, переводит взгляд на свои сцепленные ладони, которые лежат на столе, и неловко сообщает: — У меня есть для тебя кое-что.

— Что? — Я настороженно хмурюсь. — Если это опять деньги, я не возьму.

Сегодня утром Вадим пытался дать мне карточку к созданному для меня счету, где лежало восемь миллионов. По миллиону на каждый год, который я прожила без него.

Я вернула и сказала, чтобы он отложил эти деньги Дане на учебу или просто на будущее.

Мне миллионы Ардовского не нужны. У меня сейчас и так нет особых расходов, потому что Вадим оплачивает каждое Данино желание, а еще постоянно покупает в дом продукты, заказывает еду из ресторанов и возит нас везде.

На что мне тратить?

— Нет, это не карта, — говорит Вадим. — Подожди, я принесу.

Вадим выходит в коридор и возвращается с коробкой. Кладет ее на стол передо мной.

— Новый ноутбук, — поясняет он, видя, что я молчу. — Тонкий, легкий, удобно брать с собой. Можно в кафе писать или на улице — везде, где будет вдохновение.

Я все еще молчу.

Кажется, если открою рот, расплачусь.

Я не помню, когда я последний раз получала подарок от взрослого человека. Не самодельную открытку от сына, а настоящий подарок.

Нужный. Дорогой. Идеальный.

Я даже не мечтала о таком ноутбуке, он стоил, как моя зарплата за полгода.

Надо отказаться, наверное, но я не могу.

Пальцы стискиваются на ручке коробки, и я хрипло выдавливаю:

— Спасибо.

Вадим подходит, сокращая расстояние между нами до минимума. Если я чуть подамся назад, упрусь затылком ему в живот. От него пахнет дорогим парфюмом и Даниным яблочным шампунем. Наверное, сын с ним обнимался перед сном.

— Я рад, что тебе понравилось, — хрипло говорит Вадим, и в его голосе звучит неожиданная ласка.

Как будто он меня погладил этими словами. Обнял за плечи и укрыл собой от всего вокруг.

— Да, — невпопад отзываюсь я.

— Я хочу, чтобы ты знала, Поля. Нет ничего такого, что ты не можешь у меня попросить. Я сделаю для тебя все. Буквально все. Все, что ты захочешь.

Я вдруг

Мне страшно.

Я готова разрыдаться и попросить Вадима о…

Стискиваю зубы. Разжимаю пальцы, отпуская коробку с ноутбуком.

— Отойди и дай мне встать, — чеканя слова, произношу я.

Вадим отходит. Хмурится.

— Поля. Я…

— Все, что угодно?

— Да.

— Тогда дай мне свободу, — отчаянно выдыхаю я. — От себя. Прекрати тут жить, прекрати пытаться со мной разговаривать, прекрати задабривать… Уйди. Будь с сыном, пусть он живет неделю у тебя, неделю тут… Мы договоримся… Но я… Мне не надо тебя. Больше не надо. Я не могу.

Лицо Вадима кажется жутким и неподвижным, как маска. Только бешено сверкают темные глаза.

— Это то, чего ты хочешь? — тускло спрашивает он после долгого молчания.

Нет?

Не знаю?

— Да, — роняю я тяжело. — Это именно то, чего я хочу.

Глава 26.

Начало ноября — самое мерзкое время в году. Холодно, сыро, рано темнеет, по вечерам вообще тоска такая, что хочется на стену лезть.

Я бреду пешком от школы, куда провожала Даню, рассеянно гляжу по сторонам и не могу найти ничего, за что бы зацепился глаз. Все одинаково грязное и унылое — небо, асфальт, скамейки, урны, остатки листьев на деревьях…

И внутри меня такая же бескрайняя глубокая серость.

Вадим оставил меня в покое, как я и просила.

Хорошо же? Хорошо.

Мой сценарий взяли в работу и перевели мне за него в два раза больше денег, чем я ожидала.

Хорошо? Просто замечательно.

Даня обожает своего папу, постоянно только про него и говорит, готов проводить с ним все свободное время.

Хорошо? Да вообще подарок судьбы!

Сын на удивление легко принял тот факт, что мы будем жить с Вадимом отдельно. Ночует Даня у меня, в школу его отвожу тоже я, а после обеда им обычно занимается Вадим.

В выходные получается по-разному. Чаще Вадим куда-то везет Даню, но если у команды матч — сын на мне. Даня продолжает ходить на тренировки, но на соревнования больше не ездит. Говорит, что не хочет.

Мы его не заставляем. Это наше общее с Вадимом мнение.

Как ни странно, но оказалось, что во взглядах на воспитание ребенка мы во многом совпадаем.

Хорошо это? Очень.

Вообще куда ни посмотри, все хорошо.

Тогда почему же внутри меня растет и растет эта вязкая мерзкая серость?

Я захожу в свой двор, и взгляд сразу же цепляется за неуместно яркое белое пятно. У нашего подъезда стоит шикарная брюнетка в короткой белоснежной шубе. Наверное, ждет такси.

Интересно, к кому она приезжала?

Меня как сценариста всегда цепляют такие необычные люди — сразу хочется придумать им историю, представить, как и почему они могли тут появиться и что будет с ними дальше, но сейчас мозг просто вяло отмечает незнакомку и затыкается.

Мне вообще в последнее время плохо придумывается. Я так ждала, когда у меня будет много свободного времени, мечтала, как сяду и реализую все-все свои идеи, но что-то пошло не так. И время есть, и возможность, а я тупо смотрю на пустой экран ноутбука и не могу выдавить из себя ни строчки.

Может, это просто осень?

Надо ее пережить и станет легче?

Прохожу мимо незнакомки в белой шубе, достаю из сумки ключи и вдруг слышу ее низкий, с сексуальной хрипотцой голос:

— Привет.

Прикладываю ключ к домофону, он приветственно пищит, я берусь за ручку двери, но не успеваю ее открыть.

— Привет, говорю! Проблемы со слухом? — опять раздается тот же самый голос.

Я медленно поворачиваюсь.

Телефона в руках у девушки нет. Смотрит она на меня.

Кроме нас в пустом дворе никого.

— Вы мне? — спрашиваю я с холодным недоумением.

— Тебе, — фыркает она и сдувает с лица прядь гладких черных волос.

Вблизи видно, что девушка очень красива — какой-то восточной, экзотической красотой.

У нее гладкая золотистая кожа, очень длинные пушистые ресницы и огромные карие глаза.

— Мы незнакомы, — замечаю я вполне очевидную вещь. — Может, вы меня с кем-то путаете?

— Не путаю. Но я реально тебя не сразу узнала. На тех фотках ты прям красотка, а в жизни… — Она выразительно закатывает глаза. — Как мышь. Что он в тебе нашел?

— Кто?

Она ухмыляется.

— Наш с тобой муж, дорогая.

В голове что-то щелкает, и я наконец понимаю, кто передо мной.

Но не понимаю зачем.

— Ты бывшая жена Вадима? — на всякий случай спрашиваю я. — Таня, да?

— Тая, — резко поправляет она. — Не делай вид, что не узнала меня. Я в отличие от тебя похожа на свои фотки в интернете.

— Я не смотрела твои фото, — честно говорю я.

— Ну да, конечно, — фыркает Тая. — Ни за что не поверю.

Я пожимаю плечами.

Пусть думает, что хочет: я не вру. Мне такое даже в голову не пришло.

Тая пристально изучает меня, а потом брезгливо кривит губы.

— Нет, тут вообще смотреть не на что. То есть реально все дело в том, что ты от него залетела? Он только поэтому женился? Жесть, конечно. А что молчала так долго? Цену себе набивала или просто не знала, кто папаша твоей личинки?

— Рот свой поганый закрой, — вдруг рявкаю я с такой силой, что меня саму это удивляет. — Еще одно слово, и окажешься лицом в этой луже. Ясно?

Тая машинально отшатывается от меня, ее красивое лицо искажается от страха, но она тут же берет себя в руки и высокомерно ухмыляется.

— Что такое? На больное наступила? Правда глаза колет?

— Пошла вон, — резко приказываю я.

— Я и так собиралась уходить, — небрежно бросает она. — Просто хотела посмотреть на тебя до того, как Вадим переедет во Францию. Но я зря волновалась, проблем с тобой явно не будет.

Тая эффектно разворачивается и идет к бордюру, а я вдруг осознаю сказанные ею слова.

— Во Францию? — против воли вырывается у меня. — Зачем?

Она поворачивается и смотрит на меня с презрительной жалостью.

— Он тебе не сказал?

Я мотаю головой, и Тая торжествующе смеется.

— Скажи, — требую я.

— А ты мне что?

— Скажи! Быстро!

— Вадима снова позвали во французскую

Она идет к дальней стороне двора, к припаркованной там машине. Я стою и смотрю ей вслед. В моей груди вспыхивает короткое мстительное удовлетворение, когда эта красотка поскальзывается, нелепо взмахивает руками и едва не плюхается в грязь.

— Жаль, не упала, — бормочу я, когда ее машина выезжает из нашего двора.

А потом вдруг вспоминаю все, что она мне сказала, и спина холодеет.

Франция!

Вадим вернется во Францию.

Там у него футбол, там у него деньги и слава, там у него красивая Тая… а мы?

Что будет с нами? Со мной? С Даней?

Он ничего мне не говорил, значит, ехать планирует один. Без нас.

Зато с бывшей женой.

Что было в моей голове, когда я ему верила? Верила, когда он клялся, что никогда нас не оставит и всегда будет рядом, даже если я этого не хочу?

Я длинно, тяжело дышу. Меня накрывает волнами ярости — одна больше другой. Скоро я буквально тону в этом жаре, в этой кипящей злости и ненависти.

Швыряю ключи обратно в сумку и хватаю телефон. Трясущимися пальцами тыкаю в приложение такси.

Машина приезжает быстро: утро, заказов мало.

