Болевой порог

Глава 1

Болевой порог

Ольга Вечная

Все вымышлено. Любые совпадения случайны

Болевой порог - это индивидуальный уровень раздражения нервной системы, при котором человек начинает ощущать боль.

Нам то и дело лгут.

В составе коктейля «яблочный мартини», например, нет мартини. Буквально ни одной капли.

Или слова босса: «У нас все под контролем, Софи, провальное начало года - не повод продавать клинику. Мы выкарабкаемся, а ты сохранишь работу».

Наконец, вспоминаются обещания участкового, когда я в восьмом классе переводилась в другую школу. Улыбчивый седовласый мужчина пообещал, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах я не пересекусь с ублюдком Захаром Моревым, который непременно плохо кончит в глубокой канаве. Мне было четырнадцать, и я верила людям на слово.

Возможно, это лишь странное совпадение, но с понедельника имя рыжего мудака витает по клинике «Искреннее сердце», где я успешно работаю последние четыре года исполнительным, финансовым и операционным директором одновременно. Если бы Семенов Станислав Игоревич (босс) знал ещё какие-нибудь определения к слову «директор», бьюсь об заклад, моя трудовая выглядела бы ещё более впечатляюще. Семенов умеет создавать пафос. Увы, деньги он считает намного хуже.

Я вглядываюсь в реестр и вздыхаю. Все эти закупки протащили за моей спиной, и я понятия не имею, что теперь делать.

Когда-то Морев сделал мое детство невыносимым. Систематически и целенаправленно настраивал учителей и одноклассников против, при этом к психологу отправляли меня, а не его. К неуправляемому засранцу вопросов ни у кого почему-то не возникало.

Я старалась забыть о прошлом. Не гуглила его и не вспоминала специально, по крайней мере, до этой недели. Мама, отчим, друзья и бабушки твердили наперебой, мол, «зло будет наказано», «судьба возьмет свое», «бумеранг вернется». Бла-бла-бла. Обычно я не желаю людям плохого, но именно для него сделала исключение. Морев может быть собой доволен.

Когда руководитель сообщил, что мы в глубокой заднице или, дословно, что нашу клинику покупает неизвестный врач, который расписывается «З Моря», мир покачнулся. Знакомая подпись, слишком часто я ее видела.

И в смысле, блин, врач?

Не понимаю. Мне вообще другое обещали!

Апрель предстоит или тяжелым, или последним. Мы с главбухом Ольгой Андреевной сидим напротив друг друга в ее небольшом кабинете, куда я перебираюсь на время отчетов, и периодически вздыхаем, пытаясь хоть как-то свести первый квартал.

- А ты видела этого Морева? - вдруг спрашивает она, поправляя очки. - Говорят, молодой, примерно как ты. Красавчик. Ещё и харизматичный. Может, и к лучшему, наведет здесь порядок. .

Ольга Андреевна одна из немногих, кто обращается ко мне на ты. Ей под шестьдесят, и она гений бухгалтерии. Будь мы с ней хоть каплю менее коварны, из-за широкой души и буржуазных замашек Семенова «Искреннее сердце» закрылось бы ещё в том году.

- Нет, - быстро отвечаю. Частично это правда, вероятно, новый босс - какой-то другой Захар Морев. Мало ли их живет в стране. - А ты?

- Если бы! Мы тут отчетность кое-как закрываем, а Семенов, оказывается, клинику в это время тайком продает! Я тридцать лет в бухгалтерии, а такое вижу впервые. Кому расскажи - стыдно.

- Юротдел (состоящий, правда, из одного Руслана Меньшова, но так звучит солиднее) тоже в шоке. Не понимаю, как так можно.

- Как и все у нас, Софи, через одно место. Вот что значит: до последнего надеяться, что все само рассосется.

Я так сильно сжимаю зубы, что начинает побаливать голова. Делаю это машинально. Нервы.

- Предательство какое-то, - бормочу себе под нос. Ольге Андреевне я доверяю настолько, чтобы говорить искренне. Та хмыкает и, перелистнув страницу, вновь тяжело вздыхает.

Пора искать другое место работы. От этой мысли резко не по себе - мне всё ещё довольно сложно привыкать к новым людям. Да и здесь все налажено: дом, школа близко. С коллегами я прекрасно лажу.

Не хочу с ним находиться даже в одном городе. Морев ведь не мог переехать в Питер из-за меня? Как в душераздирающем сериале с печальным финалом: психопат, жертва и встреча через годы.

Не хотелось бы. Когда в Новый год я загадала встретить мужчину, для которого стану особенной, имелось в виду несколько другое.

Нужно меньше смотреть аниме.

- Софи, я сейчас либо заплачу, либо налью себе выпить прямо в кабинете. Ты эти закупки видела? Реестр открывала?

- Может, отправить новому начальству анонимку с реальным положением дел, глядишь, сбежит от нас?

Мы переглядываемся и смеемся. Обе понимаем - смысла мало: если клиника потонет, придется всем искать работу, а так... так, может, лишь мне одной.

Стараюсь медленно глубоко дышать. Шепчу одними губами: «Это не он».

Не может быть он.

Я столько лет обещала себе, что больше никогда его не увижу.

* * *

Если при Ольге Андреевне я говорю, что думаю, то при остальном персонале такого, естественно, не позволяю.

- Яна Владимировна, вы с ума сошли? Как мы без вас будем? - развожу руками.

Артемьева - наш ведущий косметолог-дерматолог. Три года назад она удачно вылечила пациентку, которая оказалась известным фудблогером и сделала нам громкую бесплатную рекламу в своих соцсетях. С тех пор у Артемьевой полная запись, и каждый месяц она пытается драматично уволиться.

Между нами кушетка, уже накрытая для пациента одноразовым покрывалом розового цвета, на которую мы обе присаживаемся.

- Софи Максимовна, я очень плохо переношу управленческий энтузиазм. У меня запись на месяц вперед, пациенты ко мне идут за результатом и нормальным отношением, а не за этим вот всем. Если новое руководство решит превратить клинику в неврологический диспансер с мигренями и страданиями, я лучше уйду сразу. Мне, между прочим, новый лазер обещали ещё до Нового года. И...

И повышение зарплаты, разумеется. Свое требование Артемьева упаковывает в страх неизвестности, и не одна она такая. Перемены витают в воздухе. Все хотят больше денег. Волнуются, нервничают.

Половина пятницы уходит на то, чтобы убедить врачей и младший медперсонал не наделать глупостей хотя бы за выходные.

Кто-то скажет, что я веду себя нелепо - продолжаю выполнять обязанности, хотя сама нахожусь в подвешенном состоянии. Дело в том, что для нормального самочувствия мне необходима предсказуемость и системность. Если все полетит в пропасть, я сама не смогу сомкнуть глаз. Мама говорит, что в детстве я не была тревожницей. Эта неприятность - приобретенная.

И

Заканчиваю работать только в семь - тяжелый выдался денечек. Направляюсь в гардероб. Прохожу мимо ресепшена, когда Таня подзывает активной жестикуляцией.

- Софи Максимовна, опять программа слетела. Вы сможете что-то с этим сделать? Я уже трижды звонила Кузе, но, кажется, он снова увяз в какой-то компьютерной игре (Кузя - это наш неуловимый айтишник на аутсорсе). Семенову тоже нет никакого дела, по ощущениям, он нас уже продал. А мне пациентов обзвонить нужно.

- Танюш, я спешу. Давай в понедельник уже? Приеду пораньше, посмотрю, что можно сделать...

Доносятся мужские голоса, и я притихаю, потому что к этому времени клиника обычно пустая. Наклоняюсь ближе к Тане и спрашиваю кивком.

- Новое начальство приехало, ходит по клинике, осматривается. Станислав Игоревич перед ним и так, и эдак. Словно боится, что сделка сорвется.

Голоса становятся громче, и я улавливаю знакомые интонации у второго собеседника.

Вдруг понимаю, что совершенно не готова столкнуться ни с Моревым из прошлого, ни с каким-то другим.

- Не знаю. Вроде бы уже подписали. Ладно, я... пойду. Время.

Немедленно отправляюсь в раздевалку, закрываю дверь. В особенно горячие периоды я переодеваюсь в удобный медицинский костюм и даже принимаю душ. Сейчас - именно такой период.

Стягиваю футболку и штаны.

Голоса становятся громче.

- ...Здесь, как я уже упоминал, гардероб... - Станислав Игоревич дергает дверь, и я едва не вскрикиваю от неожиданности! Замираю с футболкой в руках. Скованная ужасом, прижимаю ткань к себе. К счастью, я не забыла запереться. Дыши, Софи, дыши. - Кто-то переодевается, попозже посмотрите. Вот и все, как я и показывал на схемах и видео, ни в чем не обманул. Клиника в прекрасном состоянии.

Холодно. Я стою на одной ноге в трусах и с прижатой к груди футболкой. Почему-то кажется, что если пошевелюсь, дверь распахнется.

Перед глазами вспышкой включается картинка из прошлого. Мне десять, я прячусь в раздевалке после физры. Все уже ушли, а мои вещи пропали. Мне нечего надеть, кроме колготок. И через минуту забежит он. Вот-вот. Я уже слышу смех. Начинает трясти.

Я слышу смех в реальном времени, и перехватывает дыхание.

- Здесь придется все переделать, - грубоватый голос. Новое начальство даже не пытается быть любезным.

Это не может быть он.

- Возможно, понадобится легкий косметический ремонт...

- Дизайн слишком разный, словно из разных эпох: где-то современно, где-то 2012-й или вообще краска облезлая. И мне не нравится название, звучит слишком старомодно.

Семенов прочищает горло. В моем же колотится сердце, мозг быстро оценивает риски и перспективы. Я так сильно сжимаю челюсти, что жевательные мышцы ноют сильнее.

- Напоминаю, что у нас семейная клиника. И сильное дерматологическое направление. И хорошие семейные врачи... Вам стоит переговорить с директором - Софи Максимовной. На ней здесь все держится.

- Зимину я себе отметил. Завтра побеседуем, чтобы понять, готова ли она к переменам.

Звучит довольно зловеще.

Семенов вздыхает так громко, что слышно через дверь. Надеюсь, ему хоть немного стыдно.

В дверь вновь стучатся.

- Софи, вы здесь? Софи?

А дальше я понятия не имею, что со мной происходит, потому что никак не могу объяснить оцепенение. То ли страх, то ли нерешительность, то ли неготовность столкнуться лицом к лицу с мучителем. Я не знаю, тот ли это Морев. Скорее всего, нет.

Что. Если. Да.

Не хочу показаться жалкой, прошло много лет, и я никому больше не позволю вытирать об себя ноги! Но вдруг... позволю? Прикусываю костяшку мизинца.

- Может быть, она ещё в клинике. Сейчас уточню.... Таня, Софи ушла?

Глава 2

Захар

Эксперимент 1 - Искренние ругательства облегчают боль.

- Шаби, - выпаливаю смачно (*женские половые органы, грубое, китайский).

- Что это значит?

Подружка устраивается поудобнее на кровати и расстегивает мою ширинку. Волна привычного жара разливается под кожей, сжимает торс кольцом, стремительно и на поражение ударяет в пах. Я делаю шумный вдох, усмехаюсь, стягиваю ее волосы. Любуюсь отличными сиськами и пытаюсь выключить, черт ее дери, пылающую голову. Скорее уже, скорее.

Но она ждет ответа. Ладно, сам начал:

- Это на китайском. - И терпеливо: - Продолжай, пожалуйста.

- М-м-м-м. Красивое слово.

- М-м-м-м. Мне тоже нравится.

- Как переводится?

- Пизда.

- Ох ты. Учишь китайский?

- Пробую на нем ругаться. - Хохотнув, стягиваю трусы сам. - Нравится?

- Очень.

- Тогда сожми его уже, блядь, двумя руками. Пора полетать.

Воспоминания о веселой ночке проносятся в памяти бурным потоком. Сейчас же на часах весемь утра, а в моем распоряжении лишь грязные словечки, которые я несколько раз повторяю, рассматривая руль бэхи.

Не без цели.

Не так давно группа любознательных ученых из Килского университета задалась целью выяснить, насколько необычность, новизна и забавность слов облегчает боль.

Добровольцев попросили окунуть руку в ледяную воду, терпеть, что есть мочи, и произносить разные словечки, в том числе выдуманные и обсценные. Результаты потрясли сначала Англию, а потом и весь мир. Оказывается, лишь искренние ругательства могут делать страдания терпимее, то есть в моменте повысить болевой порог.

Учитывая, что у мужчин он от природы ниже, делаем выводы: нам необходимо ругаться хотя бы для выживания.

Голова трещит с самого утра. Я страдаю сразу несколькими видами головной боли, которые то чередуются, то объединяются и посещают вашего покорного слугу дружной командой. Иногда одна провоцирует другую. Подруги-суки они.

По МРТ все чисто, не стоит переживать, никакая опухоль не пытается меня прикончить. Вообще, здоровье на соточку, если Бог есть, то он решил превратить мою жизнь в искупление, настроив тройничный нерв против его владельца. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь - это поиск способов купирования.

Пару минут сижу в машине на парковке, готовясь к новому дню, который обещает быть интересным.

- Фак. Merde (*франц).

Ну, пожалуйста. Хотя бы на пару баллов ниже.

Клиника «Искреннее сердце» (что за дедовское название) находится в удачном месте и держит отличный рейтинг. Понятия не имею, как предыдущее руководство умудрилось грандиозно прогореть. Есть же на свете талантливые люди.

Впрочем, тем лучше. Будь они хоть немного расторопнее, моя машина не занимала бы сейчас лучшее место на парковке. Бывший владелец расплакался на заключении сделки, у меня в тот день не трещала голова, и мне было плевать. Я был счастлив. Наверное, когда-то я сгорю в аду, но, как говорит

Сегодня по плану знакомство с персоналом будущего «Центра боли». И да, я невролог. Можно попытаться угадать, чем обусловлен выбор профессии.

- Дерьмо. Scheiße (*немец).

Не особо помогает. Вздохнув, я подставляю лицо слабому апрельскому солнцу, подкидываю и ловлю ключи. Отправляюсь к крыльцу.

Поднимаюсь по лестнице, мимоходом отмечая предстоящие улучшения: пандус неудобный, краска облезлая... Старомодный вестибюль придется переделать полностью. Проведем «Искреннему сердцу» реанимационные мероприятия.

- Здравствуйте, - улыбаюсь хорошенькой блондиночке на ресепшене. Ну просто зая в капусте она в этой блузке с воланами. Губы сами собой растягиваются.

Стрижка каре открывает вид на светлую, полупрозрачную кожу тонкой шеи. Острый подбородок, большие глаза. Секс бы мне сейчас помог. Ну да ладно, радостные приветствие младшего персонала тоже неплохо.

Вместо фанфар, меня встречает напряженный взгляд. Девица вздрагивает, в глазах отражается неудовольствие.

- Добрый день! - она явно не в духе. - Ещё слишком рано, приемы начинаются с девяти. Подождите, пожалуйста, на диване. Вон там.

Утыкается в монитор, морщит бровки. Диваном оказывается непривлекательная и жесткая на вид лавка.

- Не предложите кофе, чай или воду? Развлекательную программу? Я приехал на час раньше, - включаю тайного покупателя.

- К сожалению, кофемашина не работает. Но вы можете налить себе воды, вон там кулер.

Когда я возвращаюсь с пустым пластиковым стаканом, она всё ещё напряженно вглядывается в монитор, параллельно стараясь кому-то дозвониться.

- В кулере нет воды.

- Видимо за выходные закончилась, - бормочет. Голубые глаза на отрывается от экрана ни на секунду, морщинка между бровей выражает озабоченность, как и поджатые тонкие губы. - Клиника начинает работу только через полчаса, подождите, пожалуйста, открытия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бросаю взгляд на бейджик.

- Софи? Оторвитесь, пожалуйста, от экрана, - произношу ровно, а когда она вскидывает полный раздражения взгляд (ну давай, воспламени меня), продолжаю: - Меня зовут Захар Морев, со следующей недели я новый владелец этой клиники. Соберите через пятнадцать минут всех в конференц зале, кто ещё не приехал - обзвоните и попросите поспешить. После чего займитесь кулером и кофемашиной. Происходящее сейчас - нехорошо. Клиника должна быть полностью готова к открытию, даже если пациент приехал раньше.

Отвлекает хлопок двери позади - в вестибюль заходит Семенов, прежний владелец. Круглый, розовощекий - будто только что всадил стопку-две - человек.

- Здравствуйте! - восклицает истерично громко, подходит к блондинке и обнимает ее за плечи, то ли как дочь родную, то ли как любовницу. А не молода ли она для тебя, клоун?

Та в ответ, слава тебе господи, не обнимается. Молчит. Рот превратился в нитку, что делает ее некрасивой. А ещё пялится, пялится в упор. - Захар Григорьевич, это Софи Зимина, она не администратор, а финдиректор. Я вам рассказывал, помните? Где администратор, Софи? Кто сегодня должен работать, Таня?

- Люся, она скоро будет.

- Люся скоро будет! - переводит мне с русского на русский Семенов. От меня не укрывается, как быстро, практически незаметно блондинка закатывает глаза, и усмехается.

А у финдиректора как будто есть характер. Учитывая крах «Сердца», я представлял себе полную дуру, которую стоит заменить в первую очередь.

- Пройдемте, я провожу вас до конференцзала, - суетится Семенов. - Софи, будь добра, пока Люсеньки нет, займись сбором персонала.

Та кивает, берет телефон и направляется к лестнице.

Перед тем, как принять предложение бывшего владельца, я перевешиваюсь через стойку регистрации и заглядываю в монитор.... Зимина что, переустанавливала пиратский софт?

Тихий ужас.

- Забыли продлить лицензию. Захар Григорьевич, все так делают, уверяю. Вы потом поймете.

- Bovis Stercus (*чушь собачья, лат). Чепуха.

Семенов неловко пожимает плечами и торопит идти к лестнице. Преодолев пару ступенек я отмечаю, что при знакомстве Зимина не проронила ни слова. Странная.

Знал я прежде одну Соню Зимину, тоже была странной. Но выглядела она иначе. Неприятное, честно говоря, совпадение.

______

Дорогие читатели, спасибо за теплый прием новинки! За лайки и добрые слова! Весь день вчера отвечала на коммы)

Было много вопросов по поводу Захара, рассказываю: он встречался как второстепенный герой в моей старой книге Почувствуй это снова, там он подросток. И многим хотелось посмотреть, каким он станет, когда вырастет. Но те события никак не влияют на сюжет Болевого порога, поэтому перечитывать старые книги не нужно.

Глава 3

Низкий порог означает чувствительность к слабому воздействию, высокий - способность терпеть сильную боль. Порог зависит от генетики, пола (у мужчин обычно ниже). А ещё его можно тренировать.

Софи

«Убогая».

«Мышь».

«Убогая жирная мышь».

Я смотрю на его физиономию и поверить не могу - не узнал. Не могу проглотить ком в горле - инородное тело, которое распирает, мешается. Ком в горле - не фигуральное выражение для красного словца. Когда такое происходит от нервов, начинаешь задыхаться и трястись, словно и правда мышь убогая.

«Какая же ты убогая».

Мерзавец или не узнал меня, или искусно притворяется. Вероятнее всего, первое, что, впрочем, ещё неприятнее. Получается, я лишь эпизод в его жизни. Он в моей - эпицентр.

Причина.

Точка боли.

Я тоже его не сразу узнала - была занята руганью с Кузей, который трижды заснул за утро, хотя обещал помогать. Да и когда мы с Моревым виделись в последний раз, ему было четырнадцать, да и то я его уже особо не изучала - привыкла избегать смотреть в его сторону. Столкновение взглядов мгновенно вызывало его реакцию, а я старалась не провоцировать.

Боже мой. Тощий, длинный, рыжий, с веснушками, один глаз карий, второй зеленый (кстати, что он с ними сделал?). По всем законам подростковой жестокости проблемы должны были быть у него, а не у меня.

Внешне он изменился. Вон какой опрятный, в черном костюме, туфли сверкают и водолазка под горло. Волосы слегка вьются, а на лице играет приветливая улыбка. Сжимаю губы, и тело мгновенно воспринимает это как угрозу.

Морев весело шутит.

Подбадривает негативно настроенный коллектив, и в какой-то момент у него получается захватить внимание.

- ...Таким образом, в наших планах не только сохранить уют клиники, но и пойти дальше. Будем расширяться. Вкладываться в рекламу.

Легко отвечает Артемьевой, что планирует превратить практически пустой третий этаж клиники в неврологическое отделение, которое возглавит. Рассказывает о себе и опыте работы.

- Такой энергичный, - шепчет Ольга Андреевна.

На фоне поникшего Семенова он и правда выглядит кем-то сверхбыстрым и впечатляюще живым. Обычно наши утренние планерки нудные и скучные, Семенов рассказывает о своем здоровье и

- И деньги у него явно есть, - продолжает она вполголоса. - Нам бы поскорее составить список хотелок. Уверена, все об этом думают, - озирается. - Но нам нужно быть первыми, потому что перемены - это, конечно, хорошо, но долгов у нас до задницы.

Морев рассказывает о своей команде, которая приступит к работе сразу после оформления документов и поможет нам измениться в лучшую сторону, обещает индивидуальный подход. Он даже хлопает в ладоши в какой-то момент, словно мы плавно переходим от планерки к корпоративу. Но это срабатывает - народ начинает кивать, показывая всем видом, что очарован.

Все здесь (кроме меня) им очарованы.

Семенов тоже толкает короткую речь, глаза в пол и в сторону. А потом указывает на меня, дескать, вот она, Софи Максимовна. Именно к ней по всем вопросам.

- Наш финдиректор, исполнительный директор и операционный.

Морев не удерживается от смешка.

- Этот мем? Шутка, в смысле? А, нет?... Софи Максимовна, вы человек или нейросеть?

Щеки печет.

Когда-то давно я отправила отклик на должность бухгалтера, но так вышло, что я способна выполнять самую разную организаторскую работу. Семенов быстро чухнул, что соло-мамы с ипотекой - идеальные работники. Впрочем, зарплатой и выходными он меня не обижал.

Морев смотрит на меня. Не припомню, чтобы когда-то прежде он смотрел нормально. Моих сил хватает, чтобы не отвести взгляд первой.

- Думаю, у нас с вами будет насыщенное сотрудничество. С таким количеством должностей у вас просто нет права меня подвести, - заявляет, добродушно закрывая тему, все смеются, и я потираю предплечья.

- Время покажет.

Расслабившийся коллектив снова поддерживает смешками. Они, конечно, не подозревают, что за чудовище перед ними выступает. Охотно проглатывают наживку. Морев одаривает меня натянутой улыбкой, и я различаю в его глазах эмоцию. Какую-то галочку напротив моей фамилии все же поставил.

- Отлично. Пока все, не смею задерживать.

* * *

Летом, перед восьмым классом, отчим оплатил мне поездку в известный летний лагерь на море, где отдыхали дети со всей страны, которые не знали, что я мышь. Я вернулась счастливой и обновленной, намеренной дать отпор говнюку, а может, помириться даже. Мы ведь уже взрослые, в этом году получаем паспорт. Время оставить детство позади. Стоит ли говорить, что ничего не вышло?

Но в тот раз я нажаловалась директору, и он провел с Моревым беседу, заставил извиниться. После чего у меня в подъезде появились надписи.

О, он обожал что-то писать. В стихах или просто оскорбления. Я зашла в подъезд, увидела неприятные фразы и сразу поняла, что обо мне это все. Нет, моего имени там не было. Лишь подпись «3 Моря». Он знает, где я живу, ему не лень этим заниматься.

Он в бешенстве.

* * *

- Софи, - окликает Морев сквозь шум отодвигающихся стульев и шагов. - Подождите минуту, пожалуйста.

Пожалуйста.

- Софи Максимовна.

Узнал наконец? Узнал?

Кивает.

Заканчивает беседу с коллегой, подходит ближе и просит подготовить к завтрашнему дню некоторые документы. Сечет, где могут быть провисания. Либо поумнел, либо есть кто-то, кто ему подсказывает.

- Конечно.

- Спасибо. Тогда до завтра, - одаривает меня очаровательной улыбкой. Какой щедрый, их у него бездонное, что ли, количество. - Обсудим план работ. Если есть предложения и боли, буду рад послушать. Подготовьтесь.

Когда Ольга Андреевна заходит в мой кабинет - небольшой стеклянный, с вечно распахнутой дверью, потому что меня до ужаса бесят хлопки, а паломничество сюда нескончаемое - она аж светится..

- Ну что, как тебе? - Присаживается напротив и шепчет заговорщически.

Не знаю. Я растеряна. И мне нужно обсудить с кем-то.

Мне кажется, я схожу с ума.

Заглядываю в ее глаза и хочу обо всем рассказать, но в последний момент закрываю рот. Несмотря на разницу в возрасте, мы с Ольгой Андреевной почти подруги, и я доверяю ей, но... с девчонками в классе мы тоже были подругами. А потом они все молчали. Вдруг Ольга Андреевна отмахнется или не поверит?

Нужно сначала ее послушать.

- Пока непонятно. Не разделяю восторгов, нужно понаблюдать.

- Ты видела его вблизи? У него веснушки есть, представляешь? Это совершенно обезоруживает.

- Разве?

- Да, обрати внимание. Очень собранный молодой человек с теплыми глазами. Сейчас модно до пятидесяти лет искать себя и дурака валять, я думала, шалопай очередной. Ан-нет. Соображает. Ну я так, задала пару вопросов, проверить. На первый взгляд - разбирается. Сильно не люблю дураков, ты знаешь. Деньги ему в наследство достались. Отец болеет, и отписал на него много чего. Он долго работал заведующим в частной клинике и сейчас будет собирать свою команду, это интересно. Столько энтузиазма.

Болеет, значит, отец. Григорий Морев. Я его помню.

«Да он втрескался в тебя, глупая, вот и дергает за косички. Радоваться нужно, а не жалобы писать. Дура-дурой». Переглядки с участковым, смех. Я одна в кабинете с тремя взрослыми огромными мужиками. Страшно. Им всем смешно. Я мышь. Слепая мышь - Морев разбил третьи очки за неделю. Я нихрена не вижу. Поэтому его отец запомнился мне больше огромным силуэтом.

Болеет, значит. Я не держу зла, он заступался за своего ребёнка. Это мне понятно.

- Знаешь, что я тут подумала? Знаю ещё кое-кого смышленого.

- А?

- Тебя.

- А? - вырываюсь из воспоминаний.

- Вы бы отлично смотрелись вместе. Как пара. Ты светленькая такая, а он рыжий. Головы бы прохожие сворачивали, - потирает она ладони и от нетерпения ерзает на стуле.

- Ты... шутишь? Мне не нравятся такие шутки.

Она меняется в лице. Обычно мы смеемся над любыми темами, и она не ожидала резкой реакции. И мне неудобно ее обижать.

- Он, наверное, женат.

Она расслабляется.

- Да нет же. Я спросила.

Глава 4

Верхний порог, его ещё называют порогом толерантности - максимальный уровень боли, который человек способен выдержать, прежде чем попросит прекратить воздействие.

- Достаточно.

Произношу я вслух и открываю глаза. Пробегаюсь пальцами по щекам, стираю влагу. Что-то снилось, никак не вспомню, что именно. Что-то плохое, наверное, раз даже расплакалась.

Воспоминания как будто пробили брешь в броне спокойной жизни и теперь то и дело лезут наружу.

Без спроса и по любому поводу.

Да ещё и непривычно одной в квартире.

Бабуля поправляет здоровье в санатории и пробудет там ещё неделю. Мы согласовали

Когда забеременела, Степан перепугался до смерти, мне было двадцать, ему - тридцать. Странное дело, но именно он оказался слишком юн для создания семьи.

Никогда в жизни больше не буду никого разгадывать, там, когда последний ребус вскрываешь, может оказаться дырка от бублика.

С другой стороны, у меня есть моя дочка - мое солнышко и сокровище, которую люблю больше жизни. Первые три года Степан делал вид, что ее рождение его не касается, швырял нам смехотворные алименты. Потом вдруг осознал, как мы ему дороги.

Я не стала препятствовать их общению. Он живет с мамой, и та тоже души в Лизе не чает - единственная внучка, наследница. Но замуж за него я не пошла.

От Степана приходит сообщение - фотография Лизы у школы. Дочка улыбается, волосы заплетены в хитроумные косы и повязаны бантом - полагаю, бабуля постаралась. Отправляю палец вверх.

Пока варю кофе, размышляю о будущим.

Уволиться - самое простое решение, которое первым приходит на ум. Не видеть Морева больше. Обходить тот район за километр, пусть школа и находится в пяти минутах.

Сбежать.

Снова, как в восьмом классе. Словно мышь.

Я сжимаю столешницу до белых костяшек, а потом, опомнившись, разминаю пальцы. Дышу. Самое главное, что я вынесла из терапии: я не хуже него. Вообще никого не хуже, а его особенно.

Больше всего на свете я боюсь стать той прежней. Исчезнуть, словно и не было. Раствориться в воздухе.

- Да пошел ты на хрен, Захар Морев, - говорю вслух в пустой кухне.

И отправляюсь на работу.

* * *

С самого утра в «Искреннем сердце» как в муравейнике. Хотя раньше врачи подтягивались ко времени приемов, да ещё и с опозданием в пять-семь минут.

Максим Крапивин, приглашенный айтишник, в белой отглаженной рубашке сыплет терминами. Рядом с ним наш Кузя - тощий, в черной мятой одежде, то и дело запивает энергетиком зевоту и кивает, показывая, что понимает, о чем речь. В принципе.

А может, они вдвоем обсуждают какой-нибудь «Роблокс» для взрослых?

Проходя мимо компов, я показываю Кузе кулачок, тот кивает. Никто из пациентов не должен знать, что за кибербезопасность клиники отвечает третьекурсник. Семенов платил ему копейки, и тот старался, как умел.

Юрист, которого привел Морев, выглядит устрашающе. Общается некоторое время с нашим Русланом, после чего тот запирается в туалете. Надеюсь, не плакать.

Администратор вместе с мастером чистят кофемашину, я же принимаю бутылки с водой и, наконец, проскальзываю на третий, административный этаж.

- Ольга Андреевна, - закрываю за собой дверь, подпираю ее спиной, словно кто-то ломится, и театрально выпучиваю глаза. - Вы видели, что там творится? А ещё даже пациентов нет!

- Перемены, моя дорогая. Раньше мы закрывали глаза на расхождения. Теперь расхождения закроют нас.

- ...

- Да шучу я! Проходи уже, располагайся.

Дальше обсуждаем пакет документов, который нужно предоставить новому начальству. В общем-то, у меня почти все готово, жду, пока главбух распечатает оставшееся.

Стараюсь не вспоминать, кто именно новое начальство. Решаю ситуативные проблемы. Если не понимаешь, что делать - разбей задачу на несколько маленьких и начни с первой. Или самой легкой. Главное, начни.

Принтер печатает, знакомо пахнет горячей бумагой.

- Боюсь я этих перемен, - медленно произношу, хотя не о том думаю. Он сейчас где-то здесь. В этом здании. Мы чудом не пересеклись, и хорошо бы так продолжалось до вечера.

- Ой, полно, - отмахивается Ольга Андреевна. - Бояться надо было, когда в оборотно-сальдовой ведомости Семенов вручную затирал нули. Я вот даже и не знаю, как об этом рассказать...

Дверь распахивается, обрывая фразу. Мы обе вскидываем глаза.

Ну конечно. Удача закончилась.

Он входит без стука, на что, в общем-то, имеет право, это ведь теперь его клиника. Просто мы к такому не привыкли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Черная рубашка, брюки. Движения быстрые, взгляд цепкий. Я держу лицо изо всех сил.

А сегодня ты меня узнаешь? - вспыхивает в голове. Морев слегка прищуривается.

- Здравствуйте, - бросает нам обеим. - Ольга Андреевна, завтра утром к нам заглянет финансовый контролер, ее зовут Елена Соболева, жесткая дама, но такие мне нравятся. Она будет помогать на первых порах выравнивать ситуацию. Не бояться ее, договор?

- Конечно, Захар Григорьевич, - охотно соглашается Ольга Андреевна. - Я никого не боюсь. С тех пор, как вам, наверное, - прищуривается, оценивая его, - пять исполнилось.

Он стреляет в нее из пальца.

- Так и думал. Идеально. - А потом он ей вдруг... подмигивает? Игриво, озорно и откровенно флиртуя. У меня открывается рот. Кажется, он растолковал ее вопрос о его семейном статусе, хм, по-своему?

Гора с плеч. Тем лучше.

Уходя, Морев вдруг замирает в дверях, хлопает ладонью по косяку и оборачивается:

- Там кофемашину обновили, теперь кофе сносный. Не забудьте попросить себе капучино, идет?

- Да когда мне, Захар Григорьевич! Я по уши в налогах! А вы - капучинку! Пусть врачи распивают, у всех, кроме Артемьевой, половина расписания в окнах.

- Понял, сам занесу. - Поднимает глаза на меня.

- Я не пью кофе, - выдает мой рот так быстро, словно это было в планах.

- Понял, - кивает он, задержавшись на мне взглядом чуть дольше, чем хотелось бы. - Чай там тоже должен быть. Надо будет вообще подумать о какой-то кухне или зоне отдыха.

- Софи у нас по части подумать, - доброжелательно напоминает Ольга Андреевна. - И она любит чай с мятой.

Морев моргает, то ли пытаясь вспомнить, есть ли в закупках мята, то ли анализируя, как успел превратиться в нашего официанта. Переводит взгляд на меня:

- Да, кстати. Документы, которые я просил, готовы?

- Почти.

Смотрит на наручные часы.

- У меня сейчас врачи, через два часа жду у себя.

Я не без труда удерживаюсь, чтобы не показать закрытой за ним двери средний палец. И впервые, кажется, с его прихода делаю нормальный вдох.

- Он такой милый, - щебечет Ольга Андреевна. - И умненький - сразу понял, главный здесь тот, у кого бабки, - имея в виду себя. - Подмигивает мне ходит, ой

Я собираю документы в папку, молчу.

- Мне кажется, ты ему понравилась, - добавляет она.

Эмм. Что?

А можно было вот без этого финала?

* * *

В течение двух часов очередь из врачей у пустующего гинекологического кабинета (ныне отжатого Моревым) не уменьшается.

В какой-то момент я даже начинаю паниковать, что они раскрутят начальство на новое оборудование и повышение зарплат. Но вовремя себя обрываю - это не мое дело. Я вообще на грани увольнения.

Исчезновения.

И вообще, с такой трудовой меня с руками и ногами заберут в любую организацию. Сначала, правда, обхохочутся, увидев список должностей. Щедрость Семенова, точно говорю, сыграет злую шутку. Но если дойду до тестового задания, там уже покажу себя.

Обруливаю двух педиатров, змейкой просачиваюсь мимо косметологов-эстетистов (как же от них всегда приятно пахнет) и стучусь в дверь. Заглядываю.

В кабинете трое. Яна Владимировна, которая, как всегда, выглядит исключительно потрясающе, сидит напротив Морева и, кажется, пересказывает свою биографию. Слева расположился незнакомый мужчина лет тридцати. Напротив него скрытое за ширмой гинекологическое кресло.

Сам Морев восседает за столом, над ним плакаты с репродуктивной системой.

Я не хуже тебя. Я не исчезну.

- Не вовремя? - прижимаю к себе тяжелые папки.

Он поднимает глаза. Смотрит. Произносит:

- Заходите.

Голос звучит глуховато. Будто надтреснуто.

Незнакомец слева бросает в него быстрый взгляд. Мне не по себе.

- Яна Владимировна, продолжим позже, - вежливо выпроваживает ее Морев.

Артемьева нехотя покидает кабинет.

- Софи Максимовна - наш исполнительный директор, - Морев говорит вполголоса. Трет виски, не глядя на меня. - Матвей Андреевич, детский хирург и мой зам по медицинской части.

- Очень приятно, - дежурно произносим мы оба, и я продолжаю: - Документы, которые вы просили.

Плюхаю папки на стол.

- Надо было привезти их на тележке, - усмехается Матвей Андреевич.

- Я могла бы скинуть электронные версии, это бы заняло пять секунд....

- В моем кабинете нет принтера, поэтому пока так, - отрубает Морев так же вполголоса.

- Схожу за водой, - говорит Матвей Андреевич, поднимаясь.

И вот мы остаемся наедине. Морев придвигает к себе бумаги, листает. Так тихо, что слышно, как мы дышим.

Я прослеживаю движение яйцеклетки по половым трубам на схеме, что находится чуть выше темно-рыжей головы.

Так и не узнал, проносится в голове. А если узнал и молчит?

Морев пробегает глазами по тексту и продолжает тереть виски. Тоже напряжен. Может, думает, как меня уволить? Или поиздеваться напоследок?

Успешный. Строящий из себя доброго друга. Да к черту, я не обязана!

- Я бы хотела...

Он поднимает палец, призывая замолчать. Ненавижу себя за то, что слушаюсь.

Задает вопрос по закупке.

Я отвечаю - четко, по делу. Он слушает, глядя на бумаги.

А потом поднимает глаза.

Вот черт.

Нутро сжимается. Нос щиплет.

Да как же так. Я такая сильная. Я... работала над собой.

Он просто смотрит, без выражения. И взгляд такой ясный, незамутненный. Закончив с ответом на вопрос, мой рот произносит:

- А ещё я хочу уволиться. Сегодня.

Вот и все. Годы терапии. Моей смелости хватило на то, чтобы не свалить тайком, а сообщить об этом прямо.

Он не смеётся. Не ухмыляется. Просто смотрит, положив локти на стол.

Ком в горле растет. Виски гудят, я едва не начинаю их массировать, отзеркаливая его действия.

- Почему?

Глава 5

Я молчу слишком долго.

Трехтомник можно было бы написать, вот почему, - проносится в голове, но банально не знаю, с чего начать. Да и вообще, это какая-то проверка?

Морев успевает пару раз прищуриться и склонить голову набок. Тоже молчит. Ждет ответа, подбирает реплику, готовит нападение?

Зверь.

Вот-вот выпалит что-нибудь такое, после чего захочется исчезнуть.

Впервые мы, кажется, так долго смотрим друг на друга. Его губы сомкнуты, но я точно знаю, что его рот может выдать вообще что угодно. Что-то, не поддающееся никаким нормам морали, этики или воспитания. Всегда неожиданно. Каждый раз - гребаный сюрприз. Что, если он прямо сейчас готовит нечто особенно отвратительное?

«Твой папаша свалил после того, как тебя увидел? Обычно я осуждаю таких мужиков, но не в его случае».

Всегда больно. Он как будто знал, куда целитьтся. Слеза срывается и скользит по коже.

Морев кивком указывает на стол напротив себя, и я быстро провожу по щеке, делая вид, что поправляю волосы.

- Присаживайтесь.

Не нравится, что я смотрю сверху вниз?

- Дело в деньгах? - спрашивает, понимая, что я не двигаюсь. - Сколько?

Протягивает стикер и ручку. Пульс разгоняется. Лучше бы он уже выдал себя и свои намерения. Не понимаю правила новой игры. Почему он спокойный?

- Вряд ли мои обязанности в этой клинике стоят сильно дороже, чем мне уже платят. Я давно собиралась найти работу интереснее.

- Вы раньше пели?

- Что? - моргаю.

- Занимались вокалом?

Причем здесь это? Ощущаю себя зайцем перед коброй. Одно неверное движение - и прикончит.

- Голос приятный, - поясняет он.

Округляю глаза и пялюсь. Мне так страшно, как никогда не было - с какой стати он комплименты делает? Это что за ужасы. Что потом будет?

Дверь позади хлопает, Матвей Андреевич ставит перед Моревым стакан воды. Я хватаю его и осушаю почти залпом.

Мужчины переглядываются.

- Эмм. Понял, принесу ещё.

Зам разворачивается и уходит.

- У вас же дочь, вы воспитываете ее одна, - тем временем продолжает Морев. - А также ипотека. Район здесь хороший, я навел справки. Ваша дочь посещает гимназию, которая находится буквально за поворотом. Вам географически удобно работать в этой клинике. Признаю, на пока перспектив не видно. Но иначе бы я сюда не полез. И мне нужен человек, которому доверяет персонал. Искать кого-то нового сейчас - хлопотно. Давайте заключим ваш договор на три месяца, а там посмотрим.

Он рисует на стикере «х2».

- Так лучше?

Шок.

- Вы шутите? Что я должна буду делать за... икс два?

Наконец, в его глазах мелькает что-то знакомое. Презрение. Та самая долгожданная эмоция, без которой он мало узнаваем. Ага, все же понял, кто я!. Ну разумеется. А чего тянул? Даже легче становится - истинное лицо отразилось тенью на новом, незнакомом.

Ещё немного, и я начну трещать по швам от напряжения.

- Много разговаривать, -

Мгновенно вспыхиваю:

- Что за бред?!

- Подумайте до конца недели, пока готовятся проекты новых предложений, - добавляет вполголоса, даже ещё тише, словно рядом спит ребёнок. И предельно серьёзно.

Неосознанно тоже понижаю голос:

- Деньги - для меня не главное.

- Разумеется, первоначальное значение для вас имеет ваш ребёнок, ее достаток и удобства. Я понимаю. А пока сделаем следующим образом: коллектив вам доверяет, опросите всех по поводу жалоб и предложений. Оформите тезисно, завтра утром обсудим. Ну вот видите, ничего страшного.

Выводит на том же стикере: «Коммерческое предложение».

И ниже подписывается: «3 Моря».

Двигает листочек в мою сторону. Видимо, чтобы я смотрела на записку, дабы убедиться, что не привиделось. И вместо того, чтобы разорвать стикер и швырнуть гаду в лицо, я молчу. Просто... не знаю, не готова была к такому, поэтому теряюсь. На моем языке болтаются фразы:

Гордись этим, если больше нечем.

Всего лишь избалованный психопат, от которого нормальным людям стоит держаться подальше.

Какое было животное, такое и осталось. Хотя, животное - это слишком щедрая похвала.

И ни одна вдруг не звучит уместно.

В тот момент, когда я, наконец, готова обороняться, он решает не нападать. Беру стикер со стола, дверь вновь открывается. Матвей Андреевич ставит перед нами два стакана с водой.

- Чуток расплескал, пока нес со второго этажа. Надо везде поставить кулеры, Захар. Задолбаешься бегать вверх-вниз.

- Кулеры здесь далеко не главная проблема. Я в некотором недоумении от того, как много надо, - откидывается на спинку кресла и трет лицо. - Какие дыры в бюджете. Они отгуляли зимний корпоратив в «Астории», но арендуют УЗИ-аппарат по ставке, от которой у меня дергается глаз. А освещение на втором этаже? Ты сейчас ходил, обратил внимание? Если не выключить половину ламп, у пациентов начнутся мигрени.

- Ну вот. А с мигренью как раз на твой третий этаж - продумано.

Морев бросает в зама долгий взгляд, хотя шутка, на мой взгляд, нормальная.

Матвей Андреевич качает головой и выдает насмешливо:

- Ладно, а что там за корпоратив? Софи Максимовна, это была, надеюсь, не ваша идея, как финдиректора?

Жар ударяет в щеки, и я развожу руками. Не думаю, что будет уместно перед новым начальством хаять предыдущее, но когда Семенов забронировал тот ресторан, мы с Ольгой Андреевной рвали на себе волосы.

- Не пугай мне девочку, она и так на грани, - отмахивается Морев. - Сейчас будет все по-другому.

- Ты сегодня вообще к шуткам не расположен.

- Не факт, что лучше, - встреваю я. Тоже мне амазонка: тявкнула из-за угла, словно мелкая собачонка.

- Не факт, - соглашается Морев. - Но текущая система сама себя убила, поэтому вариантов нет.

С этими словами он встает и идет на меня. Машинально зажмуриваюсь, но Морев не сдергивает с меня очки, не толкает и даже не плюется. Проходит мимо прямо к выходу.

Краем глаза отмечаю реакцию Матвея Андреевича на мою эмоцию. Он насторожился.

- Софи Максимовна, идемте, - зовет беззаботно Морев и, когда мы выходим из кабинета, врубает все свое обаяние.

- Уважаемые коллеги, - улыбается, и все, словно завороженные, замолкают и тоже ему улыбаются. - Спасибо всем, вы очень помогаете. Сегодня с вами продолжит говорить Софи Максимовна, она в курсе проблем и сильных сторон «Искреннего сердца». Не стесняйтесь, каждое мнение сегодня важно, и к каждому мы прислушаемся, - льет им в уши. Быстро сжимает мои плечи, я каменею, и он убирает руки. - И проведите голосование за смену названия.

Вновь морщится, а получив ответную реакцию, возвращается в кабинет.

Последнее, что я слышу, прежде чем закрывается дверь:

- Не лучше? - голос зама.

- Будто горю заживо.

О чём это он?...

- Софи Максимовна, я подготовила список, но хотела бы лично дополнить, - говорит одна из эстетистов.

- У меня накопилось с десяток вопросов.

- Мне нужно точно знать, будет ли у меня личный кабинет. Этот вопрос принципиальный.

- Пойдемте. Я все запишу.

Перед тем, как продолжить проводить интервью, сидя в своем неплохом стеклянном кабинете в удобном кресле, я ещё раз смотрю на стикер.

Икс два - это очень много. Не могу сказать, что мы с дочкой нуждаемся, я из кожи вон лезу, чтобы она не чувствовала себя ущемленной хоть в чем-то! Но правда в том, что ипотека и кредиты на мебель съедают половину зарплаты. Лиза родилась в бабушкиной квартире - небольшой старой-престарой двушке, которая располагалась на пятом этаже дома, в подъезде которого странно пахнет. Лифта не было. Соседи частенько буянили, дрались и мусорили. Я родилась в той же самой квартире и в какой-то момент после рождения ребёнка вдруг поняла, что ситуация может повториться, и Лиза окажется ее заложницей. Волосы встали дыбом.

Надо что-то менять.

Мой ребёнок будет расти в других условиях.

Сейчас мы живем в новеньком доме, двор которого огорожен забором - лишний не зайдет, клумбы летом утопают в цветах, подъезд выложен сверкающей плиткой под мрамор, а в лифте огромное зеркало. Лиза не помнит того подъезда, и я этим горжусь.

Деньги не главное, это правда. Но если я три месяца проработаю здесь, то смогу закрыть кредит за кухню и оплатить нам с дочкой поездку на море.

Качаю головой. Не понимаю, зачем ему это надо. Если он подпишет трудовой договор, то не сможет не заплатить. Ни один суд не встанет на его сторону. Хочет повесить на меня долги? Подсунуть серую схему? Вряд ли у него получится, я всегда читаю то, что подписываю, а теперь утрою внимание.

Приставать? От этой мысли вдруг начинаю смеяться. Вот был бы прикол. Нет, его высочество не полезет под юбку к убогой.

Заходит первый коллега, и я сминаю стикер в руке. Хорошая идея - как бы невзначай оставить его на столе, тем самым пустить слух, что можно просить об удвоении зарплаты. Неплохая месть - перед уходом внести в коллектив раскол, всех перессорить. И я всеми руками и ногами за! Какая я коварная! В теории. А на практике - почему-то убираю его в сумку.

Завтра утром мы снова увидимся - он будет ждать результаты собеседований, а я морально подготовлюсь. И задам ему прямой вопрос: помнит ли он меня. Хватит мучить себя недосказанностью.

Глава 6

- Мама, ты только не нервничай.

Лизе восемь, и она пока не понимает, какая именно фраза

- Что случилось? Ты где? Где папа?!

Дочка звонит с его телефона. Бурная фантазия тут же рисует миллион вариантов, при которых Степан не в состоянии набрать меня сам - от автомобильной аварии до инфаркта (ну мало ли, он вечно жалуется на здоровье).

- Папа рядом. Он сильно переживает и боится. - Лиза делает театральный вздох и продолжает: - Ничего страшного: я упала с качели, и мне будут зашивать подбородок!

- Вы где сейчас?

- Ты только не ругай папу, мы в больнице в очереди, но папа пообещал после купить мороженое. И вообще вел себя очень смело.

- Я поняла, бублик. Дай своему смелому папе трубку, пожалуйста.

В такие моменты очень не хватает машины, но брать на себя ещё один кредит ради поездок в район Степана - не самая блестящая идея. Эти двое - опасная парочка: слишком трусливый и слишком смелая - прямо как в мультфильме, приходится держать руку на пульсе. И я вызываю такси.

Нервничаю. Каждый раз нервничаю, отпуская Лизу к отцу и бабушке. Была бы на то моя воля, я бы совсем запретила им общаться, вычеркнула из жизни и делала бы вид, что Лиза рождена с помощью чуда. Мне не нравится, чем они ее кормят, какие вместе смотрят фильмы (слишком страшные, ей потом снятся кошмары) да и кучу всего по списку!

Но есть причина, которая не дает пойти на этот шаг, и дело не в бесхребетности, как утверждает мама. По секрету: когда-то давно я сама находилась на месте Лизы.