Молча сажусь на заднее сиденье, бросаю короткое «спасибо», когда водитель доезжает до дома Вадима, и выскакиваю из такси. Дверь подъезда открыта, под нее подложен камень. «Не закрывайте, ждем врача» — написано на листочке, который прилеплен скотчем к двери.

Бегу по лестнице на третий этаж и начинаю колотить кулаком в квартиру Вадима.

Один удар, третий, шестой…

Я тут все разнесу к чертям, если он не откроет!

Дверь открывается так резко, что я едва не падаю. Вадим стоит на пороге, с мокрыми волосами, грудь блестит от капелек воды, вокруг бедер обмотано полотенце.

— Полина?! — удивленно выдыхает он. — Ты…

Я не даю ему договорить.

Резко толкаю его обеими ладонями в грудь и шагаю в квартиру. Захлопываю дверь и выплёвываю прямо ему в лицо:

— Мудак! Какой же ты мудак! Ты опять мне соврал!

Глава 27.

— О чем ты? Поля?

— Ты сам знаешь!

Я толкаю его в плечо. И еще раз. И еще.

Меня душат слезы, мне больно.

Мне так невыносимо больно, что хочется, чтобы стало больно и ему тоже.

Хотя бы физически.

— Поля, черт возьми! — рявкает Вадим и хватает меня за запястья. — Прекрати меня бить и скажи, в чем дело!

— В чем дело?! — ору я. — Ты еще спрашиваешь, в чем дело?! Тебя позвали во Францию! А ты мне не сказал!

В его лице мелькает неожиданная растерянность,

— Ну да, не сказал, — поколебавшись, говорит он. — А должен был?

Это становится последней каплей.

У меня перед глазами все заливает красным, я с неожиданной силой выдираю руки из его хватки и залепляю Вадиму пощечину.

— Ты обещал нас не бросать! — кричу я. — Ты обещал! Ты соврал, соврал!

Я не могу больше сдерживаться.

Это я — и не я одновременно.

Как будто все то, что я прятала в себе многие годы, вдруг вырывается наружу. Оно отвратительное, едкое, грязное, но удерживать это в себе просто невозможно.

Я хватаю первое, что попадается под руку, и швыряю это в стену. Раздается звон. Металлическое? Не разбилось?

Неважно.

— Поля, — звучит где-то сбоку его голос. Обеспокоенный, испуганный. — Успокойся. Успокойся, пожалуйста.

— Нет! Нет!

Я, как торнадо, проношусь по его дому, снося все на своем пути. Летит на пол тумбочка, осколками взрывается стопка тарелок, стоявшая на краю стола.

Я сейчас ужасна. Просто отвратительна.

И слова, которые льются из моего рта, тоже отвратительные, жалкие и слабые.

— Все меня бросают, все! Я устала, я так устала, это тяжело, это невыносимо. Я всегда одна. Всегда. Я хотела умереть, знаешь, как это страшно?! Когда умерла мама, я стояла над ее гробом и думала, почему не я. Так бы все кончилось. Я ненавидела ее, когда она умерла, понимаешь? Ненавидела. Маму. Ты знаешь, какие дорогие похороны?! Господи, я ужасная. Ужасная. Это же мама, а я так… Я отдала все деньги на ее лечение, у нас не осталось ничего, мы были нищими. А Даня хотел новое Лего. Он плакал и говорил, что хочет это чертово Лего, а у меня не было денег даже на ужин! И я ненавидела его в этот момент. Своего ребенка ненавидела. Но не могла его оставить, потому что у него была только я. Понимаешь? Нет, ты ни хрена не понимаешь. Тебе плевать. Ты поигрался с нами и уедешь. Ты говорил, что никогда нас не бросишь, ты обещал. Ты говорил, что все для меня сделаешь, а выбираешь ее. Не меня. Не нас. Ты всегда выбираешь не меня.

— Поля, я никуда не еду.

Я не слышу его.

Меня трясет, лицо горит, горло содрано от крика, но я все равно ору. Как будто хочу докричаться или выкричаться. Как будто это все имеет хоть какой-то смысл.

— Зачем ты пришел? Я поверила, я расслабилась, я теперь не смогу все тащить. У меня нет больше сил. Я больше не могу одна. Я НЕ МОГУ!

От этих слов внутри меня словно что-то разрывается — и льются слезы.

Их много, они как ручьи, хлынувшие весной из-под льда.

Я захлебываюсь рыданиями, бессильно опускаюсь на пол, чтобы сжаться в комок и исчезнуть, но внезапно меня подхватывают теплые сильные руки.

— Не сюда, — шепчет Вадим. — Тут осколки, ты порежешься. На диван. Иди ко мне, вот сюда.

Я вжимаюсь лицом в его влажную голую грудь, чувствую, как ладони успокаивающе глядят меня по спине, и плачу. Плачу, плачу, плачу…

Оплакиваю все то, что я потеряла безвозвратно.

Все то, что не могла оплакать, потому что было нельзя. Потому что я должна была быть сильной.

Моя первая отвергнутая любовь, мои мечты о выпускном и университете, моя студенческая юность с подружками, дискотеками и глупостями, моя мама, мое спокойное и счастливое материнство, мое личное счастье.

Все это исчезло. Всем этим я пожертвовала.

Я всегда держала лицо, я

Но я не могу так.

Больше — не могу.

Я плачу какую-то долбаную бесконечность, пока не закладывает нос и уши, и от этого кажется, что я где-то глубоко под водой. Но ладонь Вадима все еще тут. Он гладит меня по спине и волосам и повторяет одно и то же.

— Я здесь, с тобой. Я никуда не уеду. Я здесь, с тобой…

Эти слова сливаются в однообразный успокаивающий звук, я не вычленяю из них смысла, но слушаю. Как слушают шорох леса или шум моря.

Дышу.

Дышу запахом его кожи, его силой, его теплом.

— Я никуда не уеду.

Вдруг что-то в моем сознании проясняется. Эти слова до меня доходят.

Но я их не понимаю.

Я поднимаю голову, шмыгаю напрочь заложенным носом и гнусаво спрашиваю:

— Почему?

У Вадима неожиданно красные глаза, как будто он долго был под водой.

Он с таким удивлением смотрит на меня, словно забыл, что я умею разговаривать.

— Почему не уедешь? — повторяю я.

Мокрые от слез щеки раздражают, но чтобы их вытереть, нужны руки.

Мои руки обвились вокруг талии Вадима, расцепить их сейчас кажется невозможным, поэтому я просто вытираю слезы об его голое плечо.

Он уязвимо вздрагивает и говорит:

— Я не собирался никуда ехать.

— Не собирался? — растерянно бормочу я. — Но Франция. Позвали.

Слова плохо собираются в предложение, а измученные голосовые связки выдают хриплые звуки, но Вадим меня понимает.

— Да, мне сделала предложение команда Монако, но я не поеду к ним.

— Почему?

— Почему? — удивленно повторяет Вадим. — Потому что ты здесь. Даня здесь. Куда я уеду от своей семьи? Я очень люблю футбол, но вас я люблю больше.

Я бы заплакала, но я физически не могу больше плакать.

Делаю усилие, чтобы вдохнуть, и на выдохе мое горло все же выдавливает из себя несколько слов.

— Тая сказала, ты уедешь с ней.

— Тая?! — хмурится Вадим. — Она тут при чем?

— Она пришла ко мне.

— Что она тебе наговорила?! — резко спрашивает Вадим и обхватывает ладонями мое лицо.

Это безумно приятное чувство — он словно закрывает меня от всего мира.

Тихо поскуливаю и зажмуриваюсь.

— Она сказала, что ты вернешься к ней. Уедешь во Францию, будешь там играть.

— Вранье, — отрезает Вадим.

— Она красивая, — шепчу я. — Очень.

— Поля. — Он убирает руки с моего лица и вздыхает. — Тая — модель. Она занимается только своей внешностью и больше ничем. Когда я получил травму и решил вернуться в Россию, она закатила скандал и сказала, что никуда не поедет. Ее место тут, в красивой Европе, а обратно она не вернется. Предлагала мне скрыть травму и идти в другой клуб. Это глупость, такое нельзя спрятать, но сам факт, что ей было плевать на меня, а важно было только, чтобы я продолжал зарабатывать… А потом она переспала с Луисом из моей команды. Тая думает, я не знаю, но Луис мне рассказал.

— Она думает, ты к ней вернешься, — тихо говорю я. — Потому что она согласна родить тебе ребенка.

— У меня уже есть самый лучший на свете ребенок, — отрезает Вадим. — Другого мне не надо. Тем более от нее.

До меня медленно начинает доходить, что я ошиблась.

Поверила словам незнакомой женщины, устроила скандал, вела себя как последняя истеричка…

— То есть ты и не думал уезжать? — бормочу я.

— Конечно, нет.

— Господи, — шепчу я, пока меня накрывает безумным стыдом. — Прости.

— За что?

— Я ударила тебя и разгромила твою квартиру.

— Я это заслужил, — серьезно говорит Вадим. — И мне кажется… — Он колеблется, но все же договаривает. — Мне кажется, тебе это было надо. Проораться.

Я хочу возразить, что от этого только хуже стало, но внезапно осознаю, что это не так.

После жуткой истерики внутри образовалась странная пустота, но не плохая, а хорошая. Как будто из захламлённой комнаты вынесли весь мусор, и появился воздух.

Стало чем дышать.

— Это было страшно, — задумчиво говорит Вадим.

— Я была отвратительной, прости… — бормочу я.

— Нет! Нет, я не это имел в виду. Это было страшно, как гроза. То есть и жутко, и красиво, понимаешь? Когда ты кричала, ты была похожа на молнии и гром.

— А ты был моим громоотводом? — слабо улыбаюсь я, но Вадим не поддерживает моего веселья.

— Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — говорит он абсолютно серьезно.

— Ты и так много для меня делаешь.

— Что именно? Оставляю тебя в покое? — невесело усмехается Вадим. — Поверь, это сложнее, чем ты думаешь. Я уже на стену лезу.

— Мне казалось, тебе нормально.

— Мне хреново, Поль. Но я не хочу делать хреново тебе, а ты ясно сказала, что со мной тебе плохо.

— Мне и без тебя плохо, — шепчу я. — Я запуталась. Мне казалось, что я умру, если ты уедешь и снова оставишь меня. Нас.

— Никогда, — твердо говорит он и опять обхватывает мое лицо ладонями. — Слышишь? Никогда.

Сердце замирает где-то в горле.

Я смотрю в глаза Вадима, в которых сияет спокойная уверенная любовь. Такая, которая не закончится завтра. Такая, на которую можно рассчитывать.

— Вадим…

Я вдруг впервые за все это время осознаю, что на нем из одежды только полотенце. А я сижу у него на коленях. Неосознанно ерзаю, чуть двинув бедрами, и ощущаю под полотенцем ответное движение.

У Вадима вспыхивают алым скулы.

— Черт, прости, — виновато выдыхает он. — Физиология. Ты слишком близко, я успокоился, и вот. Я сейчас оденусь и…

Я подаюсь вперед и целую его своими солеными искусанными губами. Мой нос все еще не дышит, и мне ужасно не хватает воздуха, но это лучший поцелуй в моей жизни.

Нежный, внимательный, почти целомудренный, но такой настоящий.

Такой нужный.

— Я тебя люблю, — шепчет Вадим исступлённо, когда я отрываюсь от его губ, чтобы сделать вдох. — Я так сильно перед тобой виноват…

— Тсс. — Я прикладываю палец к его губам. — Не надо.

Мы снова начинаем целоваться, жадно и горячо.

А как иначе?

Подо мной практически обнаженный

Вадим проводит горячим влажным языком по моей шее, а потом прикусывает ее в самом чувствительном месте, и я слабо вскрикиваю.

От возбуждения сводит низ живота, меня снова трясет — но теперь уже от желания.

— Что ты хочешь, Поля? — шепчет Вадим, пробираясь ладонями под мой свитер.

— Тебя. — Я выпрямляюсь, сидя на его коленях. Стараюсь не краснеть от того,что именно в меня сейчас упирается, и твердо заявляю: — Ты должен мне первую брачную ночь.

Карие глаза Вадима вспыхивают жадным темным огнем. Так же они горели, когда смотрели на меня той давней весной.

Все эти годы я ненавидела тот огонь и себя, за то что очертя голову бросилась в него. Считала его источником зла и всего самого ужасного, что случилось в моей жизни.

Но вот мы снова рядом, снова тесно соприкасаемся телами, и его карие глаза опять обжигают меня своим яростным мужским желанием.

Я всхлипываю, тянусь к Вадиму и целую его.Я зажигаю в нем это пламя.

Оно часть жизни, оно сама жизнь.

Именно этот огонь восемь лет назад создал нашего сына.

Именно этот огонь заставляет меня сейчас чувствовать себя любимой и желанной.

Может быть, мы сможем согреть им друг друга и начать все заново.

Я хочу в это верить, когда Вадим подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Мне все еще больно, мне все еще в глубине души страшно, но кое-что изменилось. Я точно знаю, что теперь я не одна.

Глава 28.

Вадим

Я просыпаюсь до будильника и какое-то время лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире.

Внашей квартире.

Пахнет чем-то очень вкусным и слышатся голоса, а еще детский смех. Звонкий, как колокольчик.

Мои.

От этой мысли в груди сразу становится горячо и немного больно, как будто счастья внутри столько, что тело его с трудом вмещает. Я все еще не могу привыкнуть тому, что они у меня есть — моя жена и мой сын.

Каждое утро удивляюсь этому заново. И каждый раз мысленно говорю спасибо судьбе и Полине за этот шанс — снова быть вместе.

Встаю, натягиваю на себя домашние штаны и футболку с эмблемой нашей детской команды и тихо выхожу из спальни. В коридоре уже можно различить голоса моей семьи — веселый голос Полины, которая явно в хорошем настроении, и озорной голосок Даньки. Он ей что-то рассказывает, и они вдвоем смеются.

Шумит чайник, заглушая на время их разговор.

— Мам, — вдруг говорит Даня, — а мы тут насовсем? Больше в ту нашу квартиру не вернемся?

— А ты бы хотел вернуться? — спрашивает Поля.

Я напряженно сжимаю кулаки, ожидая ответа.

— Нет, — беспечно отзывается Даня. — Не хочу. Тут лучше. С тобой и с папой.

Выдыхаю, опираясь спиной на стену.

С папой…

Мой хороший, мой любимый мальчик.

Каких богов благодарить за то, что мой сын так легко простил семь лет отсутствия в его жизни и открылся мне со всей своей детской доверчивостью?

Я не знаю, но в одном уверен точно: я скорее умру, чем предам его доверие.

Иду на кухню, уже не стараясь быть бесшумным, и громко говорю еще из коридора:

— Доброе утро, ранние пташки!

— Пап!

Данька бежит ко мне и повисает на моей шее. Тоненький, но жилистый. Я даю ему немного поболтаться, а потом подхватываю под мышки и начинаю щекотать. Он хохочет и уворачивается.

Полина отвлекается от сковородки, на которой жарятся оладьи, и следит за нами с мягкой улыбкой.

— Я думала, ты подольше поспишь.

Не отпуская Даньку, подхожу к ней и наклоняюсь, чтобы коротко коснуться ее губ.

— Я тоже, но раз проснулся, решил вставать. — Киваю на оладьи. — Очень вкусно выглядит.

— Я знаю, что это не самое здоровое питание, — виновато говорит Полина, — но ведь разок в неделю можно? В выходной?

— Конечно, можно.

В последний раз щекочу Даньку и опускаю его на пол. Он сияет счастливой улыбкой, в которой не хватает уже трех зубов. На прошлой неделе выпал еще один — сверху.

Даня принес его из школы в салфетке, очень гордый и довольный. Вечером положил зуб под подушку, чтобы его забрала мышка и принесла ему подарок.

Когда он уснул, мы с Полиной прокрались в его комнату и осторожно, как саперы, обезвреживающие мину, вытащили этот ценный зуб и взамен положили набор футбольных карточек.

Потом вернулись в гостиную, едва сдерживая смех, и там уже начали хохотать. Вроде ничего в этом забавного не было, но нам было ужасно смешно.

— Первый раз делаю это не одна, — вдруг проговорила Поля, и улыбка разом исчезла с ее лица. — Зуб этот, подарок…

Я крепко обнял ее.

— Ты больше никогда не будешь одна. Обещаю.

После того поворотного дня, когда Поля вихрем ворвалась в мой дом, я постоянно говорю ей, что не оставлю ее. Никогда.

Не знаю, в какой момент она перестанет в этом сомневаться, но я готов повторять это столько, сколько нужно.

— Во сколько турнир начинается? — спрашивает Полина, когда мы садимся за стол.

— В час. Но мы собираемся к двенадцати, чтобы размяться, — говорю я и бросаю взгляд на Даню. — Хочешь поехать и поддержать нас? Или дома с мамой останешься?

После того неудачного турнира, когда сын был вратарем, мы уже дважды ездили с командой на соревнования. Оба раза привезли медали — за второе и третье место.

Даня на матчи не ездит, но на тренировки он, как ни странно, продолжает ходить. Вот только в ворота больше не встает.

Я не настаиваю. Это только его дело и его решение.

Сейчас я тоже спрашиваю больше для галочки, уверенный, что сын откажется, но он вдруг говорит небрежно:

— Я бы поехал. Это же отборочный турнир?

— Да, первое место выходит на регион, будут сильные команды, — рассеянно соглашаюсь я, а потом вдруг осмысливаю услышанное. — Стой, ты что, правда поедешь?

— Я же сказал, что да.

— А. Ну… хорошо. Ладно. — Я даже не знаю, как реагировать. — Ребята будут рады. Хочешь встать запасным или…

— Я буду зрителем.

— Я тогда тоже

— Я не буду орать, — бурчит он. — Я стесняюсь.

— Тогда я одна буду, — смеется Поля. — Я не стеснительная. Вадим, дашь мне командную футболку?

— Хочешь, отдам эту? — ухмыляюсь я многозначительно и чуть оттягиваю ворот своей футболки.

— Твою? Конечно, хочу, — игриво говорит Поля, и все тело сразу пробивает волной возбуждения.

Вечером… Все будет вечером. Когда сын уснет.

Как только теперь дожить до этого вечера?

До отъезда на игру я делаю небольшой комплекс упражнений в дальней комнате, переоборудованной под зал. Даня трется тут же и тоже пробует крутить педали и тягает самую маленькую гантель. Мы успеваем с ним еще немного попинать мяч, а потом одеваемся и спускаемся вниз, к машине.

Данино кресло теперь всегда стоит сзади, а Поля сидит рядом со мной.

— Жена, — говорю я с удовольствием, когда мы отъезжаем от дома.

— Что? — спрашивает она.

— Ничего. Просто приятно так тебя называть.

Поля смущенно улыбается и гладит меня по руке.

Тут вдруг звонит мобильный, но номер не определяется.

Напрягаюсь.

Что-то важное от организаторов турнира? Или... очередной звонок отнее ?

Машинально стискиваю зубы.

Первый месяц мать звонила мне каждый день со всех возможных номеров. От соседей, от сиделок, врачей, полиции… Отовсюду.

Сначала угрожала самоубийством, потом просто плакала в трубку.

Я каждый раз сбрасывал звонок, не говоря ни слова, потом перезванивал координатору той фирмы, которой я передоверил заботу о маме, и просил проконтролировать ее состояние. Все.

Это все, что я отныне могу для нее сделать.