Папа был не против видеться, но мама встала на дыбы, мол, «ни за что», «через ее труп» и всякое такое. Я ее понимаю: он сам виноват, да и особо не боролся, не настаивал и не помогал материально. Но в детстве больше всего на свете мне хотелось, чтобы он присутствовал в моей жизни. Хоть в какой-нибудь роли.

В глубине души ждала его на каждый день рождения. Искала в толпе во время вручения наград.

А ещё я мечтала рассказать ему о Мореве и воображала, что он не станет отмахиваться и нести чушь, мол, «да этот пацан просто влюбился в тебя»!

Папа моей мечты выслушал бы серьёзно, дал совет или даже надавал бы засранцу по ушам! Он бы стал супергероем! В детстве я часами вела с ним мысленные диалоги.

Папин уход оставил дыру, которую я научилась не замечать, но то и дело в нее проваливалась. Сейчас уже нормально, редко, терпимо. Но воспоминания всё ещё свежи, поэтому, выбегая из квартиры в девятом часу вечера, я стараюсь дышать ровно и не накручивать себя!

У Лизы все будет иначе.

Но господи, Степан! Упала с качели, серьёзно?

Вбегаю на территорию больницы, некоторое время ношусь из стороны в сторону в поисках детского отделения. Наконец, нужная тяжелая дверь.

Я не буду злиться...

Бесконечная очередь.

Я совершенно спокойна...

- Мама! - восклицает Лиза, вскакивая с лавки, и внутри все сжимается.

Ну конечно - она заплаканная, футболка в красных пятнах, прижимает к лицу пакет, надеюсь, со льдом. Я бегу вперед и крепко ее обнимаю. Подхватываю на руки, прижимаю к себе. Моя маленькая девочка обмякает и расслабляется. Я же испепеляю взглядом Степана.

- Мне совершенно не больно, - сообщает она. - Я не боюсь иголок как Уэнздей, и надеюсь, у меня останется шрам. А завтра мы с папой поедем в боулинг! Чтобы стереть плохие воспоминания.

- Понятно. - Качаю я ее. И обращаюсь к Степану: - Как это случилось?

- Вот только не начинай, иначе в следующий раз я позвоню тебе уже после.

Ты бы и в этот раз позвонил после, если бы не документы, которые забыл взять. Беру себя в руки, и говорю:

- Я просто спросила. Сколько ещё ждать приема?

Оказалось, что почти сорок минут. Сегодня, видимо, тот самый день, когда детский профсоюз выдал рекомендацию всем разом упасть с качелей.

Лиза хоть и храбрилась, но в итоге тихо хныкала у меня на руках все время ожидания, а когда нас пригласили - смелая Уэнздей отказалась идти на своих двоих.

А где же Степан? Он проголодался и пошел поискать кафе. Я тоже с работы проголодалась, но это мало кого интересовало. Если бы мы сошлись, то единственное, что изменилось бы - он бы переехал ко мне домой.

Мы с дочкой проходим врачей, я держу ее, пока обезболивают ранку. Приходится и правда наложить пару швов, но шрама, к Лизиному сожалению, остаться не должно. Сотрясения, к счастью, нет. И мы, наконец, выходим на улицу.

Свежий воздух проясняет голову. Такой день сегодня был длинный, нервный. Я держу задремавшую дочку на руках, одновременно пытаясь вызвонить Степана, чтобы узнать, где его машина. Почти не ощущаю ее тяжести, пока несу к парковке.

- Давай она сегодня переночует у меня, утром сама отведу в школу, - предлагаю, когда машина трогается.

- Это моя неделя, - коротко отвечает Степан.

- Мама, папа не виноват. Я сама просила качать сильнее.

Морщусь - ненавижу, когда ей приходится сглаживать углы между взрослыми.

- Я предлагаю. Просто переживаю, вдруг плохо будешь спать.

- Баба Маша ждет не дождется, напекла оладий и печенья.

- Я хочу оладьи! - восклицает Лиза.

- У меня дома - вчерашняя гречка. Не слишком заманчиво, не знаю даже, предлагать ли?

- Фу! Фу! Фу! Фу! - хихикает бублик. - Я хочу оладьи со сметаной!

- Но если что-то случится - поднимется температура или стошнит...

- Я сразу тебе позвоню.

В квартире и правда пахнет аппетитной выпечкой, Мария Петровна встречает на пороге в уютном переднике, и Лиза вяло ей машет. Бабуля причитает, охает, ахает.

Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить пару оладий с собой - увы, на ужин меня не приглашают. Зато Степан провожает до лифта, надо же.

- Слушай, завтра я освобожусь пораньше, как раз обещал Лизе съездить в детский центр.

- У нее танцы в два, помнишь?

- Пусть пропустит, какие танцы в таком состоянии? Я за ней присмотрю, мы поиграем во что-то безопасное.

- Ну хорошо. Тогда держи меня в курсе, как обычно.

- Да. Только ты... денег переведи. За лекарства и вход, у меня зарплата только через две недели, и знаешь, я не рассчитывал на траты. Лиза и так целую неделю живет у меня, и ты ни разу

Спустя пять минут я хлопаю дверью такси.

- Извините! Тяжелый день!

Надуваю губы. Какую часть от восьми тысяч ему надо вернуть, учитывая, что только танцы стоят шесть в месяц?!

Каждый раз, когда мне кажется, что он повзрослел и изменился, Степан мастерски меня приземляет. Вдруг наваливается усталость, которую последние часы игнорировала. Одиннадцать скоро. Я зеваю, а потом выключаюсь прямо в такси на целых две минуты.

Но успеваю увидеть сон, как будто Морев раскачивает меня на качелях все выше и выше. Мне сначала смешно, а потом вдруг становится страшно.

- Приехали.

Глава 7

- Папа сказал, школьный проектор, как всегда, сломается, поэтому мы нарисовали плакат. На всякий случай.

Следом приходит ещё один кружочек, записанный в машине. Лиза, волосы которой заплетены в две косички, а на подбородке пластырь, показывает нарисованного динозавра, который в четыре раза больше схематичного человечка рядом с ним.

- Гигазавр, мама!... - начинает Лиза. Доносится голос Степана, и дочка поправляется: - Ги-га-но-то-завр, - Лиза закатывает глаза и следом слегка прищуривается на мой манер. Представляю, как его бесит каждый раз видеть в ней меня.

- И мама, людей в то время не было, поэтому человек нарисован схе-ма-тич-но. Чтобы показать соот-но-шение размеров. Люди появились только через сто тысяч лет... Папа говорит, что сто миллионов, но какая разница?

Действительно. Для человека, которому восемь, что миллион лет, что тысяча - один фиг многовато. Впрочем, для меня тоже. Прочищаю горло и, не замедляя шага, записываю ответ:

- Очень красивый рисунок, калачик. Вы с папой большие молодцы, что подготовили доклад и дополнили его картиной. Жду твои впечатления теперь. Буду держать кулачки!

- Спасибо. Мы подъезжаем к школе, мам.

- Хорошего дня! Я тебя люблю больше всего на свете!

- Я тебя тоже очень-очень-очень сильно люблю!

Утром мы со Степаном обсудили, что лучше бы Лизе пропустить день после инцидента, но как можно пропустить окружающий мир и доклад про динозавров? Степан пообещал держать руку на пульсе и в случае необходимости забрать ребёнка. Есть некоторые плюсы в том, что он так мало работает и располагает столь большим количеством свободного времени. Сама я, как обычно, ничего не успеваю.

Погода с каждым днем все лучше, весна в этом году теплая, что плохо бьется с моим внутренним состоянием. Рассинхрон выходит. Для этого дня больше бы подошел ливень и штормовой ветер.

На крылечке «Искреннего сердца» под ласковым солнцем стоит администратор Люся и трое мужчин, один из которых в рабочем комбинезоне. Он с рулеткой в руках что-то объясняет, активно жестикулируя. Ещё один, в костюме, новый юрист, а третий - Морев. Скрестил на груди руки и внимательно слушает.

Я даже не сбиваюсь с шага. Ну, практически.

На всякий случай бросаю взгляд на часы, дабы убедиться, что не опаздываю. Без двадцати восемь, нормально.

Как бы так проскользнуть в здание незамеченной?

Я собиралась подготовиться к встрече прошлым вечером, но в итоге полночи переживала за Лизу, ждала звонка, вдруг ей станет хуже? Что если проглядели сотрясение? У моей дочки есть уникальная особенность выбивать все прочие мысли из моей головы, избавляться, так сказать, от мусора, оставляя главное. В итоге утром еле глаза открыла. Лиза же дрыхла без задних ног, с утра плотно позавтракала кашей с ягодами и заказала у бабы Маши прическу Уэнздей.

И вот сейчас кошмар детства передо мной. И как он умудрился так вымахать? Не был даже в первой пятерке на физре.

- Доброе утро, - быстро здороваюсь, собираясь пройти мимо, проскользнуть в свой кабинет и заняться подготовкой к летучке, но Морев окликает:

- Софи Максимовна, у нас здесь спор. Как думаете, с какой стороны лучше сделать пандус?

Хмм.

- У нас же есть «парковка» для колясок. Мамочки обычно оставляют их вон там, место под карнизом и камерами, случаев кражи не было. Если мы разрешим закатывать коляски в вестибюль, там будет не протолкнуться...

- Софи Максимовна! - перебивает Люся и тут же поправляется: - Вы извините, что я влезаю так бесцеремонно, но вы себе даже не представляете, что творится в клинике! Они за ночь устроили полный погром, и я не представляю, как встречать пациентов! - распаляется. - Все в пыли, какие-то люди ходят прямо в грязной обуви!...

- Так. Тише, - моя очередь влазить. - Я сейчас посмотрю, что там происходит и как... можно помочь. Все решаемо. Мне кажется, если делать пандус, то лучше справа, чаще всего пациенты идут со стороны парковки, будет удобно сразу заруливать на крыльцо, не делая крюк. Я пойду... посмотрю, ЧТО там происходит.

- Софи Максимовна, - окликает Морев, и я встаю к нему вполоборота, - после летучки ничего не планируйте. Поедете со мной.

Вот оно. Начинается.

- Куда?

- Портить настроение, - бросает невесело. Неясно, шутит или нет, сам не улыбается, но все вокруг - да, и на меня поглядывают.

Дальше Морев переключается на обсуждение подъездной дорожки, а я коротко киваю и иду в здание. Прихватив с собой бедную Люсю.

Вестибюль, и правда, изменился, хотя все не так плохо, как ожидалось. Бригада рабочих оперативно натягивает что-то вроде натяжных потолков, вот только не сверху, а вдоль стен, как бы огораживая значительную часть первого этажа и некоторые кабинеты.

Причем вместо дешевой строительной пленки они используют огромные полотна с пейзажами.

Я даже останавливаюсь полюбоваться. Работа кипит и, судя по всему, скоро будет закончена.

- Кстати, довольно симпатично, - произношу громко для Люси, понимая, что та следит за реакцией.

Девчонки-администраторы - словно диспетчеры в аэропорту, занервничает одна, напугаются все. Поясняю на всякий случай:

- Это пылезащитные вип-перегородки.

- А зачем они нужны? Мы же в сентябре делали ремонт.

- Наверное, будут делать перепланировку, - пожимаю плечами. - Посмотрим, что скажет Морев на летучке.

На летучку Морев не приходит. Проблемы в этом большой нет, Семенов тоже заглядывал нечасто, и я привыкла проводить ее сама. Вернее, конечно, у меня нет квалификации, чтобы давать врачам советы, как лечить живых людей, но зато я координирую процесс и доношу мнение пациентов, с которыми часто общаюсь. Сегодня, правда, о пациентах говорим мало. Все взволнованы переменами.

Закончив летучку, я направляюсь в свой кабинет, собираясь по пути заглянуть к Ольге Андреевне и обсудить, во сколько нам обойдутся шишкинские пейзажи на перегородках и весь этот ремонт. Но новое начальство меня перехватывает.

- Идемте,

Пару секунд уходит на сомнение. Принятие. После чего подчиняюсь.

Едва выходим из клиники, Морев указывает в сторону парковки и произносит что-то вроде: «Прошу».

Идем молча, как будто готовясь к разговору. К чему-то серьёзному. Неприятному. Я смотрю на его широкую спину и ещё раз убеждаю себя, что взрослые люди не похищают сотрудников средь бела дня, потому что это уголовно наказуемо. Сажусь на переднее сиденье.

Он туда указывает, и спорить вроде как странно.

На всякий случай я предупредила Люсю, куда и с кем еду.

Он заводит движок, ни радио, ни музыка при этом не включается. Мы всё ещё молчим. Сидим в тишине около минуты (очень длинной минуты), пока машина прогревается. Морев тем временем достает темные очки, протирает их салфеткой, проверяет телефон, смотрит в окно, что-то кому-то пишет. Я же изучаю прихваченную папку с бумагами. Какая же синяя.

- Так, - произносит он, наконец. - Мы сейчас поедем на встречу с поставщиком оборудования для неврологии.

- Какого именно? ЭНМГ, аппараты для блокад, инфузионные кресла? - включаюсь.

- Разбираетесь?

- Не очень хорошо. В клинике есть приходящий детский невролог, но он обычно занимается плановыми осмотрами детей. Может быть, вам лучше взять Матвея Андреевича, как зама?

- Он сегодня работает в другой клинике. И вообще, Матвей живет в Сибири, будет прилетать к нам не чаще раза в месяц. Так что я не могу на него полностью положиться, по крайней мере, пока. Так что вы знаете про неврологическое оборудование?

Произношу мрачно:

- Что наш бюджет его не тянет.

- Придется затянуть пояса, - усмехается он даже весело, и я немного робею, ещё сильнее ожидая подвоха.

- Так ли они нужны на первых порах? - уточняю аккуратно.

- Ну конечно, нужны.

- Пандус, ремонт в свежей части клиники, привлечение новых спецов и, наконец, закупка дорогого оборудования. Вы точно понимаете, в каком состоянии сейчас клиника?

- Это вы не понимаете, кажется. Через два месяца я собираюсь запускать полноценный центр боли. С оборудованием, потоком пациентов и в дальнейшем - дневным стационаром. Не кабинет «невролога по вторникам».

- То есть, с семейной клиникой придется попрощаться?

Он пожимает плечами, и у меня начинает гореть лицо. Вот зачем пандус: к нам просто перестанут привозить детей.

- Я целый день общалась с персоналом, собирала хотелки и предложения. Получается, зря? - Говорю уже прямо: - Вы всех уволите?

Тишина звенящая. У него что, нет радио?

- Будет зависеть от того, что сегодня от вас услышу, - произносит чуть менее резко.

- Понятное дело, все тянут одеяло на себя.

- Вы расстроились?

- Мне просто жаль. - Что ты снова появился, и мне снова надо сваливать. - Что семейной клиники больше не будет. Я понимаю, что дела шли не очень, и наедине могу сказать о главных ошибках Семенова. Но можно было бы попробовать все изменить.

- Я пока только начал разбираться, но судя по всему, он воровал.

Сжимаю губы, размышляя, проверка ли это.

- У клиники есть душа или миссия. Мы, понимаете, растим детей. Крошки, которых к нам приносили сразу после рождения, уже готовятся идти в школу. Многие родители водят к нам двоих или даже троих детей. Наша клиника - единственная на районе, людям придется возить малышей в соседний. Почему бы… - я замолкаю.

- Почему бы что?

- Вам не развивать оба.

Его очки очень темные (даже слишком для ранней весны), и я не могу видеть глаза. Следующие слова он снова произносит так, будто боится кого-то разбудить:

- Давайте обо всем по порядку. Возьмите на заднем сиденье список, начните с первой фамилии. Ваша характеристика по каждой кандидатуре плюс итоги вчерашнего интервью.

На заднем сиденье и правда куча бумаг, я беру верхнюю и пробегаю глазами фамилии наших врачей, выстроенные в алфавитном порядке.

- Может, будет лучше, если я оформлю письменно? Пришлю на почту. Просто подумала: люди новые для вас, вряд ли вы запомните.

- Нет, рассказывайте. Ехать долго, надо занять время, а у меня хорошая память на слух.

Чувствуя себя слегка дурой, я достаю свои заметки по Артемьевой.

- Итак, начнем с самого интересного - Яна Владимировна.

Он морщится, словно я припечатала неврологическим молоточком ему по пальцу.

- Ее оставим на финал.

- Она наш ТОП вообще-то.

- Так ли нужен в семейной клинике дерматолог-косметолог?

- Очень нужен. Даже став матерью, женщина по-прежнему хочет выглядеть здоровой и красивой. Я могу сказать по себе - если в беременность кожа буквально светилась, то после... - осекаюсь, опасаясь дать ему повод себя оскорбить. - В общем, мне нужен был человек, который подобрал бы необходимый и, главное, безопасный уход для кожи. Артемьева - прекрасный чуткий специалист.

- И чего хочет чуткий специалист? - вздыхает он.

Я прочищаю горло и начинаю рассказывать, постепенно переходя к характеристике.

Не просто отзывы зачитываю: у меня под рукой статистика по доходам, которые приносит данный врач. Иначе грош была бы мне цена, как финдиректору.

Спустя десять минут Морев делает остановку у кофейни. Оставшись одна в машине, я пытаюсь собрать мысли в кучу. Поиск скрытого смысла в каждой фразе ужасно изматывает, кажется, я даже немного вспотела. Включаю радио, чтобы заполнить голову чем-то кроме напряжения. Слушаю хит и пританцовываю. Лиза пишет сообщение, что доклад на пять, и я улыбаюсь.

Морев возвращается спустя несколько минут с двумя пластиковыми стаканами.

- Я же говорила, что не пью столько кофе.

- Чай с мятой, - говорит он, снимает очки и улыбается. Да как-то так запросто, будто вдруг признает мое право на существование. - Если не ошибаюсь. Горячий только. Софи?

- Спасибо, - я обескураженно принимаю стакан, делаю глоток и ставлю его в подстаканник. - Но все же не стоило.

- Запомните на будущее: я не люблю есть или пить, когда кто-то смотрит голодными глазами.

- Я не голодная. И могу не смотреть.

Он снова не сводит с меня глаз, и я, верная себе же, быстро отвожу взгляд.

- Я пошутил, не хотите - не пейте. Только продолжайте рассказывать.

Он выключает музыку, и в моей голове вспыхивает мысль. Странная и простая.

Настолько простая, что прошибает холодом.

Глава 8

- И в завершение всего - этот мудак меня реально не узнал! - выпаливаю я на одном дыхании.

Ухх. Аж на душе

Инга и Никита молчат и типа незаметно переглядываются. Хотя я все заметила.

Моя лучшая подруга Инга - по совместительству моя двоюродная сестра. Пять лет назад она вышла замуж за своего одноклассника, которого до этого я тоже знала сто лет. Они вместе ходили в музыкалку, потом играли (и до сих пор играют) в панк-группе «Последний автобус», а я часто бываю на их концертах. Серьёзный стоматолог, взяв гитару в руки, преображается в свободолюбивого панка. Никита говорит, что тем самым подкармливает свою темную сторону. Кормить ее нужно обязательно, иначе она проголодается и съест тебя самого. .

- Ты в этом уверена? Слушай, может, у него есть какой-то план против тебя?

Быстро прокручиваю сегодняшний день в голове. Нашу дорогу до поставщика, саму встречу, путь обратно.

- Сложно говорить наверняка, и про каверзный план я тоже, признаюсь, думала... Пялилась на него, как ненормальная. В какой-то момент казалось, что он встает на прежние рельсы, но затем он смотрел на меня незамутненным взглядом. И я пришла к выводу, что невольно все новое натягиваю на старый шаблон угрозы. Как сову на глобус, извините. Возможно, Морев - прекрасный актер, но что-то подсказывает, что... простите.

Я осушаю яблочный мартини и оглядываюсь в поисках официанта, Никита тут же подрывается и идет к бару, чтобы обновить наши напитки. А я продолжаю, понизив голос:

- Инга, я пятнадцать лет живу с ПТСР, а он меня даже не запомнил. Представляешь?

- Милая, ты сильно изменилась. Не в этом смысле, - быстро поправляется сестра, и я киваю, показывая, что не обиделась. - Мы все изменились с подросткового возраста.

- Да. Я бы его тоже не сразу узнала, если бы не фамилия. Но у меня-то она тоже не изменилась!

- Тебя это обижает?

Класс пятый или шестой. Я читаю у доски стихотворение и очень стараюсь, потому что учительница хочет отправить меня на конкурс. Морев с последней парты включает запись моего голоса на новеньком диктофоне, которым тогда хвастался перед всем классом. Голос замедленный, мерзкий, чужой.

- Уберите кто-нибудь из класса мышь, она сейчас сдохнет!

Класс ржет так громко, что даже учительница улыбается. На конкурс меня не берут. Дальше я стараюсь меньше говорить.

- Ты знаешь, сложно сказать. Как будто, да. Рядом с ним я то и дело ощущаю себя человеком, которого можно стереть ластиком.

Кладу на стол мятый стикер.

- Это хорошие деньги. Я и так-то получала нормально, а тут... могу решить сразу несколько проблем. Купить Лизе ноутбук, свозить в отпуск.

Поглядываю в телефон, читая новое сообщение.

- Степан пишет, что Лиза поужинала и смотрит с бабушкой «Босс-молокосос 2». Они сегодня ходили в парк и катались на аттракционах.

- Ого! Наш Степа так сильно потратился? Что же случилось? - закатывает Инга глаза.

- Если бы - прислал мне чеки потом. Его до сих пор раздражает, что я справляюсь без его руки помощи.

- У меня много вопросиков к мужикам, которые выбирают партнерш на десять и больше лет младше. Теперь ты успешнее его и по-прежнему младше, а ещё отказываешься брать его в мужья. Ужасная история.

- Все лучшее, что можно было получить от этого мужчины, сейчас в третий раз пересматривает «Босс-молокосос 2».

Никита приносит бокалы, и мы пьем сначала за Лизу, а потом за здоровую кукушечку.

- Тебе надо сваливать из «Сердца», - советует он. - Люди не меняются, ничего хорошего от идиота и психопата ждать не следует.

- Понимаю, - снова тру щеки. - Как он за два дня влюбил в себя половину коллектива? А оставшаяся половина хоть и боится перемен, но заинтригована! Он со всеми общается уважительно. Даже Нина Арсентьевна, уборщица, назвала его «воспитанным мальчиком». Радует только его неприязнь к нашей Яне Артемьевой. Как будто на пустом месте.

- Чувствует конкуренцию - хочет быть единственным нарциссом.

Не знаю, много ли у Артемьевой нарциссических черт, меня это никак не касается. Она хорошо работает и регулярно приносит клинике приличную сумму. Детей мне с ней не крестить. Впрочем, с Моревым тоже.

- Возможно. Но ее он не щемит, всего лишь относится скептически и как будто самую малость избегает.

- Может, она его задолбала хотелками?

- В том числе. Просит общаться через меня. Может, это только начало? Его терпение лопнет, и он выскажет ей все, что думает.

Инга ловит мой взгляд:

- Ты ведь понимаешь, что можешь уйти в любой момент? Что не обязана терпеть ни его плохое настроение, ни нападки или издевки. Ты здорова, успешна, у тебя есть семья. У тебя все хорошо.

- У него тоже, - я поджимаю губы. - Просто замечательно.

- Может и нет? - выказывает надежду Никита, и я смеюсь.

- Мы сейчас похожи на кучку неудачников. Спасибо, ребята, но не обязательно становиться такими из-за меня. Я достаточно взрослая девочка, чтобы понимать: в этой жизни никто не получает по заслугам и особенно такие, как Морев. Мне нужно думать о себе и собственной выгоде.

Инга сжимает мою руку, и я благодарно улыбаюсь. Первая реакция друзей - отрицание, потом гнев, далее требование свалить оттуда немедленно. Они заочно знают его: я рассказывала сестре о том, что происходило, она была буквально свидетельницей моей травли в реальном времени.

Но меня не оставляет мысль, что бегство сделает только хуже. Может, это мой шанс как бы «вернуться» в прошлое и дать тот отпор, который не смогла в четырнадцать? А может, я все завалю снова. Но... мое эго стонет и вибрирует от одной мысли вновь признать за собой поражение.

* * *

Через неделю пейзажи на перегородках уже никого не бесят.

Как и вынужденная теснота в вестибюле. Я и сама склоняюсь к тому, что эти траты были не слишком плохой идеей. Некоторые посетители даже фотографируют детей на фоне симпатичных видов. Ремонт - это всегда больно, но благодаря некоторым нововведениям он проходит легче, чем думалось.

Морев окончательно забирает «Сердце» себе (приходится признать, что хоть какое-то у него теперь есть), Семенов исчезает, а рабочие ломают несколько стен на первом и третьем этаже. Делают это, благо, ночью, поэтому днем мы можем спокойно заниматься задачами.

Работа кипит во всех направлениях, я по-прежнему ухожу домой вовремя, но в течение дня ношусь в запаре. Поставщики, договоры, ремонт, врачи, снова поставщики...

Ольга Андреевна

И не только мысленно, к сожалению. Она вполне вслух подробно пересказывает эти моменты мне за чашкой чая. Не знаю, совпадение или нет, но снабжение закупило мяту. Однако кроме меня в «Сердце» ее никто не любит: все дуют флэт уайт из новой кофемашины, я же пока побаиваюсь угощаться. Вдруг он туда чего-то подсыпал?

Моя бабуля возвращается из санатория отдохнувшей и полной сил и тут же включается в заботу о Лизе. Иногда я смотрю на нее и не верю, что ей скоро восемьдесят. «У нас приличная генетика», - с важным видом заверяет меня дочка. Иногда мне кажется, что она слишком много сидит в ТикТоке. Но в душе я с ней, конечно, согласна.

Что бы я делала без бабули? Именно к ней я сбежала тогда с рюкзаком и трясущимися руками. Я не сказала ей ни слова о Мореве.

Бедняжка пришла бы в ужас.

Я возвращаюсь из налоговой на такси в половине второго. Пообедать уже не успеваю, поэтому прошу высадить меня в начале улицы и заскакиваю за шавермой. В такие дни остро не хватает машины, но бизнес-план Степана: с меня - квартира, с него - машина и властная мать, мне ещё пять лет назад показался довольно спорным. С тех пор ничего не изменилось.

Я планировала доесть шаверму на крылечке «Сердца», но там трудятся рабочие, поэтому план изменился на «добраться до кабинета».

В вестибюле довольно шумно. Мамочки в очереди качают детей, у стойки регистрации небольшая очередь.

Из-за ширмы доносятся голоса Морева и прораба - видимо, обсуждают план работ. К счастью, хотя бы общение с прорабом Морев пока оставил себе.

Я уже подхожу к лестнице, как мимо проносится Артемьева.

- Яна Владимировна, все в порядке? - окликаю ее, по походке уже понимая, что нет.

- Где Захар Григорьевич? - сверкает она глазами.

- Что бы вы ни планировали ему сказать, давайте сначала обсудим у меня в кабинете.

- Спасибо, Софи Максимовна, но я только что уже переговорила со снабжением и узнала все, что требуется. И это уже какой-то цирк!

Администратор за стойкой оказывается более сговорчивой и запросто указывает пальцем на местоположение Морева. Яна Владимировна рывком открывает дверь. Я следую по пятам.

Перед нами Матвей Андреевич, Морев и прораб. Последний - симпатичный молодой мужчина в джинсах и поло, который приезжает каждый день на кабриолете. Все трое стоят у стола в центре большого пространства, которое некогда было тремя кабинетами.

На столе разложен, полагаю, план новой клиники. При нашем появлении мужчины замолкают и оборачиваются.

Морев сразу же хмурится, реагируя на конкурента, но затем берет себя в руки и смягчает взгляд.

- Что случилось?

- Я правильно понимаю, что мой кабинет теперь будет рядом с процедурной? - голос Артемьевой разносится по всему этажу, и я спешу прикрыть за собой дверь. - Это шутка такая?

Прораб пожимает плечами и утыкается в план, а Морев, сузив глаза, скрещивает на груди руки.

Как раньше.

Челюсть сводит раньше, чем я успеваю успокоиться.

Глава 9

Захар

Я отрываю глаза от плана здания и оборачиваюсь.

Эту чертову фурию, чей голос выткан из лезвий, я узнаю уже по шагам. Не понимаю, зачем постоянно орать. Она, блядь, не на митинге находится.

Когда я размышлял, хочу ли собственную клинику, одним из первых пунктов «за» была возможность вышвыривать за дверь тех, кто раздражает. И чтобы это была достаточная причина. В противном случае, я мог бы устроиться в топовую клинику, набрать часов побольше и заниматься тем, что действительно люблю - лечить пациентов. Имея при этом нормированный рабочий день и беззаботный отпуск.

- Я правильно понимаю, что мой кабинет теперь будет рядом с процедурной? Это шутка такая? - повышает она голос сразу же.

Помещение достаточно просторное и пустое, чтобы подарить нам ещё и эхо. А ведь проснулся я без боли, мой приступ закончился. Будет форменной несправедливостью, если эта женщина его спровоцирует.

Собираюсь уволить ее немедленно и вернуться к обсуждению наших возможностей для небольшого дневного стационара, как вдруг в помещение влетает Софи с круглыми глазами и почему-то - с шаурмой. Закрывает дверь.

Впрочем, я как раз не против ее присутствия. На контрасте с Артемьевой голос Зиминой обычно не провоцирует, а дарит пылающей голове штиль.

Ладно. Если получится погасить конфликт без вышеупомянутого цирка, никто сегодня не вылетит.

- Яна Владимировна, вы собираетесь скандал устроить? - говорю нарочито тихо, но совсем не доброжелательно. - Зачем?

- Потому что мой кабинет трогать нельзя! У меня запись на три месяца вперед! Люди приезжают ко мне из других районов и городов! Я не собираюсь принимать пациентов возле процедурной, где каждые десять минут кто-то падает в обморок и кричит!

Мот делает вид, что его происходящее не касается. Более того, он явно угарает, потому что идея купить свою клинику ему сразу не нравилась. Волокиты дохрена, едва ли хватит сил на пациентов. И как вдруг выяснилось, ты не можешь уволить всех к черту, потому что, будучи у власти, невольно начинаешь считать бабки.

- Мадэ, - выдыхаю сквозь зубы. По-китайски это означает что-то вроде «вот дерьмо». И громче: - Во-первых, у нас никто не падает в обморок каждые десять минут.

- А дети? Они плачут!

- Дети сдают кровь натощак, до девяти обычно со всеми детскими истериками покончено. Во-вторых, это временно.

- Временно - это сколько?

Не насилием, но усилием.

Я перевожу взгляд на прораба, тот пялится на схему так, словно видит ее впервые, и называю число с потолка:

- Пару месяцев.

- Пару месяцев?! - Артемьева театрально смеётся. - Вы вообще понимаете, как устроена косметология? Люди приходят не только за уколами, но и за атмосферой, комфортом и приватностью!

- Именно поэтому ваш новый кабинет будет больше нынешнего почти в полтора раза.

Она закрывает рот и дарит человечеству паузу.

- Это правда? - настороженно уточняет. - Так а... лазер? Про него тоже «временно» забыли? Я не буду работать без нового лазера, - она, копируя мою позу, тоже скрещивает руки на груди.

Твою мать.

- Яна Владимировна, обычно я не отчитываю коллег прилюдно, считаю это унизительным. Но сегодня вы перешагнули грань и находитесь в шаге от увольнения, поэтому я это сделаю. В качестве знака уважения - в виде

Она не меняется в лице, но самую малость бледнеет. Попалась. Хмурюсь, делаю шаг вперед.

Что, будешь угрожать увольнением? Рискни. Да, на рынке труда тебя с руками и ногами оторвут - факт. Вот только ближайшая подходящая клиника находится в часе езды. Все медики, прописанные на районе, у меня в кармане. Разумеется, я просмотрел анкеты, чтобы понимать рычаги давления.

Тебе конец. Я вздергиваю бровь.

- Увольняйте! Пациенты уйдут за мной! - выпаливает, впрочем, без былой уверенности, и меня уже не остановить.

- Может быть, и уйдут, а может, и нет. Я готов проверить, а вы?

Мы играем в гляделки, и она, наконец, моргает. Краем глаза я замечаю напряженную Софи. Если она продолжит изо дня в день так сильно сжимать челюсти, заработает себе хроническую головную боль. Дело в ипотеке? Я одариваю девушку подбадривающим взглядом, но он действует на нее странным образом: Софи отводит глаза и жадно кусает шаурму.

С невозмутимым видом начинает жевать. Стирает соус с губ, после чего прораб вдруг перестает делать вид, что изучает план.

Что происходит?

- Но я всегда так общаюсь, - беспомощно разводит руками Артемьева, оглядываясь в поисках поддержки. - Ничего личного, Захар Григорьевич, привычка у меня такая. Софи Максимовна?

Софи быстро проглатывает и кивает:

- Такая манера, это правда.

- Сделаем так: пока не привыкнем друг к другу, все вопросы решаем через Софи Максимовну. Вы ей доверяете?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Полностью.

- Я тоже.

Софи вдруг давится, начинает кашлять, извиняется и вылетает в коридор. Надо будет ей сказать, что не стоит так упахиваться ради повышения. Ну да, ремонт, бардак, конец света локального масштаба. Что теперь?

Обедать надо нормально.

- Если бы вы обратились к Зиминой сразу, она бы сообщила, что закупку лазера не отменили, а перенесли на конец лета, - заканчиваю я.

- Перенесли? - Артемьева переспрашивает всё ещё с недоверием, но значительно осторожнее. - Вы вчера подписали счет на неврологическое оборудование почти на двадцать миллионов!

- И это ещё не все. Я вас понимаю: чтобы конкурировать на рынке, нам нужно современное оборудование, и держу в голове ваш список. Услугами косметологии я пока не пользовался, но могу предположить, что летом пациентки по большей части отдыхают. Приглашайте их на осень за новыми процедурами. К тому времени все образуется. А кто вам, кстати, из снабжения сливает суммы?

- Я.... В смысле... Семенов никогда не скрывал от нас траты. Хорошо, я просто хотела напомнить, что мое направление в клинике ведущее.

- Яна Владимировна, ко мне приходят люди, которые не могут спать из-за боли. Иногда - месяцами. Давайте не будем меряться важностью направлений.

Она кивает и, наконец, уходит. Дверь закрывает плавно, без хлопка, а я закатываю рукава рубашки. Жарко.

- Жесть, - бормочет прораб якобы себе под нос. - Неужели косметология приносит столько денег?

Чтобы такое терпеть.

- Приносит и ещё как, иначе бы я не планировал снять для нее соседний корпус.

Подальше от главного, в котором буду работать сам.

- Аппетит пришел во время еды? - усмехается Матвей. - Кто-то собирался сосредоточиться на неврологии.

- Увидел возможный размах. Давайте продолжим - время.

Перед тем, как попрощаться, возникает пауза. Прораб явно мнется, после чего произносит:

- Захар Григорьевич, а кто эта девушка, что заходила?

- С какой целью интересуетесь?

- Понравилась, - улыбается он.

- Артемьева? Она замужем, насколько могу знать из личного дела, удачно.

- Нет, не косметолог. Блондиночка, - показывает ребром ладони длину волос.

- Софи Максимовна, наш директор, - Матвей всегда для удобства сокращает ее должности. Я - нет. - Хорошая девушка, не вздумайте обидеть.

- Ни за что! Глаза у нее красивые, взгляд цепляет. Кольца на пальце вроде нет, хотя сейчас их редко носят.

- Она не была замужем, воспитывает дочь вроде бы, - накидывает Мот.

- Большой минус, конечно, - морщится.

Пустые разговоры раздражают, и я предупреждаю:

- Вот и не связывайтесь.

Глава 10

Захар

Эксперимент 2. Благодаря неправильной работе меланоцитов, рыжие - терпимее к боли.

По крайней мере, так утверждают ученые, которых хлебом не корми, дай помучить безвинных мышей. В этот раз досталось рыжим.

Меланоциты - это клетки, отвечающие за пигмент. Именно благодаря их косячной работе у некоторых из нас есть веснушки, светлая кожа, повышенный риск сгореть до костей за двадцать минут нахождения на солнце и, предположительно, способность дольше терпеть боль.

У меня из списка выше - комбо.

Если у Бога есть чувство юмора, то здорово он придумал: рыжие волосы, словно пламя, охватившее мою голову в моменты приступа. При этом я функционирую. Полагаю, какой-нибудь жгучий брюнет на моем месте давно бы сдулся.

- «Не связывайся»? - передразнивает Матвей, когда мы заходим в кабинет гинекологии, который временно занимаем. - Что бы это значило?

- Ты о чем?

В дни штиля кажется, что мир в руках пылает, хочется всего и сразу. Девять из десяти человек так живут каждый день.

- О твоем ответе прорабу. Ты ведь не запал на директора?

- Я? На Софи Максимовну? Боже упаси, мне только романа директора с прорабом в клинике не хватает. Кроме того, Логинову лучше заниматься работой, сроки поджимают. Мне срочно нужен нормальный кабинет. Да и всем остальным тоже.

Смотрю на часы - время ещё есть, и я уточняю:

- А с чего ты вообще сделал такие выводы?

- Не знаю, она странно на тебя реагирует. Вы не были знакомы раньше?

Он пытается устроиться на гинекологическом кресле, чтобы вздремнуть - разница во времени однажды доконает Матвея, человек уже пять лет работает на два города. Ему неудобно, поэтому спрыгивает.

- Нет. В каком смысле странно?

- Разглядывает, боится.

- Тогда на меня здесь все странно реагируют. Ну и разглядывают, потому что вот, - указываю пальцем на волосы. - До того, как я начал носить линзы, люди буквально зависали на моей ярко выраженной гетерохромии. Чтобы выровнять цвет, приходится покупать темно-карие.

- Как скажешь. У меня самолет утром, так что я сейчас соберу вещи, не против? У тебя когда консультация?

- Через пятнадцать минут.

Переезжая в Питер, я передал часть пациентов коллегам, которым доверяю как себе, но некоторых сохранил в

- Ага, успею.

- Юльке и Андрею «привет» не забудь передать.

- И «привет» передам, и лего уже упаковал, - бубнит он, отсоединяя ноутбук. - Юля опять будет пытать насчет твоей тайной подружки.

Усмехаюсь.

- Я переехал не из-за девушки, вернее, не только - ты ведь знаешь, в каких мы отношениях. И если вдруг решу жениться, Юля узнает первой.

- Вот спасибо, бро, - бубнит он. - Непривычно, что тебя больше нет в городе. Что ты здесь.

- Мне самому непривычно, но так будет правильно.

- Ладно, до связи тогда. - Он подходит, и мы с хлопком пожимаем руки.

С Матвеем Адомайтисом мы дружим сто лет, ещё с тех пор, когда только планировали поступать в медицинский. Прикрывали друг друга, где-то подтягивали, иногда мозги вправляли. Они с Юлей рано стали родителями, и я искренне считал их жизненный план сомнительным, а их двоих - идиотами, но стоит признать: Андрюха получился клевым мальчуганом. Пацан буквально рос на моих глазах, и они даже заставили меня стать крестным.

- Персоналом не разбрасывайся, не забывай делегировать и береги дурную голову.

- Тебе удачно долететь. «Привет» передал... что ещё? Вроде все пока.

- Все будет нормально. Только... обрати внимание, что тебя боятся. Это может и неплохо, но тебе нужны люди, которым сможешь доверять. Если директор боится рассказать о просчетах, это чревато.

- Слушай, я ведь учился в школе с одной Соней Зиминой.

- Так.

- Но это не она. На всякий случай я проверил, эта Зимина родилась в Питере, а мы учились в Красноярске, то есть это не может быть она. К счастью.

- Не ладили?

- Не особо. Лет до шестнадцати я вообще с девчонками плохо ладил.

- Половое созревание много что меняет, - ржет он.

- Разве что с Оксаной.

- Да забей ты уже на нее. Ладно, время. Мне пора.

* * *

- Ты вообще здесь? Ау, Захар!

У нас с Оксаной есть правило - кто не держит мундштук, тот рассказывает что-то интересное. К подборке тем мы подходим осознанно: никакой ерунды, политики и пошлятины.

Перевожу взгляд с подсветки уличного кафе на хорошенькую миниатюрную брюнетку слева. В крови Оксаны намешаны русские и узбекские корни, и она, как и положено метискам, выглядит исключительно. Миндалевидные глаза, маленький рот, черные, словно ночь, прямые волосы.

- Физически - безусловно. Работы море, малыш. Дай мне время.

Она закатывает глаза и шумно выдыхает. Капризничает.

У моего отца было мало друзей - отец Оксаны один из тех немногих, кто входил в это скромное число - два. Он часто бывал у нас дома, и виделись мы с Оксаной, соответственно, тоже нередко.

Когда-то давно, лет в шестнадцать, я был ею предельно очарован, немало фантазий с ее участием посетили тогда мою дурную голову, и так они меня будоражили (особенно ночами, но и не только), что я даже пригласил ее на свидание. В конце которого объевшаяся сладостей и счастливая Оксана взяла меня за руку и поведала, что если бы не мои веснушки и разноцветные глаза, я стал бы идеальным бойфрендом.

Кто же эта смелая женщина, которая рискнет размножить мою, без всякого сомнения, выдающуюся генетику? Мы до сих пор частенько задаемся этим вопросом.

Мои глаза устали после целого дня в линзах, и я их снял. Официантка, прибирающая наш стол, в третий раз залипает на них - подмигиваю, и она, смутившись-улыбнувшись, поспешно отворачивается, чтобы бросить на меня ещё один томный взгляд.

- Ты что, прямо сейчас с кем-то флиртуешь? Блин, серьёзно?

- Да брось, у меня хорошее настроение. Ты была права - в северной столице я пользуюсь куда большим спросом.

- Здесь просто людей больше, самых разных. Народ привыкший и не к такому.

Оксана переехала в Питер два года назад, но старается вести себя как местная. Таскает меня по самым модным заведениям, знакомит с выдающимися друзьями. Точнее, пытается. Мне правда некогда. Будучи сибиряком, выращенным в суровых морозах, я спать спокойно не могу, пока не налажу быт и доход.

Я всегда и везде даю результат. Но так как это первая моя клиника, мысли в голове бродят разные.

- Обиделась? - подсаживаюсь ближе, затягиваюсь и выдыхаю в сторону фруктовый дым. - Ты знаешь способы быстро и надолго вернуть мое внимание. Все в твоих прекрасных руках, только свистни.

Поправляю ремень, и Оксана смеётся, весело запрокинув голову. Кладет ладонь на мое бедро, забирает мундштук и, не сменив насадку, тоже затягивается.

- Мы редко видимся, я успеваю позабыть, какой ты «романтик».

- Не вопрос, напоминаю. Ты сексуальна и горяча точно так же, как обычно.

- А ты как обычно готов.

- Абсолютно. Лично мне даже головная боль не мешает.

Дружба между мужчиной и женщиной держится на разных столпах, и споры тут столь же полезны, как комментарии в интернете про мигрень. Шума много, смысла нет, каждый третий советует прилепить прищепки на брови. Люди разные, и жизни живут они разные. Но наша с Оксаной держится на моем периодическом желании на ней жениться и регулярном, иногда маниакальном, - с ней трахнуться. Что я в секрете не держу. Если женщина свободна и предложение уместно, то зачем скрывать такие вещи.

Она поставила условие, что отдастся мне только после ЗАГСа.

Да не вопрос. Жду теперь, когда созреет до брака.

- Только после того, как на моем пальце засияет бриллиант.

- Скажи размер кольца.

Она улыбается, а я накидываю:

- Это была бы красивая история семьи - дружили с детства, а потом чувства взяли верх.

- Вот только у тебя нет никаких чувств ни к кому. Чудовище ты, Захар Григорьевич!

- Ага, ну конечно. Оскорбления пошли. Сколько тебе уже, мадам? Тридцать два?

- О-о-о! Начинается!

- Ну давай, стрекоза, побегай от счастья ещё пару лет. Потом посмотрим, что ты скажешь про чудовище. Будешь ещё меня уговаривать.

Она толкается локтем, и я усмехаюсь. Официантка что-то рассказывает про меня другим официанткам, они здесь все исключительной внешности. Оксана двигается ближе и выдыхает дым в лицо. Иногда она по-женски забавно меня ревнует, и это льстит.

Откашливаюсь и тянусь за вибрирующим телефоном.

- Ну уж нет! Твоя очередь рассказывать что-то интересное! Нет-нет, Захар, только не телефон снова. Я уйду. Честное слово, если ты ещё хотя бы раз достанешь мобильник, я встаю и

- Малыш, когда ты сдашься и упадешь в мои сети и мою кровать, тебе же лучше, чтобы у меня что-то было. Твой батя не согласится содержать нас обоих.

- Согласится. Вот увидишь.

Едва не передергивает от одной мысли. Долгое время я был зависим от своего отца, как и все дети. Целую Оксанку в лоб и листаю уведомления. Она тут же отодвигается, хмыкает. А потом встает и начинает громко копаться в сумке.

А там сообщение от прораба:

«Прорвало отопление на третьем этаже. Решаем вопрос».

Твою мать.

- Захар, я все же поеду. Когда появится желание поболтать именно со мной, напиши, пожалуйста.

- Хорошо. - Тоже подскакиваю. - Я вызову тебе такси.

Сам пишу: «Сейчас буду».

- Что-то случилось?

- Сложности с ремонтом, разберусь. Но надо съездить, проверить.

Очевидно, что Оксана обиделась, и чтобы не тратить время на оправдания, показываю ей экран.

Прораб Артем Логинов: «Можете не дергаться, уже работаем».

Ну конечно, блядь.

Пишу: «Выезжаю».

- Жесть. Может, докинешь меня хоть?

- Крюк будет большой. Но я тебя посажу в машину. - Добавляю машинально: - Извини.

Уже вызываю ей бизнес через приложение и прошу жестом счет.

- Да ничего. Ты знаешь, что становишься похожим на наших отцов?

Можно подумать, у меня без этого было хорошее настроение.

Прораб Артем Логинов: «Ваш директор уже здесь».

Глава 11

Софи

- София Максимовна, это Артем Логинов, прораб. Вы извините, что звоню так поздно.

Одиннадцать скоро, я уже посмотрела на время, когда зазвонил мобильник - номер неизвестный. Как раз присела на кровать, чтобы следом прилечь.

Прораб. Вздыхаю - вряд ли это хороший знак. Его голос звучит торопливо, поэтому не трачу время на приветствия:

- Что там?

- На третьем этаже прорвало отопление. Стояк пока не перекрыли, вода пошла к лестнице. Вы знаете, где запорная арматура? Сказали, что вы...

- О! Уже звоню охране и сантехнику. Электрику на третьем не трогайте мокрыми руками! И... сфотографируйте место прорыва! До того как начнете убирать!

- Что там? - заглядывает в комнату бабуля.

- Небольшая авария. Сейчас, разберусь.

- Это Семенов сломал напоследок, - сразу же выносит вердикт она.

Бабуля обожает смотреть детективы и во всем видит двойное дно.

- Не хотелось бы так думать о бывшем боссе.

- Сообщи новому начальству. На всякий случай.

Кивнув, я вызываю сантехника, а потом размышляю полминуты. Там целая бригада рабочих, опытный подрядчик. Не в первый раз, наверное, решают проблему.

Блин. Ни фига они не сделают как надо, кого я обманываю?

Натягивая джинсы, я уже знаю, в чем дело, и отлично представляю, что увижу: старые трубы и латки. Капитальный ремонт нельзя было откладывать бесконечно, Семенов просто удачливый засранец - вовремя от нас избавился. А Логинов, хоть и опытный спец, но не знает, где и что мы чинили.

Стараюсь двигаться как можно тише - Лиза видит сладкие сны, у нее режим. Шепотом даю указания бабушке и выбегаю на улицу.

Это далеко не первый подобный звоночек - не зря мы почти не пользовались третьим этажом. Номер сантехника и аварийной службы у меня в избранном. И все же, аварии всегда не вовремя.

До «Искреннего сердца» я добираюсь раньше сантехника и сразу замечаю на парковке кабриолет прораба. Проношусь мимо и обнаруживаю его самого в вестибюле. Как же звать? Не помню... Артем? Отчество не называл.

- Здравствуйте. Идемте в подвал, у меня есть ключи, - бренчу ими.

- София, вы что, пешком прибежали?

- Лучше Софи. Живу буквально в соседнем дворе, - слегка запыхавшись, поясняю. - Идемте же скорее!

Спускаемся в подвал. Он сырой, как и все подвалы, неприятно здесь находиться. Следующие пятнадцать минут я отчаянно названиваю сантехнику, потому что Артем никак не может провернуть вентиль, который заклинило. А второй, что проворачивается легко, воду не перекрывает. И я вообще не понимаю, зачем он здесь нужен.

- Слева? Тот, который слева крутить? - кричу в трубку. Как шумно, голова начинает болеть. - Вода ещё сильнее тогда бежит! Что? Так и должно быть? - И рабочим: - Сильнее крутите!

Я дважды вылетаю на крыльцо проверить, не приехал ли сантехник. Наконец, он прибывает с разводным ключом, хрясь, и под жуткий скрежет проблему, наконец, удается решить.

Поднимаюсь на второй этаж и бегу по нему, открывая двери и оценивая ущерб.

В дверном проеме кабинета физиотерапии беззвучно ругаюсь. На полу сантиметр воды, вдоль стены тянется мокрый след. С потолка капает. Потеряли физиотерапию.

Сердце гулко колотится, когда приближаюсь к УЗИ. Ну пожалуйста, пожалуйста...

- Артем! - кричу, застыв на пороге.

- Что?

- Сюда! УЗИ!

- Что с ним?

- Арендованное! Я не хочу объяснять владельцу, почему оно утонуло!

Я слышу смех и подгоняю:

- Его надо унести первым делом!

Закончив с осмотром второго этажа и раздав указания, поднимаюсь на третий - здесь воды уже почти по щиколотку. Параллельно скидываю прогноз Ольге Андреевне, бедняга читает, но ничего не пишет.

Дадим ей время.

На третьем дорогостоящего оборудования нет, но зато здесь архив и комплектующие. Не говоря уже о документах.

Чёрт. Я уже набрала сообщение о переносе всех пациентов, но удалила. Вдруг выкрутимся? Надежда умирает последней. Аж кожу покалывает от напряжения и нежелания этим заниматься. Но это все утром, а пока хорошо бы спустить вещи из пострадавших кабинетов вниз.

Артем с командой работают в поте лица, то и дело до меня доносятся их комментарии о том, какой кары заслуживает наш сантехник, и вообще, таких нужно из профессии выгонять с публичным позором. Если бы он заподозрил, какой бюджет мы выделяем на эту сферу (две бутылки портвейна), он бы заговорил об увольнении других сотрудников.

Но что уже тут поделаешь. Следующий кабинет по курсу - гинекология. Невольно вспоминаю, по какой причине мы потеряли нашего гинеколога: пока шел прошлый ремонт, она принимала своих пациенток в другой клинике, и кто же будет ее винить?

Выхожу из кабинета Морева с двумя ноутбуками. Надо их спустить вниз...

- Нет! - кричу. - Мониторы нужно сложить в ординаторскую! И осторожнее, лестница мокрая!

За стенкой что-то сверлят, что-то падает, слышатся возгласы рабочих, мол, обалдеть, какое недоразумение!

- Потише там! - рявкает проходящий мимо прораб. Потом вдруг прикусывает губу и недовольно косится на дверь. Прыскаю - это забавно.

- Обещаю, мы подтянем русский

Запомнил, надо же.

- Ну почему же, очень даже по-русски они выражаются. Культурным людям, видимо, никогда не приходилось в первом часу ночи чинить старые трубы. - Сжимаю зубы и вздыхаю. - Мне нужно с утра сообщить врачам и пациентам, что приемы переносятся, поверьте, в моей голове звучат слова и пожестче.

- Ни за что не поверю.

Я воинственно сдуваю прядь с лица, сетуя, что не прихватила ободок и заколки, а завязать хвост длины не хватает. В этот момент замечаю рабочих, которые должны заниматься оборудованием.

- Эй! Вы же уже оттащили УЗИ? Скажите, что аппарат в безопасности?

Тут-то меня и застает Морев. Кричащую, взлохмаченную и дрожащую то ли от неожиданности, то ли от холода.

- УЗИ внизу! - рявкает рабочий недовольно.

- Спасибо! - отвечает Морев в том же тоне, и я опускаю глаза. - Что в итоге случилось? - перекрикивает дрель и смотрит на прораба, и я, обрадовавшись, что можно помолчать, тащу ноутбуки к коробке.

Артем рассказывает, что прорыв был не из-за ремонта, что трубы старые, все сплошь на хомутах и старых латках, и что даже хорошо, что это случилось сейчас, но половину этажа придется разворотить.

- Я сделала фотографии, - включаюсь, проходя мимо. - Если будет нужно.

Когда Морев переводит на меня глаза, поясняю:

- Решила также сложить пока вещи по коробкам, спустим на первый этаж в безопасность.

Он продолжает на меня смотреть. Оценивает внешний вид. Мокрую обувь. Ещё бог знает что. Проскальзывает неприятная холодная мыслишка - он ведь не думает, что я под шумок шарюсь в его вещах? Что решила что-то украсть? Я вообще могу уйти домой. Или ещё лучше - уволиться! Или....

Морев говорит:

- Значит, это не первая такая авария?

Пара мгновений промедления, и я качаю головой, пожимаю плечами, дескать, со мной вы не советовались, когда покупали клинику. И зря.

- Кого обычно в таких случаях вызывали? Кроме сантехника.

Мешкаю.

- Никого.

- Подождите. То есть вы раньше приезжали сюда одна? Сколько раз?

- Три. Ну, может быть, четыре.

Его глаза разноцветные, как раньше. Значит, линзы носит, шифруется. Артем пялится на него с явным непониманием - так бывает, когда в человеке что-то изменилось, но сходу не соображаешь, что именно. Прическу сменил? Ухо проколол?

Глаза у него странные, хочется подсказать.

- Обычно аварии случались днем, мы успевали быстро ликвидировать. Что вы смотрите? А кого я вызову? Врачей? Сестер? Семенов приезжал ближе к утру. Ольга Андреевна в курсе, но пока не отвечает. Ей нужна минутка поплакать. Шучу.

Вообще-то нет.

Морев моргает, потом кивает и приглашает Логинова пройтись. Тот оборачивается ко мне напоследок, и я тычу пальцем на глаза. Не поймет - пусть сам догадывается.

Но вообще - с какой стати он приперся? Артем сказал, что написал боссу, дескать, все под контролем. Семенов всегда говорил, что нет такого дела, какое бы нельзя было оставить до утра. Обычно к утру и правда мы все решали.

А этот носится, тоже что-то делает. В какой-то момент я замечаю Морева с кувалдой в руках и замираю.

Честно говоря, это последнее, что я ожидала увидеть сегодня ночью.

Он что-то говорит рабочему, поднимает инструмент и с одного удара пробивает гипсокартон.

Даже мои кошмары были как-то попроще. Он очень, очень странный невролог. Быстро отворачиваюсь и возвращаюсь к работе.

Когда мы вновь встречаемся с Моревым, рабочие уже перестают громить гипсокартон и теперь убирают мусор, врубив строительные пылесосы. Я заканчиваю паковать вещи по коробкам и искренне надеюсь, что вот-вот отправлюсь домой.

Его черные джинсы слегка запылились, белая рубашка закатана до локтей. Волосы слегка растрепались, и я быстро поправляю свои, не чтобы ему нравиться. Все, что плохо, будет отмечено.

- Вы ещё здесь? - бросает он не вопрос, а претензию.

- Заканчиваю. Надо только спустить все это.

- Сейчас решим. Вы за рулем?

- Нет, пешком, но помните, что я живу недалеко?

- Тогда подождите в ординаторской, я вас докину.

- Необязательно.

Он смотрит мне в глаза предостерегающе, напоминает:

- Три часа ночи, Софи.

- И вы не обязаны в три часа ночи таскать коробки, вы руководитель.

- Так-то вы тоже не на должности грузчика здесь. Что поделаешь, ЧП.

- Коробки не тяжелые, я бы справилась.

- Не сомневаюсь. Справьтесь, пожалуйста, с чайником. Нам всем не помешает передышка.

Морев напрягает ещё одного парня, и они быстро спускают подписанные мною коробки в ординаторскую, складируют в углу.

Я же завариваю чай и думаю о том, что клиника - как живой организм, полный таких сложных процессов, что диву даешься: как он вообще функционирует? Чудо какое-то. Управлять им, латать его, заботиться, да хотя бы просто поддерживать на плаву - ежедневная невыносимая нервотрепка. До того момента, пока не начинаешь относиться к ней, как к дому. Не знаю, как ещё объяснять, зачем я все это делаю, но когда в доме случается ЧП, действуешь. Здесь логика та же.

Артем появляется в тот момент, когда я, закончив с приготовлениями, плюхаюсь в кресло и набираю сообщения.

- Устали? - спрашивает он, взяв пластиковый стаканчик с чаем и присев на чистый диван в рабочей одежде. - Часто трете лоб.

- Да? Голова побаливает, нужно выпить таблетку.

- На сегодня все, вам бы домой, выспаться.

- Так и сделаю, насколько это возможно, конечно. Но сначала напишу предупреждения медикам и план работ администраторам. Утро выдастся жарким.

Морев заходит в ординаторскую и берет свой стаканчик.

- Спасибо.

- Не за что, - говорю отрывисто. - У нас с утра семь УЗИ подряд, какое невезение. Куда бы переставить... Попробую разрулить.

И в тот момент, когда мне кажется, что большее зло позади и что скоро я отправлюсь домой, ничего страшного не случится, и Морев продолжит вести себя разумно (как во время ссоры с Яной Владимировной), Артем вдруг произносит:

- Отпустите уже Софи, у нее голова болит.

Да, он пытается помочь. А ещё - быть милым, и быть может, он так закидывает удочку, чтобы подбросить меня до дома. Я ведь сообщила, что живу недалеко, и это отличная возможность совершить подвиг (вряд ли бы кто-то хотел на его месте тащиться сейчас в другой конец города, а тут быстро и просто). И я бы, может, даже согласилась - вряд ли он маньяк. Но эта фраза становится отправной точкой для страшных последствий.

Потому

Глава 12

Теперь Морев смотрит очень внимательно, целенаправленно в мои глаза, будто там что-то написано. И я каким-то чудесным образом умудряюсь не замереть и не закричать.

- Ничего страшного, - отмахиваюсь словно от пустяков, начинаю подниматься. - У меня часто такое, пройдет.

- Насколько часто? Сядьте ровнее, пожалуйста.

Он подходит совсем близко и тем самым запирает меня в кресле, склоняется. Я отвожу глаза, пока он вглядывается. Рецепторы обостряются. Я говорю себе, что сейчас все иначе, и раз он меня не узнал, бояться нечего.

- Захар Григорьевич... - действительно называю его по имени, надеясь, что голос звучит беспечно. - Мне некомфортно.

- Все в порядке, - его голос звучит тише и на октаву ниже, и от этого я как раз-то и ломаюсь, вздрагиваю. Его голос каким-то непостижимым образом успокаивает. - Я в курсе, что глаза выглядят странно. Я иногда ношу линзы и меняю цвет глаз. Можете не скрывать эмоции, любопытство меня не обижает.

Видимо, ужас он все же прочитал в глазах, не зря же так вглядывался. И истолковал его по-своему. Нутро стягивается в крепкий узел, я изо всех сил напрягаю пресс, и головная боль усиливается.

- Никакой магии, - продолжает он с легкой улыбкой, - всего лишь офтальмология.

- Я так и понял! - восклицает Артем. - Но поначалу вы меня смутили, конечно. Такого я прежде не видел.

- Редкое явление, понимаю. Идемте, - это он уже обращается ко мне. Потом оборачивается к прорабу: - Тогда на выходных начинаем менять трубы. Какое счастье, что отопительный сезон почти закончился.

- Ага. На выходных. Софи, мы рассчитываем на вашу помощь, - надеюсь, шутит он.

- Это вряд ли, - пожимаю плечами. - На выходные у меня планы с дочкой.

Артем как будто хочет что-то добавить, но Морев повторяет мне свою просьбу, я вновь отказываюсь, но это в конце концов выглядит глупо, и мы отправляемся в процедурную за таблеткой. Это недалеко.

Он включает свет, предлагает жестом усесться на кушетку, а сам закрывает дверь и начинает тщательно мыть руки.

Это. Ещё. Зачем.

- Мне помогает нурофен, - быстро сообщаю.

Он натягивает перчатки, и я добавляю:

- И я уже поеду домой. Правда, очень устала.

Я хочу обратиться к нему по имени, чтобы акцентировать внимание на своем желании, но не могу произнести второй раз за пять минут слово «Захар». Вот не могу и все! Не слушается рот, голосовые связки обмирают. Момент упущен, я выгляжу мямлей, сама виновата.

- Боитесь врачей?

Тебя.

- Да. До смерти.

Он усмехается, на целое мгновение становясь забавным, и у меня две вселенные сталкиваются, крошатся, я пытаюсь притянуть одно к другому и начинаю сходить с ума. Тру виски машинально, и он хмурится.

- Интересный тогда выбор профессии. Вы проходите какой-то курс: столкнуться с собственными страхами?

- А вы меня забалтываете перед трепанацией? - киваю на перчатки.

Его широкая улыбка оголяет ряд ровных белых зубов.

- Я не занимаюсь такой гадостью, но меня беспокоит ваша боль.

- Она не такая сильная, некоторые страдают сильнее.

- Ошибка думать, что раз кто-то страдает сильнее, то и я потерплю. У боли нет рейтинга. Она либо портит качество жизни, либо делает ее невыносимой.

Вновь приближается.

- Я не прохожу никаких курсов, просто помогать пациентам - и быть пациентом - это разное. Нелогично?

- Думаю, во всех поступках есть логика, иногда она неочевидная. Не бойтесь, я действительно квалифицированный невролог.

- Ну да, я видела ваш диплом.

- Я его не купил.

- Допустим...

Он просит следить взглядом за кончиком своего пальца, медленно водит им вправо и влево, затем вверх.

- Тошнота бывает?

- Нет.

- Свет раздражает?

- Иногда.

- А звук?

Задает ещё несколько вопросов о характере боли. Я отвечаю, а он одновременно наблюдает за глазами, потом просит улыбнуться, поднять брови и ненадолго зажмуриться.

- Что ж, инсульта нет.

- Вау, спасибо.

- Пожалуйста. Для трех часов ночи диагностика вполне достойная.

Сдерживаю улыбку. Наверное, в рутинных действиях врача есть особая магия: он говорит, что-то спрашивает, кивает, и ты отвечаешь. И это снова странно. А ещё дело в усталости, недосыпе и каком-то общем дурацком самочувствии...

Он нормальный. Черт, он совершенно сейчас нормальный, обычный, даже приятный врач, который хочет помочь. Как же так?

* * *

- Фу! Эй, конченная, это от тебя воняет плесенью? Пиздец.

Он выбрасывает свою куртку в урну и отправляется домой раздетым в мороз.

Нюхаю, нюхаю свою куртку, кофту, шапочку в туалете и не понимаю. Просто не понимаю. Почему все смеялись. Почему никто теперь не вешает свою куртку рядом с моей.

* * *

Я делаю вздох и захлебываюсь, ощущая себя оглушенной.

Он произносит:

- Очень напряжены жевательные мышцы. Не бойтесь, пожалуйста, смотрите: только пальцы. Инструментов нет. Я просто аккуратно посмотрю.

Он начинает ощупывать мои скулы, подбородок. Я отшатываюсь и, видимо, глаза таращу, потому что он продолжает забалтывать:

- Непривычно немного, да? Вы не были у невролога?

Качаю головой. Его разноцветные глаза очень внимательные.

- Сейчас я проверю жевательные мышцы изнутри. Если неприятно - сразу остановимся. Хорошо? - Следом его пальцы очень аккуратно касаются моих скул, а потом также неспешно проникают в мой рот и ощупывают щеки изнутри. - Сильное напряжение.

Он быстро констатирует и оставляет мой рот в покое.

- Я устала и хочу домой. Дайте мне чертов нурофен или я по пути зайду в круглосуточную аптеку.

- Ещё полминуты. Засекайте. - Он нащупывает две симметричные точки на щеках, ближе к скулам, затем касается висков. - Сожмите зубы. Сильнее. Теперь расслабьте. Чувствуете, как меняется плотность мышцы? Здесь она практически каменная. Это жевательная мышца, она часто дает такую боль при хроническом напряжении.

А потом он начинает.... О, Господи, массировать.

- У людей, которые стискивают челюсти во сне или на нервной почве, она может постоянно находиться в гипертонусе. Отсюда боль в висках, скулах, иногда ощущение давления подковы на всю голову. Смотрите, я покажу, как действовать. Надавливаем здесь, потом здесь. Медленно. Терпимо больно, но без фанатизма. - Его пальцы делают плавные, довольно ощутимые надавливания, неспешный низкий голос обволакивает: - Один, два, три ... тринадцать, потом нажимаем сильнее... терпим, терпим, считаем тоже до тринадцати, ещё терпим... я знаю, больно, теперь отпускаем, снова надавливаем

По телу прокатывается дрожь, а вслед за болью по коже начинает растекаться облегчение. Он продолжает воздействовать, и на миг я закрываю глаза. Просто не могу с собой справиться. Забываю, кто он. Я чувствую только облегчение.

- И вот так пять-шесть раз подряд.

Распахиваю глаза. Мои руки вцепляются в его запястья, сжимают, и мы смотрим друг на друга.

- Стало легче, спасибо, - произношу быстро.

Он мягко улыбается. Выглядит обеспокоенным и тоже уставшим.

- Это какая-то китайская практика? Когда делают больно, а потом становится легче.

- Официальные рекомендации. - Отходит и привычным движением стягивает перчатки, озирается в поисках урны, и я указываю пальцем в нужном направлении. - Но одним массажем дело не решить, судя по мышцам, вы будто живете в режиме постоянной боевой готовности. А. - Он резко оборачивается: - Вам некомфортно находиться со мной наедине ночью?

Так искренне спохватывается, что я пожимаю плечами:

- Да нет... - Блин, слишком быстро ответила. Добавляю: - Не в этом дело.

- Вообще, все правильно. Не в том смысле, что я угрожаю вам. Но если бы моя девушка разгребала последствия ЧП одна с толпой мужиков - мне бы такое точно не понравилось.

Наконец, выбрасывает перчатки. Мне хочется сообщить ему, кому именно он только что делал массаж. Интересно, как живо он ринется мыть руки? Может, его даже стошнит?

- И что бы вы сделали?

Места, которых он касался, ноют. Мне было больно.

- Не отпустил бы. Что это за работа такая для девушки?

- Если бы без нее не обошлись?

- Составил бы компанию. У вас нет мужчины?

- С чего вы взяли?

- С того, что вы ночью здесь и ваш телефон не звонит каждую минуту.

Он выходит из кабинета, чтобы вскоре вернуться с двумя стаканами сладкого чая, который я заварила. Чай уже остыл, но все равно вкусный.

Протягивает блистер с обезболивающим. Принимаю таблетку, хотя мне значительно легче. Голова аж гудит от облегчения.

- Может быть, он на вибрации.

- Может быть, и так.

Что ж. Неожиданный ночной разговор подходит к концу. Диковато с ним общаться вот так - нормально.

Когда я пришла в ту школу, компании уже сложились, мне казалось, что я легко вольюсь, я ведь из Питера, второй столицы. Поначалу мне так сильно хотелось, чтобы он общался со мной вот так же. Очередной момент из прошлого разблокирован - я ведь даже приглашала его на день рождения.

Поднимаюсь.

- Спасибо за... помощь.

- Вам спасибо.

- Пойду гляну, не уехал ли Артем, он обещал меня докинуть.

- Хорошо. И больше не приезжайте в клинику ночью, - надавливает интонациями. - В экстренных ситуациях звоните сразу мне в любое время. У вас есть мой личный номер?

Мы стыкуем телефоны, и я сохраняю ещё один его номер.

- Я так привыкла при Семенове, вот и все.

- Отвыкайте.

В этот момент что-то где-то падает и разбивается, рабочие ругаются. Морев произносит:

- Да ёб твою мать!

Выходит в коридор и начинает ругаться с рабочими, да так резко и зло, что я, машинально прикинув на себя, сжимаюсь. Эхо усиливает его агрессию, разносит голос по пустой клинике, я быстро накидываю куртку и уношу ноги.

Глава 13

Захар

Эксперимент 3. Недосып понижает болевой порог

На этот раз к исследованиям привлекли не мышей, а самых настоящих добровольцев Homo sapiens, отчего полученные данные максимально точны.

Новость сама по себе блестящая. Значит, если не спать несколько суток, то болеть начинает ещё сильнее. Спасибо, наука, лично я об этом знал примерно со второго курса университета. Более того, активно применял в практике.

Все мои пациенты знают, как важен сон. Есть, правда, проблема: им плевать.

- Что у нас с режимом дня, Татьяна? - строго смотрю в камеру ноутбука.

Татьяна молчит, и я повторяю вопрос, добавив:

- Вы меня слышите? С моей стороны со связью проблем нет.

Вживую припереть пациента к стенке проще, но и эта онлайн-консультация в моей жизни далеко не первая.

- Ну какой режим, Захар Григорьевич, вы ведь знаете о формате моей работы! - она повышает голос, вспылив, следом довольно неудачно старается взять себя в руки: - Давайте вернемся к началу разговора. Вы... не о том спрашиваете. Какая вообще разница! Да Господи, просто пропишите таблетки! Мне очередная отмена светит, мысли там.

Барабаню пальцами по столу. Татьяна - судья, отмены ее решений в вышестоящих инстанциях приносят проблемы и стресс.

- В чем там дело, рассказывайте.

- Не могу я детей из квартиры выселить, грех этот на душу взять, хотя понимаю, что обстоятельства не допускают вариантов. Но не могу и все.

- Что там за семья, какая причина спора?

Она собирается ответить, но потом ощетинивается:

- Вы что, хотите дать совет? Мне?

- Вы же советуете мне, как делать мою работу. С чего прием начинать, какие вопросы задавать, что выписывать. Давайте вы за меня сегодня поработаете, а я - за вас, раз уж созвонились.

Поерзав на стуле, судья сменяет гнев на милость и, улыбнувшись почти кокетливо, идет на мировую.

- Извините, это из-за головы, три дня сама не своя, все бесит. Почему врачам непременно нужно знать, где я сплю и с кем? - всплескивает руками.

- Чтобы понять истоки ваших страданий.

- Сама жизнь - мои истоки.

- Глубоко, мне нравится. А теперь давайте пробежимся по презренной мелочевке: на какое время у вас стоит будильник?

Четвертый прием подходит к концу, я закрываю приложения и облокачиваюсь на спинку кресла. На длинной дистанции нужно уметь выдерживать разное - и вдохновляющие победы, и утомительную рутину. Подавляющее большинство недугов пациентов лечится наладкой режима дня и питания, большой врачебной победы в этом нет, о таких случаях не напишешь модную статью в «Цефалгию». (*Международный журнал головной боли - прим. автора).

При этом умение найти индивидуальный подход для меня самое сложное - так уж вышло, что я не эмпатичный человек. Хочешь страдать - страдай. Флаг, как говорится, в руки. Вообще плевать. Все меняется, когда дело касается моего пациента. Я принимаю ответственность и работаю так усердно, как только могу. Вернее, как необходимо. Прийти на прием сложно, но дальше я беру ответственность на себя.

До следующего созвона час.

Выпить кофе. Точно: не хватает той особенной беспросветной горечи, прокатывающейся по вкусовым рецепторам. Да

За кофе я хожу пешком через второй этаж на первый, потому что, во-первых, нужно размяться, во-вторых, получаю какое-то странное волнующее удовольствие, осматривая свои владения.

Если прелюдия - это ожидание удовольствия, то до открытия обновленной клиники я в крайне приподнятом настроении.

Когда я трудился заведующим, все было так же, но при этом совершенно иначе. Вот ведь натура человеческая - чем роднее, тем больше нравится.

С ночного потопа прошла тяжелая и суматошная неделя. Прораб ежедневно трется поблизости и не слишком умело прячет восторг от происшествия - диагностика показала, что сметы придется нехило обновить в его пользу.

Мы с командой пересчитываем расходы, меняем планы. Бухгалтер Ольга Андреевна относится к делу так ревностно, словно следующие траты будем удерживать из ее зарплаты. Медики то паникуют, то радуются, при этом умудряются работать. Все остальное, как и уверял Семенов, держится на Зиминой.

Я бы назвал фин-исп-опер директора функциональным психом. Представьте, Зиминой можно поручить любое задание, и оно будет выполнено, причем так, словно она является совладельцем. Теперь понятно, почему здесь все не развалилось к чертям раньше.

Спустя месяц работы я пришел к пониманию, что совершенно не хочу ее потерять. Несмотря на странные реакции, панический страх перед любыми медицинскими манипуляциями, временами раздражающую молчаливость и резкость.

В прошлый понедельник я записал ее к себе на прием, чтобы осмотреть уже нормально. Разумеется, бесплатно, но она отказалась. Притом, что запись ко мне на полтора месяца вперед забита, я, вообще-то, сделал усилие и нашел окошко. Не понимаю, как ещё выразить признательность. Софи ответила, что не хочет. Точнее просто:

- Нет.

- В прошлый раз было настолько страшно и плохо? - усмехнулся я, решив напроситься на комплимент.

Во время осмотра мои руки были теплыми, я всегда проверяю, прежде чем хватать живого человека. Касался осторожно и после процедуры ей полегчало. Плюс я подарил ей собственный блистер импортных таблеток.

- Да.

Улыбка сползла с моих губ. Она смотрела пустым тяжелым взглядом, стоя у двери, обернувшись в пол-оборота, потому что я окликнул, чтобы сообщить о будущем осмотре.

- Тогда готов предложить вам своего хорошего коллегу. В какой день вам было бы удобно? Я дам выходной.

- Не нужно. Это все?

Очевидно, по какой-то причине ей некомфортно общаться с людьми и ради денег она, очевидно, терпит. Да боже ты мой, как угодно, леди, с таким приятным - словно журчащий ручеек в летнем лесу, тихий прибой в темную ночь, шелест весенней листвы на пикнике - голоском ей позволено многое. В том числе не притворяться милой.

Будь такая услуга официально доступна, я бы заставил ее зачитывать мне документы с утра до вечера. А ещё сообщения коллег. Расшифровывать голосовые и перезаписывать снова. Я бы нанял ее читать мне медицинские журналы перед сном.

Ремарка - ко всему прочему я ещё левша и абсолютный аудиал. Мой отец так и не понял, как так вышло, что я родился именно у него, такого во всем стандартного.

Прогуливаюсь по второму этажу - тихо, свежо, двери кабинетов закрыты, коллеги работают. Рядом с парочкой ожидают пациенты. Нужно будет уточнить, пришли раньше или сбилось расписание.

А чуть дальше по коридору, прямо у лестницы, горько плачет девочка.

На вид лет семь-восемь, мелкая, две тонкие косички ниже плеч. Черное платье, черные колготки, черные кроссовки.

Довольно мрачная девочка.

В больнице часто плачут дети, но обычно рядом с ними в этот момент суетятся родители.

- Привет, что случилось? У вас что-то болит?

Встрепенувшись, она вскакивает на ноги, быстро вытирает щеки рукавами и поднимает глаза. Почему-то ее взгляд кажется смутно знакомым, хотя именно эту девочку я вижу впервые - обычно помню всех своих пациентов, в том числе детей.

- Ничего.

- Просто так дети не плачут.

- Не ваше дело.

- И где, вообще, родители? Юная леди, вы ведь не сами сюда пришли?

- Нет, конечно, мне восемь лет, дяденька, вы считаете, что я сама записалась на прием и приехала на автобусе? Вообще-то я умею ездить на автобусе и даже знаю маршрут, но мама говорит, что она позволит мне передвигаться по городу самостоятельно не раньше, чем поседеет. Она считает, что дети не должны самостоятельно принимать судьбоносные решения.

- Мама дело говорит.

- У меня очень умная мама, - произносит так, словно это общеизвестный научный факт. - Она на приеме, я ее жду. Вы можете идти.

- В каком кабинете?

Девочка заметно настораживается.

Лжет? Я склоняю голову набок.

- Меня зовут Захар, и это моя клиника. Не бойся, я здесь всех знаю.

- А-а-а-а, новый босс! - многозначительно кивает головой и прищуривается снова знакомым образом.

Я тоже щурю глаза, и девочка сжимает губы, осознав, что сболтнула лишнего.

- Так как ваша фамилия?

- Я не разговариваю с незнакомцами! Идите, пожалуйста, куда шли! У взрослых всегда много дел, так и займитесь ими.

- А у вас какой план? Продолжите рыдать?

- Я там, где веселье умирает, - произносит с достоинством (*фраза из сериала «Уэнсдей», Захар не в курсе - прим. автора).

Странная мрачная девочка. Не успеваю ответить, как позади раздается голос, который я узнаю из тысячи:

- Лиза, ты маму ждешь?

Артемьева выходит из кабинета.

- О боже нет, - ахает девочка, хватаясь за голову. - Только не это.

Она явно собирается рвануть к лестнице, и я, несмотря на то, что мысленно плюсую к последней фразе, преграждаю путь - не хватало ещё ей сбежать и потеряться.

- Лиза, Софи Максимовна же знает, что ты здесь? Где мама?

- А. Так вы дочка Зиминой, - догадываюсь я. Теперь сходство кажется совершенно очевидным. - Приятно познакомиться.

- Дерьмо, - со вздохом отвечает поникший ребёнок.

Глава 14

- Софи Максимовна по моему поручению уехала в налоговую, скоро должна вернуться. Позвольте пока угостить вас какао?

Лиза бросает недоверчивый взгляд на Артемьеву, и я добавляю:

- Разумеется, на территории больницы. Мама, как вернется, в любом случае первым делом заглянет в ординаторскую.

- Это правда новый босс? - полушепотом уточняет Лиза у Артемьевой и лишь после кивка соглашается составить мне компанию.

- Вы все правильно делаете, лучше подстраховаться, - нахваливаю я ее осторожность, когда мы начинаем спускаться по лестнице.

- Мама очень меня любит. Она говорит, что лучше обидеть человека, чем попасть в беду. Значит, это теперь ваша больница.

- Уже

- Круто.

- Спасибо.

- А сами вы врач? Что лечите?

Она кривится, когда указываю на голову. Не слишком солидный карьерный выбор в глазах восьмилетки.

- Я бы лучше стала судмедэкспертом.

- Я об этом думал, но в последний момент весы качнулись в сторону неврологии. С живыми хлопот больше, но они хотя бы платят. Кстати, вы часто бываете в этой клинике?

Она хихикает.

- Что смешного?

- Вы смешной! Шутите все время. И зовете меня на «вы». Ко мне никто так не обращается, я же ребёнок, а не тетя.

- На «ты» я обращаюсь только к друзьям, а мы с вами только познакомились. Так что насчет клиники?

Лиза осторожно сообщает, что раньше довольно часто приходила, но недавно мама сказала, что в «Искреннем сердце» сменилось руководство, поэтому больше приходить нельзя. Я уточняю, почему она тогда не осталась в детской комнате, и та морщится.

- Вы только маме не рассказывайте, что я плакала. Она начнет докапываться, почему, - Лиза болтает ногами, сидя на подлокотнике дивана, пока я ищу банку с какао. Оно точно есть, я видел сметы. - И подогрейте молоко, не люблю холодное.

- Как скажете. Так, а почему вы плакали?

- Не хочу говорить.

- Так. У меня есть две новости: хорошая и плохая, с какой начнем?

- С хорошей.

- Я нашел какао, молоко и разобрался, как его подогреть. Плохая заключается в том, что мне придется рассказать маме.

- Же-е-е-есть.

- Вдруг с вами случилось что-то плохое.

- Да ничего не случилось!

- Я не могу быть уверен, пока не узнаю.

Ставлю перед ней стакан с какао, ложечку, чтобы вычерпывать маршмеллоу, и пачку печенья. Варю себе американо. Она берется за стаканчик опасливо, дует, потом осторожно пробует.

- М-м-м-м!!!

- Ну? Я говорил же.

- Это самое вкусное какао в моей жизни! Как? У вас тоже есть дети?

- Увы. Но у моего лучшего друга есть сын, чуть постарше вас. Его рот закрывается, только если перед ним поставить какао и положить булку. За последние пять лет я выяснил, что маковой хватает дольше.

Причем родителей Андрея совершенно не смущает его бесконечный глупый треп, они не разрешают запирать его на балконе, пришлось взять ситуацию в свои руки.

Лиза звонко смеётся, в ее мимике есть что-то мучительно знакомое. Где, скажите на милость, я мог ее видеть?

- Ладно. Расскажу: у меня тоже есть хорошая и плохая новость.

- Давай плохую.

- Папа сказал, что больше не будет со мной разговаривать.

- Почему?

В принципе, уже понятно, что сказочный долбоеб, но все же.

- Только никому? - Дождавшись, когда я присяду в кресло рядом и кивну, Лиза поясняет полушепотом: - Я нарисовала на конкурс, как мы с мамой ходим в парк играть в бадминтон. Папа обиделся, что я не нарисовала его тоже. Но мы никогда не ходим гулять втроем, этот рисунок был бы неправильным, а Милана Игоревна в школе сказала, рисовать как на самом деле. Теперь папа не хочет со мной разговаривать и не забрал меня из школы.

- Я уверен, что хочет. Может быть, что-то случилось?

Лиза показывает кнопочный телефон: от нее три исходящих «Папуле» и в ответ сообщение «Я с тобой не разговариваю». Видимо, я слишком эмоционально округляю глаза, поэтому она поясняет:

- Я уверена, он написал бабушке, но она никогда не читает телефон, если на даче. Маме он тоже не пишет, он на нее обижается, потому что она не хочет за него замуж. Я бы больше всего на свете хотела, чтобы они поженились и жили вместе, я каждый раз загадываю на день рождения. У меня танцы в три, если мама не сможет меня отвести, то Джульетта Вагановна меня отругает. Это ещё одна плохая новость. А хорошей у меня... наверное, и нет.

Она берет чашку и громко отпивает, а потом тянется за печеньем. Беспечно болтает ногами.

Я же несколько секунд просто смотрю на нее. В абсолютном ахуе.

- Хорошая новость в том, что вы не потерялись по пути сюда, - подсказываю. - Мама, полагаю, обрадуется.

- Точно. А почему у вас нет детей?

- Не получаются.

Лиза так искренне сочувствует, что даже становится некомфортно от обычной лжи, которую выпаливаю в лицо любопытным собеседникам. Обычно фраза закрывает тему.

- Когда мы с Евой Калачаевой признались друг другу, что списывали на словарном диктанте, то сразу подружились. Общие секреты - залог дружбы. С вами мы тоже теперь друзья? - она протягивает руку.

- Договорились, - пожимаю ладошку.

- Тогда можете ко мне обращаться просто Лиза.

- Захар, - мы снова пожимаем руки. - Давай тогда, Лиза, по-дружески заключим сделку: дабы не драконить Джульетту Вагановну, я отпущу маму с работы, и она отведет тебя на танцы, а ты объяснишь, почему поморщилась, когда я упомянул детскую комнату. Поморщилась, я видел. Не закатывай глаза, иначе отберу какао.

Она вцепляется в него и смеётся.

- При виде ее на ум приходят следующие эмодзи: веревка, лопата, яма.

- Серьёзно??

Спустя пять минут мы осматриваем детскую комнату, Лиза объясняет, почему здесь плохо маленьким и скучно взрослым. И что освещение плохое, и вообще запах странный. Честно говоря, она права.

Мы прогуливаемся до кабинетов, где идет ремонт, после чего возвращаемся в ординаторскую за вторым какао. Лиза категорически отказывается снимать строительную каску, так и сидит в ней, болтает ногами на том же самом месте - спинке дивана. Ставлю перед ней новый стакан:

- Кушайте, не обляпайтесь.

Она хохочет, аж хрюкает.

Именно за этим нас застает Софи Максимовна, которая как ни в чем не бывало заходит в помещение. Ну давайте, хвалите лучшего няня в мире, то есть меня.

- Мама! У Захара нет детей, можно я покажу ему Уэнсдей?...

Софи замирает, пальто и сумка падают на пол. Она бледнеет так, что ее молочная кожа начинает сливаться с волосами. И отчаянно кидается к дочери.

- Не подходи к ней! Никогда, ни при каких обстоятельствах не смей трогать моего ребёнка!

Хватает Лизу и отбегает к окну. При этом в ее глазах, голосе столько боли и животной паники, что осекаюсь.

Не понимаю.

Она совсем сдурела?

Да нет.

Столь сильный ужас не вспыхивает на пустом месте.

Этому должно быть объяснение.

Разум лихорадочно ищет его и.... находит.

Услужливо подсовывает недостающий пазл - изогнутый и кривой, но идеально

Быть не может.

Твою мать.

Да блядь, вот же она стоит. Глаза те же, правда, не косят больше.

Я мгновенно проваливаюсь в себя подростка и, заполненный чернотой, усмехаюсь:

- Всё-таки та Соня.

Глава 15

Софи

Руки беспомощно трясутся.

Я прижимаю к себе доченьку, свою хрупкую маленькую девочку. Ненависть растекается под кожей, словно раскаленный металл по форме, заполняет меня всю, сжимает колотящееся о ребра сердце до режущей невыносимой боли. Он поступит с ней так же.

И ее тоже. .

От мысли, что он и ее сломает, я теряю рассудок.

- Мама, мне немного больно! - смеётся Лиза, и я прихожу в себя. - Я тоже тебя люблю!

Захлестывают переживания из прошлого - обида, страх, отчуждение. Я ощущаю себя отбросом: стремной, жирной, дурно пахнущей, не такой, как надо. Окатывает волной ужаса.

Но следом происходит что-то новое. Моя дочь - самое прекрасное создание на свете, она не вписывается ни в одно из этих определений. Металл под кожей остывает и твердеет, я ощущаю в себе нечеловеческую силу.

Поднимаю глаза.

- Какого черта ты делаешь наедине с моей дочерью? Я немедленно вызываю полицию.

- Мама, мы с Захаром подружились! Он не злой! Мама, не волнуйся так сильно.

- Я не волнуюсь, ежик, я просто испугалась. - Целую ее в лоб, нос, щеки. И снова устремляю в него взгляд.

Он так и стоит, пялится. На губах играет знакомая улыбочка. О чем я думала! Что он изменился? Мог одуматься? Что у нас получится работать вместе?

Качаю головой. Идиотка.

- Твоя дочь слонялась одна по клинике, я привел ее сюда, чтобы не потерялась, - отмирает наконец-то. - Перестань на меня смотреть так, словно я способен причинить вред ребёнку.

Если бы я только могла обжечь на расстоянии.

- Ты правда не понимаешь, почему я не хочу видеть тебя рядом с ней?

И он тоже закипает, по челюсти идут желваки.

- Что, блин, ты несешь? Ты меня сейчас в чем обвиняешь?

Несмотря на патовую ситуацию, мы умудряемся говорить спокойно и завуалированно, и Лиза каким-то чудом не замечает беды. Восклицает:

- Вы с Захаром на ты? Значит, тоже друзья?

Не понимаю, о чем она. Дверь открывается, кто-то собирается зайти, но Захар дает команду:

- Выйдите.

Спокойно, но так властно, что администратор, перепугавшись, слушается, промямлив «извините». Неприятный холодок мерзкими щупальцами проскальзывает по коже.

- Что вы делали здесь, Лиза? - я нервно обращаюсь к дочери.

- Говорили по душам.

Убиваю его взглядом - метко и насмерть, и он как будто бы бледнеет. Уверенность в непривычно карих глазах на крошечный миг надламывается, и Морев говорит так, словно оправдывается:

- Я угостил ее какао с печеньем. Все нормально. Соня, успокойся, я и детский врач тоже.

- Кто-то подпускает тебя к детям.

Ему это не нравится, и он снова сжимает челюсти, стрельнув глазами на ребёнка, как бы обосновывая свою покладистость, мол, не она - я бы ответил.

Не сомневаюсь! Ненавижу.

- Что ты вообще здесь делаешь? - перевожу глаза на дочку. Тараторю, голос то и дело срывается на дрожь: - Почему не с папой? У тебя же танцы скоро.

- Папа заболел, а бабушка на даче с бабой Леной. Я дошла, все нормально. Через дорогу переходила правильно, дождалась тетю и зеленый свет.

Господи. Господи!

- Почему не позвонила? Надо было сразу мне позвонить, я бы прибежала.

- Ты была на работе в налоговой. Мама, я сто тысяч раз ходила с тобой по этому пути! Все в порядке. Изи.

Трясет меньше, но зато кидает в пот. Какое счастье, что с ней все в порядке.

- Захар водил меня на стройку и одолжил каску! Но она мне большая!

- Ты водил мою дочь на стройку? Ты, блин, совсем спятил? - шиплю ядовито.

- Не на стройку, а в будущий вестибюль. Работы сейчас не ведутся, мы зашли на две минуты посмотреть будущий аквариум. Там безопасно.

- Я не понимаю, какого черта ты вообще общаешься с моим ребёнком. Что тебе надо?

Он моргает, а потом произносит с нажимом:

- Я же сказал: угомонись, Соня. Ничего страшного не произошло.

- Софи. Теперь только так. Софи Максимовна.

Наконец, опускаю дочку на пол, присаживаюсь и пытаюсь снять с нее вонючую каску.

- Ну мама-а-а, оставь, - тянет она недовольно, но тихо. Чувствует все же, что ситуация накалена, и мое сердце снова сжимается. Больше всего на свете я хочу для нее беззаботного детства. Степан, я тебя лишу родительских прав, но сначала нужно закончить здесь.

Не получается справиться с заевшим замком.

- Она тебе огромная, вреда больше, чем пользы, - объясняю с улыбкой, хотя внутри дыра бездонная, где все детские страхи разом плачут от нахлынувшей боли.

- Чай с мятой? - раздается в тишине его голос. - Я заварю, и мы поговорим.

- Я уже поела, - отвечаю с той же улыбкой для дочки и бросаю в него очередной острый взгляд.

Узел никак не поддается. Я едва ноготь не ломаю. Да что же это такое.

- Давай помогу, - делает несколько шагов.

- Не подходи!

Останавливается. Я, наконец, стягиваю с нее каску, одноразовую шапочку и кладу все это на диван. Ещё раз внимательно оглядываю дочку, но повреждений не замечаю.

- Ты плакала, калачик?

Сердце в крошево. Если из-за Морева, я его убью. Хотя бы попытаюсь.

Лиза быстро качает головой. Оглядывается на Морева и вздыхает:

- Немного, когда заблудилась. Я забыла, на каком этаже твой кабинет, и растерялась.

- Моя девочка, - снова обнимаю ее. - Мы сейчас пойдем в кафе, пообедаем, потом за вещами и на танцы. Идет?

- Надо поговорить. Не сейчас и лучше не на рабочем месте. - Он усаживается в кресло и смотрит на меня очень сдержанно. Как на то, что ненавидишь и презираешь, но вынужден общаться.

- Я не останусь здесь работать.

- Это мы тоже обсудим.

- Нечего обсуждать.

- Тогда я буду вынужден написать антирекомендации.

Смешно!

- Не сомневаюсь даже, что именно этим ты займешься.

И шепчу одними губами: да пошел ты на хуй.

- Пойдем, Лиз.

- Идем, мам!

Мы направляемся к выходу, Лиза подскоками, я - на негнущихся ногах, прямая, словно спицу

- Пока! - произносит Морев.

Лиза вдруг разворачивается и устремляется к нему. Ахаю! Не успеваю ухватить ее. Дочка протягивает руку:

- Пока, Захар! Спасибо за самое лучшее в моей жизни какао!

Мне восемь, я в новом классе раздаю конвертики с приглашениями на свой день рождения в пиццерию. Целую неделю мы с мамой рисовали на них ежиков и клеили наклейки.

- Захар, приходи на мой день рождения в субботу! Я буду очень рада тебя видеть! Будет пицца, сок и тортик! И ещё, может быть, пиньята с конфетами!

Она такая простая и искренняя девочка, даже не представляет, сколько зла на свете, что у меня сердце кровью обливается.

Не знаю, о чем он думает, но почему-то щурится. В ответ я медленно качаю головой. Только попробуй.

Только, мать твою, тронь ее. Я тебя уничтожу, не знаю как, но сделаю это. Он отвечает мне знакомой полуулыбочкой.

Но на рукопожатие Лизы не отвечает.

- Давай лучше кулачок.

Сжимает пальцы, и Лиза ударяет по его кулаку своим крошечным. Я снова качаю головой и, подняв с пола пальто и сумку, вывожу дочку в коридор, закрываю, наконец, дверь.

И, кажется, впервые, как зашла в ординаторскую, делаю вдох полной грудью. Затылок ломит, в ушах шумит, подташнивает от напряжения.

Мир дважды перевернулся, как увидела его рядом с ней. Когда увидела в Лизе себя и отчетливо вспомнила, что чувствовала в ее возрасте. Но не заплакала. Не убежала. Обалдеть, я даже послала его.

Пусть это и стоило работы.

Придется теперь срочно искать новую. У меня есть небольшой запас, но ипотека ждать не будет, остыну и займусь этим. Лиза будет танцевать, у меня появится время. Мысли бегают, как напуганные тараканы.

- Где ты оставила курточку? В гардеробе? Пойдем заберем.

Надо было сразу уходить, как только увидела его фамилию! Но я и представить не могла, что он встретится с моей дочерью, что произойдут какие-то обстоятельства, и они познакомятся.

Теперь же, когда он действительно меня вспомнил - а вспомнил он все, это было написано на лице - возможны последствия. И я понятия не имею, какие именно.

Пусть я ничего плохого ему не сделала, но я и раньше вела себя осторожно - никого это не останавливало.

В четырнадцать Морев был жестоким и изобретательным. Да он же псих, ему нужна не причина, а идея! Допрыгалась, дурочка.

Телефон в сумке вибрирует, и я вздрагиваю.

Глава 16

- …А потом Захар сказал, что работники - пиявки, которые у него сосут… - болтает беспечно Лиза, я обескураженно поворачиваю голову, и она добавляет: - его бабки! Он такой смешной! Он до сих пор говорит «бабки» вместо денег, а папа говорит, что так говорят либо старые бандиты, либо деревенская гопота!

- Папа сказал слово «гопота»?

- Это хулиганы из сериалов, которые смотрит баба Маша!

- Минутку, калачик. - Телефон снова вибрирует в руке. Другой рукой я крепко держу ладошку Лизы, мы стоим на крыльце «Сердца». Потратили не менее десяти минут, чтобы вспомнить, где дочка оставила курточку.

Бросаю взгляд на экран - Степан очухался. Смотрите-ка, звонит и звонит. Я борюсь с деструктивным желанием сделать вид, что понятия не имею, где дочь. Напугать бы его до смерти. Пусть, обделавшись от страха, носится по городу, пишет заявление в полицию, объясняет им обстоятельства. Но я прекрасно представляю, какой это ужас - потерять ребёнка, и решаю не опускаться до уровня одноклеточного. И все же выжидаю ещё пару мгновений, наслаждаясь его страхом.

- Да?

- Лиза с тобой? - выпаливает явно в истерике.

- О, ты меня разблокировал. Польщена. Привет, Степ, как здоровьице?

- Значит, с тобой. Ф-у-у-у-у-х, - выдыхает он так громко, что приходится отвести от уха телефон, дабы не оглохнуть. - Только увидел, что баба Галя не прочитала мое сообщение.

- Ты, блин, в своем уме? - маски сброшены, и я говорю сквозь зубы.

- Лиза тебе позвонила, отлично, - радуется он.

- Ты. Блин. В своем уме?? - повторяю жестче.

- Ситуация такая: я бабе Гале отправил сообщение, что занят, и тут мне написала Галина Витальевна по моей докторской, что «принято», она имела в виду мои правки…

- Лиза не звонила, - отрубаю я. - Она сама пришла в клинику. Даже если бы она звонила, я могла не увидеть - я на работе, Степан. Ты сказал, что сегодня ТВОЙ день.

- Ты все время на работе, до тебя не дозвониться!

- Да, потому что на мне ипотека и расходы на нашу дочку, просто так мне никто деньги в руки не вкладывает.

- О-о-о, началось - деньги-деньги-деньги. Кто о чем, а Софи лишь бы с меня…

Я решаю не дослушивать, что мне лучше, сбрасываю. Вдох-выдох. Надо успокоиться.

Деньги, мать их, деньги.

О том, где их теперь брать, мне предстоит подумать. Бросаю взгляд на клинику - ещё недавно размышляла о том, чтобы уволиться самой, а сейчас до слез обидно.

- Этот папа звонил?

- Да, ежик, переживает за тебя.

- Он меня любит?

- Конечно! Больше всего на свете.

- Понятно. А это правда, что в твоей больнице будет большо-ой аквариум? Захар сказал, он уже купил. Я его предупредила, что если запустить в аквариум акулу, то она сожрет всех рыбок! - хихикает Лиза. - Потому что акулы все время едят.

Мы идем в сторону дома, дочка передвигается исключительно подскоками и щебечет без остановки.

- А он сказал, что аквариум будет не такой большой, чтобы туда влезла акула, и что он мне не олигарх! - ухахатывается.

- Я смотрю, вы много чего успели обсудить.

- Он странный и смешной. Назвал меня мрачной девочкой. Надо ему показать Уэнсдей…

По пути заходим в кафе перекусить, Лиза беспечно уплетает пиццу с колбасой, а я смотрю на нее и не могу наглядеться. Уже понимаю, что не усну сегодня - страшные сценарии обрушатся, едва выключу свет. А если бы она по пути заблудилась? Или ее украли?... К сожалению, я тревожная мама. Работаю над собой постоянно, но оно само происходит. Так боюсь накосячить перед ней.