Глупо врать, что мне не больно. Больно.

Но есть вещи, которые нельзя простить даже собственной матери.

Сейчас звонки от нее почти прекратились, но мало ли…

— Хочешь, я возьму трубку? — тихо спрашивает Поля, заметив мое состояние.

— Хочу. Пожалуйста.

Она кивает и берет мой телефон.

— Добрый день. — Одними губами произносит «не она», и я облегченно выдыхаю. Внимательно смотрю на дорогу, краем уха отслеживая разговор.

— Нет, это не Вадим, это его… жена. — Полина ловит мой довольный взгляд и смущенно улыбается. — Да, он тут рядом, говорите: я передам все, что надо. Ох, да вы что? — Ее голос тут же меняется. — Мне очень жаль. Конечно, пусть поправляется. Да, да. Скажу. Передам. Выздоравливайте!

Поля завершает звонок и тяжело вздыхает.

Я хмурюсь, потому что уже понимаю: звонил кто-то из родителей.

Кого из игроков я сегодня не досчитаюсь?

— Только не Ваня, — умоляюще говорю я Полине. — Черт, скажи мне, что это не Ваня!

— Не Ваня, — кивает она.

Уф, слава богу, наш лучший нападающий сегодня с нами.

— А кто?

— Саша. Вратарь.

— А что с ним? — подает голос с заднего сиденья наш сын.

— Вирус какой-то подхватил, — вздыхает Полина. — Его папа сказал, что температура, понос и рвота.

— Фуууу! Вот это жесть!

— И не говори.

— Вратарь — не так страшно, — обдумав, говорю я. — У нас еще есть Макс. Многие команды сразу едут с одним вратарем, так что это не проблема.

— Макс лучше на выходах, чем Саша, — солидно сообщает Даня. — И прыгает тоже лучше.

— Лучше. Ты прав.

«Хотел бы я увидеть, как прыгаешь ты», — мысленно добавляю я, но вслух этого, конечно, не произношу.

Мы приезжаем на турнир, я оставляю Полю с сыном среди зрителей, а сам иду к команде. Все настроены на победу, глаза горят, мяч так и мелькает в ногах, а боевой дух на высоте.

До старта остается десять минут, и нам дают размяться на поле.

— Макс, в ворота, — командую я. — Остальные пенальти с точки.

Это любимая часть разминки у моих ребят. Они увлекаются и стараются обхитрить Макса, а он стремится отбить или поймать летящий мяч. Я на мгновение отвлекаюсь, ища в толпе мою семью, и тут это происходит.

Вскрик, и я вижу, как Макс опускается на траву, прижимая к себе руку. Мчусь к нему.

— Что случилось?

— Паша ударил, я задел рукой и… Блин, больно капец.

Снимаем перчатку, и я вижу покрасневший большой палец. Удар пришелся прямо на него, и перчатка не спасла.

— Ты руку не напряг что ли, когда удар принимал? — спрашиваю я.

— Не напряг, — виновато признается Макс, морщась от боли. — Я просто так махнул. Думал, что отобью…

— Ну вот и отбил, поздравляю, — мрачно говорю я.

К нам подходит второй Макс, который тренер, и мы вместе с ним проверяем руку нашему вратарю: перелома, судя по всему, нет, но пальцами двигать больно и есть небольшой отек.

Значит, или сильный ушиб, или повреждение связки.

— Я смогу играть, — уверяет Макс. — Можете мне пшикнуть заморозку, и все норм будет.

Качаю головой.

Я не выпущу на игру ребенка в таком состоянии. Не имею права.

Черт, как же невовремя свалился с вирусом Сашка…

Мы уходим с поля, потому что уже начинается турнир. Играют Локо и Красная звезда.

Наш матч следующий.

— Кого поставим в ворота? — спрашивает со вздохом Макс. — Кого тебе не жалко: нападающих или защитников?

— Мне все нужны. Лишних нет.

— Но выбрать все-таки надо, — разумно говорит он.

Надо.

— Дай мне пять минут.

Нахожу взглядом взволнованное лицо Поли. Даня стоит рядом, прижимаясь к ее боку.

Иду к ним.

— Макс не сможет играть, он ушиб руку, — говорю я.

У сына испуганно расширяются глаза.

Я присаживаюсь на корточки и тихо спрашиваю:

— Ты можешь нам помочь?

— Вадим! — резко говорит Полина. — Не надо.

— Это не требование, — возражаю я. — Просто вопрос. Дань, от тебя не нужно никаких чудес. Просто занять позицию, чтобы я не ставил туда полевых игроков. Надо стоять в воротах и по возможности отбивать мячи — все.

— А если я ничего не отобью? — шепчет он. Бледный и напряженный.

— Значит, ничего, — пожимаю я плечами. — У нас все равно нет вратаря, Дань. Хуже, чем пустые ворота, ты все равно не сыграешь.

На его лице появляется слабая улыбка.

— Я выйду, пап. У меня есть время размяться?

Глава 29.

Вадим

Но нельзя показывать своего беспокойства.

Команда и так нервничает, им еще психованного тренера не хватало.

— Просто делай, что можешь, — говорю я Дане, подходя к воротам. — Этого будет более, чем достаточно.

— Ладно, — говорит он, сосредоточенно поправляя перчатки.

Это Максовские, и они ему чуть большеваты.

— Помочь?

— Да.

Я туже застегиваю липучку, чтобы перчатки не болтались на тонких запястьях моего сына, потом секунду колеблюсь, но все же говорю:

— Удачи, Дань. Я люблю тебя. Очень сильно.

— Даже если я пропущу много голов, все равно любишь? — серьезно спрашивает он.

— Даже если ты пропустишь все голы на свете и еще один забьешь сам в свои ворота.

Он закатывает глаза.

— Пап…

— Что? — усмехаюсь я.

— Иди уже.

Я отхожу на тренерскую позицию, оставляя в воротах своего сына, и напоминаю защитникам:

— Не бросайте вратаря одного.

Они синхронно кивают.

— А если он не потащит? — хмуро спрашивает Макс, который стоит рядом со мной и ревниво смотрит на Даньку, занявшего его место в воротах.

— Да, — присоединяется Ваня. — На том турнире он же вообще ничего не отбил.

— Даже если так, ничего страшного не случится, — говорю я пацанам. — Это игра. Мы здесь собрались не ради медалек, а потому, что мы любим футбол. Поэтому вперед на поле и кайфаните там как следует. Делайте каждый свою работу, смотрите друг на друга и играйте. Понятно?

— Понятно, тренер! — почти хором отвечают они.

— Ну значит с Богом, — выдыхаю я.

Раздается свисток — игра началась.

Наши нападающие сразу забирают себе мяч, атакуют ворота соперника, и я слежу за ними, но взгляд все равно периодически соскальзывает на нашу половину. На Даню.

Он стоит в воротах неожиданно спокойно. Не дергается, не отвлекается. Его взгляд буквально приклеен к мячу.

Наш удар по воротам, неудача, контратака — и вот уже соперники несутся к нам. Защита не успевает их остановить, и игрок с мячом летит прямо на наши ворота.

«Гол», — обреченно понимаю я.

И в этот момент Даня вдруг вылетает вперед и смело бросается на этого игрока, мешая тому забить. Игрок подвисает, удар получается кривым и летит в сторону. Мимо наших ворот.

— Фига себе, — изумлённо бормочет Макс около меня.

Я бы выразился еще грубее, но рядом со мной дети.

— Молодец! — ору я сыну. — Хорошо вышел!

Даня бросает на меня короткий взгляд, серьезно кивает, и снова все его внимание переходит на мяч.

Он спасает наши ворота еще раз десять. Удар ногой, выход на игрока, перехват мяча руками, прыжок в сторону и отбивка ладонью…

И это хорошо. Черт, это очень хорошо.

Точно не хуже, чем стоит в воротах Саша и почти на уровне с тем, как стоит Макс.

Я бы даже сказал, что прыжки у Даньки легче.

Да, он пару раз не дотягивается до мяча — не хватает роста. А один раз соперники кладут такой удар в девятку, что с ним и Тибо Куртуа бы не справился, но в остальном все просто прекрасно.

Нам забивают три гола, мы забиваем пять, и когда звучит финальный свисток, мои пацаны орут от радости.

Только мой Данька не кричит и не прыгает. Он солидно подходит ко мне и спрашивает:

— Нормально?

Тренер Макс фыркает:

— Он еще спрашивает! На комплименты нарываешься, Ардовский-младший?

А я просто крепко обнимаю своего сына, потому что слов у меня нет. Только удивление, восхищение и льющаяся через край гордость.

Черт, да я своими успехами так никогда не гордился!

— Очень, — хрипло шепчу я. — Очень молодец. Давай так еще и остальные игры отстоишь. Справишься?

— Попробую, — серьезно говорит Даня.

Он находит взглядом Полину, стоящую среди зрителей. Она показывает ему два больших пальца.

Даня удовлетворенно кивает и отходит к остальным пацанам. Они хлопают его по плечу, смеются и что-то говорят. Хвалят, скорее всего.

Сын им отвечает, смущенно улыбается, но потом все равно отходит в сторону и следит за игрой другой команды.

К нему подходит выбывший из строя Макс, и они о чем-то увлеченно общаются.

Впрочем, двум вратарям всегда есть о чем поговорить.

— Как так? — спрашиваю я у второго тренера. — Как? Ты же видел его на прошлом турнире. А сейчас! Небо и земля.

— Вот он и на тренировке так ловил, помнишь, я тебе говорил?

— Да, говорил, а я не верил. Но слушай, я все никак не могу понять. Почему тогда полный провал, а сейчас вот так?!

— Какая разница, Ард? — пожимает плечами мой второй тренер. — Главное, что это работает, правда?

А оно и правда работает.

Мы выигрываем четыре игры подряд, и во всех них Даня исключительно хорош.