Степан же всегда сваливает вину на меня. Он всегда был инфантильным, но в двадцать мне казалось, что безопасность и инфантильность - это синонимы. У феминного мужчины духу не хватит обидеть или поступить жестоко. Он был мягким, добрым и совсем не конфликтным.

Чуть

В дальнейшем я стала «дорогой Софочкой», а Лиза - «доченькой любимой» (мне тоже не нравится, что она зовет Лизу не внучкой, а дочкой, но это невозможно контролировать), однако осадочек, как говорится, остался.

Как ни странно, я не впала в ужас, забеременев. Это был спокойный период. Женская консультация дала направление к перинатальному психологу, и мне повезло со специалистом. В том, что, будучи жертвой, я вляпалась в очередную сложную ситуацию, была некоторая неотвратимость. Как будто все к этому шло. Я успокоилась и погрузилась в себя. Бабуля помогла, конечно, с ее вечным «прокормим». Всех прокормим. Заносите детей.

- Мой рисунок взяли на конкурс, а ещё он попал на выставку, - болтает Лиза. - Может быть, у меня есть талант, я пока не знаю, время покажет. Но вообще я хочу быть доктором наук, как папа, и мучить студентов.

Словарный запас у нее, конечно, дай боже, папины мозги во всей красе. Будем надеяться, этим наследственность ограничится.

Спустя два часа я опускаю телефон и смотрю в потолок. Уже забыла, как сложно писать резюме.

Да и требования поменялись. Писать ли, что стрессоустойчивая?

Минус вайб, как говорит Лиза.

Вот это меня откинуло на пятнадцать лет, словно пелена на глаза упала. И Морев резко изменился, когда узнал меня. Будто даже черты лица заострились.

Я рассылаю резюме в разные клиники и компании, пишу Ольге Андреевне, что заболела. Потом сообщу, что переманили: хочется уйти победителем.

Бабуля возвращается с дачи, как ни в чем не бывало - видимо, Степан удалил то сообщение. Мы ужинаем и отправляемся с Лизой читать сказку.

А ночью я долго лежу без сна. Кручу в голове, вспоминаю, анализирую. И думаю, думаю!...

Остаток недели проходит спокойно. Подруга делает мне липовый больничный, я занимаюсь накопившимися делами, а вечерами сбрасываю стресс пробежками в парке. С работы спрашивают, как самочувствие, от Морева вестей нет.

День за днем я почти убеждаю себя, что все закончилось и прошлое осталось в прошлом. Если рассуждать здраво, то не существует ни единой причины, зачем бы ему меня преследовать.

Ничем серьёзным угрожать ему я не могу. Даже если вдруг начну всем рассказывать о травле, большинство либо отмахнется - давно это было, ещё детсад вспомни, - либо скажет, что сама виновата.

Маловероятно, что он захочет продолжать издеваться надо мной сейчас. Поначалу ведь даже не узнал меня, значит, забыл давно. Жил же как-то эти годы.

Глаза не мозолю. Забыли, проехали.

Я прохожу первое собеседование, где прихожу в ужас от условий работы и графика, и отказываюсь от места.

Все, закончили с «Сердцем» и работой мечты. Я снова пасанула. Он снова выиграл, а я сбежала.

Бегаю в субботу вечером по ближайшему скверу и кручу в голове все то, что надо было сказать ему ещё при первой встрече. Как правильно было бы себя повести. Злюсь на себя. Злюсь, злюсь… Потом меняю тактику и наоборот хвалю, поддерживаю. Все это выливается в раздражение.

Именно в этом состоянии меня застает сообщение в мессенджере.

Я даже останавливаюсь, когда понимаю, от кого пришло. Блокирую немедленно.

Дыхание тяжелое и глубокое, я перехожу на быстрый шаг, чтобы не нагружать сердце.

Морев личный: «Привет, Соня».

Ниже вопрос: разблокировать абонента?

Рабочий я сразу бросила в блок, а про личный забыла. Соня, блин. Я же попросила звать Софи.

Специально так делает, показывая, что мои просьбы - пустой звук.

И так меня это взвинчивает, такая волна внутри поднимается, что едва не пишу ответ.

Останавливает новый вызов с неизвестного номера. Сначала собираюсь расправиться с ним, как с предыдущими двумя, но медлю. Несколько дней я боролась с бесконечным раздражением и стыдом, возможно, это шанс все исправить.

Хотя бы попробовать повести себя уверенно, показать, что я не мышь. Замедляю шаг, пульс почти выровнялся, и я провожу по экрану.

- Да?

- Софи, привет.

Имя назвал правильное, уступил, надо же. Но голос… тягучий, заискивающий. Господи, он явно настроен на игру, ущербный.

- Кто это? - усмехаюсь.

- Захар Григорьевич Морев, босс твой. Хотел справиться о здоровье, на работе тебя не хватает. Может, лекарства нужны? Так я куплю.

Прищуриваюсь, пытаясь разгадать мотив.

- Я же сказала, что больше не хочу работать в клинике, - говорю спокойно и сухо, чтобы он идиотом почувствовал себя. Я взрослая и больше не собираюсь идти на поводу. - Ты не расслышал?

- Видел твою анкету на хедханторе, много откликов?

- Достаточно, чтобы перебирать.

- И что, зарплата конкурирует? - фамильярность переходит все границы.

Конечно, блин, нет. Но не все продается.

- Вполне.

- Поговорим, Софи? - серьёзным теперь тоном.

- О чем?

- Я у твоего дома. Спустишься?

Какого хрена?!

Хотя.… логично: открыть личное дело и глянуть прописку не составляет проблемы. Пять секунд делов.

Вечереет. Встречаться с ним в парке опасно, а о том, чтобы ехать куда-то и уж тем более звать его к себе, не может идти и речи. Но пройти мимо с каменным лицом - тоже походит на кокетство или даже призыв к продолжению. Надо дать ему понять, что все кончено. Что я стала другим человеком. Как раньше не получится, да и по-новому тоже. Я пыталась, видит бог, но как увидела его рядом с дочкой - чуть не спятила от страха.

- Сейчас подойду.

Глава 17

Машина Морева стоит напротив калитки во дворик, сам он сидит на лавочке рядом и курит электронку.

Впервые вижу, как он курит, и ощущаю некоторый подъем от предположения: вдруг тоже нервничает? Вот был бы прикол.

Из-за пробежки я вспотела, на мне широкие штаны и толстовка, волосы заколоты, на лице ноль косметики. Я мишень. Маленькая Соня внутри умоляет подняться домой, принять душ и переодеться, но я направляюсь сразу к точке боли.

Морально готовлюсь и даже хочу услышать ядовитую критику. Отвечу, мол, детство осталось в прошлом, а кто-то так и не вырос. О том,

Что если он кинется извиняться? Упадет на колени, как в тех драматичных фильмах, где зло непременно получает по заслугам под торжество добра?

Смешно, но вдруг? Неприятная была бы ситуация, одним поклоном прошлое не исправить.

Когда приближаюсь, Морев не делает ни первого, ни второго. Он изучает меня, словно продолжает узнавать. Выбрасывает стик в ближайшую урну, достает новый.

Встаю напротив и заговариваю первой:

- Ну, вот она я. Говори, что хотел.

- Потолок в ординаторской обвалился.

- Да ладно! О нет, кто-то пострадал?!

- Только стол в углу, там не сильно, но я остановил ремонтные работы. Как думаешь, почему такое могло произойти? И главное, может ли повториться?

Хмурюсь, задумавшись. Морев двигается на самый край лавки, закидывает ногу на ногу и жестом приглашает присесть. Делаю это на максимальном расстоянии. .

- Потолок рухнул над тем столом, который стоит у окна?

- Да.

- Тогда там давно текло.

- Серьёзно?

- Каждую весну уборщицы ставили ведро, в этом году дождей мало было, поэтому никто особо не вспоминал. Так, замазали на скорую руку.

Он хмурится:

- Ещё что-нибудь?

- Над ординаторской раньше был архив, потом склад. По документам это вроде никак не проходило, но помещение переделывали. Что именно там навертели - понятия не имею. Прораб Артем лучше разберется.

- Великолепно.

- И ещё. Передай Артему, что если он увидит на плане что-то одно, а в реальности оно другое - пусть верит реальности. У Семенова это было нормальной практикой.

- И много в клинике подобных сюрпризов?

- Я тебя умоляю: здание старое, а ремонты здесь десятилетиями делались по принципу «и так сойдет».

Процентов девяносто, как минимум.

- Пиздец, - одними губами, недовольно качает головой.

- Надо бы пройти все помещения по этому стояку. Особенно те, где недавно красили стены или маскировали трещины.

- Ты бы с каких кабинетов начала?

Перечисляю, после чего заканчиваю:

- Слушай, если бы было так просто наладить работу целой клиники, у каждого врача была бы собственная. Мало того, что это дорого, так ещё и нервно. Не все тянут. Я, кстати, прекрасно себя чувствую с тех пор, как уволилась.

- «Искреннее сердце» подобным похвастаться не может. Ты свалила в сложный момент.

- Не надо было лезть к моему ребёнку.

Его глаза на миг сощуриваются, после чего он переводит взгляд на ближайшую клумбу, будто там что-то интересное в это время года. Нетерпеливо барабанит пальцами по бедру.

Вечереет. Газоны уже начали зеленеть, на деревьях набухают почки. Весна в этом году ранняя и теплая, снег сошел больше двух недель назад. Я рассматриваю свои ногти, пытаясь понять, все ли сказано и бросить ли что-то напоследок.

- Хорошо, - наконец произносит, будто не без усилия. - Во сколько ты оцениваешь эмоциональный ущерб себе и Лизе за тот инцидент?

И поворачивается ко мне. Сердце ухает в пятки, но отвечаю я именно так, как планировала. Спокойно и по сути:

- Чего ты хочешь, Захар?

На самом деле.

- Ты очень не вовремя решила хлопнуть дверью, изначально мы вообще обсуждали повышенный прайс. Хочешь больше? Это уже безумие, тогда придется уволить пару врачей.

- Ты можешь нанять любого кризисного менеджера. Их тьма.

- Я пока не нашел менеджера, которому смогу доверять и который не захочет поставить на бабки приезжего.

«Бабки». Усмехаюсь, вспоминая Лизу и гопников из сериалов.

- С чего ты взял, что я не захочу?

Мы встречаемся взглядами, и я отмечаю, что он без линз. В общем-то правильно: карты вскрыты, чего теперь строить из себя кого-то другого? Последние недели греет солнышко, и веснушек под его глазами стало будто больше, либо меня путает освещение.

Неприятная улыбка касается тонких губ:

- У тебя духу не хватит.

- Да боже мой! - поднимаюсь. - Удачи с грандиозными планами.

- Присядь.

- А то что?

Он тоже поднимается и делает шаг. Приходится задрать голову, чтобы смотреть в глаза, я локти заламываю, и каким-то чудом нахожу в себе силы не отступить.

Двор под камерами, это очень хороший район, и Морев не осмелился бы нанести физический вред, но телом управляют порывы, которые едва удается контролировать. Вдруг он тоже себя еле сдерживает? Какой будет цена ошибки?

- Так сильно напрягаешься, - констатирует быстро, требовательно оглядывая с головы до ног и обратно. Опускаю руки. - Боишься, - открывает для себя Америку и снова прищуривается.

Не нравится.

Совсем ему не нравится, как реагирую, ведь появился весь такой доброжелательный, улыбчивый, щедрый. Ольгу Андреевну мою в себя влюбил.

- Я никогда не могла предугадать, что ты сделаешь. Поэтому рядом с тобой всегда нахожусь в, так сказать, - усмехаюсь, потому что взрослая, сама над собой иронизирую, - тонусе. Что, задевает?

Снова оглядывает меня.

- Глаза, вижу, починила. Смотришь ровно, когда я тебя осматривал, и намека на косоглазие не было.

- Ещё в десять лет сделала операцию, ты вроде бы не заметил тогда, что меня не было неделю, а потом что-то изменилось. Это из-за врожденной дальнозоркости: она тоже компенсировалась, и с шестнадцати лет я без очков. Лизе, к счастью, не передалось.

- Это ерунда, лечится несложно, результаты прекрасные.

- В детстве мне так не казалось. - По коже скользит то жар, то холод, мы говорим о прошлом откровенно, я одновременно ждала и опасалась этого. Пусть он и не на коленях, главное, я в норме.

- Почему тогда не уволилась сразу? Хотя бы не сказала мне? Какие мотивы?

- Когда я поняла, что ты меня не узнал, решила подставить в самый удачный момент.

- Это неправда, - усмехается.

Отвечаю такой же наглой усмешкой. Так и стоим друг напротив друга, пока он вдруг не начинает смеяться:

- Кто бы тебя потом на работу взял после таких схем.

- Ты бы не чухнул.

- Мышь выросла и решила стать крысой? Ну вообще, даже ожидаемо.

- Что, энтузиазма поубавилось? - отвечаю с тем же выражением лица. Он стреляет глазами на носы ботинок, размышляет, и я продолжаю: - Прайс и правда отложил мое увольнение. Работать с тобой неприятно, твои попытки стать душой коллектива просто смешны, но при условии, что тебя одолела внезапная амнезия, за деньги я бы потерпела, а там… как знать, может, и кинула бы. Теперь все изменилось, и нам лучше держаться подальше друг от

Молчит некоторое время, размышляет.

- Вот так совпадение, да? - произносит чуть другим тоном. Полагаю, попытки примирения остались в прошлом. - Такая встреча, ещё и в Питере. Я даже провел тебе осмотр, - смеётся и потирает лоб, мол, бывает же в жизни, - прикол. Как ты мне пальцы не отгрызла, не понимаю.

Раньше бы он обязательно добавил «своими мышиными зубами», и я оцениваю уровень зрелости.

- Не успела.

- А к неврологу все же сходи, мой диагноз тебе подтвердят.

- До твоего появления все было нормально.

Снова молчит пару ударов сердца.

- Даже так.

Бросает очередной внимательный взгляд, которым обычно медики сканируют на приемах пациентов. И чем дольше смотрит, тем сильнее меняется выражение лица. Вспоминает детали?

- Да ладно, неужели настолько все серьёзно? - бросает неприятным тоном. - До сих пор? - как будто ему даже льстит уровень своей значимости в моей жизни.

- Слушай, Захар, - я абсолютно серьёзна, но и спокойна, не истерю, не плачу, я даже называю его по имени, о чем даже помыслить не могла в школе, - с последствиями многолетнего буллинга я разберусь сама, как разбиралась до этого. Делать вид, что все забыла, не буду. Но и драматизировать - тоже.

- Ты уже драматизируешь.

- Ты вообще помнишь, почему я перестала ходить в школьную столовую? Прятала куртку в пакет? Почему по двадцать минут сидела в туалете после уроков и ждала, пока все разойдутся? Ты можешь себе представить, сколько раз я просила маму перевести меня в другую школу?

Вопросы даются удивительно легко. Помню, как рыдала и захлебывалась, когда мы дошли до них на приеме у психолога. Сколько прошло времени, прежде чем вообще решилась начать откровенно разговаривать.

Кровью не истекаю. Да, рана ноет, безусловно, но не так дико, чтобы загибаться. Я стою ровно и говорю это ему, глядя в глаза.

Желваки на челюсти дергаются.

- Скажи, мне просто интересно: ты хоть раз задавался вопросом, почему я вдруг исчезла посреди учебного года?

Он открывает рот.

Закрывает.

Молчит.

- Мне пора, дочка ждет ужинать, - показываю вибрирующий телефон. - И так задержалась.

Разворачиваюсь:

- Прощай, Морев. Удачи с ремонтом.

Иду к калитке, прикладываю ключ, а сама жду. Вот сейчас что-нибудь скажет, уколет, съязвит, рассмеётся. Кровь бахает в висках. Калитка щелкает, я захожу во двор. Руки трясутся так сильно, что не сразу попадаю ключом в домофон.

Всё ещё жду удара, но за спиной по-прежнему тихо.

Глава 18

Кузя (наш студент-айтишник) на связи с самого утра, что большая редкость. Он в сердцах жалуется на Крапивина (it-директора Морева), который пообещал при встрече перевернуть табуретку и посадить Кузеньку на уголок.

- Черт. Прям так и сказал? - обескураженно бормочу в трубку. Гопота сибирская, блин, что босс, что подчиненные. - Ушам своим не верю!

- Софи, вы знаете, что я вообще-то откликнулся на вашу вакансию принтеры подключить! У меня так в договоре и написано! - ревностно возмущается малыш мой. - Вы потом мне навешали обязанностей при нулевом бюджете, я не виноват так-то!

И да, Кузя часто называет меня по имени, просто потому что забывает отчество. Он не фамильярничает.

- У тебя в договоре написано «Инженер по безопасности», Кузь, - напоминаю грустно. Мы его так и заманили к нам, если уж честно. Семенов запросто разбрасывается должностями, а какой первокурсник откажется от столь звездного стажа? Кто ж бы на его месте задумался об ответственности?

- Наши данные ни разу не свистнули, если что.

- Не свистнули, это правда. И Крапивин, кем бы он там ни был, не имеет ни малейшего права так с тобой разговаривать. - Зажимаю рукой микрофон и шепчу Инге: - Извини, я сейчас. - И продолжаю: - Я подумаю, что можно сделать. Но обещаю, если он только попробует исполнить угрозу, я его закопаю живьем.

Закончив успокаивать Кузю, наконец, кладу телефон экраном вниз. Мы с Ингой завтракаем в кафе, я доедаю омлет, рассказывая, что понятия не имею, на что жить. Деструктивное поведение - признак внутреннего хаоса.

- Что там опять?

- Команда Морева все делает резко: софт, цены, штат, поставщики. А клиника - не шкаф, который можно переставить рывком. По крайней мере, не старомодное «Сердце». Будут трясти, посыплется, что не приколочено. - Тру виски, стараясь хоть как-то расслабиться. - Наконец, если они не начнут объяснять персоналу план, люди разбегутся раньше, чем реформы начнут давать плоды.

- Треш, - Инга доедает зелень. - Может, и к лучшему, пусть все развалится к черту.

- Может. У них уже и потоп был, и потолок ахнулся. Торопятся... слава богу, это теперь не мое дело. За это надо выпить.

Мы чокаемся капучинкой и делаем по глотку.

- Вижу, насколько это дело не твое, все утро висишь на телефоне. Хоть убей, кажется, что ты об «Искреннем сердце» говоришь, как о бывшем.

- Типа «мне все равно», а потом мы обсуждаем только его?

- Да, ты будто не уволилась, а вышла перекурить с намерением вернуться.

- Это другое. В смысле, Кузя мне как сын. Приемный. Ну что я, трубку не возьму? К Мореву это не имеет отношения.

- Он с того случая не приезжал?

Глаза Инги вспыхивают, и я догадываюсь, что она ехала с целью выяснить. Переживает.

- Нет. Хватит того, что его машина простояла тогда под окнами ещё минут тридцать. Я несколько раз подходила к окну проверить и каждый раз злилась на себя. Казалось, он что-то не договорил. К счастью, потом всё-таки уехал. Впервые последнее слово осталось за мной, и я растерялась.

Вытираю под глазами, Инга кивает, ожидая продолжения.

- Ох! Это слезы радости, не думай. Вот такая я - счастливая безработная дура. Нужно решать кучу проблем, а я такой ерунде радуюсь.

- После всего, что ты пережила, это далеко не ерунда. Есть подвижки с новой работой?

- Пока нет. В плане, я действительно перебираю - скажу без лишней скромности, но пока не остановилась на чем-то конкретном. Одна клиника очень понравилась - может быть слышала, «Эккерт-про»? У них целая сетка, открывают очередной филиал. Денег немного предлагают, но вроде как с перспективами. Минус - ехать на другой

- Переезд?

- Да, но.... она ходит в хорошую школу, которую любит. Джульетта Вагановна ее обожает. Даже если я решу вопросы с квартирой - снять новую, а эту сдать каким-то незнакомым людям, которые убьют ремонт, - придется сдергивать ребёнка. Мария Петровна опять же специально переехала ближе к нам, хотя, удобство свекрови - не главная причина.

- Уж точно не главная.

Заговорщически хихикаем.

- Как она, кстати?

- Да нормально, извинялась за Степу. Пообещала, что будет держать на контроле все перемещения Лизы. Она сильно струхнула, когда прочитала то мое сообщение, что Степан не забрал Лизу. Решила, что я больше никогда не доверю им ребёнка. Ну, не то, чтобы она сама так решила, я написала капсом: вы больше не получите ребёнка!

Инга качает головой.

- Вот мне ее нисколько не жалко после того, как она тебя с грязью мешала. Ты ее простила, а передо мной она не извинилась.

- Как бы там ни было, на нее можно положиться, и я это ценю. Если вдруг со мной что-то случится, я знаю, что она вырастит Лизу. Баба Галя уже старенькая, а моя мама... далеко.

- Я заберу Лизу, если с тобой что-то случится.

- Это был бы лучший вариант. - Мы иногда болтаем о смерти, Инга даже помогла мне застраховаться. Умирать я не собираюсь, но нельзя относиться к этим вопросам легкомысленно, когда ты соло-мама и на твоем иждивении восьмидесятилетняя бабушка. - Расскажи лучше про ваш ближайший концерт подробнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Концерт панк группы «Последний автобус» состоится в баре «Ионотека» в эту пятницу, ребята целый месяц усиленно репетируют и страшно волнуются. Обычно у такого рода мероприятий есть два противоречащих друг другу страха: никто не придет и некуда будет размещать толпу гостей.

Оба выводят Ингу из себя. Никита делает вид, что его мало волнует результат, ему просто нравится бренчать на гитаре, но по рассказам Инги - тоже переживает.

- Ты же сможешь прийти, Софи? Мы на тебя рассчитываем.

- Если договорюсь с Марией Петровной. Она очень хочет взять Лизу, Лиза очень хочет к бабушке, но как вспомню про Степана, трясти начинает. Чертов инфантил! Кому помолиться, чтоб он влюбился и съехал к какой-нибудь женщине!?

- Может, нанять ее за деньги?

Мы мрачно переглядываемся. Надеюсь, наши черные шутки никто никогда не подслушает.

- А Баба Галя не посидит?

- Так пятница, дача у бабы Гали!

- А-а-а-а, дача же. Точно.

- В пятницу утром на первой электричке уезжает. Она любит это дело, я не могу запретить. Работа в огороде заряжает ее энергией, в квартире ей тошно сидеть, особенно когда погода хорошая.

Бабуля так и не привыкла к новому району. Да, он лучше ее прошлого, но плохо озеленен и люди незнакомые. Она переехала ради меня и будущего Лизы.

- Да нет, не надо, конечно. Но мне так важно найти в толпе знакомые глаза.

- Возможно, я приглашу Артема.

- О-о-о. Красивого прораба?

- Да. Момент не слишком удачный, но он уже несколько раз писал мне, как узнал, что увольняюсь.

- Ты обязана дождаться окончания концерта и познакомить меня с ним! О, если вас захлестнет страсть, то, конечно, уходите, я пойму.

- Вряд ли меня захлестнет страсть когда-нибудь.

- Ты недавно уделала ублюдского мажора Морева так, что тот язык прикусил! Ты огненная Валькирия, конечно, тебя захлестнет страсть.

Я смеюсь, и мы вновь чокаемся капучино.

Чего меня это стоило, я ночь почти не спала. Не успеваю поставить стакан на стол, как мобильник вновь вибрирует, на этот раз Ольга Андреевна. Теперь я понимаю, зачем придумали двухнедельные доработки после увольнения.

Не могу я их всех забанить, не чужие они мне люди. Каждый такой разговор сердце рвет - люблю я эту клинику. «Искреннее сердце» навеки стало моим вторым.

- Ольга Андреевна, добрый день!

- Софи, детка, ты не работаешь уже, но у нас кассовый разрыв, а эта новая Елена (Моревский финконтролер) требует сокращение штата, я ей велела сократить свой рацион для начала.

Я прикрываю глаза.

Какой же это бывший.

И двух недель не прошло, а ощущение такое, будто я бросила ребёнка одного на трассе.

- Им лишь бы сокращать.

- Софи, ты можешь позвонить контрагентам? В самый-самый последний раз? Или я тоже нафиг увольняюсь!

- Напоминаю, что зарплату ты за это уже не получаешь, - бубнит Инга.

Глава 19

Захар

Эксперимент 4. Фокусы уменьшают у детей стресс и боль от прививок

И не только от прививок, спешу я дополнить.

- Апельсин или яблоко? - спрашиваю у несговорчивого детеныша шести лет. - Что вам больше нравится?

- Он любит...

Прижимаю указательный палец к губам, тем самым попросив мать закрыть рот. Малыш болтает ногами без остановки, я отметил уже ряд признаков, но нужны дополнительные исследования. Для этого ребёнок должен успокоиться.

Фраза «кто-то подпускает тебя к детям?» вторую неделю шумит в ушах, и почему-то (понятия не имею почему), причиняет ощутимый фоновый дискомфорт.

- Артур, что такое яблоко? - зыркаю на мать, потому что эта отличница снова готова отвечать, пусть даже вопрос адресован не ей.

В заключении я напишу «больше разговорной практики», хотя правильнее было бы оформить просьбу заклеить рот матери.

- Я знаю, это фрукт. Яблоко и апельсин - фрукты, они растут на деревьях.

- Отлично. Что вы больше любите?

- Яблоки.

- Красные, зеленые?

- Красные, конечно.

Открываю шкафчик стола.

- О, нет! У меня остались только апельсины!

Достаю один из ящика, подкидываю, ловлю.

- Разделим, Артур?

- Я не люблю апельсины, они кислые.

- Согласен. Что же нам делать?... Как насчет немного магии вне Хогвартса? Да, вам крупно повезло, потому что я немного волшебник. Давай превратим этот апельсин в яблоко.

- Так не бывает.

- Ха-ха. Если вы так не умеете, это вовсе не означает, что так не бывает.

Демонстрирую пустые ладони, закатываю рукава. Накрываю апельсин шелковым тонким платком, недолго колдую волшебной палочкой, резко сдергиваю платок и подкидываю вверх красное спелое душистое яблоко. Кидаю пацану, тот ловит, пару секунд ошарашено пялится на фрукт, после чего требует платок на изучение - протягиваю.

- Как???

- Научить?

Наконец-то он смотрит с интересом. Если ребёнок предпочитает апельсины, я обычно подкупаю парочкой или меняю фокус, но этот самый приоритетный, потому что простой и нет риска облиться.

-

Неприятна даже не сама фраза, а тон, с которым Зимина мне ее швырнула в лицо, закрывая собой дочь, словно я собирался сделать с ней что-то ужасное! На затылке неприятно шевелятся волосы, хочется отряхнуться.

Кто-то подпускает тебя к детям?!

Ебать, Соня, кто-то платит, чтобы я обследовал его ребёнка, приезжает издалека. Не хочешь посмотреть, убедиться? Поэтому сбежала, чтобы не видеть мой успех?

Понятное дело, тебе неприятно. И ты бы торжествовала, скатись я по наклонной ещё ниже, чем был когда-то. Многие бы торжествовали, и всем вам я бы сказал «выкусите».

Но дело в том, что мне плевать. Совершенно плевать на тебя и твое мнение, которое можешь высказывать, а можешь внутри себя лелеять. Думай, что хочешь, твое мнение не определяет меня как личность, и ничего доказывать тебе я не собираюсь.

Ага, именно поэтому кручу ее слова в голове вторую неделю подряд. День, сука, за днем. Дерьмо какое-то. Признаю, мне неприятно и хочется подогнать время, чтобы скорее забыть. Замазать-закрасить-стереть. Ещё бы каждый первый в этой клинике, включая пациентов, о Зиминой бы не спрашивал.

У Соньки забавная дочь. Развитая не по годам, это я могу отметить как невролог. Если не считать мимику (кстати, узнаваемую), она мало похожа на мать, в том числе в детстве. В обидчивого папашу внешностью пошла, наверное. Соню-то я помню хорошо - вот такую, восьми-десяти летнюю. После - хуже, потому что перестал ее замечать.

Ее будто не было совсем. Какая-то тень где-то мелькала, пока не растворилась.

Как и сейчас. Но почему-то воспоминания лезут и лезут в голову, словно черти из образовавшейся в аду бреши.

Я даже помню, оказывается, день, когда она пришла в нашу школу. А я мало что помню с тех лет, психика пощадила.

Первым уроком шла математика. Учительница вышла на середину класса, улыбнулась и заявила, что у нас новенькая из Санкт-Петербурга (точно, я же знал, что она из Питера, но на много лет совершенно забыл). Кто-то был в Петербурге? Никто не был. Соня сказала, что будет рада рассказать про город, если у кого-то возникнут вопросы. Мне было плевать и на Питер, и на Соню, и на все остальное. Я даже не помню, что меня в этой девочке так сильно взбесило. Она всем улыбалась и раздавала конфеты.

И я сожрал свои. Конфеты как конфеты, было вкусно, но, как обычно, мало. Гребаные конфеты. Зачем я сейчас об этом думаю?

Потом она пришла в школу в розовых пластмассовых очках в сеточку и учительница сказала, что у Сони заболели глаза, но это поправимо, и что мы должны поддержать Соню в ее борьбе за хорошее зрение. Я подошел к ней на перемене, сдернул их и сказал, что очки уродские и что ей можно их носить только на уроке. И если я увижу ее в них на перемене, ей конец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Картинки всплывают в памяти калейдоскопом одна за другой, оттеняются красными эмоциями, я зависаю, как и программа на компе, в которую заносил данные Артура. Крапивин никак не разберется с новым софтом, как же бесят неполадки.

«Лизе, к счастью, не передалось».

Уродские очки. Тебе конец.

Господи. Какая же херня.

Пульс взвивается, я перевожу взгляд на гинекологическое кресло, кокетливо выглядывающее из-за ширмы, и раздражаюсь: я же просил убрать его из кабинета, пугает юных пациентов. Приходится подняться, приложить усилие и затолкать его подальше.

Сегодня в клинике детский день, я потихоньку начинаю вести приемы, хотя кажется, что само здание вот-вот развалится. Буду закрывать его на месяц, а на время ремонта перетащу всех в соседнее, которое снял в аренду и где доделывается косметический ремонт.

Прошу проходить следующего пациента. Девочка лет десяти присаживается на кушетку, смотрит на меня недоверчиво сквозь розовые очки. Скажем судьбе «спасибо» за новый пинок. На них она в моем отношении всегда щедрая. Лучше не придумаешь.

Мы начинаем прием, и после обмена стандартными приветствиями я спрашиваю:

- Апельсин или яблоко, Кристин?

- Ненавижу фрукты.

Блестяще. Беру пакет с зип-застежкой и покорно иду к умывальнику, чтобы набрать воды для нового фокуса.

Пока обследую девочку, думаю о том, что я безопасный врач. По образованию педиатр, где только не проходил практику, и ни один ребёнок из-за моего присутствия не пострадал. И хотя моя цель всегда была неврология, за плечами имеется самый разный опыт. Соня-мышь не права.

Слежу за зрачками девочки и думаю о том, что Соня должна признать, что не права.

Более того, вслух согласиться с этим.

После обеда мы с Ольгой Андреевной ещё раз проходимся по цифрам. Мне знаком местечковый принцип работы, когда дружный коллектив объединяется против любых перемен. Финансовый контролер Елена Соболева дает дельные советы, но Ольге Андреевне важно обсудить ситуацию со мной наедине накануне совещания.

- Ну вот. Лучше же стало? - я говорю утвердительно, но не без вопросительной интонации.

- Лучше. Ещё и Софи помогла вытрясти деньги, вы знаете, с контрагентами из этого столбика надо построже.

Соня. «Ты вообще помнишь, почему я перестала ходить в школьную столовую?»

- Мы найдем новых. На рынке есть позиции дешевле и лучше.

Главбух поджимает губы, размышляя над адекватностью очередных перемен.

- Перемены это больно, но мы справимся, - подбадриваю я. - Пока все? Спасибо, Ольга Андреевна, за обратную связь. Идите домой сегодня пораньше, мы хорошо поработали.

- Спасибо, Захар Григорьевич. - Она ерзает на кресле, мнется.

- Ещё что-то?

- Скажите мне честно, - понижает голос и тянется ближе. Когда главбух хочет посекретничать, невольно тоже подаешься вперед, что я и делаю. - Почему уволилась Софи?

Соня. «Почему по двадцать минут сидела в туалете после уроков и ждала, пока все разойдутся?»

Моргаю.

- Не сработались.

- Если из-за того, что вы ей начали оказывать знаки внимания, то понимаете, дело не в вас тут. - Она быстро облизывает пересохшие губы и поправляет очки: - У нее ситуация непростая. Вы ведь знаете, что у Софи есть дочка? Софи сама росла с отчимом, и хотя она никогда ничего плохого про него не говорила, я не слышала и ничего хорошего. И мне кажется, она опасается пускать в свою жизнь нового мужчину из-за Лизы. Переживает.

Пару секунд мы сверлим друг другу взглядами.

- Ольга Андреевна, с чего вы взяли, что я оказывал Софи Максимовне знаки внимания? - произношу настороженно.

- Я вас умоляю, - отмахивается она. - Мне можете не рассказывать, вы же все делали, только чтобы больше с ней времени проводить.

Великолепно.

- У нее голос спокойный.

- Да-да. - Она мне подмигивает, и я вздыхаю. - Она вам нравится, признайтесь. Это совершенно нормально - вы оба молоды, красивы.

- Спасибо.

- Дело молодое.

Я склоняюсь, как при доверительной беседе, и тоже понижаю голос:

- А она про меня что-то говорила?

- Она всегда очень нервничала при вашем появлении! - радуется главбух обратной связи. Обещаю себе позже подумать, чего это мне будет стоить. - Раньше я такого за ней не помнила... Хорошая она девушка, честная и добрая. А то, что дочка у нее, не считайте проблемой. Лиза умненькая девочка, совершенно не проблемная.

Молнией в башке: «Кто-то подпускает тебя к детям?»

- Я не считаю ребёнка проблемой, - произношу ревностно.

- Я так и думала, вы хороший молодой человек.

- Не без минусов, Ольга Андреевна.

- Запрещёнными веществами балуетесь?

- Нет, - отшатываюсь.

- Игромания?

- Упаси боже.

- Руку на женщин и детей поднимаете?

- Нет, конечно!

- Так и знала. Главное, вы работящий и не женатый, остальное притрется. Я вам вот что скажу - проявите настойчивость. И ещё, я вам не говорила, но, - она ещё сильнее понижает голос, делясь секретной информацией о сегодняшнем вечере.

- Продолжайте, - подбадриваю я, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

Глава 20

Я пишу Оксане: «Давай на два часа позже, я сам заеду за тобой».

Она блокирует меня, и я демонстративно, словно кто-то смотрит, закатываю глаза. Да боже ты мой, где вы понабрались этой дури с расстановкой личных границ.

- Хреночки я сам тебе что-то напишу теперь, - сообщаю её аватарке. Достаю спрей от мигрени и ликвидирую очаг с левой стороны.

Ехать в бар сегодня - не лучшая идея. Благодаря спрею головная боль затухает, но если подбросить дров в топку, может вновь разгореться. Ещё и лучше, Оксана, лягу пораньше, проснусь в настроении.

Однажды, лет эдак двадцать назад, мама пошутила, что цвет моих волос символизирует пожар в голове. Я запомнил эту фразу, она до сих пор кажется мне забавной. Если бы у персонажа в аниме болела голова, его точно нарисовали бы рыжим.

Итак, почему я отложил свидание. Ольга Андреевна сообщила, что Соня будет на концерте какой-то малоизвестной группы «Последний автобус» в каком-то панк-клубе. Неожиданный выбор для скучной блондиночки, похоже даже на развод. Однако бухгалтер прежде не была поймана на лжи, тем не менее, нельзя исключить заговоры: они с Соней вполне могли решить посмеяться над тем, как тяжело переносящий резкие звуки человек страдает на панк-концерте. Логика в этом есть.

Прикинув время, я решаю подкараулить Соню у ее дома и предложить подвести до клуба. Это будет лучше, чем пялиться на нее под взглядами прохожих. Рассчитав время, выстраиваю маршрут по навигатору.

Ехать шесть минут, пешком идти - десять.

Пожалуй, во всем этом есть признаки легкой одержимости. Однако наши с Сонькой школьные взаимодействия тоже сложно назвать здоровыми, с чего бы им трансформироваться во что-то славное?

Жилой комплекс, между прочим, хороший. И зачем я трачу на дорогу около получаса?

Въезд, правда, узкий из-за строительных работ. Я проезжаю по коридору и встречаюсь мордой к морде с такси. Показываю пропустить меня, так как мне дальше сдавать. Таксист качает головой и тычет пальцем на наручные часы, следом - на пассажира. Приходится покинуть машину, а когда подхожу ближе, водитель нехотя опускает стекло.

- Здравствуйте, мне назад сложнее сдавать, я уже проехал сужение. Быстрее будет вам меня пропустить.

Водитель дает понять, что не говорит по-русски и не понимает, что от него требуется. Только повторяет «такси» и «нужно ехать быстрее». Я заглядываю в салон, чтобы переговорить с пассажиром, и вижу сжавшуюся Соню.

Опа. Я припозднился и чуть не опоздал, но судьба оказалась благосклонной.

- Привет! Выйдешь на минуту?

Она пялится исподлобья.

- Одну минуту, Соня, мы загораживаем проезд.

Когда она выходит, хлопнув, кстати, дверью, я на мгновение зависаю на длинных стройных ногах, выглядывающих из-под мини юбки. Белая непорочная майка открывает ключицы и... Соня поспешно запахивает пиджак, словно проследила мой взгляд, и я встряхиваю головой, раздражаясь на самого себя за то, что случайно засмотрелся.

Стоит поискать подружку, с Оксаной каши не сваришь.

Соня тем временем равняется со мной и зыркает недоверчиво. Из-за макияжа, наверное, ее глаза кажутся больше и выразительнее, и я вновь упускаю возможность начать разговор первым.

- Я тебя спровоцировала, да? Тем разговором и вопросами. Спровоцировала всплеск твоей ненависти, и ты решил отомстить? - она говорит смело, но я прекрасно вижу, как напрягаются ее жевательные мышцы.

Да она на грани нервного срыва. И меня мгновенно накрывает злостью.

- Я просто хочу поговорить.

- У меня есть дочь, Захар, я воспитываю ее одна. Мне нельзя ломаться сейчас. Что бы ты себе ни думал, я буду сопротивляться. Я пойду на все, чтобы защитить ее.

Дерьмо.

Я медленно моргаю, стараясь унять сердцебиение. Прижимаю кулак к ладони.

- Давай на камень-ножницы-бумагу. Если я выиграю, то сам довезу тебя до клуба.

- А если я, ты исчезнешь к чертям?

- Я никуда не исчезну, пока мы не проясним ситуацию. Ты мне задала вопросы, я готов на них ответить.

Она поджимает губы. Ни на секунду не отводит от меня глаз, словно от бешеного зверя, способного кинуться в любой момент. И меня бомбит, злость закипает внутри, я реагирую ответным прищуром.

Соня прижимает кулак к ладони, и мы начинаем.

- Раз-два-три!

Я выбрасываю камень, она - ножницы.

- До трех побед, - говорит поспешно.

- Окей, - натянуто соглашаюсь. - Если ты проиграешь, мы едем в моей машине. Если выиграешь - в твоем такси. Либо я уже выиграл.

Она кивает, и я соглашаюсь поменять правила.

- Раз-два-три!

Теперь она выбрасывает камень, я - ножницы.

- Один-один.

Ещё дважды мы разыгрываем ничью. В последний раз я равнодушно выкидываю бумагу, Соня смотрит на свои ножницы, но победе не радуется, напротив, бледнеет.

«Отпусти ее», - слышу голос разума. Просто отпусти. Вот что она оценит на самом деле.

- Я отгоню машину. Вздумаешь удрать - имей в виду, я знаю, где найти тебя, - грожу пальцем и получаю

Кое-как отогнав машину, я паркуюсь там, где ее, скорее всего, эвакуируют. Оставляю номер под стеклом и запрыгиваю на заднее сиденье такси. Наконец, мы оказываемся почти наедине, водитель трогается.

- Чего ты лыбишься, Морев?

- Не поверишь, несмотря на все нехорошее, я искренне рад тебя видеть.

- Ты просто больной, - качает головой.

- А ты снова разбрасываешься диагнозами, по-прежнему не имея на это никакого права.

- Я тебя ненавижу.

- Настало время нам помириться.

- Тебе надо к психиатру.

- С чего ты решила, что я у него не был?

Она округляет глаза и пораженно качает головой. Отворачивается к окну. Водитель зевает и опасно перестраивается на левую полосу перед поворотом. Я похлопываю его по плечу и говорю:

- Друг, аккуратнее, - добавляю эту же фразу на английском. - И не гоняй.

Тот кивает.

- Не по той причине, что ты себе придумала. Я не вырос маньяком и не склонен к жестоким поступкам.

- Сходи ещё раз на прием и опиши сегодняшний день. Доктор подправит записи.

- Совсем стена? Не можешь даже послушать?

- Я не хочу облегчать тебе это! - взрывается вдруг она.

И я закрываю рот. Рассматриваю украдкой, как она дрожит, пялясь в окно, потом все равно спрашиваю, правда, тише:

- Что именно?

- Чувство вины. - Мы вновь смотрим друг на друга. - Если оно у тебя проснулось и грызет, боже ты мой, хотя бы покусывает твою хиленькую совесть, я не хочу облегчать тебе страдания. Пойми, Морев, рядом с тобой я обратно превращаюсь в того беспомощного ребёнка. И мне страшно. Я много работала над собой, чтобы вернуться к полноценной жизни, и у меня получилось, но твоя настойчивость, твои взгляды, сам ты... триггер.

- Тебе и сейчас страшно?

- А ты польщен?

- Я не это хотел сказать.

- И так вижу, что ты польщен. Я не знаю, как с тобой надо: по-хорошему или по-плохому, чтобы ты отстал. В школе по-разному пробовала, толку было ноль. Пойми, пожалуйста, я не хочу тебя провоцировать.

Я чуть толкаю водителя в плечо, зеленый горит уже три секунды, а мы стоим.

- Давай-ка выйдем из машины.

- Что? В каком смысле? - спрашивает Соня, забеспокоившись. Чутко реагирует на перемену в моем голосе.

- Наш водитель третий раз за минуту трет глаза и снова пропустил зеленый, он сейчас уснет.

- Серьёзно?

Мы уже вырулили на проспект, остановка здесь запрещёна. Я оглядываюсь, стараясь сориентироваться - всё ещё очень плохо знаю город. Нужно больше практики, а я из клиники не вылезаю.

- Припаркуйтесь вот там, пожалуйста, - просит Соня.

- Нельзя! - отвечает водитель. - Маршрут, - тычет на навигатор.

Мы пролетаем перекресток, я открываю карту в телефоне.

- Ты серьёзно или прикалываешься? - ее голос звучит настороженно.

- Поменяй маршрут на вот эту точку, как повернем.

Из нового перекрестка выруливают тачки одна за другой. Нагло врезаются в поток. Красная бэха появляется последней, ее водитель смотрит в телефон.

- Не гони, брат, опасный перекресток.

- Да-да.

Позже я буду вспоминать этот момент посекундно, прикидывая, что можно было сделать иначе. Снова и снова прокручивать в голове, стараясь не думать о том, что на скорости в сто двадцать последствия были бы совсем другими. Красная машина срывается с места.

- Он нас не видит!! - кричит Соня.

Красный капот летит прямо в правое крыло.

Не успеет остановиться.

Зимина сидит справа.

Рев тормозов.

Водитель орет матом.

Я хватаю Соню за плечо и вдавливаю в сиденье.

Наваливаюсь сверху.

Удар.

Уши заполняет скрежет металла. Что-то тяжелое врезается в спину, вышибая воздух из легких. Следом правый бок будто сжимают раскаленными клещами. И становится невозможно вдохнуть.

Глава 21

Софи

Темно.

По специфическому запаху и какой-то всеобъемлющей тишине я догадываюсь, что нахожусь в больнице. В палате, наверное, лежу или в коридоре. Как-то раз мы с Лизой из-за ее температуры попали в больницу, не было мест, и нам поставили раскладушку у входа в палату.

Воспоминания о жутком визге металла холодком прокатываются по коже. Я морщусь страшному ощущению потери контроля над движением собственного тела. Полная дезориентация и удар, машину развернуло! Желудок подпрыгнул, а ремень больно впился в ребра. Голова закружилась так, что в ушах зазвенело. Морев буквально вдавил меня в сиденье, прижал голову к плечу, потом удар. Помню, как озиралась сквозь дурноту. Потолок, сиденье... Где верх, где низ? Инструменты какие-то всюду. Кровь. Тошнота подкатила к горлу.

- Ты в сознании? - нависший надо мной Морев бледный, как лист бумаги. Дверь с моей стороны сильно вмята, обивка висит клочьями. - Сейчас. Телефон. Не отключайся.

Стараюсь концентрироваться на голосе, пока он со стоном стягивает футболку и завязывает мою руку. Много крови, она что, моя?! Рука начинает пульсировать. .

- Соня, это моя кровь. Дыши.

Трясет, я не верю ни единому слову, но все равно киваю.

- Сейчас приедет скорая. Не шевелись.

Рука немеет. Я вижу кровь, которая течет по его спине, капает на сиденье. Она нехорошего, алого цвета. Его все же кровь.

Мне так плохо и страшно, что сознание уплывает. Водитель впереди хлопает дверью. Я вдруг до смерти боюсь остаться здесь одна и цепляюсь за руку Морева, слышу голос, вызывающий помощь.

Звук приближающихся сирен.

* * *

Воспоминания яркие и одновременно рваные, будто кто-то вырезал половину кадров. Мне же заштопали руку! Проверяю предплечье, оно забинтовано, значит, не привиделось. Правое бедро ноет и будто налилось свинцом, прикосновение отзывается тупой болью. Больше заметных повреждений не нахожу. Ноги и руки, главное, на месте. Немного морозит, но резкой боли нет, только странная легкость.

Из глубины палаты доносится хриплый голос:

- Проснулась? Или снова вошкаешься во сне?

Замираю, потому что это очень знакомый голос. Он застает врасплох, и полминуты я лежу, гадая, не сыграл ли со мной злую шутку воспаленный мозг.

Морев, а это именно он, громко вздыхает:

- Я слышу, у тебя изменился ритм дыхания.

Плакать хочется от несправедливости: опять он, опять мне плохо.

Слева загорается квадратик, делаю ставку на экран мобильника. Затем у соседней кровати загорается тусклый свет, который позволяет убедиться, что я в палате, она небольшая, двухместная. И самое страшное: мы с Моревым тут вдвоем. О нет.

- Помогите! - пищу истошно, жалобно. - Кто-нибудь!

Морев хрипло смеётся, и я всхлипываю.

- Санитаров

- Рада, что тебе весело.

- У меня сломано три ребра, и заштопана спина. Мне совсем не весело, - его голос звучит глухо, но почему-то меня это успокаивает. - У тебя, кстати, сотрясение и пять швов на руке. Они не слишком симпатичные, я видал и лучше. Ногу ещё ободрала. Главное, жить будешь.

Замолкаю. Удар был с моей стороны, а пострадал как будто сильнее он. На секунду всплывает перекошенный салон. Вмятая внутрь дверь там, где секунду назад была моя голова. Кровь на сиденье.

- Предупреждаю твой следующий вопрос, - Морев старается болтать беспечно, но то и дело делает паузы, словно собираясь с силами, - водитель в порядке. Он решил, что раз мы так мило бранимся, - усмехается, а потом резко выдыхает сквозь зубы: - блядь, щас. Раз мы так мило бранимся, значит, точно женаты. Я не стал разубеждать бригаду, и вот у нас с тобой на двоих этот чудесный семейный бокс на всю ночь. А не койки в набитой до отказа травматологии. Но если тебе принципиально, можешь попроситься туда, а ко мне пусть поселят кого-то, кто не крутится во сне каждую минуту.

Голова такая тяжелая, что одна мысль не то, чтобы куда-то отправиться, а просто встать - вызывает тошноту. Хотя мне было бы неплохо добраться до дамской комнаты.

- Ты приносишь мне несчастья, - выдыхаю шумно.

- Это взаимно, моя дорогая Соня. Этот вечер пятницы должен был для меня точно закончиться иначе. Ты вызвала самое отстойное такси в городе.

- Ты пропустил свидание?

- Увы.

- Я тоже.

- Мне плевать.

Он втягивает сквозь зубы воздух, и я кожей почти чувствую его боль.

- Ребра сломаны, серьёзно?

- Без смещёния, к счастью, - теперь он злится. - Заживет.

- Я не поняла, что случилось? Наш водитель уснул? Или вторая машина нарушила правила?

- Разбираться будут в ГИБДД, но, судя по всему, водитель бэхи заболтался по телефону и не заметил нас, а наш парень был слишком сонный, чтобы среагировать. Нас закрутило, в салоне лежал какой-то строительный хлам, который начал летать по машине. Разбились стекла. В следующий раз вызывай Комфорт, мать его, плюс.