Он делает все, что может, как я и просил.

Но кто бы мог подумать, что он так много может!

Он — мальчик, который боится лишний раз толкнуть соперника!

Пятый матч мы играем за первое место, и вот тут нервы у всех на пределе. Полина яростно кричит и отбивает ладони, игроки рубятся на поле как в последний раз, а Данька — маленький, бледный, в перчатках не по размеру — стоит в наших воротах стеной.

Полминуты до конца, у нас преимущество в один гол.

Я почти расслабляюсь, отсчитывая секунды до финального свистка, и тут вдруг один неудачный пас — и мяч оказывается у нападающего противника. Это высокий крепкий парень, он несется на ворота с очевидной решимостью забить.

Забить и сравнять счет.

И тут ему в ноги бросается Даня. Он буквально хватает мяч из-под шиповки, не давая нападающему сделать удар. Игрок не успевает затормозить, врезается ногой Даньке в лицо, перелетает через него и падает.

Свисток.

Данька лежит, прижимая мяч к груди, и не шевелится.

В моей голове как будто что-то взрывается. Я кричу, бегу к нему, ничего не соображая от ужаса. Все внутренности сжались в один комок, я даже не понимаю, что мы выиграли.

— Ты как? — Я рывком поднимаю сына на ноги. От вида глубоких кровавых царапин на его щеке мне становится по-настоящему хреново. — Голову? Голову задел, да? Надо проверить на сотрясение.

— Пап!

— Папа! — повышает голос Даня. Он раздраженно вытирает кровь с щеки и смотрит на меня удивленными глазами. — Все нормально, ты чего кричишь?

— Это папа так радуется, — слышу я за спиной веселый голос Полины. — Боже, это было невероятно! Солнышко мое, ты просто супер ловил и отбивал.

— Поля! — Я резко разворачиваюсь к ней. — Ты видела? Нам надо в больницу!

Она смотрит на меня с сочувствием.

— Вадим, это просто царапина, — мягко говорит она. — Выглядело опасно, я сама испугалась, но голову Дане не задели, только лицо немного.

— У него кровь! Ты не видишь?

— Совсем немного, и она уже запеклась, — вздыхает Полина и тянет меня в сторону. — Вадим, не порти ему праздник.

Вопящая и радостная команда налетает вихрем на нашего сына и обнимает его со всех сторон. Кажется, они собираются его поднимать на руки и качать.

А я думаю только об этом ужасном ударе.

— Ты была права, — решительно говорю я Полине. — Пусть идет на шахматы, не нужен ему никакой футбол. Это слишком опасно.

— Нужен, Вадим. Ты разве не видел, как он играл? — В ее улыбке мешаются пополам гордость и грусть. — Это твой сын, и талант к футболу ты передал ему вместе со своими генами.

— К сожалению, — бормочу я и обнимаю Полину, зарываясь лицом в ее светлые волосы. — Твою мать, как же страшно было, когда тот пацан его ударил.

— Не… это еще не страшно. Вот когда он яблоком в годик подавился и начал синеть, вот тогда была жуть, — задумчиво говорит Полина, поглаживая меня по спине. — И когда ему в три года чуть качелей в висок не попало. А это так, ерунда.

— Хочешь сказать, ты за него не боишься? — удивленно хмурюсь я.

— Боюсь, конечно. От страха невозможно избавиться, я все время за него боюсь. Просто учишься жить с этим ощущением.

— Не думал, что это будет так.

— Когда очень сильно любишь, это нормально, — говорит Полина и мягко улыбается. — Привыкайте, папа. У вас мальчик, к тому же футболист. Впереди еще много веселого будет.

— Кажется, я поседею раньше времени от этого веселья, — бормочу я и прижимаю ее к себе еще крепче.

— Добро пожаловать в родительство, — усмехается она.

Поздно вечером, когда закончены все празднования и герой дня лежит в кровати, умытый и уставший, я прихожу к нему в комнату.

Мне не дает покоя один вопрос.

— Дань, помнишь, ты говорил, что тебе не нравится играть в поле, потому что там надо толкать и тебя могут толкнуть?

— Да, — сонно соглашается он. — Я это не люблю.

— А разве в воротах не то же самое? Там же даже страшнее.

— Нет, — мотает головой Даня и широко зевает. — В воротах не страшно, потому что там я всех защищаю. Мне нравится защищать. А нападать не нравится.

Я пораженно молчу.

Каким же я был слепым и глупым!

То, что я принимал за страх и слабость, оказалось его силой. Его талантом.

Горло перехватывает от дикой нежности и гордости.

— Защитник, значит, — бормочу я, поглаживая по голове засыпающего сына. — Вратарь… Ох Данил Вадимович, какой же ты у нас удивительный получился. И какое прекрасное будущее тебя ждет.

Глава 30.

— Мне понравился твой друг, — говорю я Вадиму, когда мы лежим вечером в кровати. — Он милый и воспитанный. Жаль, что Даня так сильно его стеснялся.

— Мы с Егором не прям друзья, — лениво отзывается Вадим, поглаживая меня по бедру. — Скорее просто товарищи по сборной. Но я попросил, и он приехал.

— Какой сборной? — не понимаю я.

Мой муж тихо смеется.

— Поль, ну какой еще сборной? Сборной России по футболу, конечно. Я там нападающий, Егор — вратарь.

— Подожди, — медленно доходит до меня. — То есть вот этот твой Егор, который у нас сегодня ужинал и играл с Даней в мяч, это…?!

— Ну да.

— Ардовский, ты в своем уме?! Ты притащил к нам вратаря сборной России, чтобы он поиграл с твоим сыном?

— А почему бы и нет? — ухмыляется Вадим. — Мне интересно было, что Егор скажет про Даньку.

Я судорожно вспоминаю, как я себя вела с этим Егором. Просто поздоровалась, просто сказала, что приятно познакомиться, но больше ничего. А ведь мне еще показалось, что он немного выжидающе на меня смотрит.

Надо было, наверное, что-то сказать? Типа того, что я восхищена его спортивной карьерой или как?

— Думаешь, он сильно обиделся, что я его не узнала и не попросила автограф? — спрашиваю я у Вадима.

Он довольно смеется.

— Я думаю, этому засранцу было полезно. Пусть взбодрится! А то привык, что он один из самых популярных спортсменов в стране и что все ему в рот заглядывают. Но вообще это, конечно, забавно: насколько ты, жена футболиста и мать футболиста, не в курсе футбола.

— Это плохо? — хмурюсь я.

— Это потрясающе, — искренне говорит Вадим и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. — Обожаю тебя. И кстати, Данька фанател от Егора за нас всех, он даже дышать сначала при нем боялся.

— А, так вот почему Даня так ужасно стеснялся!

— Ага. Но ничего, зато потом на поле разошелся и ловил без проблем. Егор его очень хвалил. Говорит, что перспективный мальчик.

Эти слова вызывают во мне смешанные чувства.

Одновременно и гордость, и страх.

— То есть нам не кажется? — тихо спрашиваю я. — У Даньки и правда есть талант?

— Есть.

— И что надо делать? Отдавать в какую-то академию или…

— Разные есть варианты, — туманно говорит Вадим. Целует меня в висок и задумчиво повторяет: — Разные.

Я вдруг понимаю, что, наверное, это лучший момент для того, чтобы сказать то, что я ношу в себе уже давно.

— Вадим…

По тону моего голоса он понимает, что это что-то серьезное, и резко выпрямляется. В карих глазах сразу же мелькает настороженность.

— Да?

— Я хочу кое о чем поговорить. Ты…

— Я тебя не отпущу, — хрипло перебивает он

От боли, которая прорывается в этих словах, мне самой становится тяжело дышать.

Мы с ним оба изранены. Обманом, злостью, страхом. И нам еще долго будут аукаться эти раны.

— Я не хочу от тебя уходить, — шепчу я, ласково поглаживая его сильную спину. — Я тебя люблю.

— Я тебя ужасно люблю, — выдыхает Вадим мне в шею. — Каким же дебилом я был, что тогда просто взял и от тебя уехал. Мы могли быть счастливы уже тогда.

— Этого никто не знает, — задумчиво говорю я. — Может, нам нужно было пройти этот путь? Чтобы ценить то, что есть сейчас?

— Нет, Поль. Ничего не стоит того, что тебе пришлось пережить.

У меня другое мнение, но я не хочу обсуждать наше прошлое и погружать Вадима в чувство вины. Вместо этого я наконец задаю тот вопрос, который сидит у меня в голове какое-то время.

— Ты хочешь еще играть в футбол? Или тренировать тебе нравится больше?

— Хочу играть, — без всякого сомнения отвечает Вадим. — Еще год или два у меня есть, и я хотел бы их провести на поле, а потом уже спокойно ушел бы в тренерство. — Но тут до него доходит, что он сказал, и он резко переобувается: — Но я счастлив здесь, с вами, Поль. Все хорошо, правда.

— Если ты хочешь поехать во Францию, это не проблема, — мягко говорю я. — Мы можем поехать вместе с тобой. Писать сценарии я могу в любой точке мира, мне нужен только ноутбук, а Дане было бы полезно посмотреть мир.

На мгновение в глазах Вадима вспыхивает радость, но тут же гаснет, и он мотает головой.

— Я не хочу дергать вас. Не хочу, чтобы ты под меня подстраивалась. Тут ваш дом, тут у Дани школа, друзья…

— Милый, — перебиваю я, — прости, может, это сейчас прозвучит пафосно, но мой дом там, где ты и Даня. Здесь у меня оставшаяся от мамы квартира, и больше ничего. Я не хочу, чтобы ты ради нас жертвовал карьерой. Мы с радостью поедем с тобой туда, куда тебе будет нужно. Правда.

Вадим молча смотрит на меня, в его расширившихся зрачках я вижу свое отражение.

— И не переживай за Даню, — продолжаю я. — Сейчас ты для него важнее и школы, и друзей. Он будет счастлив смотреть, как ты играешь на мировом уровне. А еще, если я правильно понимаю, в нашем городе у него не так много возможностей для развития таланта, правда?

— Правда, — хрипло подтверждает Вадим, не отрывая от меня взгляда. — Я уже нашел нашей команде отдельного тренера вратарей, но у него не так много опыта.

— Значит, решено: Франция? — осторожно спрашиваю я.

Вадим мотает головой.

— От Франции я отказался. Но у агента лежат варианты трансферов в Италию.

— Всегда мечтала побывать в Италии, — улыбаюсь я.

Вадим издает тихий стон и набрасывается на меня, роняя на кровать.

— Как я тебя люблю, — сорванно шепчет он, целуя мои губы, плечи, щеки. — Ты бы знала, как я тебя люблю, Поль. Не знаю, чем я тебя заслужил. Не знаю…

Всего несколько жарких поцелуев, а я уже дрожу от возбуждения. Это происходит каждый раз, когда мы вместе — высекается искра, наши тела мгновенно вспыхивают желанием, и остановиться уже невозможно.

И не хочется.

— Хорошо, что ты сделал в спальне звукоизоляцию, — устало бормочу я, когда мы уже просто лежим, обнимая друг друга. — Это был лучший подарок на Новый год.

— Этот подарок я сделал себе, — ухмыляется Вадим. — Мне слишком нравится, когда ты подо мной кричишь.

У меня хватает сил покраснеть.

— Вообще-то, — продолжает он совсем другим тоном, — у меня был для тебя еще один подарок, но он не успел к первому января. Я хочу отдать его сейчас, Поль. Надеюсь, ты не убьешь меня, когда его увидишь.

Сладкая послеоргазменная истома моментально слетает с меня.

По спине проходит неприятный холодок.

— Что это? — спрашиваю я.

— Подожди…

Обнаженный Вадим спрыгивает с кровати и подходит к своему столу. Вытаскивает из верхнего ящика какие-то бумаги, а я в этот момент даже думать перестаю, потому что любуюсь его телом.

Какой у меня все-таки красивый мужчина. Он похож на греческую статую с литыми мышцами рук, каменным прессом и мускулистыми ногами.

Разве можно его не хотеть каждую ночь?

— Поля!

— Да? — Я смущенно улыбаюсь. — Прости, засмотрелась на тебя.

Вадим мимолетно ухмыляется, но его лицо тут же становится серьезным.

Он садится на кровать.

— Я надеюсь, ты не будешь против всего, что я устроил, — говорит Вадим чуть неловко и протягивает мне какой-то листок. — Если против, просто выкинешь и все, ладно?

Я беру эту бумагу в руки.

Там всего две фамилии: Русанова Мария Григорьевна и Русанов Иван Григорьевич.

Брат и сестра?

Напротив имен написаны адреса электронной почты, страницы соцсетей и номера телефонов.

— Кто эти люди? — растерянно спрашиваю я. — Я их не знаю.

— Твоя сестра и брат по отцу.

— Но я никогда в жизни не видела своего отца! Я даже не знаю его имени!

— Я заказал анонимное расследование, — говорит Вадим. — Я подумал: город маленький, наверняка найдутся те, кто знает и помнит твою маму, кто слышал о ее романе или даже видел. Оказалось, я был прав.

В груди теснится непонятное чувство.

Я так сильно сжимаю этот несчастный листок, что сминаю угол.

— Кем он был? — еле слышно выдыхаю я. — Он вообще жив?

— Жив, — поколебавшись, сообщает Вадим. — Григорий Русанов, работал осветителем в московской театральной труппе. Сюда приезжал с гастролями.

— Я и не знала, что мама любила театр, — бормочу я. — Она никогда меня туда не водила. А она сказала ему про меня? Он знал?

Мне хочется, чтобы не знал.

Чтобы у меня повторилась та же история, как у Дани, когда его отец был рад снова обрести сына.

Я хочу сказку со счастливым концом, но по лицу Вадима вижу, что на этот раз так не будет.

— Знал, — неохотно сообщает он. — Он вообще…

— Живет не один, как я понимаю?

— Не один, в гражданском браке, — подтверждает Вадим. — Если тебе интересно, есть распечатки его фото. С документов разных лет.

— Интересно.

Вадим приносит мне папку с разными документами, среди прочих я нахожу копии паспортов моего биологического отца.

Я похожа на него.

Светлые волосы, черты лица.

— Он был красивым в молодости, — замечаю я отстраненно.

— Кажется, это его единственное достоинство.

— Похоже на то.

Я закрываю папку и отдаю обратно Вадиму.

— Если вдруг захочешь, я могу найти его контакт тоже, — поколебавшись, говорит он. — Но я бы не советовал. Он даже своим официальным детям за все эти годы не перевел ни рубля алиментов.

— Не хочу, — качаю я головой. — Он мне никто. Жаль маму. Как она, наверное, мучилась, что поверила ему.

Мама родила меня в тридцать пять. Хотела она ребенка так сильно, что согласна была растить его одна, или просто не успела прервать беременность, потому что до последнего ждала, что тот мужчина одумается и женится на ней?

Этого я уже никогда не узнаю.

Наверное, и хорошо.

— Твои брат и сестра живут в Москве, — говорит Вадим. — Я не видел их лично, но они кажутся хорошими ребятами. Мария учится на стоматолога, Иван работает в айти, недавно женился. Они были бы рады с тобой познакомиться. Если ты, конечно, захочешь.

И вот тут у меня начинают литься слезы.

Я обнимаю Вадима и плачу у него на плече. Он успокаивающе гладит меня и шепчет:

— Ты говорила, что самое тяжелое — это быть одной. Без друзей и родных. Нет гарантий, что твои брат и сестра по отцу станут тебе близкими, но шанс точно есть. Если ты не захочешь, я просто выброшу эти бумаги, и мы обо всем забудем.

— Нет, не выбрасывай. — Я шмыгаю носом. — Я бы хотела их увидеть. Его — нет, а с ними… Я напишу им. Спасибо. Это, наверное, стоило все очень дорого.

— Самое дорогое в моей жизни — ты, — тихо говорит Вадим. — Ты и Даня. Я готов отдать все, чтобы вы были счастливы.

Теперь я уже рыдаю в голос, но это хорошие слезы, в них есть надежда и радость. И мне кажется, как будто весна началась сейчас — в середине января.

Прямо этой темной снежной ночью.

Глава 31.

— A che livello sei arrivato? — раздается из-за двери звонкий голос Даньки. Потом громкий смех. — Aspetta, adesso provo anch’io!

Итальянский наш сын схватил почти мгновенно, наверное, у него есть какие-то способности к языкам. За два года он стал болтать так легко, будто вырос в Италии.

А еще Даня вытянулся и начал пользоваться успехом у девчонок — со своими светлыми волосами и голубыми глазами он очень выделяется по внешности. Одноклассницы подкидывают ему записочки, а он вечером выгребает их из рюкзака и краснеет.

— Неужели никто из них не нравится? — каждый раз подкалывает его Вадим. — Не любишь брюнеток?

— Отстань, пап!

Данька все еще довольно замкнут, ему сложно с итальянскими мальчишками — громкими и общительными, но один друг у него все-таки появился. И вот с ним они теперь играют онлайн в какую-то игру, пока мы на новогодние каникулы вернулись в родной город.

Вообще-то в планах была другая поездка, но пришла новость о том, что маме Вадима стало хуже.

— Поехали, — сказала я.

— Я не планирую с ней видеться, — угрюмо ответил он.

— Ну и что? Все равно поехали.

Вадим кивнул.

— Спасибо, — хрипло проговорил он.

И вот мы снова тут.

Тридцатое декабря.

Вадим уехал встретиться с Максом, который теперь основной тренер их бывшей детской команды, сын играет в своей комнате, а я не могу найти себе места.

В планах было созвониться с моей сестрой Машей, с которой мы на удивление быстро подружились, но голова сейчас занята совсем другим.

В итоге не выдерживаю и одеваюсь.

— Я скоро приду, — говорю я, заглянув к сыну.

— Ага, — кивает он, не отвлекаясь от экрана.

Выхожу из дома и с наслаждением набираю полные легкие свежего морозного воздуха.

Много снега, огоньки гирлянд в каждой витрине, нарядно украшенные елки — я не могу на все это наглядеться. В Европе красиво, но иначе. Дом есть дом.

Я рада, что после того, как контракт Вадима закончится, мы вернемся в Россию.

Опять же у нас сильная вратарская школа, а для Даниного профессионального будущего это очень важно.

До дома Ольги Викторовны я дохожу пешком. Несколько минут топчусь у подъезда, набираясь решимости, а потом прикладываю к домофону ключ и захожу.

Последний раз я здесь была, когда Вадим пытался познакомить Даню с его бабушкой. То ужасное знакомство так и осталось их единственной встречей.

Стучу в дверь квартиры, мне открывает настороженная взрослая женщина.

— Я Полина, — говорю я, — невестка Ольги Викторовны. Я писала вам, что зайду.

— Она может вас не узнать.

— Я понимаю.

— Хорошо. Проходите.

Мама Вадима выглядит очень постаревшей.

Ее лицо, худое и бледное, почти сливается цветом с подушкой. Бессмысленный взгляд устремлен куда-то в сторону окна.

Я осторожно присаживаюсь рядом с ее кроватью, и Ольга Викторовна поворачивает на меня голову. Секундная пауза.

— Ты.

— Я, — соглашаюсь я спокойно.

— Вадик тут?

— Нет, — говорю я.

Ольга Викторовна внезапно хватает меня за руку. У нее сухие цепкие пальцы, от прикосновения которых хочется отодвинуться.

— Он придет? — спрашивает она хриплым, как будто давно не бывшим в употреблении голосом.

— Не думаю, — честно отвечаю я.