Вспоминаю окровавленную ручку молотка. Господи, какой ужас.

- Теперь я передвигаюсь исключительно, мать его, пешком, - вторю тем же тоном.

Он усмехается, и я нервно улыбаюсь. Моя детская травма со мной навсегда, но все же даже мне не верится, что Морев специально подстроил аварию. Если бы это было так, полиция бы ни за что не оставила меня с ним наедине. Даже?

Вспоминаю его обеспокоенное лицо, разные, но одинаково внимательные глаза.

Меняю тему:

- У меня ребра тоже болят.

- Это ушиб, если верить рентгену. Тебя проверяли, не помнишь?

- Смутно. Я как кровь увидела, дальше все как в тумане.

- Ты точно много лет проработала в клинике?

- Не в операционной же. Ну и чужая кровь и своя - это все же разные вещи.

- Согласен. Твой пиджак испорчен. Рукав разрезали, чтобы добраться до раны. Боялись раздевать до рентгена.

- Забудь про пиджак. Где мой телефон? Вдруг Лиза звонила или бабушка...

- У меня, - перебивает. - У тебя пара пропущенных от прораба и сообщение от Инги «ну ты где?». Я не стал звонить твоим родственникам, от них сейчас мало толку. Утром разберешься, кому написать первому.

- Ты стащил мой телефон?!

- Мне его отдали, так как я муж, забыла?

- Это самый страшный кошмар.

- Семейный статус снимает кучу бюрократии, - судя по голосу, он явно издевается. - И ты сама сказала мне пароль, кстати. Полагаю, и правда была не в себе. Но я не читал другие сообщения, только последние. - Помедлив, поясняет: - Мне просто не интересно.

- Жаль. Там про тебя много.

- Дай угадаю: и ничего приятного.

- Это уж точно.

- Обычно я стараюсь избегать негатива в своей жизни.

- Тогда держись подальше.

Он медленно вздыхает.

- Расслабься, у меня адски трещит голова, нет ни малейших сил с тобой препираться. Забирай все победы.

Молчим некоторое время, после чего мне становится смешно. Это, наверное, нервное, иначе не могу объяснить странную реакцию.

- Теперь тебе стало вдруг весело? Я все же зову санитаров?

- Я думаю, как же сильно ты хотел поговорить, что все так случилось. Надо было просто сесть в твою машину, раз уж на то пошло. Вряд ли стало бы хуже. А что с твоей головой? Тоже сотрясение?

- Думаю, нет, - помедлив, он добавляет: - меня мучают мигрени время от времени. Сегодня именно такой день, а лекарства я оставил в машине. Череда глупых, ребяческих поступков, которая привела нас сюда. Повод подумать.

Неожиданное признание. Некоторое время я размышляю над услышанным, ища подвох, укол, насмешку. Но в итоге прихожу к пониманию, что он тоже пострадал и говорит искренне. Я даже сочувствую ему, потому что перелом ребер это, наверное, больно. А те инструменты, перепачканные кровью? Они мне привиделись или правда были? Чья была кровь?

Ещё раз ощупываю себя.

Зажмуриваюсь, качаю головой и спрашиваю:

- Зачем ты приехал?

- Точно не для того, чтобы извиняться. Не строй иллюзий.

- Разумеется.

- Хотел поговорить о тебе. - Его голос звучит глухо и спокойно, как у взрослого, психически здорового человека. Эти постоянные качели в нем страшно дезориентируют. - О том, что происходило в школе и что стало потом. Хочу узнать.

- Ты там присутствовал и видел, что происходило, буквально в первых рядах.

- С чего ты взяла, что я помню это так же, как и ты?

Глава 22

Морев пялится в потолок, крутит телефон между пальцев. Обмотанная эластичными бинтами грудь плавно вздымается. Его нога согнута в колене, отчего поза кажется вальяжной.

- И как же помнишь ты? - стараюсь, чтобы слова не прозвучали выпадом. - Расскажешь?

- Нет. И поверь, я забочусь о тебе сейчас.

Мудак.

- Давай, Соня, раскрой душу. Вдруг дважды предлагать не стану?

Вообще-то довольно сложно обсуждать с ним прошлое. Пару минут я и вовсе молчу, размышляя, не попытаться ли уснуть. Забавно: а ведь раньше мне постоянно хотелось делиться и жаловаться. Я мечтала добиться того, чтобы взрослые выслушали, восприняли всерьёз, без вот этих: «…все хорошо, только в нашу Соню влюбился очень богатый

Передергивает.

Обычно мама первая затевала этот разговор, ей будто льстило повышенное внимание к дочери. К тому же обычно ее приятельницы легко подхватывали тему и делились собственными историями, в которых их тоже задирали мальчишки. Если же собеседниками выступали мужчины, они со смехом вспоминали, как сами дергали одноклассниц за длинные косы. После чего выяснялось, что дело было в тайной неразделенной любви, и чаще всего эти истории заканчивались счастливыми финалами.

Я так сильно смущалась, что могла лишь улыбаться и кивать, презирая саму себя ещё больше.

Признаюсь, поначалу я и сама старалась таким образом объяснить себе действия Морева, относилась снисходительно. Мало понимала в любви, как и все девочки, смотрела диснеевские мультики. Мне, наверное, хотелось, чтобы меня любили. Позднее я осознала, что на самом деле взрослые не хотят вникать в чужие проблемы, они всегда лишь рассказывают о себе.

Некоторые даже как будто завидовали. Самый богатый мальчик класса, если не школы. Сын самого Григория Морева! О, Григорий Морев, я так и не поняла, кем работал этот чувак, и почему все перед ним торжественно замирали.

- Ты ведь не был в меня влюблен?...

- О господи, - перебивает он, громко выдохнув. - Зимина, только не говори, что ты так думала.

- В этом меня пытались убедить все вокруг. И мои родители, и твой папаша. Что твое внимание ко мне вызвано первыми робкими чувствами, которые важно сберечь.

- Я буквально вслух желал тебе смерти.

- Это я помню.

- Вопрос в другом: почему ты не жаловалась? Нравилось, что ли? - бросает в меня насмешливый взгляд.

Я резко дергаюсь, но тут же обмякаю, ощутив усиливающиеся вертолеты. Нас будто специально едва живых положили рядом, чтобы мы добили друг друга.

- Ты не слушаешь? Какой смысл говорить, если ты не вникаешь! Я жаловалась, мне объяснили, что ты влюблен и в пубертате.

- Что за бред.

Плавно подтягиваюсь повыше и разворачиваюсь к нему. И столько во мне ярости и обиды, что кулак здоровой руки сам собой сжимается.

- Если ты считаешь, что сможешь задушить меня подушкой, то предупреждаю сразу: даже со сломанными ребрами я сильнее.

Пару мгновений сверлю его взглядом, он так и пялится в потолок, а я обессиленно выдыхаю.

- Знаю. Не понимаю почему, но даже в началке ты всегда был сильнее, сколько бы раз я ни пыталась с тобой подраться.

- Мы никогда не дрались. Ты сочиняешь, я не бил девчонок.

- Ты выкручивал мне руки каким-то хитрым приемом, и я пикнуть не могла.

- Не бил же.

- Это было больно!

- Надо же было тебя отучить кидаться на людей по всякой ерунде.

Я способна продолжать только после медленного вздоха:

- Морев. Ты специально. Портил. Мои. Вещи! Раз за разом. Следил, чтобы мои линейки и карандаши были сломаны. Из-за тебя мама перестала покупать мне хорошую канцелярию, потому что я все «теряла или ломала», невнимательная неопрятная девочка.

- Ты хотела меня побить ради карандашей и линеек?

- Я не хотела быть хуже всех.

- Но упорно молчала дома.

- Да не молчала я! - Пауза. - Поначалу.

- А потом?

- А потом... ты как будто переехал к нам. В моей семье Захар Морев стал фигурой нарицательной. Если в доме что-то ломалось или терялось, отчим шутил, что это... - Господи, дай сил, - Захар-три-моря забежал и своровал или сломал!

Кажется, теперь пауза нужна нам обоим.

- Серьёзно?...

- Я перестала жаловаться, потому что... - мне нужен ещё один вдох, чтобы продолжить. В идеале бы глоток воды, но за неимением стакана на тумбочке, ограничиваюсь воздухом: - мне не верили.

Кажется, мне удается его заткнуть, либо пробудить виток воспоминаний, потому что в ответ Морев лишь недовольно хмыкает пару раз. Осмелев, продолжаю:

- Ты дважды ломал мои очки, после чего мне стали покупать самые дешевые пластиковые, которые давили на переносицу и сваливались, потому что «Соня не умеет обращаться с хорошими вещами». Ты не понимал «отвали», ты не понимал ничего... - спотыкаюсь и останавливаю себя. - Нажми на кнопку, мне нужно в туалет.

Сердце истошно колотится. Кажется, я завела саму себя, а может, это последствия аварии.

Над кроватью загорается зеленая лампочка, и я медленно присаживаюсь, ожидая медсестру или санитарку, которая помогла бы. Нужно умыться и попить.

Его голос снова звучит предельно серьёзно:

- И ты считала, я это делал, потому что втрескался?

Внутри такой рой ядовитый поднимается, что я физически не могу его остановить.

- Ты глухой, что ли? Я никогда так не считала! - Больше себя не сдерживаю: - Разве кто-то мог влюбиться в некрасивую девочку, про которую ты годами рассказывал, что она воняет? Но каждый раз, когда я просила помощи, все вокруг внушали мне, что это любовь такая, что я должна радоваться, что несмотря на недостатки, чем-то я тебя зацепила! И я... господи... я ощущала себя совершенно одинокой! Потому что вот такая «любовь» - все, что у меня было. Я не смогла завести друзей в классе, все тебе в рот заглядывали. И знаешь, что случилось потом? Я привыкла к тому, что стремная, и перестала пытаться. Когда кто-то проявлял ко мне симпатию, я ждала подвох и сама отталкивала людей. Нажми ещё раз на кнопку.

Его рука замирает, а потом тянется к панели.

- Когда дело дошло до полиции, ты начал писать гадости в моем подъезде, показывая, что выхода просто нет. Ты втоптал меня в такую яму, из которой я все следующие годы и до сих пор выбираюсь. Моюсь несколько раз в день и все вещи перестирываю. Господи. Я работала несколько лет с тренером по вокалу, чтобы вообще начать разговаривать, потому что мои голосовые связки без нагрузки как будто одеревенели! Ты втаптывал меня в грязь целенаправленно, и я не понимаю, откуда в ребёнке взялось столько ненависти, но у тебя получилось быть потрясающе последовательным. И, Морев, если ты ещё хотя бы раз заикнешься, что я преувеличиваю или драматизирую, или, не дай бог, что мне нравилось, то я... черт, - быстро вытираю мокрые щеки. - Черт! Черт! - начинаю кричать, разозлившись на себя саму за слабость. - Мать твою, Морев, я столько работала, чтобы снова найти себя, но совсем не придумала, что сделаю тебе в случае встречи! Как тебе отомстить, Морев? Нажми на чертову кнопку,

- Я нажал. Персонал занят, наверное, - отвечает коротко. Строго на последнее предложение.

- Попробую сама. - Присаживаюсь медленно, стараясь не делать резких движений. Тру виски, выравниваю дыхание. Поглаживаю забинтованное предплечье. Ноет.

Он тоже плавно присаживается. Мрачно пялимся друг на друга в полумраке. Я торжествую, что он хотя бы больше не лыбится.

- И знаешь что? Я не стану ругать себя за эту вспышку слабости в твоем присутствии. Я хотела быть гордой. Не получается. Да и пофигу! Плевать, что ты думаешь. И если у тебя есть хотя бы зачатки совести, пусть она поможет тебе сделать выводы.

Вместо ответа он поднимается. О-о-о нет. Переборщила?

Прижимает руку к ребрам и замирает, страдальчески морщится, а потом, покряхтев, делает несколько шагов в мою сторону.

- Не подходи, - шепчу, отшатнувшись. - Я буду кусаться.

- Соня, мне тридцать лет, - говорит сквозь зубы. Хочется надеяться, что сжимает их от боли. - У меня есть профессия, свой бизнес и действительно недурная жизнь. Логично, что я не буду ее портить ради новых пакостей тебе. Давай разделим наше прошлое и настоящее. В настоящем я не стану ломать твои линейки, я хочу помочь тебе посетить уборную.

- Верить тебе сложно.

- Мне симпатична твоя дочь, и я не хочу, чтобы ты умерла, - прищуривается.

Авария. Он меня оттащил, это правда. Я бы на его месте отпрянула влево, подальше от столкновения. Любой бы так поступил. Он был в состоянии аффекта или просто не сообразил? Пожалел Лизу?

- Блять. Клянусь: ощущение, будто легкое прошило костью.

- Может, так и есть?

- Не хочется лишать тебя надежды, но мне тоже делали рентген. Давай руку, помогу.

Пауза.

- Никто не придет. У нас и так бокс с отдельным санузлом. У ночной смены есть дела поважнее.

- Меня мутит.

- Переживу, - флегматично, с нотками легкого раздражения парирует. - Я совершенно серьёзен. Ты даже не представляешь, сколько раз я видел рвоту. В основном, правда, у детей. И нет, она была спровоцирована не моим появлением, хотя тебе и сложно сейчас поверить в это.

- Морев, просто заткнись, - качаю головой, - и верни телефон.

Он вновь протягивает руку:

- Я начинал в детской инфекционке. После палат с кишечными расстройствами меня вообще сложно чем-то впечатлить. Ну же, попробуешь удивить меня, Софи?

- Да пошел ты.

Заговаривает зубы. Накушался, видимо, правды. Ладно. Пусть так. Помедлив, все же пробую опереться на его ладонь.

- Правильно. Если обмочишься в постели - замерзнешь. Подозреваю, простыни нам не скоро поменяют. Да и лучше не давать мне новый повод для шуток.

Я каменею, но он совершенно серьёзен, в голосе нет ни тени сарказма, ни яда, ни даже смеха. И ещё в нем больше нет кое-чего важного. Отрицания моих слов. Пусть Морев не на коленях. Но и не смеётся больше.

Я встаю, и мы начинаем долгий путь до двери в стене.

- Морев, кто на кого опирается, не позорься, - бормочу я.

- Ты бы знала, как болит грудина.

- Ты же мужик, возьми себя в руки.

- Аж яйца сводит.

- Как это может быть связано, я не понимаю.

- Я тоже.

- Ненавижу тебя всей своей нутрянкой.

- А я тебя вот нет. Хоть ты и напоминаешь мне о том самом периоде.

Он открывает дверь, и я юркаю в крошечный, но вполне приличный санузел. Закрываюсь на замочек.

Бледная такая. Приближаюсь к небольшому зеркалу над раковиной. Капилляры в глазах полопались, но это не те оттенки розового, которые хочется видеть на лице. Бедная Лиза, перепугается.

Умываюсь, пользуясь одной здоровой рукой. Не слишком удобно, но главное, что ноги целы, дошла я сама. Смачиваю уголок полотенца и протираю от остатков крови шею, ключицы. На ребрах синяки от ремня. Ещё раз проверив мобильник, убеждаюсь, что от Лизы нет вестей, Мария Петровна отписалась, что они накупались, посмотрели мультфильм и отправились спать. Морев полайкал эти сообщения.

Баба Галя на даче, она не станет переживать, что я не ночую дома. Бедный Артем, написал пять сообщений и оставил два пропущенных. Инга взволнована, но она искренне надеется, что я затусила с прорабом.

Почему-то Ольга Андреевна спрашивает, как дела. Я приглашала ее на концерт, как поклонницу «Последнего автобуса», но та в последний момент отказалась.

Морев ждет, прислонившись спиной к стене.

Обратно идем так же медленно и молча. Он не оправдывается.

Я же, будто снова побывав в том времени, долго ерзаю на кровати и никак не могу успокоиться. Всё ещё потряхивает от разговора, от аварии, от того, как легко все это снова вылезло наружу. Слезы текут сами собой. Пока он вдруг не окликает:

- Соня?

- Что тебе?

Пауза.

- Что я ещё сделал?

Глава 23

Захар

Эксперимент 5. Люди готовы терпеть боль ради бесполезной информации. Лишь бы избежать неопределенности

В какой-то момент начинает светать.

Я бросаю взгляд на телефон - почти четыре, значит, мы проговорили всю ночь. Долгую и муторную, наполненную самой разной физической болью и словами, неприятными по смыслу и лечащими звучанием. Бред какой-то. Абсолютно нездоровая ситуация.

Если быть точным, говорила в основном Соня. Но обвинить ее одну будет неправильным, едва девушка замолкала, я подстегивал:

- Что ещё?

- Расскажи ещё.

Тонкие трещины на потолке соединяются в причудливый узор, похожий на паутину. От недосыпа, боли в спине и грудине, а также застилающей мир, словно тлеющей тряпкой, мигрени - сознание воспаляется. Я размышляю о том, как же сильно мы с Соней запутались в собственной паутине.

Сплошной мазохизм и издевательства.

Ей явно тяжело дался этот разговор. Соня говорила так, словно одновременно хотела продолжать и оказаться где-то в другом месте, желательно за сотню километров отсюда. Путалась в паутине. А может, это все мои больные фантазии?

Одно могу сказать наверняка - слушать было паскудно. Осознавать. Пытаться чувствовать.

Господи. Она действительно думала, что воняет.

Она реально боялась говорить с людьми.

Она до сих пор перестирывает вещи.

Черт.

Мои детские воспоминания давно стерлись и были вытеснены колоссальным количеством новых, ярких и куда более волнующих.

И все последние часы Соня, словно крючком, вытягивала их из темных закоулков памяти, из-под земли - на свет. И самое паршивое, что они прекрасно вытягивались. Спустя столько лет сохранились будто в капсулах. Она говорила, а я вновь погружался в моменты, о которых не

Максимально херово.

И все же мы это делали, потому что ей надо было сказать, а мне - вспомнить. И чем паршивее становилось, тем сильнее я жаждал продолжения. Самоистязание без шансов на облегчение. Мучитель и жертва в странной, нерушимой связке, несущей боль, слезы и опустошение.

И все же было без шансов перестать слушать.

Как и попросить ее, наконец, заткнуться.

Не могу сказать, что в те годы я не понимал, что делаю. Поэтому старался не возвращаться к происходящему даже мысленно. Я вообще редко вспоминаю свое детство, предпочитаю думать, что появился на свет уже хотя бы семнадцатилетним.

Вереница ее травм утаскивает в прошлое. Крючок за крючком, шаг за шагом, ниже и ниже. И мой упрямый голос:

- Давай ещё что-нибудь.

- Думаю, с меня пока достаточно. Давай будем спать уже.

Я выключаю свет, а она снова начинает говорить, и я опять слушаю.

- ....Ты спишь, Морев?

Повторяю ее последнюю фразу, чтобы не сомневалась.

- ...А теперь спишь?

- Всё ещё слушаю.

- ...Господи, я не могу остановиться. Какая жесть! Какая жесть!

- Если верить тебе, мое поведение фонило садизмом.

- Ты и есть садист. Конченый садист. А я явно спятила, раз продолжаю тебя провоцировать.

- ...После сотрясения тебе не помешает помощь хорошего невролога.

- Иди к черту, Морев.

- ...Соня, я не могу вспомнить, что писал что-то про тебя в подъезде.

Она молчит.

- Остальное - да. Не отказываюсь. Этого не было. Я понятия не имею, где ты жила. Соня?.. Дрыхнешь, что ли?

Приподнимаюсь на локте. Пережив вспышку боли и зло выдохнув сквозь зубы, свечу в ее сторону фонариком. Спит, кажется. Умаялась.

Начало шестого. Учитывая здравый смысл, да ещё и травмы, нам давно надо было обоим вырубиться. Скоро обход, хрен нас врач добудится.

Ошибка. Надо спать.

Вместо этого воспаленными от многочасовой боли глазами я смотрю на ее профиль. Бледную кожу, круги под глазами и на контрасте ярко-алые губы. Мелькает мысль: температура поднялась? Что если проглядели какой-то перелом, и он сейчас даст реакцию? В порядке бреда, но всё-таки.

Глаза слипаются.

Я медленно поднимаюсь и делаю несколько шагов к ее кровати. Касаюсь тыльной стороной ладони лба - прохладный. Почудилось, видимо. Утреннего света становится все больше, и я уже без помощи фонарика могу рассмотреть Соню как следует в расслабленном состоянии. А не в «боевой стойке», какую всегда занимает при мне.

Тонкие черты лица, большие глаза, ровный нос. Губы припухли, видимо, из-за долгого разговора, поэтому издалека показались воспаленными.

Смотрю дольше, чем следовало бы.

Я прекрасно помню свое к ней отношение - как шкалило раздражение. Бесило все.

Как она поднимала руку на уроках.

Как улыбалась учителям.

Как отвечала правильно.

И видимо как... дышала.

Смотрю на нее и вытаскиваю на свет из самых темных отсеков памяти вспышку за вспышкой. Вновь проверяю температуру, по крайней мере так объясняю себе следующее касание к щеке.

А когда отвожу руку, останавливаюсь: моя рука над ее, невольно сравниваю размеры. В детстве я никогда не считал себя крупным и сильным. Напротив. Класса до девятого вообще болтался на физре в конце списка по росту, потом как-то резко за пару лет вытянулся.

Соня мелкая.

Я помню, как она пыталась драться со мной, как я выкручивал ее руку приемом, которому научил меня брат. Я знал, как это больно. Внутри все кипело, когда я это делал.

Моя ладонь накрывает ее почти целиком и кажется огромной.

Ее ключицы выпирают. Тонкую шею, кажется, могу обхватить одной рукой. Я пытаюсь вообразить, что причиняю ей зло сейчас. Я пытаюсь перенести события тех дней на сейчас.

Тогда никто не называл детскую возню насилием.

Сейчас назвать иначе не получается.

Кости черепа трещат как дрова в пламени. На ее майку падает капля, потом ещё одна, и я поспешно отшатываюсь и вытираю щеку. Это не слезы горя, жалости или раскаяния. Не стоит обольщаться. Иногда боль такая сильная, что глаз слезится, и я не могу это контролировать. Просто она замолчала, и я утонул в этом состоянии.

Все это стало слишком.

Треш какой-то.

Нездоровая херня.

Блядь. Какая нездоровая.

Отшатываюсь и возвращаюсь к себе.

Ситуация: я заставил девчонку молчать годами, и теперь именно ее голос сбавляет градус моих страданий. Качаю головой.

И даже через страдания не могу не отметить: Соня - красивая девушка.

Какого дьявола она мне тогда верила.

Какого дьявола я так много сейчас об этом думаю?

* * *

Просыпаться в таком состоянии - мерзко.

Иногда я думаю о том, что стоит жениться только ради того, чтобы иметь под рукой человека, готового в любое время дня и ночи привезти мне таблетки и еду (голод часто провоцирует приступ). Проблема заключается в том, что когда я привязываюсь к людям, что бывает редко, но все же не исключено полностью, мне становится неловко нагружать их своими проблемами. Хочется, напротив, оградить по максимуму.

Взять даже Матвея. Мы знакомы лет пятнадцать, и в каком только дерьме друг друга не поддерживали. Он бы примчался на помощь в любой момент дня и ночи, но у него работа, жена, ребёнок потом родился. Просить менять планы - ни за что на свете. Сам, в общем, выкручиваюсь.

Половина десятого.

Сони нет, значит, ещё не вернулась с обследования. Обход прошел как в тумане, после чего я снова отключился. Что по ревизии организма: ребра ноют ещё сильнее, но это ожидаемая реакция. Шок проходит, организм начинает восстанавливаться, ну и протестует, естественно, с какой стати все вдруг стало переломано? Спину режет.

Я добираюсь до санузла и по возможности привожу себя в порядок. А когда возвращаюсь на кровать, дверь распахивается.

Никого не вижу и даже успеваю подумать, что это какой-то сквозняк. Но когда опускаю взгляд ниже, натыкаюсь на девочку. Лизу Зимину. Она вглядывается в мое лицо, потом узнает и радостно машет.

- Я его знаю! Захар, привет!

Следом за Лизой заходит дежурный врач.

- Добрый день, София Зимина ещё не вернулась?

Качаю головой.

- Лиза, подождешь маму здесь или в коридоре? Дядя точно знаком?

- Он мой друг.

- Отлично. Привезли документы, я займусь пока оформлением.

Сейчас выяснится, что мы не женаты, что безусловно к лучшему - ещё одну такую ночку выдержать немыслимо.

- Вы с мамой попали в аварию?

Лиза подбегает к кровати Сони, но

От боли на миг темнеет в глазах, и я пытаюсь сдержать жалобное мычание.

- Захар, ты в порядке?

- Да. - Обе Зимины мне посланы за грехи детства. Подтягиваюсь повыше и прикрываю перебинтованную грудь простыней. - Сломал ребро, заживет.

Она протягивает руку, но я сжимаю пальцы в кулак, напоминая, как мы теперь здороваемся и прощаемся. Даже легкий удар отзывается новой вспышкой.

- Бабушка сказала, что мама попала в аварию, но не сильно поранилась.

- Это правда. Я думаю, твою маму сегодня уже выпишут, но нужно будет о ней хорошо позаботиться. Как думаешь, справишься?

Она кивает с энтузиазмом, потом хмурится и спрашивает, понизив голос:

- А что надо делать?

- Обнимать ее. - Смотрю девочке в глаза. - И говорить, что ты ее любишь.

Лиза заливисто хихикает:

- Я это и так каждый день делаю!

А потом серьёзнеет. Уголки губ медленно опускаются.

- Тебя я тоже обниму. У тебя же нет детей, и о тебе никто не заботится. Мне не жалко.

Лиза немедленно приводит угрозу в исполнение: тянется и ложится мне на грудь. А я настолько не готов к столь обескураживающей теплоте, что на миг деревенею. Просто замираю, замешкавшись, вместо того, чтобы сразу отстранить.

Естественно, именно в этот момент в палату возвращается Соня.

И я окончательно теряю веру в собственную удачу.

Глава 24

Софи

Морев резко вскидывает руки, демонстрируя самым очевидным образом, что не держит моего ребёнка силком. При этом на его конопатой физиономии считывается такая искренняя досада, что клокочущая внутри злость слегка... теряет концентрацию.

А потом и Лиза восклицает:

- Мама! Мамочка моя!

Подпрыгивает несколько раз от радости, и мое сердце наполняется любовью и нежностью.

Перед тем как полностью переключиться на дочь, я мимоходом отмечаю, что лицо Морева во время прыжков Лизы сначала перекашивается, а потом и вовсе зеленеет, можно предположить, что от боли. Лиза срывается с места и несется обниматься.

Она грациозная девочка, но со сломанными ребрами дела пока не имела. Я интуитивно напрягаюсь, чтобы вступиться за ребёнка - она не специально его тревожила и наказания не заслуживает! Но каким-то чудом Морев удерживается от замечания. И я, наконец, сосредотачиваюсь на своем сокровище.

- Калачик, ты как здесь очутилась? Ты с папой пришла?

Наобнимавшись, мы присаживаемся на мою койку.

- С бабой Машей. Она сказала, что нужно привезти тебе документы и вкусняшки. Я не знала, что ты лежишь в палате с Захаром, мы бы и ему привезли. - Она понижает голос: - Мама, можно мы угостим Захара шоколадкой? Он плачет.

Я поднимаю взгляд - правый глаз Морева раскраснелся и кожа вокруг припухла. На контрасте с нормальным левым это выглядит максимально по-идиотски. Сам он уже почти отошел от крепких объятий Лизы и недовольно щурится в потолок.

- У него голова болит, ежик. - И меняя тон на равнодушный: - Что, так болит?

- Все в порядке, - мужественно смахивает со щеки очередную скупую слезу.

Наверное, ему и правда хреново. Что ещё может довести садиста до слез, если не собственная головушка? Я достаю телефон и делаю памятный снимок. Он вздрагивает:

- Кого ты фотографируешь?

Решаю не отвечать, и тем самым вынуждаю его повернуться ко мне, после чего делаю ещё одну фотографию и быстро переключаюсь на дочку. Смотрит Морев явно недобро. А я и так за эту ночь излишне освоилась: провоцирую раз за разом, пользуясь безнаказанностью. Он пострадал сильнее, и я отдаю себе отчет, что издеваюсь над слабым. Но вкусив это запретное, почти физическое наслаждение - возможность говорить ему правду - не могу остановиться.

Предплечье кошмарно ныло с самого утра, но на обходе мне сделали настолько великолепный укол, что неприятные ощущения словно рукой сняло. Морева тоже укололи, прости господи, в ягодицу, я, конечно, не смотрела. Но судя по бледной кислой физиономии, чудо-лекарство действует только на хороших людей, к которым он явно не относится.

Лиза весело рассказывает, как прошел ее день, что баба Маша готовила на завтрак, хвастается планами на трубочки со сгущенкой.

- Папа сказал, что трубочки его самое любимое блюдо, но баба Маша их печет только для меня! - хихикает она. - Поэтому папе очень повезло, что я прихожу к нему в гости.

- Ему и без трубочек ужасно повезло, - соглашаюсь я.

Мария Петровна почти такая же зеленовато-бледная, как Морев. Будучи достаточно властной женщиной, она редко показывает чувства, но я давно научилась угадывать ее настроение по внешним, на первый взгляд, незначительным признакам. Например, ещё и часа не прошло с моего звонка, а она уже примчалась. Это значит, что бросилась буквально в ту же минуту, что прочитала эсэмэс.

Когда она появляется на пороге, я делаю над собой усилие и беспечно улыбаюсь.

- Дорогая Софочка, слава богу!

Волосы взъерошены, глаза вытаращены. Обманываться не станем: Марии Петровне глубоко плевать на мою судьбу, долгое время она любила только Степу, но теперь в ее жизни есть ещё и Лиза, в которой бабуля неожиданно души не чает. Тем не менее, она явно не в восторге от идеи самостоятельно вырастить ещё одного человека.

- Не повезло вчера с такси. Но все же я легко отделалась.

Вспоминаю покореженный металл двери на месте, где только что была моя голова, и ежусь от проскользнувшего по спине мерзкого, сотканного из глубинных страхов холодочка. Такого совершенно неприятного ощущения, какое бывает, когда, плавая в теплом море, случайно касаешься склизкой медузы.

Нос щиплет, я быстро вытираю глаза и отворачиваюсь, чтобы не пугать Лизу. Мария Петровна вытирает нос салфеткой.

Морев, сухо поздоровавшись, снова смотрит в телефон, никак не реагируя на развернувшуюся семейную драму.

- Врач сказал, что продержит тебя здесь до завтра.

- Да, если утром анализы будут нормальными, выпишут. Я думаю, все будет хорошо, они страхуются.

Да и рука, к счастью, не сломана, хотя и будет восстанавливаться недели три-четыре. Сотрясение несильное, легко отделалась. Мария Петровна заверяет, что я могу ни о чем не переживать и что она возьмет Лизу на себя, дав мне столько времени, сколько нужно. В целом, с Лизой нет хлопот, и я готова буду забрать ее после выписки.

Пока мы обсуждаем школьное расписание Лизы и уроки, которые необходимо сделать, дочка разбирает пакет с гостинцами. И когда они с бабой Машей уходят, я обнаруживаю на своей тумбочке кучу

На тумбочке Морева - яблоко, шоколадка и апельсиновый сок в тетрапаке размера ноль-два.

- Это ее любимый сок. Она от сердца оторвала.

Он открывает глаза и смотрит на продукты, которыми разжился. Хмурится, после чего выдыхает:

- Зимина. Как ты умудрилась со всеми своими травмами вырастить психически здоровую дочь? Или это заслуга отца?

Если бы молния ударила в полуметре от меня, шок был бы слабее. Но я перебарываю вспышку гнева, и, поразмыслив, прихожу к выводу, что это даже комплимент. А ещё я решила, что не буду делать вид, что в порядке. Не перед ним. Да, сломанная я.

И да, черт возьми, мой ребёнок счастлив и психически здоров!

- Ее отец, безусловно, достойнейший человек. - Тем не менее решаю не признаваться, что провалилась в личной жизни.

- Почему тогда ты не с ним?

- Не сложилось. Он у меня преподавал, весь такой образованный, интеллигентный. Увы, я была молодая и глупая, - объяснение дается легко, потому что смысл у него двоякий.

- Не оценила выпавшее счастье?

- А ты почему один? Нет, серьёзно. Такой успешный мужчина, доктор. Наводит на мысли.

Вытягиваюсь на кровати и пишу длинное сообщение Инге, в котором объясняю, что случилось, и прошу купить кое-какие вещи.

- Озвучишь?

- У тебя какое-то извращенное пристрастие к моему голосу? Когда я говорю, ты даже морщишься... меньше.

Он пожимает плечами.

- Возможно, ты не зря прокачивала голос.

- О, Боже ты мой.

- Так что, споешь колыбельную?

- Про мальчика-садиста?

- Эту колыбельную я слушал всю ночь. Но ты, полагаю, другой не знаешь, так что можно и ее.

Пару минут в палате тихо. Я размышляю, как закончить сообщение - чтобы и пожаловаться от души, но и не перепугать сестрицу до смерти. Тем временем Морев прижимает мобильник к уху:

- Максим, привет. Свободен?.... А. Когда будешь в городе?.... Нет, я помню, что у тебя выходной. Я сейчас в больнице, мне нужно привезти кое-какие вещи и лекарства... Нет, ничего серьёзного. Попал в аварию, сломал пару ребер, выберусь... Нет, не нужно. Я вполне подожду до вечера. Хорошо.

Пару минут внутри происходит страшная борьба, после чего я громко выдыхаю и говорю:

- Какие тебе нужны таблетки?

- Я уже нашел доставку лекарств по городу, - он так и пялится в мобильник.

- Как хочешь, но Инга уже в аптеке.

- Разблокируй меня, скину, - поспешно соглашается он.

Едва делаю это, Морев присылает список из трех препаратов и банки колы. На банковский счет падает десять тысяч рублей.

- Спасибо.

- Пока не за что.

- Нет, правда, очень мило с твоей стороны позаботиться обо мне.

- Твои слезы впечатлили даже мою дочь. До этого она не видела, чтобы мужчина так драматично рыдал. Ну прям как девчонка.

- Ее отец - достойнейший мужчина и пример для подражания, я запомнил. Так что с колыбельной?

- Ты, блин, серьёзно? Ладно. Слушай... На самом деле я отдаю себе отчет в том, что ты мне помог в такси. Я растерялась и сама бы не отодвинулась, все так быстро произошло. Спасибо за это, - заканчиваю серьёзно. - И поэтому я готова помочь как-то облегчить тебе... это. Вот и все.

- Есть ещё один способ, - тянет он. - Но точно не сегодня.

- Ты вообще о чем?

- А вообще, пожалуйста, - продолжает серьёзнее. - И что бы ты там себе ни думала: у меня никого нет, потому что я трудоголик. А ты почему одна? Всё ещё обо мне думаешь? В смысле, о моем неадекватном поведении. Боишься дубля?

- Трудоголик? - фыркаю. - Это когда такая причина останавливала женщин? Не гони, Морев.

- Ещё я жадный.

Как раз гуглю его лекарства, в сумме выходит вместе с колой две тысячи. Ну да, жадный. Ещё тоном таким бросил, словно кость собаке. И все же я решаю оставить как есть:

- Верю. Жадные мужчины - огромный красный флаг. Я тоже трудоголик. А ещё у меня есть дочь и бабушка, и я не могу привести домой кого попало, просто потому что он мне понравится. Поэтому вот так.

- Кого попало, - повторяет последнюю фразу.

Дверь отворяется, пропустив в палату прохладный воздух из коридора.

- Захар Морев? На перевязку, - приглашает медсестра.

- Иду, - кряхтя поднимается он. - Тихий, мать его, ад. Когда. Этот день. Закончится. Есть какой-то болевой порог, перешагнув который начинаешь привыкать. Почему я не сдох вчера...

И так далее.

- Все мужчины «кто попало», пока не узнаешь поближе. Но на это нужно время. Много времени. А я не могу рисковать, - произношу больше для себя, отдавая отчет, что он уже растворился в очередном витке собственной боли и не слушает.

Инга пишет, что уже выехала, и я наслаждаюсь перспективой переодеться в чистое и намазать лицо кремом. Заодно Инга везет удобный фиксатор для пострадавшей руки. Ну и лекарства второму пациенту.

Он возвращается довольно быстро, соскучиться я не успеваю. Присев на койку, втыкает трубочку в сок моей дочери и невозмутимо пьет. Голова кружится от происходящего сюра.

- Неплохо. У Лизы хороший вкус на соки. - Бросает презрительный взгляд на мой томатный. - Тоже, видимо, в отца.

Я показываю ему средний палец, в этот момент до меня доносится звук громких шагов. Инга так рано? Странно. Да и обычно она не носит каблуки, тем более днем.

Дверь приоткрывается, и к нам робко заглядывает красивая девушка с азиатскими чертами лица и блестящими черными волосами.

- Извините.... - приветливо произносит она, взглянув в мою сторону, а вот увидев Морева, меняется в лице. И тут же открывает дверь шире.

- Захар! Ты почему не позвонил?! Максим сказал, ты в больнице, я чуть с ума не сошла! - восклицает она и кидается к нему.

Он тут же подбирается, распрямляет плечи и даже выдавливает ухмылку, словно все это время не корчился от любого мало-мальски резкого звука.

Глава 25

Гостью зовут Оксана, и она каким-то непостижимым образом умудрилась втрескаться в Морева.

А бедняжка именно втрескалась, потому что так беспокоиться можно только о по-настоящему близком человеке. Ну и, судя по тому, что они чмокнулись в губы - связь там далеко не родственная.

Угораздило же. Можно лишь посочувствовать.

Приехала Оксана не с пустыми руками - в ее огромном

- Не знаю, то ли я купила. В аптеке протянула список, они задавали вопросы, а я-то откуда знаю?... Футболку вот ещё взяла, вроде бы твой размер, примеришь?

Девушка так сильно нервничала, словно сама устроила ДТП. То и дело норовила его обнять, прижаться к щеке губами, взять за руку. Смотреть на это без отвращения было сложновато, и я справлялась не слишком хорошо.

Сам Морев от своей подруги явно тащится. Иначе как объяснить улыбочки и практически легкую походку до санузла? Выпендрежник.

Заперевшись, правда, слишком долго переодевается. Можно лишь представить, как непросто это осуществить с его травмами. Возможно, Оксана бы охотно предложила помощь, но он, как я уже упомянула, не планирует показывать ей уязвимость. Для этого супермена криптонита не существует.

Пока Морев возится за закрытой дверью, мы пару раз, чисто от скуки и любопытства, обмениваемся натянутыми улыбками. Нас представили друг другу довольно абстрактно - по именам, не поясняя статусы.

Когда взгляды случайно пересекаются в третий раз, Оксана неуверенно спрашивает:

- Вы тоже попали в аварию? Были с ним в... одной машине?

В середине второго вопроса голос как будто меняет интонацию, поднявшись ещё выше.

Она нервничает? Боится услышать ответ на свой неозвученный вопрос? Хорошенькая такая, что я сама засматриваюсь. Она ведь не собирается из-за него страдать?

- Да, и нас по ошибке положили в семейный бокс, на самом деле мы просто коллеги. Даже бывшие коллеги. Я работала в «Искреннем сердце» финдиром. - Она молчит, и я поясняю: - «Искреннее сердце» - клиника, которую Морев купил.

Мгновенное облегчение украшает ее лицо улыбкой и ярким блеском в глазах. Девушка явно расслабляется, эффектно встряхивает волосами:

- А я так и поняла!

Не задаю встречный вопрос, но он как будто повисает в воздухе, и Оксана решает ответить:

- Если что, мы тоже не женаты, но... боже, это так глупо!... но если Захар когда-то и женится, то на мне.

- О, даже так.

- Мы давние друзья и однажды заключили пари, что если не найдем никого получше, то свяжем судьбы, - посмеивается, как будто над собой. Но при этом как бы предупреждая, что рыжий разноглазый садист принадлежит именно ей. Да на здоровье.

Это явно не та битва, в которой я бы хотела поучаствовать.

Морев смог сменить лишь штаны, футболку так и держит в руках. Повеселевшая Оксана оглядывает его и улыбается. На ее месте я бы снизила градус счастья, он по-прежнему зеленоватый и с красным, словно у терминатора, глазом.

- Тебе помочь с футболкой?

Он с ужасом смотрит на ткань в руке и качает головой:

- Не надо. Жарко.

- Так и скажи, что хочешь демонстрировать нам свои бицепсы!

Мои глаза закатываются так, что, клянусь, делают круг, и Морев отмечает это уничтожающим прищуром.

- А мы и не против, да? - Оксана оглядывается на меня в поисках поддержки.

Делаю вид, что луплюсь в телефон.

- Что?

- Неважно, забей. Захар, ты уже принял лекарства?

- Да, надеюсь, подействуют. Спасибо, что привезла так быстро.

- Могут не подействовать? Я что-то не то купила?

- Все то. Просто не всегда. Забей, ты умница.

- Максим как только скинул список, я сразу и сорвалась. Не могу поверить, что мигрени всё ещё тебя мучают.

- Бывает. Как сама?

- Если не считать того, что мой лучший друг чуть не умер, - нормально. Не надо так меня пугать, Захар. Как мы все без тебя?

Он аккуратно присаживается, после чего медленно вытягивается на кровати.

- Не накручивай себя, ничего страшного не случилось. Отлежусь пару дней и пройдет.

Они болтают об аварии, больничном питании, какой-то ещё ерунде. Она по-девчачьи мило воркует, рассказывая, как он для нее важен и как было страшно. И как же жаль, что она не узнала раньше всех. Морев в основном молчит.

Когда дверь снова распахивается, в палату заглядывает медсестра:

- София Максимовна Зимина?

Поднимаю руку.

- Уточните дату рождения, она плохо пропечаталась.

Банальная ситуация, я без задней мысли озвучиваю данные, но едва дверь закрывается, атмосфера в палате становится другой.

Ощущаю это сначала интуитивно. Какими-то особыми рецепторами, которые хорошо развились в детстве. В те годы я по ритму чужого дыхания научилась понимать, грозит ли опасность, и если да, то какая. И сейчас она мне грозит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Что-то изменилось в сладкой парочке. Морев лежит с закрытыми глазами, а вот Оксана.... Приветливая улыбка растаяла, словно прекрасная снежинка на горячей ладони. Будущая жена Морева нахмурилась и до белого цвета сжала губы.

Причиной ее недовольства почему-то стала я. Оксана снова меня рассматривает, но теперь делает это иначе. Едва замечает, что слежку спалили, быстро поворачивается к будущему мужу, наклоняется и шепчет (серьёзно? Мы в двухместной палате, между нашими койками пара метров):

- Она что, та самая?...

- Не сейчас.

- Точно, я узнала. Да ладно...

- Потом.

- Но как?...

- Я же сказал: позже.

- Так не пойдет! Я сейчас же...

- Стоп. - Он открывает глаза и смотрит на нее. Без презрения и молчаливого обещания расправы, как раньше смотрел на меня, но при этом достаточно строго.

Они вот так пялятся с полминуты, при этом его красный глаз продолжает слезиться. И мне даже кажется, что ещё немного, и слеза из прозрачной станет красной. Невольно зависаю на этом немом противостоянии. Наконец Оксана фыркает, бросает на меня укоризненный взгляд и ерзает на кровати. Закидывает ногу на ногу, отворачивается.

Я тоже, словно отмерев, фыркаю и отворачиваюсь. Моей дочери восемь, а этой женщине явно около тридцати, чтобы не понимать, как ее подскоки на него действуют.

- Малышка, сядь на стул, окей? - доносится примирительный голос Морева, и я усмехаюсь.

Она не успевает отреагировать, как дверь снова открывается. На этот раз подмога приходит ко мне: Инга, ее мама и Никита шумно вваливаются в палату и с порога начинают причитать, как же меня так угораздило и как они перепугались, и что у Инги до сих пор сердце болит. Никита же ругает таксиста и всю профессию в частности.

- Ребят, тише, пожалуйста, - прошу я. - Не кричите так, голова болит.

Они тут же закрывают рты ладонями и виновато переглядываются. Честно говоря, несмотря на сотрясение, у меня ничего не болит - видимо, я хорошо реагирую на обезболивающее. Немного мутит от резких

- Извини. Как ты, моя родная?

- Бедная девочка.

- Я знал, что ты бы ни за что не пропустила выступление.

Они берут табуретки и загораживают меня от врагов собой, словно щитом.

Стульев в палате больше нет.

Когда с приветствиями покончено и моя радость видеть друзей и родных уступает место привычной наблюдательности, я отмечаю, как часто Инга и Никита бросают в сторону Морева презрительные, наполненные справедливой яростью взгляды. Сестра так и вовсе развернулась вполоборота и пялится.

Конечно, я написала, кто ещё был со мной в машине.

И они явно не собираются скрывать лютую ненависть.

Глава 26

Как важно, оказывается, иметь возможность умыться и переодеться в чистое.

В обычной жизни мы не обращаем внимания на такие мелочи, но стоит полежать пару дней в больнице и вуаля - планочка удовлетворенности жизнью заметно снижается.

Инга помогает мне в ванной. Я бы и сама справилась, но сестре очень уж важно поговорить наедине. Она помогает заколоть волосы, подает одежду и снова, и снова, и снова задает один и тот же вопрос, формулируя его чуть иначе. И каждый раз мне приходится подчеркивать:

- Я абсолютно уверена, что он не спровоцировал аварию.

Сестра настроена скептически. Она знает, что какое-то время я даже покрывала Три Моря, чтобы сгладить ситуацию дома. Она подозревает (не сомневается?), что он мне угрожает.

- Нет, я его не боюсь. Он ведет себя нормально.

В ответ Инга пристально смотрит в глаза, кивает, но не верит. Вообще, наверное, правильно делает, я бы могла солгать. Любой бы мог, потому что страх - сильнейшая штука, а я очень сильно его боялась. Я даже думаю, что привычку «бояться» стоит внести в список самых вредных и живучих.

- Слушай, я правда хочу остаться в этом боксе до завтра. Понимаю, как это выглядит со стороны, но свободных платных палат нет. Все будет нормально, он сам едва ногами передвигает.

Инга встревожена, и явно дело не в моем бедном предплечье, которое она помогает запихать в бандаж. Когда мы возвращаемся в палату, от меня не укрывается, как быстро сестра пожимает плечами, а ее мама и Никита переглядываются. Кажется, все трое уверены, что я спятила, раз не хочу в палату на пятнадцать человек с общим туалетом в коридоре.

Возможно, они правы.

Морев вполголоса говорит с Оксаной, та улыбается и даже хихикает. Видимо, что-то веселое рассказывает, то и дело поглядывая на баночку колы на моей тумбочке.

- Софи, угостишь? - просит в какой-то момент.

На меня устремляются три пары глаз, но Оксана отвечает быстрее:

- Кола - последнее, что тебе сейчас нужно. Она же вредная. Не могу понять, как в таком состоянии можно думать о газировке, Захар, я купила тебе фреш...

Он что-то ей отвечает, а я возвращаюсь к своей беседе, и тема сходит на нет.

Ребята рассказывают о вчерашнем выступлении: как было здорово, и зал битком набился, хотя моей поддержки не хватало. Мы сокрушаемся о сорванном свидании с прорабом, и все вроде бы хорошо, до тех пор, пока Морев не произносит:

- Судьба такая, ничего не поделаешь.

Честно говоря, я даже не знаю, на какую фразу Оксаны он отвечает и что имеет в виду. Старалась не вслушиваться. Просто показалось, что в его тоне проскользнуло что-то неприятное, двусмысленное, царапающее сам воздух.

Поэтому сначала замолчала, а потом перевела взгляд на него, тем самым, возможно, давая сигнал. Да понятия не имею! Я потом буду думать об этой ситуации, прокручивать в голове - зачем посмотрела? Чего хотела добиться?

Но мама Инги вдруг обернулась тоже и довольно громко произнесла:

- Легко сначала наделать отвратительных ошибок, а потом назвать их судьбой.

Становится тихо.

Морев медленно поворачивается:

- Что, простите? Это вы мне?

Голос у него нейтральный, даже вежливый, и это становится вторым спусковым крючком.

- Я помню, какой Софи приехала к нам после вас. Поэтому не надо при мне говорить о судьбе. Не вы ее жертва.

- Будьте осторожнее с обвинениями, - встревает Оксана, встрепенувшись.

- Простите?

- Я сказала: осторожнее, - повторяет Оксана холодно и продолжает громче: - Захар лежит в больнице после аварии, он сильно пострадал. Ваши нападки можно трактовать по-разному.

Никита поднимается с места и скрещивает руки:

- Вы угрожаете?

- Она никому не угрожает, - вздыхает Морев.

- За такие обвинения, разумеется, бывают последствия, - тут же противоречит та.

Инга моментально вскидывает телефон и включает на нем камеру:

- Отлично, а теперь повтори, пожалуйста, сюда. Ситуация: человек, который годами издевался над моей сестрой, лежит с ней в одной палате, а его девушка советует нам думать о последствиях.

- Я советую вам не клеветать на человека. Как удобно, правда? Он едва ходит, а вы пришли толпой.

- Я говорю про человека, который издевался над ребёнком, - произносит Инга. - Не над взрослой женщиной, которая могла ответить. Над ребёнком.

- Может, хватит делать из нее святую?...

Морев берет ее за руку, останавливая:

- На этом закончим. Человек сам в состоянии за себя ответить. Оксана уже уходит. Да-да, заканчиваем.

- Я никуда не пойду. Эти люди... на что угодно способны!

Он притягивает ее к себе и что-то быстро поясняет на ухо.

- Лучше не надо, Инга, - прошу тем временем я. - Оставь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ты снова в этом всем! - перебивает она, даже не взглянув в мою сторону. - Я не могу поверить!

Переполняет раздражение, я прикусываю язык лишь по одной причине - не могу принять в споре его сторону.

Морев встряхивает головой (ему как будто чуть лучше) и обращается к Никите ровным, но достаточно требовательным тоном:

- Конфликта не будет. Скажи своей жене, чтобы перестала снимать.

Тон этот, очевидно, никому не нравится.

- Ну да, надейся!

- Инга, - прошу я, - это неуместно. Он ничего плохого не делает.

- Подружку свою послушай, - дергается Оксана. - Жесть какая-то. Ее явно недостаточно дрочили в школе.

Дальше все просто орут.

- Да что ты меня затыкаешь? - Оксана резко поворачивается. - Почему все делают вид, что пострадала только она?...

- Ты делаешь хуже! - уже требует Морев, резво присаживаясь и оттого бледнея. - У нас, блин, перемирие.

- Перемирие? - мама Инги всплескивает руками, и все замолкают,

- Я бы вам ответил, - произносит Морев. - Но не стану.

- А что такое? - уточняет Никита. - При другом мужчине грубить женщине неудобно? Без свидетелей смелости больше?

Начинается сущий ад: все, кроме меня и Морева, принимаются сыпать гнусными обвинениями. И нет совершенно никакой возможности это закончить.

Благо скандал длится недолго: Морев всё-таки поднимается с постели и пару раз, правда, пошатнувшись, но все же утаскивает Оксану за руку в коридор. Напоследок она успевает припечатать меня парой особенно неприятных эпитетов.

Родные посылают в дверь угрозы и предупреждения, насмешки, ядовитые реплики. Ответом им становится полное игнорирование. У меня страшно кружится голова и ноет предплечье.

Спустя полчаса нас всё ещё четверо. А когда заглянувшая медсестра сообщает, что время визита закончено и больным нужно отдохнуть, сквозь щель над ее головой я вижу прислонившегося к подоконнику и глядящего в пол Три Моря.

В той же позе я видела его после каждой разборки у директора. Тогда он, правда, был значительно ниже.

Я прошу не усугублять и без того сложную ситуацию, но не сомневаюсь: прежде чем покинуть этаж, мои родственники обязательно подойдут к нему с парой напутствий. Спорю на зарплату, которую больше не получаю, так и случается.

Потому что, вернувшись, он даже не смотрит в мою сторону. Укладывается на койку и отворачивается. А я не знаю, что сказать. Всё ещё оглушенная, могу лишь смотреть в потолок.

То, что произошло сейчас - было по-настоящему ужасно. Торжествовать не получается, как ни пытайся. Такой конфликт, наверное, должен был случиться ещё в начальной школе, чтобы закончить травлю и помирить нас. Может быть. Сейчас он ничего не решает. Не перечеркивает прошлое, напротив, усложняет его, добавляя толпу свидетелей. Посторонних людей, которых там не было, но которые дают оценку.

Я не могу просить замолчать своих близких, потому что сама втянула их в это, когда, переехав в четырнадцать, поделилась причиной замкнутости. Кроме того, мама Инги много общалась с моей мамой и тоже знает достаточно.

Теперь стало хуже во всех направлениях. Я не готова к открытой конфронтации, не вижу в ней ни малейшего смысла. Мне надо думать, чем ипотеку платить, а не созывать СМИ на симпозиум, посвященный своей сломанной юности.

Я хочу жить дальше!

Господи. В чем смысл этих сражений? Кому станет легче? Конфликт ради конфликта? Новая боль, словно старой мало?

Он прижимает ладони к глазам и сжимает голову. Телефон разрывается:

Инга: «Он тебе что-то сказал, как вернулся?»

Никита муж Инги: «Если он тебе что-то скажет или сделает, немедленно напиши».

Мама Инги: «Софи, если этот урод тебе хоть что-то сделает, сразу пиши мне».

Мама: «Соня, что случилось? Это правда, что аварию Морев устроил?»

И так далее.

Он ничего мне не говорит и не делает. Сама бы я хотела спросить, почему Оксана так на меня реагирует и что я ей вообще сделала, но не решаюсь рот открыть после судилища. Через какое-то время он засыпает, и я смотрю на банку колы.

Кола, кола, кола. Так. Что в ней особенного?

Кофеин?

Он ему нужен для облегчения головной боли?

Аккуратно переставляю банку со своей тумбочки на его и напоследок касаюсь его плеча рукой. Горячий. Отдергиваю ладонь и поспешно возвращаюсь к себе, чтобы закрыть глаза и забыться пустым, отягощенным усталостью сном.

А когда просыпаюсь, ближе к восьми вечера, отмечаю, что банка уже пустая и смятая. Когда же открываю глаза в следующий раз, в палате светло. Морев возвращается из ванной комнаты и констатирует:

- Проснулась.

- Сколько сейчас...

- Половина шестого.

Выглядит он значительно бодрее, чем накануне. Выспавшийся. Глаза обычные, краснота спала, видимо, подействовали привезенные Оксаной лекарства.

- Понятно.

- Сейчас начнется обход. Тебе больничный надо?

Просыпаюсь на этих словах быстрее, чем от кофе. Он больше на меня не смотрит, не улыбается и не пытается шутить. Роется в своем пакете.

- Серьёзно? Я же... уволилась.

- Твою мать, Соня. Надо или нет?

Я думаю о том, что придется вновь пройти через вчерашнее унижение, когда обращусь к Инге или ее маме с просьбой занять денег. Сочувствие, жалость, воспоминания и отношение к себе, как ко всё ещё сломанной четырнадцатилетке.

Вероятно, я скоро об этом пожалею, но сейчас мнусь недолго:

- Да. Нужен.

- Скажешь врачу тогда. Работодателем укажешь «Сердце».

- Спасибо, Захар, - я действительно называю его по имени.

Он медлит, но потом все же отвечает:

- Не за что.

Больше мы не разговариваем до самой выписки.

Приезжают за нами одновременно: за ним - Оксана, за мной - Инга. Перед тем как разойтись по разным машинам, он говорит вдруг:

- Не знаешь, сколько стоит аренда квартиры в твоем районе?

- Нет. А зачем тебе.... что, хочешь переехать?

- Думаю вот. Ладно, увидимся. - И он отправляется в сторону парковки.

Глава 27

Четыре дня спустя

Рассказать, каково это? Снова барахтаться в собственном прошлом, где тину, много лет покрывавшую болото детских воспоминаний, вдруг взбаламутили и разогнали в разные стороны. Глядеть в мутную воду и видеть тошнотворные образы, которые не нравятся. И самое худшее: точно знать, что один из них - мой

Вернуть бы время и поступить по-другому.

Ответить иначе. Отреагировать острее. Хотя бы получить суперспособность стирать из памяти особенно стыдное. Переписать на чистовик. Мне так нужен чистовик!

То и дело просыпаюсь среди ночи от тревожных мыслей. И лежу потом, думаю, думаю, ворочаюсь. Лизу проверяю, воду на кухне пью, рассматриваю пустой двор, ищу глазами знакомый силуэт. А сон все не приходит. А утром делаю вид, что все в порядке. Но не получается ни на минуту отвлечься, потому что теперь все в окружении тоже вспомнили. Мама звонит, брат звонит, дядя Дима (отчим) дает советы. Бабушка причитает, вспоминая, какой я была в те годы. Мне даже приходится строго поговорить с ней за закрытой дверью, чтобы не вздумала втягивать Лизу.

Все мои достижения стерли, словно мел, мокрой тряпкой с доски. И самое неприятное, что меня снова не слушают.

Но как же я, боже мой, устала быть жертвой!

Думаю, думаю, думаю, и воспоминания не заставляют себя ждать. Проклевываются, словно грибы после

Не понимаю, как остановить, вытравить, а масштаб трагедии день за днем лишь увеличивается. Я с ужасом думаю о том, что прознают в «Сердце».

Не хочу этого.

Господи.

На третий день после выписки я ужинаю с Артемом. Сама инициирую встречу, чтобы поговорить с кем-то, кто не в курсе событий. И мы вроде бы неплохо проводим время, но потом официант неудачно подходит со спины, и я вздрагиваю, на целое мгновение перепугавшись, что это может быть Морев.

Артем спрашивает, что случилось и что меня так испугало. Я отмазываюсь, он настаивает. Вопросы простые, заботливые даже, но мне уже кажется, что это очередной допрос.

И я сначала ощетиниваюсь, а потом замыкаюсь. Все снова идет не так: разговаривать становится не о чем, я не хочу рассказывать о себе. Малейший шаг в сторону воспринимаю как атаку на личные границы.

К концу вечера я уже совсем не уверена, что у нас хоть что-то получится. Нормальные мужчины не обязаны разбираться с чужими травмами и ужинать вроде бы в ресторане, а по ощущениям - на минном поле.

- Как все прошло? - спрашивает бабушка, когда захожу в квартиру. - Рано ты, ещё и девяти нет.

- Нормально. Чудесно. Он милый такой, мне все понравилось.

Она делает взмах рукой и бубнит себе под нос: «Сломал такую девочку хорошую. Слава богу, хоть Лиза есть».

И меня потряхивает от негодования, ведь Лиза не «хоть»! Лиза не утешительный приз. А я.... Почему все думают, что я несчастлива? Что я обреченная? Что я... ноль?

Ощущаю острую потребность предаться излюбленному трудоголизму, устроиться куда-нибудь и фигачить изо всех сил. Попытаться залепить раны делами, созвонами, спорами, отвлечься как можно сильнее. Импульс такой сильный, что выть хочется.

Чертово сотрясение. Я будто в тюрьме в собственном доме. Хотя нет, не в тюрьме - в болоте, разгребаю тину руками, а ее, по ощущениям, лишь больше становится.

Ко всему прочему мама собирается приехать, соскучилась по Лизе, за меня переживает, выбирает, в общем, билеты. И я придумываю миллион причин, чтобы отказать ей. Если бы, опять же, не сотрясение, я бы потратила последние деньги на путевку и улетела с дочкой куда-нибудь на пару недель, просто чтобы освободиться от сочувствия и вернуть себе собственную жизнь.

Я такая чокнутая, что самой смешно становится.

Настолько чокнутая, что когда Морев вдруг пишет: «Поужинаешь со мной сегодня?» - даже не удивляюсь.

Морев: «Надо увидеться».

Вот он - шанс на взрослую позицию. Столкнуться с болью лицом к лицу, как бы ни было тяжело, прожить ее до капельки. Или же покормить травматическое прошлое, что вероятнее.

Как бы там ни было, щадить я его не собираюсь. Пишу: «Кому надо?»

Медлю. Отправляю.

Морев: «Допустим, мне».

Смотрю на фотографию контакта - на ней он трогательно плачет - и качаю головой. Долго смотрю. Экран гаснет, и я случайно ловлю свое отражение, на котором ехидно улыбаюсь.

Не злорадствую. Лишь предполагаю, что он тоже думает о нашем прошлом.

Ещё бы, после того, что я на него вывалила. Как знать, вдруг тоже крутит-вертит в голове, пока мухоморы прорастают?

Какая же страшная была ночь в палате, все раны вскрыли. Без шанса остановиться, без шанса, что прервут и закончат это. Без конца и без края.

Все эти дни меня не покидает ощущение, что близкие смотрят на меня через мутное стекло. А Морев... Что, Морев? Он тоже внутри, в грязной воде по темечко.

Пишу: «Точка Джин в 6».

Морев: «Хорошо. Я заеду в половину шестого, нормально?»

Размышляю некоторое время.

Пишу: «Встань у 17-го дома и не выходи из машины».

Готовность увидеться с ним ещё раз можно назвать порывом. Или больным абсурдным желанием вернуть себе контроль над ситуацией. Вопросов по-прежнему много. Они мешают жить, и я искренне надеюсь, что происходящий сумбур можно хотя бы с натяжкой свалить на сотрясение.

Согласившись на встречу, я беру на себя ответственность за все, что произойдет дальше.

Тщательно, на два раза, отмываюсь под душем. А когда выхожу из ванной, бабуля недовольно качает головой:

- Снова стала шоркаться? Сыпи нет?

Одно время я так преуспела в стремлении к чистоте, что смыла с кожи защитный барьер, а, увидев сыпь, впала в истерику. Когда других подростков гоняли в душ, меня хвалили за день без мочалки.

- Что? Я устраивала себе СПА-процедуру.

Баба Галя снова качает головой, и мое настроение портится.

Легкий макияж, джинсы, белая рубашка и манжета для руки. Какое-то незамысловатое вранье для отвода глаз, и я почти готова.

К назначенному времени мы с Лизой как раз заканчиваем делать доклад. Я выхожу из дома и лишь тогда делаю вдох полной грудью.

Морев ждет в такси.

В этот раз я занимаю место слева, сразу за водителем. Кошмар детства одет в тонкий черный пуловер и синие, практически в цвет моих, джинсы. Он всё ещё бледноват, отчего веснушки кажутся ярко-коричневыми, но выглядит значительно лучше. Если бы я не знала об аварии - никогда не догадалась бы, что он страдает.

Передо мной мужчина, у которого все прекрасно. И все же он уже пятнадцать минут сидит в такси со включенным счетчиком, чтобы... что?

Перед выходом я вновь по-быстрому ополоснулась, в том числе поэтому опоздала. С одной рукой это сделать не так-то просто.

- Не водишь пока? - бросаю ему, пристегиваясь.

- Не рискую.

Он разворачивается ко мне корпусом и глаз практически не сводит всю дорогу. И это тоже совершенно нездоровая ситуация.

- Ольга Андреевна и все остальные ужасно за тебя переживают. Я объяснил ситуацию, - нарушает молчание, когда покидаем двор.

- Да, спасибо, я получила цветы и сладости. Правда, ты почему-то объяснил так, что Ольга Андреевна решила, будто между нами есть что-то романтическое. И уже раз пять позвонила узнать, что именно.

Кривоватая усмешка служит мне ответом, и я парирую точно такой же. С этой точки зрения рядом с Моревым я чувствую себя в полной безопасности. Как женщина я его не привлекаю.

- Кстати, как свидание с прорабом? Не только ты в курсе событий.

- Ты имеешь в виду Артема? Прекрасно. Он очень милый.

Серьёзно кивает в ответ, как бы подбадривая раскрыть подробности.

- Договорились встретиться на следующей неделе. Мне всё ещё нехорошо из-за сотрясения, поэтому толком не посидели. Но сегодня он привез круассаны к завтраку. За ужином рассказал об

Снова с интересом кивает.

- На работе бы ему такого энтузиазма.

- Думаю, на работе он тоже молодец.

- Есть к чему стремиться.

- Это всегда так.

Обсуждаем ремонт, пару нейтральных тем, связанных с клиникой, Артемьевой и переездом и, наконец, подъезжаем к нужной точке. Дальше разговариваем без свидетелей.

Бар «Точка Джин» небольшой и располагается достаточно далеко от моего дома, чтобы не встретить знакомых. Я люблю его за уединенные столики на двоих, практически камерную атмосферу, спокойную музыку и отсутствие танцев. Иногда я не против повеселиться, но не сегодня.

Морев оглядывает помещение и удовлетворенно кивает. Я думала выбрать что-то с громкой музыкой, но такая месть кажется дешевой.

Оказывается, он забронировал столик, и нас сразу провожают к свободному на втором этаже. Миновав винтовую лестницу, Морев опережает меня, галантно отодвигает стул и ждет, пока присяду.

Подхожу с некоторой опаской. И прежде, чем занять место, нащупываю подлокотник здоровой рукой, крепко вцепляюсь и фиксирую.

- Серьёзно? - выплевывает он. - Ты решила, я приехал сломать тебе копчик?

Пожимаю плечами и, наконец, сажусь. Стул в последний момент он из-под меня не выдергивает, вместо этого широко улыбается.

- Что смешного?

- Меня забавляет, что ты относишься ко мне ещё хуже, чем мой папаша. Это редкость. - Присаживается напротив, опирается на локти и, продолжая неприятненько улыбаться, кладет подбородок на сцепленные пальцы. - Прекрасно, кстати, выглядишь.

Глава 28

- Спасибо. Я в курсе, как тебе нравится, когда я страдаю, - провожу пальцами рядом со ссадиной на лице.

Он улыбается ещё шире и пялится так, будто перед ним картина в музее, смысл которой с первого взгляда не разгадать. Откидываюсь на спинку стула и закидываю ногу на ногу.

- Что тебе опять надо? Неужели мы не договорили? Приехал за добавочкой?

- А есть?

Прикусываю губу вместо ответа.

- Понимаешь... - начинает он медленно, но отвлекается на подошедшего официанта. Тот раскладывает меню и кратко консультирует по еде и напиткам. - Спасибо. Мне сразу безалкогольное пиво.

- Я буду безалкогольный мохито. - И начинаю листать меню, изнемогая от нетерпения. Когда мы вновь остаемся вдвоем, тороплю: - Продолжай.

Морев театрально вздыхает.

- Я приезжий, Соня. У меня здесь почти никого нет.

Резко вскидываю взгляд и ошарашенно выпаливаю:

- Ты же не решил, что у тебя здесь есть я?!

Считав мою реакцию, он медлит с ответом.

- Мы давно знакомы. - Хмурится, будто приходит с самим собой к компромиссу: - Не люблю новых людей. С тобой все же попроще.

- Не любишь новых людей и поэтому переехал в Питер? Нелогично. У тебя дома что-то случилось? Накосячил?

- Не поверишь, но нет. Дома мне предложили должность главврача, и я понял, что готов к чему-то большему.

- Почему Питер?

- Причин много. В том числе девушка. Не ты, не бойся, - ухмыляется так, будто нарочно царапает. Похудел, что ли? Черты лица как будто стали острее, отсюда сходство с хищной птицей. - Нам придется обсудить скандал в палате. Даже не сам скандал, а его будущие последствия.

- Честно тебе говорю: я не хотела этого. Но и остановить своих родных не могла. И извиняться за них не буду.

- Я хочу извиниться за Оксану. Она знает далеко не все, и у нее есть причины относиться к тебе... негативно, но это никак с тобой не связано.

- Как такое может быть? - подаюсь вперед, он делает то же самое.

Мы оказываемся слишком близко, и я невольно напрягаюсь.

- Может. Все то, что потом случилось, тебя не касается и к тебе не относится. И все же близкие мне люди видят в этом твою вину. Это нелогично, но это данность.

Нам приносят напитки, я обхватываю холодный стакан и стираю с него конденсат пальцами.

- Спасибо. Соня.... Софи, ты выбрала?

- Только напиток.

- Почему?

- Не голодна.

Переглядываемся, и он недовольно поджимает губы. Обиделся, как и со стулом, но быстро берет себя в руки:

- Ладно. Тогда... мы будем все закуски из меню по одной порции. Спасибо.

Я так сильно жду, когда официант снова уйдет, что едва отмечаю странный выбор блюд.

- О чем ты вообще говоришь? Какая данность? Ты можешь пояснить нормально?

Между бровей пролегает глубокая морщина, пока он подбирает слова. Словно в его распоряжении было мало времени подобрать их раньше. Можно подумать, он не пытался.

- Это не так важно. Я поговорил с ней и пресек любые дальнейшие конфликты. Но если что-то такое случится, позвони мне, - он говорит очень спокойно, и я киваю. - Не бойся. Среди моих друзей и близких нет маньяков. Та же Оксана в реальности не опасна. Она испугалась и полезла защищать не там, не так и не от того. Но то, что случилось в палате - нехорошо в принципе. Ещё хуже, что Оксана уже раструбила всем.

- Мои родные тоже раструбили, кому могли. И все эти дни мы обсуждаем лишь мою «поломанность».

Он делает большой глоток пива.

- То же самое. Изматывающая реальность.

Они тоже обсуждают мою «поломанность».

Все ее обсуждают. И я не могу исправить прошлое, я ничего не могу с этим сделать.

Мешаю соломинкой лед и листья мяты в стакане. На столе расставляют тарелки с жареным сыром, всевозможными нарезками, рулетиками, креветками и тремя видами паштета...

- Надеюсь, мы не будем делить счет пятьдесят на пятьдесят.

Он усмехается, а потом, когда мы остаемся наедине, произносит решительно:

- Я хочу, чтобы ты знала: мне жаль.

- Ты про счет?

Вздыхает и бросает взгляд в потолок:

- Я думал, что был для тебя просто придурком. - Ещё один вздох и взгляд в потолок. Потом прямо в меня. И серьёзный, чуть торопливый тон: - Я думал, что для всех, в том числе для тебя, был придурком, с которого взятки гладки. На которого никто толком не обращал внимания.

- Я всегда обращала на тебя внимание. Знала, во сколько ты приходишь и уходишь. Когда болеешь или едешь в отпуск. С полувзгляда определяла, какое у тебя настроение, чтобы подготовиться. Не поверишь, я и сейчас считываю твое состояние, распознаю малейшие в нем изменения. Не всегда понимаю, правда, что дальше будет. Раньше ты не стремился к общению со мной. Я в растерянности.

Он

- Мне жаль.

Пауза.

- Это все?

- Что ты ещё хочешь? Мне чертовски жаль, что так было. И я бы не хотел повторения. Сейчас - не допустил бы. Но я ничего не могу сделать с тем, что уже случилось. И с тем, что это сделал я.

Закуски уже ставить некуда, тарелки с очередной порцией официант выкладывает на соседний, пока пустой столик.

Я смотрю на Морева и думаю о том, что нас по-прежнему в этом болоте двое. И что он сам будто не ожидал, что под тиной такая глубина окажется. И это помогает. Я будто опираюсь на его плечи, отталкиваюсь и на секунду хватаю ртом воздух.

В действительности же снова подаюсь вперед и произношу совершенно спокойно, без скулежа или агрессии:

- Тебе это нравилось?

Он задумывается. Слава богу, не оправдывается, не сваливает на меня вину, не отмахивается.

- Ну. Я не страдал из-за твоих слез.

- Значит, нравилось. Потому и делал. А сейчас как?

- Соня.

- Захар. А сейчас тебе как? Сейчас нравится то, что происходит? - Ещё немного, и мы столкнемся лбами. - Почему ты ищешь встречи? Почему говоришь об этом? Кормишь свои садистские наклонности? - всё ещё не обвиняю. Спрашиваю.

Мы сидим перед полным столом еды и смотрим друг на друга в упор. Для меня другого мира как будто и вовсе не существует. Все, что связано с ним, оказалось настолько важным, что подчинило себе всю мою жизнь.

- Хочу разобраться, наверное. И хочу с тобой общаться.

- Тебе придется объяснить причины, я уже голову сломала.

- Разве не очевидно? - его глаза такие ясные. - Ты все обо мне уже знаешь. - Пауза. - В этом городе я человек новый, и рано или поздно обо мне все равно что-нибудь да всплывет. Не про тебя конкретно. А вообще что-то неприятное. И что мне, каждому новому знакомому заранее докладывать? На первой встрече «душу изливать»? - он так морщится, будто изливать душу - это что-то отвратительное. - На пятой? А если нет, то ждать, как запуганному псу, когда само выяснится?

- Ты прекрасно играешь роль сердца коллектива и души компании. Я думаю, даже если я немедленно обо всем расскажу в «Сердце», мне просто не поверят.

- Ну да, конечно.

- Мне что, утешать тебя сейчас?

- Соня, я пятнадцать лет выгрызал из себя это дерьмо не для того, чтобы извиняться перед каждым встречным за то, что творил в четырнадцать.

Я не знаю, что сказать, и он добавляет:

- Я не жду утешения. Не понимаю, с чего такие выводы.

Разводит руками:

- Что ты молчишь? Я тебе говорю, как есть.

Пауза.

- И я не играю роль. Это тоже я. Просто ты знаешь не ту часть меня, которую я обычно показываю первой. Попала внутрь дома, так и не увидев фасад.

- Через черный вход.

Он указывает на меня пальцем, мол, точно. Некоторое время мы молчим, Захар намазывает паштет на сухарик и произносит уклончиво:

- Просто поверь, что не только ты хотела бы избавиться от своего прошлого.

И я ловлю себя на странном ощущении, что если я, наконец, выныриваю из болота и делаю хоть какие-то вдохи, он всё ещё задерживает дыхание.

- Жаль, что лоботомия больше не считается гуманной. Стереть бы воспоминания.

- Она не поможет, - говорит так, будто уже размышлял над этим вариантом и вынужден был отбросить.

- А если бы помогла, ты бы воспользовался?

Он задумывается и усмехается:

- Ну если говорить о нашем с тобой... опыте - то нет. Не расстраивайся. Я же говорил, что мы помним прошлое по-разному.

И хрустит сухариком.

Глава 29

Захар

Эксперимент 6. Невосприимчивые к боли окружают себя такими же друзьями

И наоборот.

Пока неясно, с чем связаны результаты исследования. Стремлением выбирать себе подобных? Подстройкой собственного болевого порога под чувствительность близких?

Во втором случае открывается непаханое поле для экспериментов и крылатых фраз под татуировки - «поменяй окружение и изменись сам»!

В первом же - считывается логика. Мы склонны объединяться по каким-то общим признакам, но кто бы мог подумать, что восприимчивость к боли - один из них?

Я размышляю об этом, пока домываю окно в спальне новой квартиры. Мог бы нанять клининг, но хочется размяться и сделать что-то полезное собственными руками. Кроме того, мне нравится чистота, обычно я уделяю ей много времени.

Сломанные ребра вкупе с раной на спине, которая то и дело кровоточит, надолго закрыли дорогу в спортзал, а хоть какую-то активность организовать себе хочется.

Как врач, я прекрасно понимаю, что убираться сейчас - идея идиотская. Как пациент, традиционно кладу на мнение врача.

Постоянно, кстати, забываю об этой неудачной ране. Это же надо, какое неприятное стечение обстоятельств: помимо прочего получить удар какой-то тяжелой дрянью, летающей по салону в момент столкновения. Могло быть и в голову.

Так вот, я настолько привык к фоновой боли, что постоянно забываю о порезе, совершаю резкое движение руками, и тот кровоточит. Уже дважды ездил перешиваться.

Когда телефон звонит, я молю: только бы по работе. Вот до чего доводит общение с родственниками - прорванной трубе я обрадовался бы сильнее.

Оксана не умеет держать язык за зубами, кроме того, она обожает быть в центре внимания. Поэтому за последнюю неделю мне позвонило больше людей, чем за предыдущие пять лет. Каждый из них захотел сообщить мне лично, что он все помнит и занимает мою сторону.

Мама звонит вообще каждый день, хотя обычно наш график общения ограничивается созвоном раз в неделю.

- Мам, привет, как погода в Марокко? - сразу задаю тон беседе.

- Привет, Захар. Погода как обычно - жара! Поэтому вечером мы выезжаем из раскаленного Марракеша в Касабланку, там хотя бы бриз... Но я раскусила твой план и не позволю свести важную тему к обсуждению погоды. Как ты, мой хороший?

- Нормально. Правда нормально. Окна мою.

- Значит, тебе получше?

- Намного. Я тебе сразу сказал, что Оксана преувеличила масштаб трагедии. Попал в небольшую аварию, просто не повезло, на четвертый день я уже принимал пациентов.

- Тетя Таня сказала, выглядел ты плохо, а она лгать не станет.

Станет.

Ну и Оксана включила камеру, когда созвонилась с мамой, забирая меня из больницы. Та наделала скринов. Почему всем так хочется иметь

- Это из-за мигрени. Ты же знаешь, что угодно может стать триггером, и, конечно, мой тройничный нерв не упустил такую возможность. Приступ закончился, сейчас все в порядке. Расскажи, на чем вы поедете?

- Поедем как обычно, дядя Майкл отвезет.

Майкл - муж одной из подруг мамы.

- Но я посматриваю билеты в Питер. Что-то неспокойно мне, хочу тебя увидеть.

- Я сам справился с окнами, мам. Все правда нормально. Ты можешь прилететь в любой момент, но, скорее всего, я не смогу уделить тебе много времени, потому что работаю каждый день. Давай запланируем твой приезд, когда я запущу клинику. Посмотришь сразу, как вышло.

- Да, но я все время о тебе думаю. И о той девочке, - судя по изменившемуся голосу, она морщится, - из-за которой тебя чуть на учет не поставили. Вымогательница, мало мы тогда денег отвалили ее семейке. Все равно не отвязались.

- Я же сказал, что она не собирается меня шантажировать. Давай сразу закроем эту тему.

- Я бы не была так уверена, не верю, что она появилась в твоей жизни внезапно.

- Давай не будем забывать, - перебиваю, - что в психушку я чуть не угодил из-за отца. .

Она замолкает, после чего ожидаемо забывает про Зимину. Я знаю маму и знаю, как перевести фокус ее внимания.

- Отец был не прав, - быстро говорит. - Он совершил много ошибок и сейчас раскаивается. - Шаги. Видимо, мама ищет укромное местечко, из которого можно обсуждать моего папашу и не бояться быть услышанной. Ведь видимость идеальной семьи - для нас главное. - Тот ужасный рехаб - одна из них.

- Как минимум одна из четырех. Четыре раза меня туда отвозили.

Ну хорошо, из трех - в последний мне удалось сбежать на вторые сутки. Шесть часов бега по тайге в поисках дороги. Черт. Клянусь, что видел медведицу с медвежатами, хоть мне никто и не поверил.

- Отец был категорически не прав. Но и ты не забывай, с чего все началось. Эта девочка и ее родители как пиявки присосались. У отца было повышение, скандал мог лишить нас всего.

- К счастью, обошлось.

Отмазать меня от инспектора ПДН в очередной раз не было проблемой. Однако конфликт был действительно не в тему, поэтому на меня обрушилась отцовская кара в полном масштабе. Он устроил шмон в моей комнате и нашел прописанные врачом таблетки то ли для профилактики приступов мигрени, то ли для сна, я не помню названия. Важный момент: в то время мама не нашла невролога, специализирующегося на детских головных болях, а так как я загибался, она пошла на рискованный шаг - обратилась к психиатру.

Нет, психиатры лечат не только шизу.

Папаша и так считал меня неприятно странненьким, а найдя рецепт от психиатра, он подумал, что я ещё и чокнутый. Чтобы защитить маму, я взял ответственность на себя, мол, она не в курсе. Любые колеса в нашей семье считались зависимостью, и меня отправили от этой зависимости лечиться в закрытый центр для… хм, зависимых. Взрослый.

Где из-за резко оборванной терапии я словил такой откат, что мало не показалось. Плюс условия. Плюс окружение... скажем, не самое приятное. Мигрени, что накрывают меня сейчас, - просто цветочки.

Удивительное дело, но месяц полной изоляции, физического труда, омерзительного общения с омерзительными людьми и тухлых консервов меня не вылечил. Я пытался медитировать, игнорировать, фокусироваться на другом. Похуй.

Когда вернулся, понял одно - таблетки нужно прятать лучше. У моего папаши обширные связи, поэтому к врачу я соваться побоялся и попытался сам замутить себе обезболивающие. Ни к чему хорошему это не привело. Однако в дальнейшем я смог выбраться.

- Захар, позвони ему. А лучше съезди. Съезди и скажи все в лицо! - говорит она злобно. С недавних пор родители друг друга ненавидят.

- Как смело с моей стороны будет нападать на лежачего человека.

- Он же нападал на тебя. Пусть ощутит на собственной шкуре, - почти злорадствует.

Она говорит ещё много: просит, провоцирует, хочет драмы и скандала. И я уже жалею, что поменял тему, но фокус с погодой сегодня не прошел. Они ненавидят друг друга, но мама хочет говорить только о нем.

- Зачем? Что это изменит?

- Я просто хотела тебе напомнить, что в истории с Соней Зиминой ты не был виноват. Она терпела, потому что ей было удобно быть несчастной. Я таких насквозь вижу. Они потом всю жизнь этим пользуются.

- Я уже говорил тебе, что это не так.

- Опять будем спорить? Она тебе жизнь чуть не сломала.

Либо я таким у этих людей родился, либо под них успешно подстроился. Долгое время мне было совершенно плевать, что происходило с теми, кому от меня доставалось.

Я вообще об этом не думал.

Более того, я не могу объяснить даже самому себе, почему так поступал. Подробности и вовсе стерлись из памяти, как что-то незначительное. Кто-нибудь помнит контрольную в шестом классе? И я нет.

Когда Соня вывалила на меня ворох ситуаций, я вспомнил практически каждую. И если для нее это была драма, то для меня... Блядь. Просто увидев у нее что-то прикольное, какую-то вещь, не знаю, ручку, яркие очки - что угодно, чем она привлекала внимание, начинал беситься. Заводился на ровном месте. И мне хотелось это отнять (но отнимать нельзя, это статья, я знал. Мне с детства вбивали, как не попасться) или сломать. Сделать так, чтобы ничего в ней не привлекало внимания.

Мне ни разу не приходило в голову задуматься, что она при этом чувствовала. Соня была декорацией моей тогдашней жизни, полной прессинга, боли и злости.

Персонажем, который ни на что не влияет.

Она была как, например, мамина египетская ваза в прихожей - частью обстановки. Соня не была для меня одушевленной.

Вернемся к эксперименту. Люди и правда по-разному терпят боль. Мы с Оксаной из тех, кого она выводит из себя, и готовы на что угодно, чтобы ее ослабить. Реагируем мгновенно.

Соня - из другого теста. Что бы я ни делал, она молчала.

Разозлись, блядь. Мышь. Встань и сделай хоть что-нибудь. Докажи, что можешь. Докажи мне, что имеешь право жить!

Она была не из моей команды, а чужих было не жаль.

Так я раньше считал. Сейчас я, признаться стремно, почему-то спать нормально не могу, об этом все время думаю.

Протираю насухо окно и вижу, как Соня и Лиза выходят из подъезда.

Квартиру я снял не из-за нее. Более того, я специально выбрал другой ЖК, но так совпало, что окна выходят на ее двор. Отдаю себе отчет, что выглядит это сомнительно.

Этаж высокий, они не могут меня заметить, но я вижу прекрасно. Лиза идет вприпрыжку и размахивает пакетом, на ней желтое платье (что случилось с мрачной девочкой?). Соня что-то рассказывает, жестикулируя здоровой рукой. Пострадавшая всё ещё в манжете.

Соня смеётся, взмахивает волосами, и я опираюсь на подоконник, чтобы понаблюдать за ней.

Мы ужинали пару дней назад в баре. Вернее, пробовали закуски, ужинать она при мне отказалась. Неплохо провели время, кстати. Вот только ее настроение испортилось, когда я сообщил, что домой едем на одном такси, так как теперь живем рядом.

Соня поправляет манжету, а я вспоминаю о спине и чуть меняю положение.

Если бы можно было забрать ее травмы себе, я бы забрал. Мысль идиотская, неприятная, совсем не в моем стиле, поэтому в момент аварии я запомнил ее особенно четко.

Никто не знает, что происходило за закрытыми дверями нашей шикарной по тем временам и меркам квартиры. Чуть позже, годам к тринадцати, я начал подозревать, что не виноват в том, что меня так часто били. Что вина за это лежит на родителях. Но испугался хаоса, к которому этот вывод приводит. Если ты не виноват, значит, не можешь это проконтролировать. Значит, тебя могут ударить в любой момент. Слишком опасный вывод для ребёнка.

Вообще-то я помню момент, после которого у меня начались мигрени.

Лиза запрыгивает на качели, и Соня принимается ее раскачивать, словно маленькую. Прерывается, чтобы расцеловать в лоб и щеки. Они обе смеются.

Я почему-то вспоминаю ту ночь. Мне было четыре, я проснулся среди ночи и пошел на шум. Открыл дверь в спальню родителей и впервые увидел, как отец бьет маму. Я плохо помню, почему кинулся, вряд ли я был одаренным ребёнком, раз решил, что в этом возрасте могу справиться с крепким мужиком под два метра ростом. Он был пьян. Я помню этот запах. Когда я ударился о стену, отключился. После этого у меня начала болеть голова.

Для Сони я был тем человеком, которым был Григорий Морев для меня.

И это не исправить.

Время не повернуть вспять. Свое раскаяние Гриша Морев пусть засунет себе в задницу. А я свое - засуну в свою. Потому что на хуй оно никому не сдалось, кроме виновного. Тем, кого сломали, от него ни теплее, ни легче.

Глава 30

Софи

Захар Морев - живое воплощение присказки: куда приперся, там и втерся.

Прямо сейчас он стоит с корзинкой продуктов в очереди на кассу в моем любимом супермаркете. И не просто стоит, а активно болтает с моей дочерью.

Сначала мы столкнулись у морозилки с рыбой, где он уступил мне последний замороженный лосось. Потом - у холодильника, где одновременно потянулись к одинаковому протеиновому молоку и йогуртам, и он весело пошутил, что мы бы с ним точно ужились. После чего невозмутимо отправился в ряды с алкоголем.

- Мама, Захар с тобой заигрывает! - поставила в известность меня и других оказавшихся поблизости посетителей магазина Лиза. Захихикала и ускакала догонять кошмар моего детства.

Я с трудом поборола потребность последовать за ними и взять бутылку чего покрепче. Мы провели час на ковре у директора, и я ощущала себя выжатым лимоном.

Кстати о лимонах - нужно же будет сбрызнуть чем-то трофейную рыбу! Я во второй раз заглянула в отдел с овощами и фруктами, из-за чего потеряла немного времени.

Как итог - в очереди Морев опережает меня на три человека. Лиза трется рядом с ним, и мне даже гадать не нужно почему - от кассы она отходит с кучей вкусняшек. .

- Что, развела тебя? - бросаю, когда догоняю их у фасовочного столика. И, не дожидаясь ответа, обращаюсь к дочери: - Лиза, мы же обсуждали, почему ты сегодня без сладостей.

Она прижимает к груди молочные ломтики, жвачку, леденцы и кислый мармелад.

- Мама, Захар настоял. Я отказывалась и говорила, что мне нельзя.

Очевидно, что это неправда.

- Это правда, - подтверждает он, и я обличительно прищуриваюсь.

Пусть Морев и зло во плоти, но я сильно сомневаюсь, что он впихивает чужим детям мармелад. Скорее он из тех, кто попытается отобрать.

- Ты мешаешь мне воспитывать дочь. Не знаешь, что она наказана, но уже купил ей половину кассовой зоны. Лиза, не обсуждается, сегодня на ужин только лосось.

- Ненавижу-у-у, - тянет дочь, топая ногами и хныкая. - Можно мне просто гречку без всего?

- Лет через десять-пятнадцать ты будешь горько жалеть о своем выборе, - замечает Морев.

- Вряд ли, - закатывает глаза Лиза. Вскрывает мармелад и, прекрасно понимая, что я смотрю выразительно, запихивает в рот сразу две штуки. Протягивает Мореву. - Хочешь?

Я очень боюсь сломать ее бойкий характер, но иногда просто не знаю, что делать! Мы такие разные. Материнство - это постоянный поиск ключей к человеку, которого любишь до одури, но который совершенно на тебя не похож. Качаю головой.

- Поговорим дома.

- Да ладно тебе, это всего лишь мармеладки. Давай помогу, - Морев делает попытку взять мой пакет, я автоматически отказываюсь. Поднимаю его сама, это оказывается тяжело, после чего вздыхаю и соглашаюсь:

- Ладно. Спасибо. Только потому, что нам идти в одну сторону.

- Конечно. Иначе бы ты в жизни не доверила мне свою капусту и кетчуп.

- Ни за что на свете, будь уверен.

Мы втроем выдвигаемся из магазина, переходим через дорогу и попадаем на уютную озелененную дорожку. Лиза прыгает по плитке, играя в выдуманную игру, бежит вперед, потом возвращается. Обычно я расслабляюсь на этом участке - машин здесь нет, для самокатов есть отдельная полоса движения. Люблю здесь гулять.

Любила.

- Это самый дальний магазин от твоего дома, - начинает Морев.

- Ты сталкер! - тут же выдаю я, обрадовавшись, что он первый поднял эту тему. Не хочется походить на сумасшедшую, которая цепляется к ерунде по поводу и без.

- Я подумал, здесь риск пересечься минимальный.

- Это мой самый любимый магазин, и ты сталкер.

Он комично рычит сквозь зубы, и я

Поясню: мне с ним нехорошо. Но с другими по-прежнему хуже.

- Мама, можно пригласить Захара в гости? - спрашивает Лиза. - Я отдам ему свою порцию рыбы.

- Судя по паре бутылок розового шампанского, он сегодня очень занят, - киваю на его пакет.

- А завтра?

- Завтра у тебя танцы до вечера.

- А послезавтра?

- Послезавтра ты едешь к папе и бабе Маше.

Она рычит ровно так же, как минуту назад Морев. Матерь божья.

- Как дела у достойнейшего человека? - немедленно уточняет Захар. То есть Морев. Не собираюсь я называть его по имени!

- Хорошо. Скоро начнется сессия - его самая любимая пора, поэтому пока он как можно больше времени проводит с дочкой. Как твоя спина?

- Заживает. Хочешь выпить?

- Что?

- Ты с такой тоской высказалась про розовое шампанское... я подумал, что не отказалась бы от бокала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Думаю, ты купил его не для меня.

Надеюсь.

- Переиграем, не проблема.

- Нет, спасибо.

- Холодненького, со льдом. В узком длинном бокале.

- Перестань.

- С замороженной клубникой.

Я недовольно прищуриваюсь, и он пожимает плечами:

- Найду свежую, не проблема.

- Мы не сможем дружить. Это было бы максимально странно.

- Мы и есть странные.

- А в понедельник? - спрашивает Лиза, пропрыгав к нам на одной ноге.

- В понедельник у меня много работы. Но как-нибудь мы с твоей мамой сводим тебя в кино на один из твоих любимых фильмов.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд.

- А потом на один из твоих, - обещает Лиза. - Чтобы было справедливо!

- И за что ты ее собралась наказывать? - деланно возмущается Захар. - Прекрасно воспитанный человек.

- Директор сказала, что ещё один раз, и меня исключат.

- У Лизы конфликт с одним мальчиком.

- Мама! Не рассказывай! Не рассказывай, пожалуйста!

- Не буду, конечно. Я в двух словах, калачик. Подробности не буду.

Мы как раз подходим к нашему двору, и я достаю из сумки магнитный ключ.

- Если хочешь, можем поговорить об этом, - вполголоса произносит Захар.

- Мне есть с кем поговорить об этом.

На самом деле мне не с кем поговорить об этом. Особенно сейчас, когда тема детской травли в семье получила второе дыхание. Друзья то и дело скидывают мне ролики психологов, которые должны помочь жертвам выздороветь буквально за одну минуту сорок секунд. Интересуются, как я. Бабушка выглядит расстроенной.

Мама пытается поговорить о том, где она была права, а где не очень, но я не хочу в этом участвовать. Вчера я посоветовала ей обсудить страхи с психологом, она расплакалась, и я ощутила ту неприятную тяжесть, что всегда чувствовала, когда ломала ее планы. Мама и отчим чувствуют вину за то, что Морев легко отделался, и придумывают, кому бы написать, с кем бы поговорить и как наконец «поставить его на место». Мое нежелание вступать в конфронтацию воспринимают слабостью. Я как никогда сильно хочу вернуться к работе.

Лиза хвастается бабуле сладостями.

- Мы записались к психологу на понедельник, - сообщаю я вполголоса. - Все будет хорошо. - И отправляюсь мыть здоровую руку.

- Мама купила? - громко охает баба Галя. - Опять мама дрогнула. И где хваленое наказание? - Она продолжает бубнить, когда я, закончив в ванной, перехожу в кухню и принимаюсь разбирать пакет. - Пшик, а не наказание, получается.

- Ну что мне ее, на гречку поставить? - Я как раз достаю пакет с крупой.

- Не потакать капризам как минимум. Как она поймет, что поступает плохо, если ее за это балуют?

- У нас был тяжелейший разговор у директора. Нам обеим не помешает сахар.

А ещё я хочу выпить. Даже проверяю холодильник, нет ли чего-нибудь. Бабуля иногда привозит с дачи забористую клюквенную настойку.... Увы, не сегодня. Осушаю стакан воды.

- Представляю себе. Может быть, Степана в следующий раз отправить?

Морщусь от одной мысли:

- Степан меня обвиняет во всех бедах.

Потому что сам он не может быть ни в чем виноват. Разобрав еду, проверяю мобильник, открываю новые сообщения. Все это делаю медленно, сетуя, как важно, оказывается, иметь обе руки... Ух ты. Одно от Артема-прораба, пришло почти час назад:

«Привет. Не хочешь увидеться? Можно покататься по городу и выпить кофе».

- Кто там?

- Артем пишет, приглашает на свидание.

- Езжай. Мы с Лизой почитаем как раз. В наказание, - вкрадчиво произносит бабуля. При этом уже достает тарелку для Лизы, причем не первую попавшуюся, а дочкину любимую, маленькую, с капибарами. В которую следом нарезает яблоко тонкими дольками, как Лиза любит.

Баба Галя нас очень любит. Правда, с возрастом ее любовь все чаще принимает форму контроля.

- Посмотрите на нее! Вот хороша-то девица! - хлопает в ладоши, когда Лиза появляется в кухне и во рту у нее сразу два маленьких чупа-чупса. Под аплодисменты дочка весело крутится, хохочет и делает реверанс.

- Наказали так наказали. Тьфу ты!

- Ну баба! Это не мама купила, а Захар!

Бабушка мгновенно меняется в лице и бросает на меня тревожный взгляд.

- Три Моря? Он здесь?

- Лиза, иди, посмотрим мультик. Я поясню.

- Я слушаю. - Бабушка даже присаживается за стол. Ноги, видимо, не держат. Черт.

Делать из нее дуру, сочиняя, что это другой какой-то Захар, не хватает, честно говоря, совести.

- Мы встретились в магазине. Он вел себя нормально.

- Захар купил Лизе что-то? - обескураженно повторяет она.

- Я верну ему деньги. Он... проводил нас до дома и донес тяжелый пакет, - поясняю быстро. Пульс разгоняется, я чувствую себя преступницей. Предательницей. Идиоткой. - Ничего такого. Все было нормально.

Бабушка молчит, смотрит только странно. Будто вместо продуктов я принесла камушки и предложила что-то из них приготовить. Нет. Скорее, приволокла в дом канистру бензина и поставила ее у газовой плиты, где то и дело чиркают спичками. При этом мои щеки горят, словно уже рвануло.

- Бабуля, все правда нормально. Он теперь врач и не обидел бы Лизу. Я следила за ситуацией.

- Три Моря, значит, теперь врач.

- Нам

Она берет яблоко из вазы, принимается чистить. Мне кажется, или ее руки слегка дрожат?

- Бабуль, ну что ты. Ну правда, - молю я. - Я изменилась. Я взрослая и сильная.

- Взрослая и сильная. Сходи, сходи-ка к психологу в понедельник. И спроси, нормально ли, что человек, из-за которого ты столько лет вздрагивала, теперь покупает сладости твоей дочери.

- Да боже мой.

- Ты в своем уме, Софи?

- Он просто донес пакет, раз у меня рука в манжете. Мне было тяжело. И никто другой не захотел бы помочь.

Но звучит это жалко даже для меня. Бабуля качает головой.

Кофе. Нормальный мужчина. Поцелуи. Это был бы отличный выход. Мне нужно отсюда уйти как можно скорее.

Хватаю телефон и пишу:

«Ты сейчас свободен?»

«Да. Десять минут мне дай».

Черт. Я уже передумала.

Отдаю себе отчет, почему раздражаюсь: баба Галя не выглядит сумасшедшей. С ее стороны все действительно жутко и понятно: я бежала от него через половину страны, а теперь утверждаю, что все в порядке.

«Окей».

В итоге я прихожу к нему через двадцать.

Звоню в домофон, поднимаюсь в лифте на нужный этаж. Сверяюсь с адресом и номером квартиры из недавно полученного сообщения и жму на звонок.

Морев открывает почти сразу. На нем джинсы и рубашка, которую он быстро застегивает.

- Дай мне ещё пять минут.

От шока я пару раз беззвучно шлепаю губами. Наконец шепчу:

- Ты че, трахаешься с кем-то? И просишь меня подождать?

Почему я не написала Артему, как планировала изначально? Где предел унижению?

- Разумеется, нет, - рявкает он. - Если бы я трахался, я бы тебе не ответил.

Берет меня за здоровую руку, заводит в квартиру и почти сразу настойчиво провожает в кухню.

- Две минуты подожди. Попрощаюсь.