Пальцы разжимаются.

Ольга Викторовна плачет, и это ужасно — видеть, как по ее постаревшему лицу бегут слезы. Могла ли я когда-то представить, что женщина, которая довела меня до истерики и до желания расстаться с жизнью, будет сама плакать передо мной.

Может, тогда эта мысль придала бы мне сил, но сейчас я вовсе не ощущаю торжества. Мне просто до боли жаль, что все случилось так, как случилось.

— Он не должен был выбрать тебя! — шепчет

Мне нечего на это сказать, поэтому я просто подаю ей салфетку и помогаю вытереть мокрое лицо.

— Как мальчик? — спрашивает она.

— Даня?

— Да.

— С ним все хорошо.

— Покажи его.

Достаю телефон и показываю Данины фотографии — он на море, он в воротах, он висит на турнике, он ест мороженое…

— Не похож, — поджав губы, выдает она. — Совсем не похож на Вадика.

И отворачивается.

Я тяжело вздыхаю.

Чего я ждала? Раскаяния и изменений?

— Похож, — говорю я зачем-то. — У них одинаковые черты лица. У Дани мои волосы и глаза, но в остальном он вылитый папа.

— Покажи! — опять требует она.

Я нахожу фотографию, где Даня снят вместе с Вадимом, и протягиваю ей.

Ольга Викторовна выхватывает у меня из рук телефон и жадно вглядывается в экран. Потом гладит пальцами лицо Вадима на фотографии.

— Мальчик мой, — шепчет она. — Хороший мой. Сыночка…

— У него все в порядке. Не переживайте.

Она снова начинает плакать, я осторожно забираю телефон, а потом вдруг Ольга Викторовна резко вздрагивает.

— Где я? — спрашивает она растерянно. — Что у меня с ногами? Я не могу шевелить ногами!

В комнату вбегает сиделка.

— Все хорошо, все в порядке, — успокаивающе журчит она. — Вы в кроватке, вы болеете, но сейчас мы выпьем таблеточку и станет лучше…

Я выхожу на кухню и с трудом дышу.

Тяжело наблюдать чужую болезнь.

Минут через двадцать возвращается сиделка, мы еще немного с ней общаемся, и я собираюсь домой.

Перед уходом снова заглядываю в комнату Ольги Викторовны.

Я была уверена, что она спит, поэтому удивленно вздрагиваю, когда она смотрит на меня покрасневшими глазами.

— Полина, сегодня не будет урока, я заболела, — говорит она неожиданно ясным голосом. — Ступай домой и обязательно повтори причастия и отглагольные прилагательные, у тебя есть с ними сложности. Ты умная девочка, голова у тебя светлая. Я хочу, чтобы ты хорошо сдала экзамен. Поняла?

— Поняла, — тихо отвечаю я. — Спасибо.

И ухожу, пока не расплакалась.

У подъезда я неожиданно сталкиваюсь с Вадимом.

Он стоит без шапки, сунув руки в карманы, и на его темных волосах блестят снежинки.

— Так и думал, что ты сюда пошла, — говорит он хрипло. — Когда Данька сказал, что тебя нет.

— Я такая предсказуемая?

— Нет. Просто в этом вся ты, — Вадим криво усмехается. — Я не могу простить. Не понимаю, как ты можешь.

— Ей мало осталось, — говорю я без лишних слов. — Ментальные проблемы, неподвижность, плохое кровообращение. Сиделка сказала, что очень высокие риски. Сходи к маме. Поверь мне, тебе потом самому будет тяжело.

Вадим отворачивается, но я подхожу и обнимаю его. Мы какое-то время стоим, вжимаясь друг в друга, и я шепчу о том, как сильно люблю его.

— Я пойду. Но ты дождись меня тут, хорошо?

— Конечно.

Вадим появляется через пятнадцать минут, когда я уже успеваю немного замёрзнуть.

Он снова обнимает меня и ничего не говорит.

А я не спрашиваю.

Ольга Викторовна умирает через неделю, у нее случается повторный инсульт. Скорая успевает приехать, но живой до больницы довезти ее не получается.

Похороны проходят быстро, на них почти никого нет, кроме нас и нескольких бывших коллег Ольги Викторовны.

Отец Вадима звонит ему на следующий день с соболезнованиями.

— Она была непростым человеком, — говорит он, — но мне жаль, что ты остался без мамы.

— Без отца я остался еще раньше, — сухо отвечает Вадим.

— Можешь приехать к нам как-нибудь в гости, — бормочет тот, как будто не услышал. — Внука покажешь. Билеты до нас, конечно, дорогие, но ты же вроде как хорошо зарабатываешь.

— А ты этого хочешь?

— Ну… да?

Вадим вежливо прощается и кладет трубку.

В самолете, на котором мы летим обратно в Италию, он почти все время молчит. Даня спит, уложив голову мне на коленки, а Вадим смотрит перед собой невидящим взглядом.

— У тебя есть мы, — тихо говорю я, касаясь его руки. — Мы не выбираем родителей, ты не виноват, что все так получилось.

— Ты права, Поль. Права. Но все равно очень хреново.

— Я знаю, милый. Знаю.

Вадим переплетает наши пальцы.

— Ты лучшее, что со мной случилось, — произносит он, и эти слова звучат всегда искренне, сколько бы раз он их не повторял. — Ты и Данька. Наша семья. Мы трое.

— Есть вероятность, — осторожно говорю я, — что нас будет больше, чем трое.

У Вадима расширяются глаза.

— У меня задержка две недели. Тест я еще не делала, но есть большой шанс, что…

Вадим резко целует меня, и, конечно, будит этим Даню, который спал на моих коленях.

— Фу, — бормочет он, — почему вы все время целуетесь? У других родители так не делают.

— Им просто не повезло так, как нам с твоей мамой, — отвечает Вадим и смотрит на меня таким любящим взглядом, что у меня трепещет в груди.

Я вдруг очень остро осознаю: я выбрала правильного мужчину.

Мужчину, для которого я на первом месте, который любит меня всем своим сердцем и которого точно так же люблю я.

А еще я знаю, ощущаю это на каком-то интуитивном, почти магическом уровне, что я все же беременна и что на этот раз это будет девочка. Похожая больше на меня, чем на Вадима.

А еще я знаю, что проживу с Ардовским всю свою жизнь, и это будет прекрасная жизнь.

Лучше, чем все, о чем я когда-то мечтала.

Эпилог

Через десять лет

Полина

Стадион сегодня просто битком.

Пришлось постараться, чтобы всем нашим родственникам достались хорошие места, потому что билеты исчезли из продажи буквально в первые дни.

Зеленое поле, покрытое идеально ровной травой, пока пустое, но совсем скоро там появятся игроки. Я уже видела Даню на разминке, но он был такой сосредоточенный и серьезный, что даже не заметил нас, хотя мы махали ему всей семьей.

И мы, и Маша с мужем, которые тоже пришли сегодня на игру. Они сидят на противоположной стороне стадиона, и хотя лиц отсюда не различить, но Машин большой живот, обтянутый красным платьем, виден издалека.

— Уверена,

— Что за вопросы, Полина?! — возмутилась она. — Конечно, стоит. Не каждый день твоего племянника вызывают в сборную России!

И я не стала с ней спорить, тем более, что это бы ни к чему не привело: моя сестра очень упрямая.

Зато у нее золотое сердце. До сих пор не могу поверить, что она приняла меня как родную буквально с первой встречи.

— Всю жизнь мечтала о старшей сестре! — сказала она. — И о племянниках!

Маша обожает детей, неслучайно она лучший детский стоматолог в Москве.

Из-за карьеры ей довольно долго не удавалось наладить свою личную жизнь, но вот наконец Маша встретила Борю, год назад они сыграли свадьбу, и скоро родится мой племянник.

Я очень этого жду!

Жаль, что на трибунах сегодня нет Ивана, моего брата. Они с женой и дочкой живут в Канаде, а оттуда непросто прилететь.

С Иваном мы не так близко общаемся, как с Машей, но он тоже называет меня сестрой. А еще мы с ним регулярно переписываемся и поздравляем друг друга с праздниками. Это вроде такие мелочи, но они дают мне то самое ощущение семьи, которого я была так долго лишена.

Я очень ценю эти родственные связи и берегу их.

Прошлым летом Ваня приезжал в Москву, и мы нашли время не только встретиться самим, но и познакомить наших детей. Рита была очень впечатлена, что у нее есть двоюродная сестренка в Канаде, и обменялась с Варей номерами телефонов.

Знаю, что они периодически шлют друг другу смешные картинки и видео, и меня это очень греет.

— Твой папа уже тут? — спрашиваю я у Вадима.

— Да, он мне написал.

— Он с женой?

— Нет, один. Она в гостинице осталась, сказала, что не пойдет.

— Жаль. Они завтра к нам в гости придут? Тут без изменений?

— Надеюсь, что да.

Мы переглядываемся и синхронно вздыхаем.

За прошедшие десять лет Вадим сблизился с отцом. Они медленно шли друг к другу навстречу и, может, не стали семьей в полном смысле этого слова, но и чужими людьми друг другу быть перестали.

Правда, жена отца была от этого не в восторге и постоянно мешала их встречам. В прошлом году у нее случился приступ ровно в тот день, когда отец Вадима собрался лететь к нам, чтобы отметить и Новый год, и Данино совершеннолетие.

Естественно, он никуда не поехал.

Даня не расстроился совсем, ему не особо есть дело до дедушки, которого он видел всего пару раз в жизни, а вот Вадима это очень огорчило.

Но что поделать. На это мы уже повлиять не можем.

Кажется, у папы Вадима талант выбирать властных женщин с непростым характером.

С соседнего сиденья доносится популярная мелодия, и я вздыхаю.

Это наша красотка уже успела достать мобильный и смотрит свои бесконечные танцевальные видео.