Плотно закрывает за собой дверь, но я подхожу к ней, приоткрываю и слышу незнакомый женский голос, довольно звонкий, кстати, и высокий:

- Ну понятно. Никого у тебя нет, ага, больше не звони мне!

Дверь хлопает.

- Никто не верит в дружбу между мужчиной и женщиной, Зимина! - восклицает Захар раздосадованно. То есть Морев.

- Мы с тобой не друзья! - огрызаюсь тут же. - Ты, кажется, внезапно проникся тем, как я чешу языком. А мне надо выговориться.

Глава 31

- Ни в чем себе не отказывай! - гостеприимно восклицает Морев, перетаскивая тарелки с сыром и закусками из комнаты в кухню. - Если в следующий раз не будешь ломаться, не придется доедать за другой девушкой.

Я перехватываю одну из тарелок с красиво выложенными бутербродами с икрой и невозмутимо пожимаю плечами:

- Зато так я уверена, что не отравлюсь. Если ты рассчитывал на секс, то вряд ли бы подмешал в ее еду что-то вредное.

- Может, я подмешал что-то полезное? Да шучу я, лопай, Зимина. Я достаточно хорош собой, чтобы соблазнить женщину без дополнительных средств...

Перебиваю его карикатурным кашлем. Делаю вид, что подавилась и умираю, прошу жестами воду, а получив стакан, осушаю его залпом. В течение всей разыгранной пантомимы Морев недовольно щурится:

- Ты меня будто совсем не ревнуешь.

- Я... Я?!... Слушай, я не знаю, чем удобряли твою самооценку в детстве, но там явно перестарались.

- Присаживайся, я обновлю закуски, и пойдем на диван. Валяться. Он большой, не шарахайся. Кстати, ты продолжаешь удобрять мою самооценку, на полном серьёзе рассчитывая, что со сломанными ребрами я способен на секс. В действительности же твоему покорному слуге далеко не каждый вдох дается легко.

- Нытик.

Принимаю приглашение, располагаюсь на стуле и оглядываюсь. Здесь довольно симпатично, хотя и безлико. Стандартная светлая квартира для сдачи со свежим ремонтом. Главное, чисто.

Морев вскрывает пакет с чипсами. Икра, видимо, мне не положена, и я рада, что отвоевала хоть что-то.

У его подружки достаточно высокий громкий голос. Если Морев осознал, что не вывезет секс, то рокировка вполне объяснима. С другой стороны, любая бы перешла на высокие нотки, нарисуйся у нее под носом другая женщина без приглашения. Причинно-следственная связь непонятна, расследование зашло в тупик.

Вообще, учиться правильно говорить совсем не просто. Приятные, будто обволакивающие голоса, которые мы слышим у актеров кино и театра (или даже в рекламе по радио) - плод многолетней работы. О, эти бесконечные упражнения, когда учишься сначала говорить почти шепотом на выдохе, не зажимая горло, а потом постепенно добавляешь голос. Как несправедливо, что результат многолетнего труда и упрямства оценил именно он.

Довольный такой: суетится, накрывая поляну.

Пока протирает стол, наклоняется достаточно близко, и я улавливаю приятный, к своему разочарованию, аромат шампуня или туалетной воды. Черт. Очень приятный.

Конечно, это намного лучше, чем если бы от него разило потом, и мне бы пришлось сидеть рядом. Однако меня моментально, против воли, отбрасывает назад. И в голове пульсирует единственный вопрос: достаточно ли усердно я мылась утром?

Детский страх прокатывается по коже жаром стыда. И хотя мне давно глубоко плевать, что именно Морев обо мне думает, ничего не могу поделать с тем, что разгоняется пульс. Волнение сковывает грудную клетку.

Он достает чистые бокалы. Я же думаю только о том, как сильно горят мои щеки. Что он может заметить панику. Сделать выводы.

Догадаться, что до сих пор имеет чертову власть над тем, как часто я моюсь и переодеваюсь.

Поймет и посмеётся.

- Я сейчас. Руки помою.

В его ванной тоже чисто.

Не представляю Три Моря с тряпкой, наверное, нанимает кого-то в помощники. Бегло рассматриваю баночки на полке. Беру туалетную воду, верчу в руке, снять колпачок одной рукой не так просто, и мне приходится подключить зубы. Когда получается, подношу его к носу и вдыхаю - этот запах, да.

Нюхаю свои запястья, подмышки. Ничего не чувствую. Но что, если не замечаю? Так, спокойно, Софи, дышим. Просто дышим.

Пошел он к черту.

К черту. Блин!

В этот момент мой хаотичный взгляд натыкается на притулившуюся в углу смятую белую рубашку. Рубашка и рубашка, он в таких ходит постоянно. Привлекает внимание красное пятно на белой ткани. Недолго борясь с любопытством, я все же решаю изучить ее.

Пятно на спине, примерно там, где его штопали. Он поэтому переодевался?

Когда открываю дверь, Три Моря встречает в коридоре, мы сталкиваемся лицом к лицу.

- Моя очередь.

В его руках черная рубашка.

Морев в спешке

- Подожди, я сейчас, - просит он, закрывая за собой дверь.

Помаявшись пару минут в коридоре, я зло выдыхаю через зубы и стучусь:

- Давай помогу. Я видела кровь, можешь не прятаться.

Секунд десять ничего не происходит, после чего дверь открывается. Морев спешно накидывает рубашку и смотрит недоверчиво:

- Если перережешь швы, тебе конец.

- Возможно, оно того будет стоить. Ладно, показывай, я осознаю, что кровопотери будет недостаточно, чтобы ты помер, поэтому не буду и пытаться. Да господи. Спорим, ты физически не дотягиваешься, а у меня целая рука без дела.

- Не хочешь, кстати, ее помыть?

На бортике раковины уже разложены хлоргексидин, нашатырь, стерильные салфетки, ножницы и большие послеоперационные пластыри - те самые, с белой мягкой подушечкой посередине. Морев снял рубашку и поясняет, что нужно сделать. Я вроде бы внимательно слушаю, но думаю о том, что эта штука, которая его поранила, должна была прилететь мне в лицо или в грудь во время аварии. Можно считать, что его вид без майки - не худшее, что могло случиться.

И все же... голый по пояс Морев.

Какая непредсказуемая штука жизнь.

Он поворачивается спиной. Так. Старый пластырь с расплывшимся кровавым пятном сразу под лопаткой - и правда, самому достать сложно.

- Если швы разошлись, едем в травмпункт.

- Не разошлись. Ай! Соня, смочи хлоргексидином, кожу же дергаешь.

- Извини! Сейчас... Та-а-ак. Получилось!

- Главное, дыши. - Он тянется к флакону нашатыря - так вот зачем он нужен.

- Швы на месте. Но кровь выступает. Я в порядке, что дальше делать?

Морев подает стерильную салфетку, и я промакиваю небольшую, но глубокую рану, окруженную желтеющим синяком.

- Забываю, - поясняет Захар примирительно. - Поднимаю руки, и рана открывается. Замаялся уже.

- Может, спиртом продезинфицировать?

- И садист после этого я.

Хищно щелкаю зубами своему отражению в зеркале, и Морев отвечает улыбкой. Достаточно добродушной и веселой, чтобы смутиться, и я быстро возвращаюсь к ране.

Пока работаю, невольно рассматриваю гладкую бледную кожу, покрытую веснушками. У шеи и на плечах их много, затем количество уменьшается пропорционально отступу, и дальше узор похож на ночное небо за городом.

Широкая у него спина, впечатляюще рельефные плечи. Бугорки мышц заметны даже сейчас, когда он расслаблен. Точно расслаблен, иначе бы рана закровила сильнее.

Тощий подросток остался в прошлом.

Я отмечала его дружбу с залом и раньше, но в классике и свободной хирургической форме он выглядит не столь убедительно. Мало того, что успешен, ещё и не загибается. Пялюсь снизу вверх на медный затылок - здоровый Три Моря, ничего не скажешь.

И едва я об этом думаю, нутро охватывает непривычная, навязчивая неловкость. Она рождается где-то под ребрами, пронизывает каждую клетку, заставляет подобраться и забеспокоиться.

Разумеется, у меня были отношения, и я не впервые рядом с полуголым парнем. Просто... обычно я выбирала мужчин... немного другого плана. Такие, как он, - слишком физически сильные, чтобы довериться и расслабиться. Слишком хороши собой. От них беды жди.

- Считаешь веснушки? - спрашивает он в зазвеневшей тишине. Хрипотца в голосе при этом отзывается жутковатыми покалываниями, и я встряхиваю волосами. Мореву как будто самому неловко. И мне становится почти невыносимо.

Но признать, что растерялась, гордость не позволяет.

- Я... так далеко не умею считать, - ехидничаю, впрочем, беззлобно.

- Я тоже, - усмехается он. - Жесть, да? Может, хоть в Питере меньше солнца и кожа станет почище.

Странный разговор. Странно перехватывает дыхание. Он прав - мы странные.

- У Лизы есть веснушки. Мне очень нравится. На ней, в смысле.

Он понимающе хмыкает.

Мягко очищаю рану и желтовато-зеленую кожу вокруг, при этом задерживаюсь взглядом на белесых черточках то тут, то там. Сначала думаю, растяжки, что было бы логично - он вымахал быстро. Некоторое время я была выше почти на полголовы (по крайней мере, в началке), наверное, поэтому пыталась кидаться в драку.

Но вообще, не похоже. Их довольно много, и расположены они хаотично.

Касаюсь пальцами и считаю:

- … семь, восемь...

Одумавшись, отдергиваю руку.

- Это старые, им ты уже не поможешь, - тоже шутит, но как-то не так. Мой внутренний эмпат молниеносно считывает перемену всем существом.

- Шрамы? Кто тебя так? Кому отправить цветы? - пытаюсь улыбнуться, но выходит криво.

- С братом дрались в детстве.

- За внимание мамы? Ладно. На самом деле выглядит не очень, давай не будем шутить на эту тему.

- Спасибо.

После этого «спасибо» я что-то совсем теряюсь.

Мы по-прежнему в ванной. Впервые мне не страшно, а странно от того, что мы наедине.

И будь в моем распоряжении обе руки, я бы на раз-два закончила. Тут же вожусь долго, время тянется, становится душно. Он подает флакон антисептика, и наши пальцы соприкасаются, когда я прижимаю салфетку к горлышку.

Нервничаю, но уже не из-за того, что могу плохо пахнуть и он посмеётся. Не понимаю, как реагировать на его ответы, и по привычке пытаюсь угадать, с какой стороны прилетит.

Морев медленно вздыхает, когда наконец заклеиваю рану и помогаю надеть рубашку.

- Спасибо, Софи. Неплохая работа. Для первого раза, конечно.

- Ты можешь хотя бы час не махать руками? Не хотелось бы делать это ещё раз.

Мы сталкиваемся взглядами и одновременно перестаем улыбаться. Черт.

Чёрт!

- Постараюсь, - отвечает быстро, серьёзно. Как будто тише.

Черт!

- Сделай одолжение, - я вдруг прокашливаюсь. - И застегни.... пуговицы.

- Да, сейчас. - Он спохватывается и начинает с верхней. - Не против, если я, кхм, покурю? Что-то захотелось.

Глава 32

Балкон большой. Мы расположились в удобных креслах у круглого стеклянного столика, тянем шампанское и курим вишневые сигареты. Окно приоткрыто, сладковатый запах вишни едва улавливается в прохладном воздухе. Солнце катится к закату, и я кутаюсь в плед.

- ...Понимаешь, она не буллит его, - произношу я в третий раз, опасаясь, что Морев начнет злорадствовать и проводить параллели. Но он лишь внимательно слушает и кивает, подбадривая. - Там взаимный конфликт. Вообще-то он тоже хорош!... Но учительница заявила, что именно Лиза придумала ему прозвище, и теперь весь класс его так называет.

- Какое?

- Неважно.

- Значит, удачное.

- Эй!

- Что?

Сдаюсь.

- Ладно. Мальчик заявил, что его мама якобы говорит, будто мы нищие, потому что папа с нами не живет. А приходящий отец - не считается. Нормальный заходик, да?

- Может, и правда говорит так. Взрослые иногда тупее детей.

- Возможно. На что моя дочь... боже ты мой.

- Так.

- Ответила, что ее, по крайней мере, со школы встречают родные. А его не любит даже папин водитель, который нередко опаздывает. Мол, у родных явно есть дела поважнее. Что он не мажор, а ВИП-сирота. И сочинила считалку:

Ты ВИП-сирота,

Хуже дохлого кота!

Чтоб тебя весь класс любил,

Папа денег заплатил!

Морев засмеялся, я сквасила лицо, и он постарался успокоиться:

- Легко запоминается.

- Да, буквально с первого раза... Прекрати восхищаться, пожалуйста. Хуже всего, что считалку подхватил весь класс, теперь они ее скандируют хором все перемены, уже и другие классы выучили и кричат, когда этот бедный мальчик идет в столовую или на физру. Если верить его маме. Дошло до директора, меня сегодня на ковре полоскали больше часа как какую-то маргиналку.

Я осушаю бокал, Морев тут же наполняет его, бросает клубнику вместо льда. Он практически не пьет, так, для вида, и я не заставляю - ещё пьяного Морева мне не хватало.

- Бедняга. Эти тетки в образовании умеют вытянуть всю душу.

- Ещё как! - радуюсь я неожиданному сочувствию. - Мне до сих пор не простили, что я отказалась участвовать в родкомитете. Узнали, что занимаюсь финансами, и назначили без моего ведома. Да мне просто некогда! В классе и без меня организовался вполне приличный кружок безработных энтузиастов!

Ловлю себя на том, что воинственно размахиваю полупустым бокалом, и осекаюсь. Морев сидит напротив и явно потешается, что остужает пыл. Я беру себя в руки.

- Сорян, ударило в голову. И на будущее - чипсы так себе закуска.

- Ты голодная, что ли?

- В следующий раз было бы неплохо поесть нормально. А чипсы и клубнику оставь своим подружкам.

Он снова смеётся, и я отодвигаю бокал подальше, стакан с водой, напротив, двигаю ближе. Как же я устала, оказывается. Эмоции внутри кипят.

- В общем, я окончательно растерялась. Вот что мне делать теперь?

Поразмыслив, он спрашивает:

- Чего ты боишься? Давай начистоту.

- Больше всего - конечно, задавить Лизу, сделать ее молчаливой и удобной. - Мысленно добавляю: какой была я. - Но как не пропустить момент, когда бойкость превращается в жестокость? Там родители рвут и мечут, я заступилась за дочь, но как ей объяснить, что так делать нельзя? В плане, я объясняю, но она словно не понимает. И, кажется, - я понижаю голос, - она мне лжет.

- То есть ты боишься сделать из нее себя или меня.

- Не дай бог.

- Смотри. Если позволишь?...

- Давай уже, вещай свою точку зрения.

Он чуть подается вперед и начинает говорить спокойно и обстоятельно, словно доктор на приеме:

- Если Лиза знает, куда ударить побольнее, значит, она уже умеет это делать. Назад время не отмотать. Класс среагировал, потому что мальчик среагировал. Она попала. Вопрос нужно ставить следующим образом: насколько ей это понравилось.

- Какой ужас, - я хватаюсь за голову.

- Погоди. Нет смысла сейчас спрашивать, зачем она обозвала этого мальчика и обижаться, если соврет. А она соврет и отмажется, потому что неглупая. Дети в этом возрасте начинают осознавать, что их голова непрозрачная. Никто не читает мысли, даже родная мама. И начинают учиться лгать. Это норма. Нет смысла за это наказывать. Спроси у нее лучше, что она почувствовала, когда все засмеялись.

- Блин. Почему это происходит с моим ребёнком? Я не понимаю, - массирую виски, потом затылок. - Я из кожи вон лезу, чтобы она ни в чем не нуждалась. Мы много разговариваем, проводим время вместе, обсуждаем ее друзей. Разные ситуации. Я так стараюсь, чтобы у нее все было хорошо.

- У нее все хорошо, Сонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Она обзывается, хотя мы сто раз обсуждали, что травля - это плохо.

- Мне кажется, пора перестать талдычить ей одно и то же. Она и так знает, что обзываться плохо. Она потому это и делает. Попробуй ей объяснить следующее: если толпа смеётся вместе с тобой, это ещё не значит, что ты права. Просто ты нашла слабое место. Видеть слабое место - не плохо. Мозги работают быстро, значит. Пригодится в жизни.

- Как пригодилось тебе?

- В том числе. А вот бить туда ради смеха толпы - так себе. Вот эту разницу ей и надо объяснить. Извини, пожалуйста, сложно продолжать эту тему с тобой.

- Нормально. Что бы ты здесь посоветовал?

- Не ломай ей зубы. Они ей точно пригодятся, жизнь длинная и сложная. Но подстрахуй от ошибок.

Я смотрю выжидающе, Морев совершенно серьёзен. Даже в уголках губ и глаз не притаились смешинки.

- Чтобы не было моментов, о которых она будет сожалеть спустя время, научи ее не кусать тех, кто слабее в данный момент. Например, если мальчик уже на грани, надо от него отстать. Эта грань не всегда чувствуется в таком возрасте, ещё и толпа подстрекает. В тот момент, когда девочка споткнется (а такое будет, это жизнь, и все через это проходят), от нее отвернутся за одну секунду. И первыми будут те, кто особенно яро ее поддерживал.

- У тебя такое было?

- Ты, наверное, не в курсе, но, когда ты ушла, класс объявил мне бойкот. Друзья перестали разговаривать. Учителя вдруг начали замечать все, чего раньше не замечали.

- Не верю.

- Я не перевелся из принципа.

- Да бред. Никто никогда за меня не заступался, все, напротив, смеялись. С чего бы им изменить мнение?

- Да всем было плевать и на тебя, и на меня. Никто ни за кого не заступается. Если нет рядом нормального взрослого, выходит то, что выходит. Херня.

Некоторое время мы молчим.

- Жестокий опыт. Я не хочу, чтобы он был у моего ребёнка. Как защитить ее, Захар? Уберечь от разочарований? Ну как так вышло, что мы обсуждаем эти сложные темы, когда она ещё такая маленькая. Совсем недавно я баюкала свою принцессу на ручках.

Телефон под рукой, и я быстро открываю галерею,

- А сегодня она поднимает полшколы на восстание.

Я запускаю в него подушкой, и он закрывается руками.

- Да ладно тебе, - возвращает подачу, и я получаю по лицу довольно ощутимо. - Хочешь дать сдачи - дай. Но не перешагивай грань. Ты зря драматизируешь, у нас с тобой было по-другому. Направишь ее энергию в правильное русло, и все будет нормально.

- Спасибо. Мне было важно это услышать.

- Она всего лишь ребёнок. Та же самая принцесса, что была раньше. Может, щеки поменьше только.... Сейчас ей важно понять, что ты не сдашь ее обратно в магазин из-за мерзкой считалки.

- Любви много. В обиду я ее не дам.

Он кивает, нахмурившись. Потом вновь закуривает, плавно откидывается на спинку кресла, выпускает ртом и носом дым. Произносит:

- Ты ВИП-сирота,

Хуже дохлого кота.

Чтоб тебя весь класс любил,

Папа денег заплатил.

И продолжает:

- Потрясающе. Мало того, что метко, ещё и запоминается с первого раза.

- А я о чем.

- Она точно не моя дочь?

- Ой, да иди ты. - Я забираюсь с ногами в кресло и запускаю руку в ведро с чипсами.

- Да-да, ее отец достойнейший человек, я помню.

- Вот именно.

- Ты упоминала веснушки, я сопоставил. Я не всегда был трезв, когда занимался сексом.

- Веснушки мне нравятся. Вовсе не они отталкивают в твоей генетике.

- Последние исследования говорят, что генетика только заряжает пистолет, Зимина. А вот кто, когда и зачем нажмет на спуск - это уже влияние среды, семьи. Ну и личный выбор имеет значение.

- Расслабься, Захар, в отличие от тебя я всегда была трезвой, когда занималась с кем-то сексом. Мы с тобой заклятые враги.

Он бросает на меня долгий взгляд. Глаза холодно поблескивают, хотя угрозу я не чувствую. Из всего странного, что сегодня случилось, именно этот момент бьет все мыслимые пределы. Морев затягивается, выпускает изо рта дым, и терпкий запах вишни усиливается. У меня во рту выделяется слюна, я поспешно сглатываю.

Пора домой сваливать. А то разоткровенничались, того и гляди, я начну ему сочувствовать.

Вот что он имел в виду, когда говорил про спусковой крючок? Мы всё ещё обсуждаем Лизу или уже нас с ним? Или все вместе? Не хочу знать. Не хочу искать ему оправдания. Нет их и быть не может.

- Кстати, все хотел спросить, - произносит он с ленивой улыбкой, - ты действительно переспала со своим преподом? - и подается вперед, глаза блестят ещё ярче, и внутри меня растет волна сумбура.

Прыскаю и качаю головой.

- Да, а что?

- Это так порочно. Кто бы мог подумать, такая скромная девочка была в школе, - бросает в меня ещё один долгий взгляд. Видимо, ему сложно поверить, что кто-то вообще мог захотеть меня.

- Осуждаешь?

- Восхищаюсь. Принесу ещё бутылку, - он тут же поднимается, но я останавливаю жестом.

- Достаточно. Мне уже пора домой, да и голова побаливает.

- Надо было сказать. Я бы не подливал алкоголь.

- Это не из-за сотрясения. У меня часто так. Я делаю массаж, как ты показал, но его не всегда хватает.

- Приходи в клинику, я сделаю пару уколов и сниму спазм.

- Ты уже работаешь?

- А куда ж я денусь. Посмотришь новое здание. Может, совесть проснется и вернешься на работу. Вроде бы должна уже понять, что я не кусаюсь.

- Зубы все равно больно острые.

- Ты свои тоже подточила. Не куксись, мне нравится.

Глава 33

Захар

Эксперимент 7. Головная боль касается каждого третьего жителя Земли

Расстройства, связанные с головной болью, включая мигрень, головную боль напряжения и боль из-за чрезмерного приема обезболивающих, затрагивают больше трети населения Земли. Данные собирали в течение тридцати лет и опубликовали прошлой осенью.

Я думаю, ни у кого и без этой статьи не было сомнений, что без работы ваш покорный слуга не останется. Спустя примерно полгода, то есть сегодня, моя мать скинула мне ссылку на эти исследования и добавила:

«Захар, я так рада! Ты выбрал удачную профессию! Родственники утрутся!»

Следом мне написал брат:

Хуйло: «В семейном чате обсуждают, что ты выгодно вложился. Я как раз думаю, куда деть свою часть наследства. Позвони».

И, наконец, отец:

«Горжусь».

В каждой семье свои маленькие поводы для радости. Например, общемировая проблема, из-за которой шестая часть человечества периодически хочет лечь лицом в пол. Почему бы не выпить шампанского?

У отца со здоровьем давно были натянутые отношения. Медиков, как известно, он считает тупицами, и когда эти тупицы втолковывали ему скучные вещи о здоровом образе жизни и хотя бы минимальной физической нагрузке, предсказуемо раздражался. Не буду вдаваться в подробности, но последние два года он не ходит. Едва врачи подтвердили, что улучшений не планируется, моя мать собрала вещички, в основном драгоценности, и свалила. .

Ее примеру последовали друзья и родственники. Винить их тоже не стоит, мало кто выдержит злобного старика.

Побыв в одиночестве какое-то время, папаша обратился к религии. Уж не знаю, что ему там сказал батюшка, но это подействовало. В попытке помириться он вдруг начал мне названивать, а потом разделил между мной и братом часть активов, которые раньше называл «не для неблагодарных ублюдков».

Лично я был уверен, что он скорее развеет рубли над Енисеем, чем позволит мне завладеть хоть одним. А тут такой подарок. Отказываться не стал, принял как возмещение морального ущерба.

И вот, полюбуйтесь: третий этаж после капитального ремонта. Стены свежевыкрашенные, потолки белоснежные. Сантехника и отопление в идеале, трубы и электрика заменены. Несколько недель назад врачей перевели в соседний корпус, и ремонт пошел быстрее. Я специально оставил окна в расписании и теперь прохаживаюсь между кабинетами, ощущая волнительное удовлетворение.

Есть в нашей природе что-то собственническое по отношению к вещам и особенно зданиям. Владеть чем-либо ужасно приятно, нужно обязательно и впредь баловать себя крупными приобретениями.

Квартиру, может, взять?

- А где прораб? - спрашиваю у одного из рабочих.

- Где-то здесь, Захар Григорьевич, с самого утра на посту был. Только что его видел. Буквально своими глазами.

Буквально.

Ну да, круговая порука.

- Как встретите, передайте, чтобы перезвонил мне. Нужно решить вопрос насчет процедурных.

- Хорошо.

Оставив рабочих, я направляюсь в соседнее здание.

Погода с каждым днем все лучше, и я специально трачу

Во временном здании пока сумбурно и многолюдно. Мы стараемся совместить несколько направлений - для меня это новая сложная задача. Изначально я не планировал открывать многопрофильную клинику.

Помогаю одной из пациенток закатить коляску на пандус, терпеливо выслушиваю все, что она думает о переезде, после чего заверяю, что это временные меры. Немного потерпим, и нам всем станет удобно. Девушка перехватывает годовалого ребёнка и сообщает, что она на грани. Нервного срыва или выбора другой клиники - не уточняет. Я благоразумно не спрашиваю. Вместо этого подхожу вместе с ней к ресепшену.

- Привет. Оформи пациентке скидку десять процентов на все приемы до конца месяца... - спотыкаюсь, потому что белая макушка, замеченная ещё у выхода, принадлежит Соне. Вот так сюрприз. - Пожалуйста.

- Спасибо вам большое! Нам здорово поможет эта скидка, и извините за грубость. Я не поняла, что вы здесь главный, неудобно вышло.

- Все в порядке. Ещё раз извините за неудобства.

Соня слегка улыбается и кивает мне, не успеваю ответить, как она возвращается к разговору с прорабом.

Вот где наш Артем, оказывается.

Он, кажется, рассказывает длинную историю, и я застаю ее финал, потому что он делает финальный жест руками, и Соня смеётся - широко и весело. Аж пополам бедная сгибается, никак не может себя контролировать, настолько классная, видимо, история.

Почему у меня такое ощущение, что я только что получил по морде эмоционально?

Стряхиваю это ощущение и подхожу:

- Добрый день.

- Здравствуйте, - произносит Соня. Она снова в чем-то светлом, воздушном и до неприличия воланистом. - Можно вас на десять минут?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Можно, немного подожди только. Артем, напоминаю: в малой процедурной тоже нужна раковина, дополнительные розетки под УЗИ и холодильник для препаратов. Медицинский, конечно. И проверьте дверные проемы: через каждый должна нормально проходить каталка.

- Сейчас не входит?

Достаю из кармана рулетку.

- О, пошла доказательная медицина, - вздыхает Артем. - Но я до последнего буду верить в чудеса!

Соня прыскает в кулак. А по мне так вообще ничего смешного.

Глава 34

Соня

- Он себя достойно ведет?

- Кто?

Я сижу на кушетке и смотрю на Морева, который, накинув халат, стоит у раковины в дальнем углу и тщательно моет руки.

Слишком тщательно, на мой взгляд. Словно в его планах не осмотреть мою голову, а вскрыть. Вытирает руки бумажными полотенцами, швыряет их в мусорную корзину, крышка которой так громко закрывается, что я моргаю. Тянется за перчатками.

- Прораб. Смотрю, вы шашни крутите прямо на работе.

- А, да, - улыбаюсь. - Он веселый такой, постоянно меня смешит. Классный парень.

- Не стоит забывать, кто платит за этот стендап.

- Ты о чем? Не понимаю.

- Рабочее время расходуется нецелевым образом, пока прораб во временном корпусе очаровывает пациенток.

- Он зашел выпить кофе, мы случайно столкнулись у автомата и... кажется - барабанная дробь - у кого-то сегодня будет свидание!

- И у кого же? - оборачивается он и щурится в мою сторону, словно плоховато видит. Странно видеть его глаза одинаково карими. На последних встречах он почти всегда был без линз, и я уже привыкла к этой раздражающей разнице. Ее не хватает.

- У меня, - пожимаю плечами.

- С кем?

- Ты прикалываешься, что ли?

- Сложно ответить?

- С Артемом Логиновым, твоим прорабом.

- Вот и ответ на вопрос «кто». Прораб себя нормально ведет? В человеческом смысле, в профессиональном уже есть вопросы.

Не могу сказать, что Морев агрессирует, и точно не в мою сторону. Но он определенно не в духе, и я невольно напрягаюсь.

- Ты типа переживаешь? Или в чем причина? - интересуюсь настороженно.

- Просто спросить нельзя? - натянуто улыбается.

- Нет, это не твое вообще-то дело. Я же не спрашиваю, окунулись ли вы с Оксаной в бурный и такой желанный для тебя роман?

- А тебе интересно?

- Давай уже приступим к осмотру. Артем себя ведет более чем достойно, и моя рука уже почти зажила, так что я готова к настоящему свиданию. Кстати, я у тебя лечиться не буду, но ты обещал мне кого-то посоветовать.

- Ещё один достойный мужчина в твоей жизни, - произносит он нейтрально, внимательно изучая мое лицо.

- Такие тоже бывают, прикинь.

- Ага. - Быстро ощупывает мой затылок. - Здесь не больно?

- Нет.

- Если начнет борзеть - говори.

Я открываю рот. И закрываю.

Быстро моргаю, так и не найдя достойного колкого ответа. Честно говоря, Инга и бабушка, конечно, говорили мне что-то подобное, но всерьёз я их слова никогда не воспринимала.

Очевидно, я в состоянии сама о себе позаботиться.

Не только о себе, но и обо всей семье.

Я взрослая и независимая. Я знаю, как считается переплата по ипотеке. Как рассчитываются алименты. Как выглядит сумма на карте, после которой в этом месяце уже нельзя покупать себе кофе.

Однако при всем этом оказываюсь совершенно беззащитной перед теплом, которое вдруг чувствую. Почему так приятно?

Растерявшись, я даже не уточняю, что будет в этом случае. Что он сделает? Набьет морду? Уволит? Посмеётся надо мной и моей провальной личной жизнью?

Тем временем Морев проверяет рефлексы: коротко стучит молоточком под коленными чашечками, и ноги взлетают вверх как по волшебству. Просит встать, пройтись, повернуть голову и выполнить ещё какие-то глупые действия, в которых видит смысл.

К концу осмотра я прихожу к выводу, что он просто пошутил, и не принимаю заботу на свой счет.

- Поужинаем? - спрашивает, присаживаясь за стол. - Завтра. Расскажешь про свидание. Про Лизу. Ещё что-нибудь.

- Ну.... можно...

- Я тебе выписываю обезболивающие, которые помогут лучше того, что пьешь ты. Это чтобы дотянуть до приема врача. Контакты коллег сейчас напишу. - Принтер печатает мои жалобы и результаты осмотра, и Морев дописывает что-то от руки. - У тебя жевательные в таком тонусе, будто ты ночами перемалываешь бетон. Это стресс. Можно расслабить мышцы ботулотоксином. Через несколько дней начнет отпускать, через неделю-две станет понятнее по эффекту.

Рассказывает о методе подробно.

- Ты такое умеешь? Эм. Вдруг у меня после твоего укола челюсть перестанет закрываться или что-то в этом роде?

Ботулотоксин используют в медицине и косметологии, чтобы временно расслаблять мышцы.

- Я

- Замечательная практика врачей позапрошлого века: тестировать препараты на себе.

- Ну почему позапрошлого? А как же Смородинцев, который испытывал на себе вакцину против клещевого энцефалита? Или Барри Маршалл, который выпил культуру Helicobacter pylori, заработал гастрит и получил Нобелевку за открытие связи этой бактерии с язвенной болезнью?

- Оу. И после такого это у меня не все в порядке с головой?

- Не видел ещё ни одного совершенно здорового человека.

Мы улыбаемся друг другу и молчим. Я все настраиваюсь озвучить настоящую цель визита, но медлю.

Я ведь уже придумала, что буду говорить и каким тоном. Осталось решиться. Я будто стою на краю обрыва, на одних пятках качаюсь, тогда как носки ботинок свисают вниз.

Хотела ещё пообщаться, прежде чем принять окончательное решение.

Поэтому придумала этот прием.

Конечно, я не позволю ему тыкать в себя иглами!

И все же у меня явные проблемы с головой, выражающиеся в полном отсутствии чувства самосохранения, как и у упомянутых выше гениев. Разумеется, я не ставлю себя в один ряд с грандиозными учеными, у меня нет столько сил и воли, чтобы спасать человечество. Я хочу лишь вырастить дочку и обеспечить достойную старость бабушке, не мотаясь при этом на другой конец города, тратя по три часа на пробки.

Все ждала подвоха. Доказательства, что не смогу здесь работать.

- У меня пациент через десять минут, - произносит Морев достаточно дружелюбно. - До послезавтра? - Видимо, я растерянно моргаю, потому что он поясняет: - Ужин. Покажешь как местная какое-нибудь приличное место. Я на тебя рассчитываю.

Заключение подписано размашистым «3 Моря». Я держу бумагу в руке и пытаюсь выбрать между двумя взрослыми стратегиями: сказать сейчас или никогда не говорить вообще.

Закрываю глаза и шагаю в пропасть. В реальности же выпаливаю:

- Я готова вернуться на прежнюю должность. С той повышенной ставкой, которую ты предлагал.

- Можешь начать сейчас, - он тут же меняет тон и поднимается. Подается вперед, нависая надо мной так резко, что я вцепляюсь в стол буквально от страха. - Пойдем, покажу третий этаж, там капец. Надо раздать указания рабочим. Ольга Андреевна зарылась в сметах и уже дважды спрашивала, когда ты вернешься. Администраторы не понимают, как двигать пациентов на время ремонта. И ещё, сделай что-то с Артемьевой, чтобы эта женщина, наконец, почувствовала себя удовлетворенной. - Он так выразительно произносит «удовлетворенной», что становится не по себе.

Что же я наделала.

Глава 35

На утренней летучке Кузя не отходит от меня ни на шаг. Лиза вела себя так же лет до трех, и я по аналогии периодически придерживаю его за рукав.

Крапивин - навязанный наставник Кузи - сидит слева и с чрезвычайно занятым видом пялится в планшет. Опыт подсказывает, что с такой серьёзной физиономией обычно читают приключенческие романы, а не технические задания. Его спутанные кудрявые волосы, удачно завитые химией, сегодня в жутком беспорядке, и вообще он выглядит так, словно не спал всю ночь. Недавно вышел заключительный том популярной литРПГ серии, и мой мозг сам дорисовывает причину.

Кузя всегда выглядит так, будто не спал всю ночь, но сейчас у него ещё и сессия. Я пообещала выбить ему достаточно выходных, поэтому изучаю моревского айтишника с особым вниманием.

Периодически тот ловит мой взгляд и поджимает губы. Хоть кто-то не рад моему возвращению.

Сидящая справа Ольга Андреевна громко фыркает при появлении босса. Мне пришлось немного спустить ее с небес на землю, наврав, правда, с три короба. Каюсь! Но иначе она уж слишком разогналась в сводничестве и поженила нас с Захаром.

Да, с Захаром. Я добровольно вернулась на работу и пообещала себе пробовать называть его по имени. Воспитывать в себе, так сказать, лояльность к руководству.

На самом деле я немного в отчаянии.

Степан предложил новый план: раз я теперь буду работать далеко, а у него отпуск до октября, почему бы Лизе не переехать к нему.

Назначить мне алименты. Видеться по выходным. В общем, кромешный ад.

Здесь даже значения не имеет тот факт, что у Лизы сложный период из-за конфликта в школе. Хоть ножами режьте, я не готова отпустить ребёнка. От одной мысли у меня холодеют пальцы.

Взвесив за и против, я отказала «Эккерт-про» и вернулась в «Сердце», вот только пока не придумала, как выкрутиться перед родными: они считают, я устроилась на полставки.

Ситуация осложняется новым сообщением от мамы:

«Софи, я взяла билеты на пятое июня. Ура!»

Периодически я проверяю, на месте ли оно - вдруг привиделось? Но «ура» по-прежнему в моем телефоне, как и мой ответный большой палец вверх.

С иголочки одетый Захар Григорьевич тем временем подходит к магнитной доске и окидывает всех медленным взглядом, словно учитель, проверяющий, не хочет ли кто-то сознаться в вероломстве.

Лучезарной улыбкой больше не сверкает, как будто задолбался. Народ молчит.

- Доброе утро! У меня есть новости. С сегодняшнего дня в нашей временной ординаторской будет вестись обратный отсчет до переезда. Я знаю, как всем нам неудобно, но ремонт не бесконечен. В случае просрочки каждый из вас получит моральную компенсацию в денежном выражении.

По комнате проносятся одобрительные смешки, пока он вешает на магнитную доску отрывной календарь с числом тридцать два. Коллектив тут же приободряется, Яна Владимировна делает вид, что это сделано только ради нее.

- Новость номер два. Больничный Софи Максимовны закончен, она снова в строю.

Машу свободной рукой, получаю в ответ аплодисменты, кто-то даже улюлюкает, окончательно меня смутив.

- Я тоже очень рад, - усмехается Захар. - Дальше мы поговорим с медиками, остальные свободны. Можете идти работать.

Выхожу из ординаторской и мысленно морщусь, оставляя позади Артемьеву, громкий голос которой разрезает пространство и, полагаю, голову начальника. Надо как-то взять ее на себя.

* * *

Работы очень много, но для меня это нормально. И даже хорошо: по крайней мере, я то и дело ловлю себя на том, что внутренне радуюсь, вернувшись к привычному ритму. Засиделась дома.

Время встает на привычные рельсы и Сапсаном устремляется вперед. Между переделкой расписания и сметами я подлавливаю Крапивина у кофейного автомата и спрашиваю, как дела у Алекса Шеппарда. Тот тут же начинает рассказывать, а потом обрывает себя на полуслове. Только что загоревшиеся глаза гаснут, и он подозрительно прищуривается:

- … Вы вообще о чем, Софи Максимовна?

- О

Мы смотрим друг на друга долго и подозрительно. Наконец Максим произносит:

- Я утвержу новое ТЗ до конца недели.

- Давайте так: я попрошу Захара Григорьевича дать вам больше времени, а вы отпустите Кузю на сессию. Будет лучше, если у нашего инженера по безопасности все же будет диплом. Я посмотрела сроки, мы укладываемся.

Крапивин улыбается, и мы пожимаем руки.

С расписанием выходит сложнее. Девчонки вручную обзванивают пациентов, чтобы предупредить об изменениях. Софт лежит, и я рисую маркером на доске график.

В завершение дня залпом выпиваю бокал шампанского и ловлю себя на том, что пора бы притормозить с алкоголем. Сначала Захар угостил меня игристым, теперь Артем.

- Прекрасно выглядишь, - говорит он, мило улыбаясь.

- Спасибо. Ты тоже. Я так рада, наконец, вырваться и посидеть в красивом месте.

- Я тоже. Морев, видимо, впервые занимается таким масштабным ремонтом. Он решил, что сроки, которые мы обозначили, - реальные, тогда как всем понятно, что задержка будет минимум на месяц. Эта идея с пеней красивая, но в строительстве опасная.

Черт. Я ее похвалила и одобрила.

- Но почему так долго? Основные работы с электрикой и канализацией же сделаны? Стены стоят. Вы их не покрасите за месяц, что ли?

- Покрасим, но... давай не будем о работе. Слушай, я сейчас прозвучу как человек, который слабо умеет общаться с женщинами, но всё-таки: любимый цвет, цветы, десерт?

Он открывает блокнот на телефоне, чтобы записывать, и я смеюсь.

- Не хочу играть в угадайку. Говори мне, что тебе нравится, и у нас будут лучшие свидания.

- Мне нравится такой подход. Красный, сезонные, ромовая баба. Твоя очередь: твое хобби, твой любимый отдых, цели на ближайшие пять лет. Ну а что, нужно понять, совпадаем ли мы.

* * *

На следующий день я захожу к Мореву ещё до кофе и летучки. Первым делом опускаю жалюзи, чтобы утреннее солнце не лупило ему в глаза, и лишь потом присаживаюсь напротив.

Бегло сокрушаюсь, что снова подстроилась под чужую боль раньше, чем человек успел попросить, но зачем тратить время? Разворачиваю ватман.

- Новое расписание. - Показываю, что куда перенесла. Вообще-то, свои идеи я уже обозначила красными стрелочками, и теперь вожу по ним пальцами, объясняя, так сказать, на пальцах. - У Артемьевой полная загрузка, поэтому она будет на втором этаже. Вот здесь.

Он кивает.

- Тебе я освободила вот тут три часа, Логинов сказал, что нужно будет срочно переговорить с подрядчиками. Тут правда обед ещё, но по пути можно купить шаверму. Или... что ты там ешь, наверное, жутко полезное и белковое. Разберешься сам.

- Хорошо, спасибо. Отличная работа, Софи.

- Можно в благодарность я сегодня останусь дома? Диван назначил мне свидание, и отказать неудобно. Он старый и обидчивый.

- Ты о Логинове?

- Нет. Мягкая мебель. Стоит перед телеком, где показывают сериалы. Я хочу лечь на нее и тыкать кнопки на пульте.

Показываю как:

- Тык, тык, тык.

Уголки губ Морева опускаются.

- Честно, я устала как не знаю кто.

- Два часа. Туда и обратно.

- Нет, правда. Ноль идей в голове даже куда поехать.

- Можно у меня посидеть, тоже вариант.

Ну уж нет.

- Или скажи кухню, я сам забронирую место. Почитаю отзывы.

Отказать второй раз почему-то сложнее. Наверное, потому что я устала.

- Азиатская. Два часа на все про все. И потом диван.

- Договорились.

Глава 36

Я знаю, что Морев уже нет-нет да ездит за рулем, но мы берем такси.

И всю дорогу спорим до хрипоты на тему дружбы! Вернее, я спорю до хрипоты, он же то и дело закатывает глаза и бросает на все мои аргументы высокомерное:

- Умоляю.

Ужасно неприятный человек, впрочем, это давно не сюрприз. От волнения и нетерпения аж пальцы покалывает.

- Дружба - это прежде всего бескорыстные отношения, - поясняю я на эмоциях, - основанные на сильной взаимной симпатии. Симпатии, Захар! Если у вас разные взгляды на фундаментальные вещи, никакой дружбы не получится. А как без взаимного уважения? Доверия? Готовности прийти на выручку? Вывод: мы с тобой не можем быть друзьями.

- Погоди-ка. Разве мы друг друга не уважаем? Тебе сегодня все хлопали, с чьей это было подачи?

- На работе - возможно. Это другое. Можно уважать коллег, но не дружить с ними.

- Ладно. Я тебе полностью доверяю. Что? Не веришь?

- Эмм. Ощущение такое, будто ты бросил мне в руки тяжелый предмет.

- Держи крепче. Что там дальше в твоем бессмысленном списке? Сильная симпатия? - он расплывается в улыбке.

- Боже, дай мне сил! - вздыхаю я, отвернувшись к окну. - Мы ещё даже не доехали, а я уже хочу домой.

Он смеётся, и я показываю большой палец вниз, мол, никакой симпатии между нами нет и быть не может, как и дружбы.

Ресторанчик для меня новый. И как я могла его пропустить?

Праведный гнев на тупую точку зрения моментально сменяется на милость, едва я попадаю в сказочную атмосферу аниме Хаяо Миядзаки. Замираю при входе и по-детски жадно оглядываю помещение. С потолка свисают ленты, стены украшены иллюстрациями из фильмов студии. Здесь и волки, и птицы, и волшебные существа.

Пока Морев общается с администратором, я незаметно улыбаюсь, заметив, что по телекам начинается «Ходячий замок».

Посадка почти полная, блюда на столах гостей выглядят аппетитно, и я уже знаю, что закажу. Присаживаюсь таким образом, чтобы видеть один из телевизоров: на экране испуганная Софи и милое Пугало впервые видят Ходячий замок. Люблю этот момент.

Люблю все моменты в этом аниме.

- Хорошо. Что есть дружба для тебя? - складываю руки на груди и приподнимаю брови, когда Захар плюхается напротив и загораживает от меня прекрасного мага Хаула.

Его глаза дьявольски сверкают в интимном полумраке.

- Отношения, в которых ты ничего не изображаешь.

- И все? - смеюсь ему в лицо.

Он слегка хмурится, задерживается взглядом на моих губах, и мне приходится посерьёзнеть.

- А по-твоему этого мало? - уточняет предельно серьёзно, становясь на миг как будто уязвимым, и меня это неприятно царапает.

- Если ты всегда кого-то из себя изображаешь,

- А для себя у тебя какие новости?

На экране заколдованная старушка (а на самом деле юная леди) принимается за уборку в замке великолепного мага. Ведь больше ей ничего не светит в жизни. Так она думает.

- Мои друзья, мои родные, мой ребёнок - все знают меня настоящую.

- Ну конечно.

Я начинаю раздражаться:

- То есть для тебя друг - тот, кто знает, какой ты мудак на самом деле, но при этом продолжает с тобой общаться?

- Не просто продолжает, ему нравится. Значит, мы стыкуемся. Совпадаем в каких-то, как ты верно сказала, фундаментальных вопросах. Я знаю, какая ты, и мне нравится проводить с тобой время. Признайся, что тебе тоже симпатична эта физиономия, - указывает большими пальцами на себя.

- Я лучше умру.

Он снова смеётся почему-то вполне счастливо. Я чуть отодвигаюсь, чтобы видеть телевизор, и беру меню.

- Поешь со мной. Ничего страшного не случится, - уговаривает он.

- Поем. Но не потому, что мы друзья. В этот раз я могу за себя заплатить. - Он бросает в меня злобный взгляд, и я добавляю: - Вдруг ты психанешь на середине и сбежишь? Я снова при деньгах, Морев. Как же хорошо спится и легко дышится, когда знаешь, что тебе есть чем платить ипотеку. Сегодня просто замечательный день. Я очень люблю деньги.

- Я тоже. Предлагаю первый тост. - Он поднимает стакан с водой, которую нам налили первым делом: - За жадность!

- Как это показательно - мы пьем воду во имя жадности. Ладно, давай. За жадность, Морев. Как бы мы друг друга ни ненавидели, жажда наживы берет верх, и мы продолжаем работать вместе.

- Ты просто ещё не поняла, что мы уже друзья, - посмеивается он надо мной, отпив половину.

- Больной, - ставлю стакан на стол, словно точку.

- Близкие.

- Ты сломал мне жизнь.

- Мы оба прекрасно понимаем, что не я. - И поспешно добавляет: - Но я не отказываюсь от того, что делал. Разве что от надписей в подъезде. Сонь. Соня. Посмотри на меня. Опять больно сделал? Черт. - Он наклоняется ближе: - Извини меня. Пожалуйста, давай переиграем разговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Нормально. Я просто ругаю себя за то, что продолжаю с тобой общаться. Это и ужасно глупо, и не заканчивается.

- Давай я попробую дать тебе разумное объяснение?

- Вообще-то у меня оно есть. Ты повышаешь мою самооценку, Захар, и я не могу от этого отказаться.

- Мне тоже легче после встреч с тобой.... На что ты все время смотришь? - Оборачивается. - Мультик смотришь? Сейчас? Когда мы вскрываем души друг перед другом?

Упс.

- Аниме. Мое любимое. Ты извини, я ценю, что ты снова вскрыл свою душу, - бросаю в него прямой взгляд. - Я всегда на нем зависаю, больше не буду. Мы сели прямо напротив, я машинально.

- Про что там? - он смягчается и тоже вглядывается в экран.

Мне не хочется объяснять, что я просто обожаю эту историю, потому что в ней герои прокляты и сломаны, но их все равно любят и ценят. На главную героиню, юную совсем девушку, наложили заклятие, и теперь она выглядит как старуха, ведет себя как старуха. Смиряется с судьбой и начинает жить так, будто старуха, которой ничего больше не светит. А Хаул... он прекрасный, невозможный, ужасно драматичный и тоже сломанный.

Она упорядочивает хаос его жизни. А он говорит, что долго искал ее.

Обожаю.

- Забей. Расскажи лучше, как заживает твоя спина.

Любой нормальный человек с радостью бы принялся рассказывать о себе, этот же пересаживается ко мне на диванчик и просит официанта принести пульт, после чего добавляет громкость и тут же узнает, что главную героиню зовут Софи.

- Ее зовут как тебя в жизни после меня, - тут же догадывается.

- Боже мой, ты считаешь, что разделил мою жизнь на «до» и «после», - качаю головой.

Мореву приносят коктейль зеленого цвета, я пока не решила, что буду, и он молча протягивает попробовать. Он ещё не пил, поэтому я делаю глоток, морщусь и прошу принести какой-нибудь другой.

Захар делает то, что вводит меня в ступор: пробует через ту же самую соломинку. Пожимает плечами и кладет локоть на спинку дивана.

Дальше мы погружаемся в хитросплетения сюжета, и я, будучи всё ещё шокированной, упускаю момент, когда его рука начинает свешиваться слева, а сам он - как бы приобнимать меня, словно мы парочка.