— Ритусь, убери телефон, — прошу я.

— Но мне тогда будет скучно, — ноет дочка, вскинув на меня темные глаза с длиннющими ресницами. — Я не люблю этот ваш футбол…почему я должна…

— Рита.

Хватает одного слова, сказанного Вадимом, и наша принцесса моментом перестает капризничать.

— Ладно, — покладисто соглашается она и выключает видео.

— Убери мобильный в сумку, — говорю я.

— Нет! — протестует Рита. — Я буду Даньку фоткать. Я девчонкам обещала.

— Кому? — не верит своим ушам Вадим. — Каким еще девчонкам?

— Еве, Арине и Эмме, — бодро перечисляет наша дочь имена своих школьных подружек. — Они по Даньке тащатся. Ева вообще краш на него поймала, у нее вся комната в его плакатах. Я один раз притащила ей Данькин носок, который он забыл под кроватью, когда летом к нам приезжал, так она чуть с ума от счастья не сошла.

— Господи, — потрясенно говорит Вадим. — Вам же всего по девять лет!

Рита гордо улыбается и откидывает за спину темную волну кудрей.

— Ну да! Мы уже большие, пап! Привыкай.

Мы обмениваемся с Вадимом взглядами.

«Нам капец, — читаю я в его глазах. — Это же еще даже не подростковый период».

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

«Справимся, милый! — говорю ему мысленно. — Но да, с Даней как будто было проще».

Наш мальчик рос без особых проблем, он максимально сосредоточился на спортивной карьере и трудолюбиво шел к своей цели.

Пока мы жили в Италии, он играл в основном составе детской команды Милана. Когда переехали обратно в Москву, Даня пошел под крыло спортивной системы Динамо. И везде его хвалили и ценили.

И то, что в девятнадцать лет ему пришел вызов в сборную России — это не случайность. Это закономерный итог многолетней работы нашего мальчика.

Рита совсем другая. Она кокетка, хохотушка, обожает танцы и не любит спорт и математику. У нее много подружек и уже появляются поклонники.

Но об этом я Вадиму еще не говорила: берегу его психику.

Папам не все стоит знать, все-таки они слишком нервно относятся к взрослению любимых дочек.

— Идут! — вдруг вскрикивает Рита и нацеливает на поле телефон.

Я придвигаюсь ближе и не могу оторвать взгляд от нашего сына. Он красивый и высокий. Выше всех в команде.

Сложно представить, что когда-то Даня был самым низким среди сверстников. Мы думали, что так и будет и что карьера профессионального вратаря нам не светит, но в подростковый период он вдруг резко начал расти, удивив этим всех. Плюс двадцать сантиметров за один год!

Вот тогда стало понятно, что от Вадима наш сын взял гораздо больше, чем это казалось в детстве. В плане телосложения точно.

Сейчас он похож на папу даже больше, чем на меня.

Светлые волосы Даньки потемнели до темно-русых, с лица ушла детская пухлость и проявились жесткие линии носа и челюсти, как у Вадима. От меня остались только голубые глаза.

И улыбка — Вадим говорит, что она у нас с сыном одинаковая.

— Номер один, Данил Ардовский! — гремит голос комментатора, и трибуны взрываются аплодисментами.

Даня находит нас взглядом и сдержанно машет. Его лицо серьезно, ни следа улыбки.

Зато Рита от восторга чуть не переваливается через ограждение, и я ловлю ее за ворот кофты.

— Мой брат крутой! — выдыхает она.

— Очень, — хрипло говорит Вадим, не сводя глаз с сына.

Он безумно любит Даньку,

Профессиональный спорт — непростая история, и Вадим это знает на личном опыте. Карьеру он закончил восемь лет назад, а выбитое плечо все еще дает о себе знать, не говоря уже о коленях.

Но это плата за любовь к этому виду спорта, за восторг победы, за тот миг, когда ты стоишь на поле в форме своей страны, а на тебя устремлены миллионы глаз.

За тот миг, когда мяч летит в ворота — и Даня перехватывает его в красивом, обманчиво легком прыжке.

Стадион ревет от восторга, мы кричим и отбиваем ладони, а по взрослому лицу моего сына скользит едва заметная улыбка.

Я знаю, что прямо сейчас он счастлив.

И мы — мой муж, наша дочка, все наши родные — счастливы вместе с ним.

Вадим

Час ночи, а я все никак не могу уснуть.

После победы нашей сборной адреналин все еще бурлит в крови, и горло ужасно саднит.

Я так орал, когда Данька отбил пенальти, что наверняка сорвал себе голос. Но ни о чем не жалею. Это стоило того.

Полина вздыхает во сне и переворачивается на другой бок, лицом ко мне. Не удерживаюсь и касаюсь кончиками пальцев ее щеки.

— Любимая, — шепчу еле слышно. — Любимая моя…

Я уже был один раз женат, я помню, каково это: с каждым годом отдаляться друг от друга, терять интерес, раздражаться от мелочей и бытовых привычек. И тем удивительнее, что в нашем браке с Полиной все совсем не так.

Мы слишком многое прошли ради того, чтобы быть вместе. Знаем,что мы едва не потеряли, и никому больше не позволим разрушить наше счастье.

А еще мы любим друг друга — по-настоящему.

Двенадцать лет прошло с нашей случайной встречи на стадионе.

Двенадцать!

Уже Даня из застенчивого пацана превратился в широкоплечего красавца, уже Ритуля из крохотной малышки выросла в почти подростка, а я все так же не могу надышаться на свою жену.

Я помню ее восторженной юной девочкой, которой я вскружил голову, помню уставшей молодой женщиной, которая меня ненавидела, помню испуганной невестой, которая дала мне шанс — я помню всех этих Полин. И люблю все эти версии моей жены.

Но, наверное, ту Полю, которая сейчас лежит рядом со мной в кровати, я люблю больше всего.

Она прекрасна зрелой женской красотой, она мудрая и простая, серьезная и смешливая, она безумно талантливая и трудолюбивая.

Люблю ее. Так сильно люблю, что нет таких слов, чтобы это рассказать.

Лежу в кровати, слушая сонное ровное дыхание Полины, а мысли в голове все никак не утихают. В конце концов встаю, тихо закрываю за собой дверь и иду по коридору в гостиную.

Из детской доносится тихое посапывание Риты. Заглядываю к ней — дочка спит, обняв огромного плюшевого единорога. Маленькая и уязвимая во сне.

— Ты так быстро растешь, моя радость, — шепчу я. — Так быстро…

Иду дальше.

Прохожу комнату Дани, которая пустует, потому что сын уже не живет с нами. У него своя жизнь, своя квартира, хорошие контракты, и нет отбоя от девчонок. Но наш серьёзный вратарь пока не готов к семейной жизни. Все свое время и силы Данька отдает футболу.

Это непросто, я знаю. Сам таким был.

Но ничего, настанет время, и мой сын тоже встретит ту самую.

Я в этом уверен.

Через гостиную прохожу в кабинет, устраиваюсь на диване и беру планшет. Надо пересмотреть позавчерашний матч моих мальчишек.

Я сейчас тренирую команду Динамо, у меня двенадцатилетки и с ними ох как сложно.

Зато не соскучишься.

Открываю планшет и вдруг вспоминаю, что не посмотрел интервью с Полиной, которое вышло в начале недели. Она сказала, что там ничего особенного, но я все же хочу глянуть.

Мне интересно все, что ее касается.

Интервью начинается с того, что журналистка долго рассыпается в похвалах моей жене. Рассказывает, что Полина — не только красивая и умная женщина, но и самый популярный сценарист в отечественной индустрии, а также преподаватель сценарного мастерства во ВГИКе. Полина скромно улыбается.

Потом она очень тонко и умно отвечает на несколько провокационных вопросов журналистки, рассуждает о тенденциях в современном кино и делится успехами своих студентов.

— Большое спасибо, Полина, и если позволите, пару вопросов о личной жизни.

— Давайте попробуем, — улыбается моя жена.

— Я смотрела ваше давнее интервью, — говорит журналистка, — и вы там сказали, что влюбляются просто так, а вот любят уже за что-то. Согласны ли вы со своими словами? Или за прошедшие годы у вас поменялось мнение?

— Не поменялось. Влюбленность — это только первый шаг. Когда-то я влюбилась в своего мужа только за то, что он был красивый и улыбался так, что у меня коленки подгибались. Как вы понимаете, для семейной жизни и многих лет брака этого маловато.

— Как сказать, — смеется журналистка. — Думаю, для многих женщин ваш муж был и остается пределом мечтаний именно из-за своей внешности.

— Вадим самый красивый мужчина в мире и у него все та же сногсшибательная улыбка, что и много лет назад, — соглашается Полина, и в ее голосе звучит нежность. — Но люблю я его не за это. А за то, что он невероятно любящий и внимательный отец, за то, что он поддерживает любое мое начинание и всегда в меня верит, за то, что он на первое место ставит семью и готов ради нас на все. За то, что у него в руках мое сердце — и он с ним обращается бережнее, чем я сама. Вот за это я люблю своего мужа. Люблю больше десяти лет и буду любить дальше.

У меня перехватывает горло, а глаза начинает подозрительно жечь.

— Как же ты так умеешь, милая, — шепчу я. — Несколькими словами взять и вывернуть человеку всю душу.

— Люблю тебя, Вадим, — говорит Полина вдруг, глядя прямо в камеру. — Больше жизни.

— И я, — шепчу в ответ. — И я, любовь моя.

— А вы думаете, ваш муж будет смотреть этот выпуск? — спрашивает журналистка.

— Я не думаю, — спокойно отвечает Поля. — Я знаю.

— Она знает, — подтверждаю я, глядя на нее через экран.

А потом иду обратно в спальню и обнимаю мою тёплую сонную жену. Ее сердце бьется мне в ладонь ровно и сильно, и это самый лучший звук

Апрель 2026