И вот в этот момент я каменею.

От него пахнет вишней и той самой туалетной водой, довольно приятно, а я сегодня была в душе лишь утром. Лишь подумав об этом, пододвигаюсь к столу, резко увеличивая дистанцию.

- Извини. Дефицит тактильного контакта, - делится он.

- Заведи собаку или хомяка.

- Сама обнимайся с хомяком, - он хмыкает, но больше не пытается липнуть.

Тем временем его стакан пустеет. Захар пьет из соломинки после меня, будто это нормально и совсем не противно.

Когда приносят ужин, я снова начинаю паниковать, достаточно ли аккуратно буду есть при нем, но Захар прямо в начале трапезы случайно опрокидывает воду в салат, шутит, что получился суп, и пытается даже зачерпнуть его ложкой. Это так противно и ужасно, что я смеюсь, закрывая лицо руками.

- Почему я не выбрала диван. Или Артема, - сокрушаюсь я.

Ни о каком продолжении ужина не может идти и речи, пока его блюдо не поменяют.

- Да ладно тебе, с кем не бывает. Перенервничал. Почти окрошка получилась. Ты любишь окрошку?

Я снова закрываю лицо и смеюсь. Он тоже посмеивается. На экране Софи среди обломков замка упрямо ищет Хаула. Ее волосы стали русыми, она очень смелая.

* * *

Я на лету вникаю в текучку в «Сердце», беру на себя недовольных коллег и пациентов, вставая буфером между ними и Захаром.

Такие вещи даются легко. Я очень рада, что снова богата: кругленькая сумма аванса на счете бодрит лучше зернового кофе.

Время летит вперед, наступает долгожданная пятница - день, когда мы с Артемом собираемся в кино на поздний сеанс. Степан уже забрал Лизу из школы, и они отправились в парк есть сахарную вату. Я же, закончив с делами, слоняюсь по кабинету, ожидая Ольгу Андреевну - мы планируем вместе прогуляться до торгового центра и

Ольга Андреевна, с которой мы временно делим кабинет (после переезда у меня снова будет собственный), собирается очень медленно, и я, от нечего делать, подхожу к окну.

Коллеги разъезжаются по домам, я отмечаю знакомые машины. В том числе ту, что не принадлежит никому из наших. Белый Мерседес останавливается у клиники, Оксана выходит из машины и говорит по телефону.

Высокая и одновременно хрупкая девушка. На ней тонкий хлопковой вязки костюм цвета сливочного масла: топ под горло и длинная, облегающая юбка. Черные блестящие волосы уложены идеальным каре. Глаза закрывают модные круглые очки. Оксана прислоняется спиной к идеально чистой машине, продолжая прижимать телефон к уху.

Я не сразу ловлю себя на том, что мое сердце ускоряет биение, когда подошедший Захар целует ее в щеку. Биение становится лихорадочным, когда она, обрадовавшись, обнимает его за шею и повисает на целую секунду, после чего отшатывается и, судя по жестам, извиняется.

Он, кажется, заверяет, что все в порядке и ему уже не больно. Лжет.

Я приклеиваюсь взглядом к ее тонкой руке и тому, как легко та зарывается в его вьющиеся медные волосы. Создает сначала беспорядок на голове, а затем приводит его в норму.

Он стоит рядом и позволяет ей хозяйничать. Наверное, ему очень приятно.

Такой простой жест самых близких людей. Привычное нарушение личных границ. Максимальный уровень допуска.

Мои щеки так сильно горят, что я прижимаю к ним ладони.

- Софи! Я го-то-ва, - говорит Ольга Андреевна так, словно вынуждена повторить в третий раз, и я спохватываюсь. - Что там у тебя такого интересного?

- Да ничего. - Закрываю собой окно, но меня, естественно, не хватает, и подруга все видит. - Морев с подружкой. Красивый у нее костюм, как думаешь, мне бы такой пошел?

- Ты засмотрелась на костюм?

Я что, правда засмотрелась?

- Так жаль, - вздыхает Ольга Андреевна, - если ты права, и он правда не готов принять чужого ребёнка. А показался таким заинтересованным изначально. Все о тебе, да о Лизе расспрашивал и выпытывал.

Я сбиваюсь с мысли, но затем нахожу логичное объяснение: очевидно, он всего лишь наводил справки, когда узнал, что я та самая.

И все же мне хочется сделать глоток воды. Лучше осушать стакан.

- Он не плохо относится, просто хочет своих собственных. Имеет право.

Да, я наврала, что Захар не принимает чужих детей. Честно говоря, мы не обсуждали с ним этот вопрос. Как бы мы вообще к нему перешли?

Лгать некрасиво, согласна. Зато эффективно. Я не могла сказать коллегам правду, а после того случая, как мы попали в общее ДТП, слухи стали невыносимыми.

- Я была уверена, что он начнет крутить с тобой роман. Подолгу смотрит на тебя каждый раз.

- Он просто руководитель, это исключено. Да и у меня сегодня кино с Артемом. Возможно, мы поедем к нему.

- Кино с Артемом, - передразнивает она по-дружески. - И поэтому ты пялишься на Морева и его новую подружку с таким лицом, будто они у тебя что-то украли.

- Это неправда. Я на него не пялилась. Я хочу такую же юбку.

Я просто жду, пока они уедут, чтобы случайно не пересечься и не спровоцировать конфликт.

Захар и Оксана садятся в машину, а я направляюсь к выходу со спокойной душой.

И почему-то всё ещё колотящимся сердцем.

Глава 37

Примерно три-четыре недели спустя

Захар

Эксперимент 8. Присутствие романтического партнера помогло снизить боль (доказано австралийскими учеными!)

Корпоратив по случаю Дня медработника в самом разгаре. Я курю в сквере ресторана и поглядываю, словно бедный родственник, сквозь окно на танцпол. Я давно уже здесь - музыка и голос диджея тише.

Периодически мой покой нарушают веселенькие коллеги: притаскивают выпить или уговаривают поддержать танец или конкурс.

На Софи сегодня облегающее платье на тонких бретелях, и я весь вечер, полагаю, вместе с прорабом и остальным коллективом, гадаю, есть ли под ним белье.

Прямо сейчас финансовый директор замирает на крыльце с бокалом шампанского и выглядывает кого-то. Поднимаю руку и машу маячком сигареты.

Софи кивает, словно искала именно меня. Когда она подходит ближе, я не ощущаю ровным счетом никакого густого запаха духов. Ненавижу духи, особенно тяжелые и шлейфовые, они триггерят мою голову. Я даже делаю шаг навстречу, чтобы попробовать почувствовать аромат ее кожи или волос. Ничего. Софи баюкает мою боль.

- Ты опять прячешься под кустом? - бросает насмешливо.

- Так заметно?

- Вообще да. Неприятна наша компания или голова болит?

- Как будто начинается приступ, лучше не провоцировать. Я скоро домой поеду, но ты веселись. Зря что ли потратились.

- Ага.

И стоит рядом, смотрит вместе со мной на окно, за которым весело. Прохлада вечера или уже, скорее, ночи - в Питере непонятно - расслабляет.

- Раз привела с собой компанию, - продолжаю разговор.

- Ну, во-первых, ты сам разрешил плюс один. Во-вторых, я не понимаю, чем тебе так Артем не нравится? Он выиграл кепку и футболку в конкурсе пародий.

- Тем, что со следующей недели мне придется выплачивать пеню за каждый день просрочки.

- Он делает, что может.

- Я вижу буквально прямо сейчас.

Логинов поет в микрофон что-то из «Ленинграда», и Софи улыбается.

- Ой, не бесись так. В дни приступов тебя терпеть и без сарказма невозможно.

И продолжает стоять рядом. Я тушу окурок и тянусь за пачкой больше для того, чтобы занять руки. Я трезв как стекло и мне отвратительно скучно.

- Или дело в чем-то другом? - спрашивает она.

В ответ пожимаю плечами.

- Да ладно, рассказывай, пока я здесь. Хуже ты не сделаешь.

Намекая на нашу историю.

- Ну не знаю даже. Хорошо. У тебя бывало такое, что ты… чего-то очень сильно хочешь. Долго. Например, новую машину. Рисуешь в голове картинки, как было бы круто погонять по городу или по трассе. Возможно, тебе даже снится, как сидишь за рулем, поглаживаешь пластик панели. А потом, когда получаешь, что хочешь, ощущаешь легкое, скажем так, разочарование. Не так все чудесно оказалось. А кредит платить ещё пять лет. Только это не про машину.

Софи хмыкает и вздыхает. Ее грудь при этом поднимается и опускается, и я не понимаю, зачем она прячет такую красоту за дурацкими блузками.

- Я тебя умоляю, каждый раз с парнями такая история.

- Серьёзно? -

Мне кажется, Соня замерзла, и я быстро снимаю пиджак и вешаю ей на плечи, чтобы она продолжала говорить, а не свалила греться в обитель шума и запахов.

- Я вообще считаю, что секс переоценен. И легкое разочарование после - его неизменный спутник. Нет, ты не думай, я люблю секс, просто он не стоит всех этих книг, что о нем написаны. И я не знаю, почему каждый раз жду чего-то особенного.

- Думаешь, когда не ждешь, эмоций больше?

- Нет, так ещё хуже. В первом случае хотя бы есть предвкушение.

- Согласен.

- Я думала, у мужчин с этим проще: оргазм - обязательная часть вашей программы, и вам нравятся все оргазмы, которые вы испытываете. А значит, каждый секс.

- Да. И в то же время нет. Фиг его знает, Соня, обычно я не ждал секс долго, все происходило само собой и быстро, когда ожидания не успели сформироваться.

- Ты натворил каких-то дел? Опять обидел девочку?

- Похоже на то.

- Переживаешь из-за этого?

- Да не особо, ты меня знаешь, я не из переживательных.

- Это да. Было и было, подумаешь? Сломал жизнь ещё одной девушке, поматросил и бросил. Разбил сердце. Заложил комплексы. Подтолкнул к депрессии и, возможно, алкоголизму…

- Да понял я, что мудак. Спасибо!

- Самый настоящий. - Помолчав, она добавляет: - Аж сам расстроился?

- Кажется, я не способен на чувства, даже когда пытаюсь.

- Я тоже.

Прораб выходит на крыльцо, озирается по сторонам, как придурочный сурикат вглядывается в кусты, за которыми мы беседуем. К сожалению, нас не укрывает полумрак, потому что солнце ещё высоко, но Соню удачно прячет густая зелень. Логинов кивает мне, я киваю в ответ и молчу, никак не показывая, что Соня рядом. Она почему-то тоже молчит.

- Что, прораб так себе в постели? - посмеиваюсь, когда Логинов возвращается в ресторан ни с чем.

- Он много выпил. Я не хочу ехать к нему, когда он пьян. Может, знаешь недорогую гостиницу? Домой мне нельзя, там слишком… душно.

Она достает из сумки телефон и смотрит на экран. Тот вибрирует в ее руке, пока не затихает.

- Он нормальный. Даже передает подарки Лизе. Старается. Я чувствую себя такой дурой. Полной дурой.

- Ты чё, будешь танцевать с ней? С нашей Мышью?

Какая-то школьная вечеринка, пихайте мне иглы под ногти, я не помню, в честь какого события. Нам лет по тринадцать, и чел с параллельного класса, с которым мы ходим на волейбол, ведет Мышь на танцпол, более того, держит ее за руку. Фу, боже. Когда они проходят мимо, я выкрикиваю насмешки и громко смеюсь.

На ней школьная форма, хотя все девчонки переоделись к празднику. Мне смешно, что она снова хуже всех. К тому же ещё и растолстела за последний год. Убожество.

- Имей в виду, все, кто трогает Мышь, сами становятся мышами!

Чел замедляет шаг и оборачивается. Меня поддерживают друзья, они отлично изображают рвотные позывы, и я ощущаю себя пиздец каким остроумным.

- Бро, просто предупреждаю. Без обид.

Он медлит всего мгновение. И разрывает контакт с ней. Она уходит очень быстро, но мне плевать. Я так рад, что спас несведущего друга от позора.

Воспоминание не всплывает в голове, а обрушивается лавиной и сносит, я давлюсь вишневым дымом и кашляю. Дым забивается в рот и нос, мне сложно сделать вздох. Я мало знаю о совести. Меня тошнит, и я тут же пытаюсь забыть это все.

Блядь. Блядь. Запихать это дно в чулан памяти, на хрен оно всплыло сейчас?

Меня тошнит от себя, потому что больше, сказать по правде, не от чего. Усугубляет ситуацию неуместность мысли: какая она хорошенькая в моем пиджаке.

Я, блядь, не знаю, что тут сделать можно.

Мобильник в ее руке снова вибрирует, Соня деловито почесывает нос и хмурится. У нее красивые черты лица, большие голубые глаза и чувственные губы. Фигура ладная, тонкая талия и соблазнительные формы. Вообще не похожа на девочку из моей памяти. Хотя дело, конечно, не в этом. Я был не слепым, а жестоким.

Неудивительно, почему прораб так хочет ее этой ночью. И я знаю, что он будет стараться в койке, потому и скачет вокруг нее как тот козлик. Глаз не сводит. Она очень хороша: умная, живая, язвительная.

Ее большой палец зависает над кнопкой «принять вызов». Но не проводит по экрану.

- Сонь, это как-то связано со мной?

- Что именно? - она поднимает глаза и смотрит недоуменно.

Мне так жаль.

- То, что ты прячешься в кустах от человека, который мечтает отлизать тебе.

Я вдруг думаю о том же и прикусываю язык.

- Эмм. Не думаю: твое присутствие мне без разницы. Я прислушиваюсь к себе и собственным желаниям. Я имею на это право, - последнюю фразу она, кажется, цитирует из какого-то учебника.

- Хочешь прогуляться? Проветрить голову.

- Шутишь? Что я скажу Артему?

- Наври. Я тебя умоляю, ты постоянно лжешь на работе, я бы даже сказал, наполовину - это твоя работа. А я прикрою.

* * *

- А это мой убогий брат. Зовут его уродец. Батя навязал, пока повез свою шлюху по магазинам. Имейте в виду, он заразный - не трогайте его. Стой там, уродец, понял? Подойдешь ближе, чем на два метра, я тебя урою. Уйдешь с площадки - я тебя урою. Будешь играть и смеяться - я тебя урою. Понял?

Мне четыре, и я понимаю.

* * *

Я просыпаюсь и прежде, чем открыть глаза, делаю ревизию - башка не болит. Не трещит. Не раскалывается. И это уже само по себе событие.

Прислушиваюсь к себе ещё тщательнее - приятная тишина, штиль, мой мозг не горит, напротив, его будто омывает прохладное соленое море. И это после того, как мы с Соней накидались коктейлями в баре.

Вру. В четырех барах.

В первом мы ржали так громко, что перекрикивали живую музыку и получили замечание. Раза три.

Во втором она сняла туфли под столом и, порозовев, сложила ноги на мои ботинки. Я думал только о том, что мне нельзя ее целовать, даже если так сильно хочется.

В третьем мы спорили с барменом о составе коктейля «яблочный мартини» и рецепте ромовой бабы. Кажется, нас потом выгнали.

В четвертом сидели рядом на высоких стульях, плечом к плечу и смотрели на

Я давным-давно практически полностью исключил алкоголь, особенно в дни приступа, потому что он большой провокатор.

Но вчера мы поймали одну волну.

Она впервые улыбалась мне, и я, кажется, поплыл и поддерживал ее во всех начинаниях, наплевав на последствия. Ну сдохну от боли и сдохну, зато сейчас весело. Переживу.

Признаюсь, я никогда в школе не видел, чтобы она смеялась. Да и на работе тоже, особенно для меня.

Хорошо посидели.

Открываю глаза и вижу незнакомую люстру. Судя по дизайну - я в каком-то отеле, до дома так и не добрался. Воспоминания просыпаются вместе со мной: ну да, помню, как мы с Соней ближе к шести будили администратора. Она, должно быть, дрыхнет за стенкой.

Прямо перед кроватью огромное блядское зеркало. В этом зеркале, помимо балдахина, отражаюсь я и…. Софи? Которая лежит рядом и пялится на меня так, словно я маньяк с ножом.

Ужас врубает все рецепторы.

Адреналин ударяет в голову. Одновременно с этим по телу прокатывается горячая волна. Тупая, животная, совершенно неуместно концентрирующаяся в и без того болезненном паху.

Следом обрушиваются стыд и вина.

Только не ее. Только не ее.

Я резко сажусь и поворачиваю к ней голову.

Глава 38

Софи

На лице Захара отражается чертова гамма эмоций.

Мои рецепторы мгновенно обостряются: по мимике, выражению глаз, позе, движению губ и даже крыльев носа я пытаюсь прочитать его мысли. Пытаюсь понять, что на уме, и, к своему ужасу… не могу.

Словно кто-то льдом проводит по затылку: я ощущаю сильнейший озноб и поспешно натягиваю одеяло до подбородка. Его глаза при этом расширяются, и мне становится по-настоящему жутко.

Не знаю, что у него на уме. Блин. Блин. Обычно понимаю, но в такие моменты, когда нет, фантазия рисует самые кошмарные варианты развития событий.

Захар соскакивает с кровати и так быстро натягивает штаны, словно обнаружил себя в постели с грязной свиньей.

Краска ударяет в лицо, мне становится так плохо и больно, гадко и грустно, что втягиваю голову в плечи. Сжаться в комочек, исчезнуть. Глаза жжет от соли, нос щиплет.

Захар обходит кровать, приседает передо мной на корточки:

- Соня, Соня, посмотри на меня. Я тебя обидел? Трогал ночью?

Я как будто оказалась в океане - трясет от холода. Пусть бы земля подо мной стала настолько рыхлой, чтобы я провалилась сквозь нее.

- Господи, прости меня, девочка, я нихрена не помню, - его голос звучит отрывисто. - Скажи, что я делал. Не бойся только. Черт. Черт возьми.

Никак не могу разобрать интонации: сильный страх и стыд сжимают стальными кольцами.

Но одно ощущаю наверняка: агрессии нет. Той самой, что была постоянным его спутником в школьные годы.

А тут до меня доходит, что неизвестная смесь эмоций может быть чем-то вроде… раскаяния? Наверное, ему стремно от мысли, что он мог переспать со мной, но он держит это глубоко в себе, и я ощущаю благодарность.

Он пытается извиниться за некрасивое поведение.

Чтобы подтвердить догадку, я набираюсь смелости и смотрю в его глаза, в них плещется обеспокоенность и что-то ещё.

- Все нормально, Морев.

Он прищуривается недоверчиво.

- Ничего не было.

- Сонь, я вроде бы немного пил, но, вероятно, коктейли были ядреные. - Смотрит снизу вверх, не отрывается от моих глаз. - Черт, у меня аж дыхание перехватило. Пожалуйста, вспомни: я тебя обижал? Я помню только, что вырубился.

Он не злится.

Не нападает.

Я стараюсь размеренно дышать, успокоиться. Опасности нет, он держит себя в руках и не станет оскорблять. Мы работаем вместе, он от меня зависит.

К счастью.

Опасность миновала, и у меня начинается откат. Однако облегчение не может мгновенно снизить уровень выброшенного в кровь адреналина, и меня всё ещё потряхивает. Кажется, даже сильнее.

- А. Ничего не было.

- И я не домогался? Не хватал нигде? Ни за какие места? - он с меня глаз не сводит, и такие они внимательные, словно от моего ответа зависит вся его дальнейшая жизнь.

Сильное смущение жаром охватывает грудную клетку.

Сам Захар в этот момент серьёзный, взъерошенный, на коленях передо мной. Не на корточках, как я думала, а на коленях. И такой вдруг он красивый, хотя по утрам людям официально запрещено быть красивыми, что мое придурочное сердце делает кульбит.

Его рубашка расстегнута, покрытая светлыми волосками грудь часто вздымается. Руки напряжены, вены вздулись.

Чтобы перетерпеть это, я медлю.

Усилием воли беру себя в руки и по возможности беспечно улыбаюсь:

- Расслабься. Ты увидел большую кровать и заявил, что пойдешь поменять номер. Я согласилась и тут же легла спать. Ты постоял немного, подумал. Потом спросил, можешь ли прилечь рядом на одну минуту, чтобы потом спуститься к администратору. Снял штаны, повесил их аккуратно на стульчик, а я сказала, что ты чертов педант. Но ты в этот момент уже дрых.

- Слава богу, - он облегченно выдыхает и опускает глаза, и я, пользуясь случаем, зажмуриваюсь. Мог бы радоваться не так открыто, все же я женщина.

Мне немного горько.

Хорошо. Мне капец как горько, но я переживу это.

Морев тем временем берет меня за руку, перебирает пальцы.

- Я так боюсь тебя обидеть, - тараторит. - Повести себя по-скотски, меня ломает от одной мысли.

- Забей. Ты вел себя как джентльмен.

- Ты уверена?

Мой смешок получается нервным.

- Ты вообще понимаешь, что происходит? - стараюсь спрятать уязвленность за шуткой. Он смотрит так пристально, и в груди замирает. Хочется запустить руку в его волосы, растрепать их ещё сильнее. - Я успокаиваю тебя, что ты не делал ничего плохого. Как жизнь могла привести нас к этому?

Вместо ответа он сжимает мою руку, подносит к лицу, но в последний момент только упирается лбом в мои пальцы. Сердце совершает ещё один болезненный кульбит, а потом следом с десяток таких же. Я даже поднимаю руку, чтобы коснуться его. Погладить. Притянуть к себе…

Ошпарившись о смертельно опасную мысль, замираю. Пульс грохочет в висках, я лихорадочно ищу происходящему объяснение.

Наверное, дело в том, что у меня не было разгульной жизни. После переезда я долго работала над собой, чтобы вообще с людьми нормально разговаривать, а потом, едва голову подняла, родилась Лиза.

Бабуля помогала, конечно, только благодаря ей я умудрилась закончить универ, но времени на бары как-то не находилось.

Единственное, с чем я не смогла справиться, - так это с потребностью помыться. Под утро проснулась от мысли, что грязная.

Обнаружила, что у Морева ужасно волосатые ноги. От холода это, видимо, не особенно спасает, и он трогательно скрючился на краю. Окно закрывать не стала, вместо этого укрыла его одеялом, сходила в душ, переоделась в футболку и свежее белье - брала с собой, так как планировала поехать к Артему. И прилегла на другой край кровати.

Честно говоря, я даже постирала стринги. Черт, они же сушатся на батарее, надо первой попасть в душ. Не надо ему на них смотреть: высмеет мой красный разврат.

- Я бы себе не простил, - признается Захар вдруг. - Сразу крест на мне, как на человеке.

Ну ещё бы.

Нет, ну вы слышали? Прямо крест.

Уголки губ дрожат и норовят опуститься, но я с этим справляюсь.

Поборов обиду, произношу уже почти спокойно:

- Не волнуйся так сильно. Во-первых, я не бываю настолько пьяной, чтобы с кем-то переспать и забыть об этом. И вчерашний вечер - не исключение. Пусть я ужасно устала из-за подготовки к корпорату и, собственно, от самого корпората, а потом нашего безумного трипа, но была в полном сознании. Во-вторых, я бы никогда не легла спать рядом с тобой, если бы даже на секунду допустила мысль, что ты видишь во мне женщину.

Готово. Я молодец.

Морев вместо кивка вдруг резко поднимает свои разноцветные и какие-то особенно яркие сегодня глаза и заявляет пылко:

- Вообще-то я вижу в тебе женщину.

Что-то он тупит с утра. Или я выражаюсь путано.

- Я имею в виду, что ты не воспринимаешь меня в сексуальном плане.

- Воспринимаю. Даже больше, чем хотелось бы, потому что мы работаем вместе. И потому что после того, что я с тобой делал, это может только напугать тебя.

Кровь ударяет в лицо быстрее, чем я осознаю смысл сказанного.

- Я каждый день это гашу в себе, - быстро продолжает он, поднимаясь и присаживаясь на край матраса. Почему он так хорош даже во вчерашней мятой рубашке?

Черт.

Черт!!

- Что ты несешь, - смеюсь нервно, качаю головой. - Морев, давай заключим пакт: никакого благотворительного флирта до утреннего кофе.

А то я что-то туго соображаю.

- Я хочу тебя, Соня. Сейчас. И вчера вечером хотел. Я часто представляю, как целую тебя или как занимаюсь с тобой сексом, и уж поверь, благотворительности там нет совсем.

Он издевается.

Он снова надо мной издевается.

От невыносимой обиды глаза начинает жечь.

- Часто? - выплевываю горько.

- Слишком. Прости меня за это, но отрицать глупо, что ли. Я теперь о себе крайне высокого мнения: засыпая, поклялся ничего не делать - и, судя по всему, не сделал. Но блядская натура могла взять верх, потому что такого опыта у меня раньше не было. В смысле, спать рядом с такой, как ты. И я… перепугался так, что меня до сих пор выворачивает от одной мысли, что я мог сделать с тобой что-то против твоей воли. Пока ты вот так же испуганно замерла, как сейчас. Ровно так, как замирала в школе.

В горле пересыхает, и я сглатываю слюну с трудом. Мне жарко, я, кажется, даже потею, и от этого становится стыдно. А он так смотрит, словно говорит правду.

И меня разрывает новыми страхами.

Вот сейчас это случится: он засмеётся.

Высмеет меня. И мне надо быть готовой поддержать и ответить остроумно.

Что же так больно-то. Что же я дура такая, тянусь к нему и всей той боли, что с ним связана.

Пусть я давно обросла броней, но все, что касается моей женственности, по-прежнему очень ранит. Эта часть личности всё ещё уязвимая.

- Что за глупости. Ты не можешь хотеть меня.

- Ты себя, блин, в зеркало видела? - спрашивает не без раздражения.

- Видела, конечно.

- А глаза свои? Твои глаза - это отдельная катастрофа.

- Что за бред.

- Мои слова не бред.

- Мы сейчас сильно поругаемся.

- Из-за того, что ты сексуальна?

- Я не могу быть для тебя сексуальной!

- Хочешь фактов? - зло спрашивает он. - Будут тебе факты. - Он встает, отходит на шаг, резкими движениями расстегивает брюки и оттягивает вниз пояс.

А я не успеваю закрыть глаза или отвернуться. Здоровенный член оттягивает трусы, и я ничего не могу поделать, кроме как приклеиться к нему взглядом. На зеленой ткани боксеров, рядом с четкими очертаниями головки члена, есть несколько влажных пятен, словно смазка уже выделилась, и он готов заняться сексом сию секунду.

Выше резинки трусов рыжие густые волосы на плоском животе, поднимающиеся дорожкой до пупа. Я снова опускаю глаза ниже, и член, будто я физически до него дотронулась, дергается.

Я отшатываюсь и округляю глаза:

- Ты совсем долбанулся, Морев! - мой голос звучит хрипло, и я злюсь на себя за это. Тело при этом горит все сильнее, и я понимаю, что схожу с ума, еду рассудком. Внизу под ребрами закручивается тугой болезненный узел, что совершенно противоестественно в нашем с ним случае. - Штаны надень!

Он слушается и рывком подтягивает их. Так же злобно застегивает пуговицу.

- Посмотрела? Ещё факты нужны?

- Господи.

- Я не предлагаю тебе секс. Расслабься, насколько это вообще возможно в текущем дурдоме. Но не надо мне говорить, чего я хочу или, что ещё важнее, чего и кого я не хочу. Я с этим сам как-нибудь разберусь. И да, Соня, я тебя хочу. Ты не обязана ничего с этим делать. Но не надо говорить мне, что я этого не чувствую. И на мой вкус ты охуенно горячая. И только поэтому я перепугался до смерти, потому что прямо этой ночью мне снилось что-то грязное, что делали мы вместе, и я спросонья не разобрался, где закончился сон и началась реальность. Будешь надо мной смеяться - я обижусь.

- Да у тебя просто… утренняя эрекция. Как

- Ну да, конечно, на двенадцать часов колом в течение тридцати минут.

- Мамочки.

- Вот именно, - разводит руками, а потом начинает застегивать рубашку. Натянутая ткань брюк всё ещё выдает его с головой, он знает это, но не отворачивается, словно не считает нужным прятать свои темные желания.

Черт. В его глазах столько темного и жаждущего, что по моей коже снова и снова пробегается волна то жара, то холода. Ни с чем подобным ни разу ещё не сталкивалась.

Морев напряжен, но по-прежнему не агрессивен. Разве что в каком-то особом, мужском смысле - и это отчего-то не пугает, а лихорадит кожу и будоражит мысли. Я одновременно пялюсь на его торс, потому что не хочу отрываться, и вспоминаю, не удалила ли номер психотерапевта.

Я хочу Захара Морева. Я до смерти его боюсь и ещё сильнее хочу, и эта жуткая смесь на мою сломанную психику действует самым непредсказуемым образом. Мне хочется подойти и потрогать его.

Господи!!!

- Мне надо… я сейчас.

Соскакиваю с кровати и пулей устремляюсь в ванную.

- Соня, прости. Сонь…

Я захлопываю дверь, подпираю ее спиной и часто дышу. Пульс бахает, тело горит, особенно сильно внизу живота, и я ненавижу себя за эту слабость. Точно, какая-то неадекватная слабость, как будто меня гладят против шерсти, а мне нравится. А мне подавай ещё! Чего ты хочешь, чтобы он опять о тебя ноги вытер?! Унизил? Высмеял?!

Сломанная психика дает о себе знать.

Я часто и тяжело дышу и повторяю: у него всего лишь похмелье. И утренняя эрекция. Половозрелый мужчина, все это логично. Моя личность тут ни при чем. На моем месте могла бы быть любая другая. Я для него навсегда стремная мышь.

Я не могу ему сниться.

Господи, боже мой.

Он физически не может хотеть именно меня.

Глава 39

Всю жизнь просидеть в ванной отеля не получится. К сожалению.

Может быть, я зря переживаю? Вдруг Захар засмущался и ушел, оставив меня одну в номере? Пока я принимала душ, вполне могла пропустить хлопок. Мы встретимся через пару часов на работе и сделаем вид, что ничего не было.

Замочек щелкает, я медленно открываю дверь и, затаив дыхание, выглядываю.

Поначалу и правда кажется, что комната пустая. Тут же распирает от щемящего разочарования неизвестной природы. Но едва взглянув влево, я вздрагиваю от неожиданности и дурной смеси радости и страха!

Захар здесь. Как миленький.

Прислонился спиной к стене, опустил голову. По-прежнему очень мужественный, большой и бесконечно виноватый. Эта смесь мужской силы и нерешительности кажется такой притягательной, что я готова расплакаться от протеста. Он не должен мне нравиться!

Захар поднимает глаза, те хитро сверкают, и он слегка улыбается.

- Признаю: я взрослый мужик, а веду себя как придурок в пубертате. - Протягивает мизинец: - Мир? Штаны при тебе больше снимать не буду.

Я не уверена, что готова закрепить рукопожатием именно эту сделку. Он, полагаю, истолковывает мою медлительность по-своему и торжественно добавляет:

- Клянусь.

Разочарование усиливается, словно я ждала от него настойчивости и теперь злилась, что не получила желаемого. При этом адекватная часть меня вполне признает - начни он настаивать, я бы завопила и вызвала полицию. Если у кого-то всё ещё были сомнения, почему я до сих пор одинока, то полагаю, они окончательно развеялись.

Вздохнув, протягиваю мизинец. Касание заставляет вздрогнуть, но хватка лишь усиливается. Наши взгляды встречаются, мы оба, будто за секунду до того, как прильнуть друг к другу, замираем - в его глазах плещется что-то темное и жаждущее, что-то не нежное и явно несущее опасность, но при этом не вызывающее страха.

Лишь любопытство. Мое любопытство скользит по коже то холодком, то жаром.

- Если ты будешь стоять передо мной в красных трусишках и смотреть вот так, будет сложно, - произносит он серьёзно, облизывает губы.

- Ты только что поклялся.

Мы всё ещё держимся друг за друга мизинчиками.

- Не забывай, что я мудак, - обнадеживает он. Удочку закидывает?

О боже мой.

Не надо со мной играть таким образом. Я только что собрала себя в кучу и снова рассыпаться не планирую. Прищуриваюсь и выдаю:

- Что, если ты меня сломал и меня теперь к таким и тянет?

Первой разрываю зрительный и тактильный контакты, прохожу по комнате с лихорадочно колотящимся сердцем, наклоняюсь, чтобы поднять платье. Дверь в ванную хлопает как-то особенно нервно.

Улыбка растягивает дрожащие губы. Я отчего-то думаю, что взбесила его. Взбесила именно тем, что попыталась соблазнить, хотя обоим очевидно: ничего не будет.

В этом хлопке двери было что-то и правда бешеное. Словно он не посмеялся над уродиной, а разнервничался от того, что захотел ещё сильнее.

Что если он захотел сильнее?...

Даже этот, наверняка, не слишком выдающийся флирт дался мне тяжело.

Обессилев, я плюхаюсь на кровать и некоторое время смотрю в точку. Мы только что флиртовали. Я так хорошо помню свою ненависть к нему, за столько лет она стала практически осязаемой, ее потрогать можно, такая плотная. Неужели я и правда ему немного понравилась?

Когда Морев выглядывает из-за двери, я уже успела раздеться.

- Нам ехать в одну сторону. Будет глупо с твоей стороны...

Вскрикиваю и швыряю в него футболку, и дверь закрывается под его хохот.

Против воли улыбаюсь. В следующий раз, прежде чем выйти, он стучится. Но в глаза мне больше не смотрит.

С этой минуты меняется все. И одновременно с этим все остается по-прежнему. Мы точно так же подкалываем друг друга, когда покидаем номер, берем кофе в баре отеля, а потом садимся в такси. Захар долго говорит по телефону с Еленой Соболевой, его финансовым контролером, и я слушаю его голос, рассматривая проносящиеся за окном дома.

Иногда поворачиваюсь и делаю знак - качаю головой или, напротив, подтверждаю кивками, и он тут же поправляется в разговоре. Есть много нюансов по моей части, которые он не держит в уме, и это нормально. Иначе зачем бы я ему была нужна в клинике?

- Софи Максимовна сегодня взяла выходной, - поясняет он.

Я тут же показываю, что ничего не брала, и он поправляется:

- Возможно, она появится после обеда, так что готовь вопросы. Да, корпоратив удался. У меня пациенты с трех, но я буду к часу, и все обсудим, договорились?

Едва он заканчивает говорить, вибрирует мой мобильник. Это Артем.

- Ответь,

Картинка, как Оксана ерошит его волосы, раздражает сильнее, чем раньше.

- Привет!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Артём спрашивает, как у меня дела и на работе ли я уже. Я наврала вчера с три короба, якобы нужно срочно забрать дочь от Степана. Артем остался тусить. Сейчас он рассказывает, что они разошлись ближе к трем и что я пропустила самое веселье. Предлагает на днях наверстать упущенное, и я соглашаюсь встретиться попозже.

Мне он нравится.

Не могу сказать, что влюбилась, но я в принципе никогда не испытывала ничего похожего на то, что было между Ромео и Джульеттой. Думаю, есть на свете люди особого хрупкого склада, способные увлечься чем-либо настолько сильно, что без предмета увлечения не представляют и вздоха. Романтично и красиво. Но мне смешно от мысли, что я могла бы испытывать что-то подобное. У меня прекрасная жизнь, я обожаю свою семью, вкусную еду, работу. Как можно хоть чем-то из этого списка пожертвовать?

Конечно, мне бывает грустно и одиноко. Иногда я устаю. Бывает, что очень сильно и плачу.

Но все это как будто можно пережить. Если уж я пережила свою юность, остальное терпимо. Лишь бы все были здоровы. Я думаю, Артем устроен так же легко, и тем самым мне особенно нравится наш союз.

Наверное, мы бы расстались немедленно, признайся я Логинову, что провела ночь с Захаром. Он бы не поверил, что ничего не было. И уж точно не понял бы, почему с другим парнем мне лучше, чем с ним. Возможно, второе даже обиднее.

- Не вини себя, - говорит Захар. - Такая ситуация со срывом свидания из-за ребёнка могла бы действительно случиться, и однажды она случится. У тебя есть ребёнок, и он не сможет всегда игнорировать этот факт.

- Вообще-то, он очень хочет познакомиться с Лизой. Именно я торможу процесс. Как подумаю, что Лиза расскажет отцу, и тот заведет свою шарманку.… не время. Позже.

- Ты можешь его бросить в любой момент. В смысле, тебя никто не осудит. Ремонт скоро закончится, и я дам ему пинка, аминь, блять, под зад.

Мне смешно.

- Ты что, ревнуешь?

Он ничего не отвечает. Лишь странно улыбается и отворачивается к окну.

А мое неутолимое сердце вновь сжимается. Чтобы через мгновение пуститься вскачь и заколотиться о ребра.

Так оно и продолжает трудиться сверх меры, когда выхожу из машины у соседнего дома, который невозможно увидеть из окна моей квартиры. Иду по улице. А потом поднимаюсь на лифте.

Перед входом медлю с минуту, настраиваюсь. Время так быстро летит, Мите уже восемнадцать, и он поступает в университет. Сюда, в Питер.

Глава 40

Когда он родился, мне было уже одиннадцать лет, и я, конечно, прекрасно помню и беременную маму, и маленького, поначалу похожего на инопланетянина мальчика, который появился у нас дома одним июньским утром. Он появился, а у мамы пропал огромный живот. Я, конечно, понимала, что мальчика достали из живота, но помню, как было странно от этого - все разглядывала свой живот.

Митю я очень любила и продолжаю любить. Мне было грустно уезжать в Питер только из-за него, и поначалу именно по нему я больше всего скучала. Но время шло.

Боже, как много прошло времени.

Сейчас он уже окончил школу, и, конечно, мы совсем друг друга не знаем. И хотя я проводила с ним, младенцем, много времени, Митя был слишком мал, чтобы запомнить хоть что-то.

Он учился в частной школе и экзамены сдавал в Питере, вот на днях будет последний, если не изменяет память, по информатике. Ну а пока они живут у меня.

Точнее, у нас с бабулей, ведь первый взнос на эту квартиру внесла именно она.

Открываю замок и захожу. В этот раз я сразу понимаю, что квартира не пустая, и разочарование, которое чувствую, вполне реальное.

- А вот и наша Софи! - восклицает мама радостно. - Хорошо погуляли, я вижу.

- Привет! - бросает Митя из кухни, которую оборудовали под его комнату.

Не переживайте за Митю, ему очень нравится жить на кухне, потому что раскладушка удобная и холодильник рядом. Боюсь показаться меркантильной, но Митя ростом метр восемьдесят пять и продолжает тянуться к звездам, для чего этой ракете, безусловно, необходимо топливо. Много топлива. Что бы мы ни приготовили или ни купили с вечера, утром холодильник и шкафы девственно чисты.

Дошло до того, что Лиза свои шоколадные шарики прячет под подушкой.

Надо ли говорить, что бабуля в последнее время практически переехала на дачу? Если бы не танцы, она бы и Лизу забрала с собой, но, к счастью, без своей Джульетты Вагановны мой калачик жить не может, только поэтому я не осталась с родственниками один на один.

Кто бы мог подумать, что именно она спасет мою жизнь.

У меня нормальные отношения с родными: обиды остались в прошлом, уже сто раз все обсудили, выводы сделали, забыли и закопали. И мне немного стыдно, что я ощущаю столь сильный дискомфорт от их присутствия. Но когда привык жить по одному распорядку, ужасно сложно перестроиться на другой.

В общем, я считаю дни до окончания экзаменов.

- Как все прошло? Давай я кофе сварю. Завтракать будешь? - суетится мама на кухне, она очень старается не быть обузой.

- Да, я ужасно голодная, - поправляю полотенце на голове. - Перекушу, волосы высушу и на работу.

- Ты сегодня ещё и работаешь? Могли бы после дня медика дать выходной.

- Я даже не медик, мам. И так повезло.

- Ну и что, ты же часть команды.

- Часть корабля, - бубнит Митя, не отрываясь от телефона. Жмет на все кнопки сразу, видимо, играет во что-то.

- Спасибо начальству за возможность приехать к обеду.

Честно говоря, не будь моим начальством Захар, я бы не вела себя столь привольно, словно он мой друг и закроет глаза на что угодно. Захар Морев.

Вдруг ясно представляю себе картину, в которой он стоит передо мной взлохмаченный, горячий, явно возбужденный и порочный. Своей большой рукой с вздувшимися венами оттягивает резинку штанов, показывая, как сильно член оттягивает боксеры…

Допустим, про вздувшиеся вены я присочинила. Может, они такими и были, а может, и нет, лично я рассматривала кое-что другое.

- Там фаршированные блины возьми, - говорит мама, запуская кофемашину, и тут же перекрикивает ее: - Я вчера напекла с мясом и творогом! И сметану не забудь!

Я ощущаю досаду, но улыбаюсь, доставая из холодильника большое пустое блюдо. - Блинов нет. Только пустая банка сметаны.

- Сорри, - бросает Митя, продолжая играть.

Мой живот откликается бурчанием, пока мама шуточно ругает брата, причитая, что его не прокормить.

Я кладу тарелку в посудомойку, выбрасываю банку из-под сметаны. Достаю масло, подхожу к хлебнице и обнаруживаю ее тоже пустой. Снова вспоминаю Захара с его постоянными попытками впихнуть в меня еду. Вполне безобидное воспоминание, но оно снова приводит к сами знаете какой картинке, и я начинаю злиться.

В нем. Нет. Ничего. Сексуального.

И я не нимфоманка. Кажется.

И это отвратительно, что я думаю о таких вещах дома рядом с мамой. И что я вру своему парню. И что я… такая дурная.

Захар делает меня такой.

- Когда ты нас познакомишь с Артёмом? - воодушевленно спрашивает мама, и от досады я прикусываю язык. - Ты, между прочим, сегодня совсем другая. Митя, скажи же? Глазки горят! Я сразу вижу, когда женщине хорошо.

Я давлюсь воздухом. Если бы мама знала, от чего именно у меня «горят» глаза, она бы уже вызывала психиатра.

Митя, судя по внезапному приступу кашля, давится вместе со мной.

- Мама… - умоляюще тянет брат, физиономия у него кислая, у меня, полагаю, тоже.

- Митюш, ты уже взрослый для таких разговоров.

- Да ладно тебе, мам, я просто выспалась. Не смущай брата, - последние слова проговариваю с выражением.

- Мам, она голодная, - бормочет Митя. - У голодных людей тоже глаза горят. Перед убийством.

Мы с братом даем друг другу «пять», мама поясняет что-то про компьютерные игры и их пагубное влияние.

- Все время думаю, как жизнь повернулась, - меняет она тему, - ты тоже одна с ребёнком, как я тогда. Потом у меня раз, и Дима появился. Жду не дождусь, когда увижу Артёма и сразу пойму, похож ли он на моего Димочку.

С трудом удерживаю себя в руках, чтобы не поморщиться. Дима - это отец Мити, мой отчим. Да, моего брата зовут Дмитрий Дмитриевич.

- Боюсь, они совсем разные, - осушаю чашку с кофе наполовину.

- Это так кажется поначалу. Дима тоже не сразу стал таким, как сейчас. О, может, пригласим Тему на ужин? Я приготовлю что-нибудь особенное.

Ага, заодно обсудим при Теме, как я осталась у него в ночь после корпоратива.

- Спрошу, удобно ли будет. Мы недолго вместе, и как будто рано знакомиться с родителями.

Заодно Логинов расскажет, что делает ремонт в «Сердце», где я работаю под руководством Морева. О, этот вечер будет полон головокружительных поворотов и неожиданных сюрпризов!

- Если он хороший человек, не надо тянуть слишком долго.

Хочется уточнить «как не тянула ты?» Но я этого не делаю, чтобы не ранить: когда мы с дядей Димой познакомились, мама была уже беременной, правда, беременность прервалась. Я помню то горе, мамины слезы, и молчу. Она продолжает:

- Тебе тяжело одной, Сонь. Лиза растет, ипотека, работа эта твоя на другом конце города…. А с нормальным мужчиной все проще, вот увидишь.

- Я ещё даже с Лизой его не знакомила.

- Это успеется. Не Лизе с ним жить, в конце концов.

- Но и Лизе тоже.

- Такого, как Дима, найти сложно, понимаю. Соня, ты не против, если мы останемся ещё немного, чтобы Митя попал на Алые паруса? Такое событие раз в жизни, сама понимаешь.

Митя отрывается от телефона и смотрит умоляюще:

- Обещаю не уничтожать все блины. Я думал, тебя накормит завтраком твой парень.

Вообще-то он пытался, но я слишком торопилась оказаться подальше от его… возможностей и снизить градус своих мыслей о последних.

Вообще-то, он не мой парень!

Ладно, потерпели две недели, перетерпим ещё одну. Алые паруса и правда красивейшее зрелище. Я была. Чем Митя хуже?

- Да нет, не против, конечно, оставайтесь, если вам не тесно.

- Отлично, я тогда скажу Диме, чтобы тоже прилетел. Пофоткаемся вместе!

Глава 41

Пару дней спустя

Захар

Эксперимент 9. Эксперимент - это я сам.

- Ты сегодня особенно задумчивый, - тянет Оксана, присаживаясь с бокалом напротив. - Смотрел кольца?

- Что? - отмираю и отрываюсь от телефона, где читал интересную статью по неврологии. - Какие кольца?

- Какие кольца, Захар? Мы помолвку устраиваем или собираем всех родственников, чтобы накормить? Я хочу, чтобы ты подарил мне красивое кольцо. - Она ставит бокал на стол и пересаживается ко мне на колени. - Теперь ты точно будешь меня слушать. Или мне раздеться?

Я откладываю телефон с результатами очередного научного исследования, о котором не успел дочитать, поэтому сегодня мой рассказ, кажется, будет без заголовка.

- Если разденешься, слушать точно не буду. - Знаю, что и в какой момент говорить, чтобы соблазнить девушку, при этом слова не значат вообще ничего. Сочетание звуков.

- Ещё рано, - улыбается она, и я улыбаюсь в ответ.

Я давно зарекомендовал себя не самым стабильным парнем, с которого взятки гладки. Мы с Оксаной много говорили о нашей будущей свадьбе, будучи ещё подростками. Планировали сделать грандиозный праздник, чтобы все кругом обалдели. Утереть родственникам нос.

Чёрт, мы ужасали друг друга идеями, вроде появления молодых на воздушном шаре, и ржали, представляя вытянутые лица родителей.

Когда относишься к жизни как к игре или череде ярких и рутинных событий, неизменно сменяющих друг друга, все кажется простым и достижимым.

Я пытаюсь разбудить в себе былой азарт. Вспомнить, каково это - хотеть именно ее, ждать именно ее, верить, что, если она однажды станет моей, все наконец щелкнет и встанет на место.

Почему, оказавшись в шаге от желаемого, я ничего не чувствую?

Оксана болтает о кольце и помолвке, на которую уже всех созвала, я же не ощущаю восторга, хотя это такой прекрасный способ взбодрить родственников.

Сцена начала наших отношений отлично подошла бы какой-нибудь малобюджетной мелодраме. Во-первых, шел дождь, что само по себе уже неслабо расшатывает психику. Оксана приехала ко мне в семь утра, мокрая до нитки, и заявила с порога, что безумно боится меня потерять.

В то утро я решил побаловать себя кофе из турки, который должен

Мы стояли в прихожей, она плакала и обнимала меня за шею, шепча, что ей приснился плохой сон обо мне. И что недавняя авария ясно показала, как я важен в ее жизни, что она впервые задумалась о том, что люди не вечны и как легко можно потерять близкого человека. Буквально в один миг.

Близкий человек - это типа я.

Когда она увидела меня в палате, осознала, как сильно любит. Что только меня и любит.

Мы наконец-то поцеловались. Больше десяти лет я мечтал о таком с ней поцелуе, я думал, что если когда-то она позволит сделать все по-настоящему, то ни одна сила во Вселенной не сможет остановить меня.

Я целовал мечту своей жизни и думал о том, что кофе вот-вот убежит, что придется потом варить заново, а до этого отмывать плиту. Блять, мне совсем не хотелось отмывать плиту. С утра мне нужен кофе, чтобы успокоить голову. Выпить бы его в тишине и подумать о той неразберихе, что творится в моей жизни.

О том, почему меня так бесит, что прораб крутится вокруг Сони, почему мне снилось, что я ей отлизываю, и почему тело аж вибрировало от напряжения, когда я открыл глаза. Если мне раньше снилась порнушка, то обычно совсем в ином ключе.

Странная хуета происходит, думал я в своей кухне после того, как снял напряжение в душе. Прошу прощения за подробности, но из песни слов не выкинуть, а поем мы вот что.

Возможно, мне не льстит любовь, которая становится очевидной лишь в случае риска потери. А может, я глубоко травмированный парень - детство поставило крест на шансе успешной личной жизни. Я никогда не заведу семью и детей, потому что в состоянии любить только неприступную женщину.

Вот она, прекрасная девушка, желанная, так хорошо мне подходящая. Открытая, уязвимая, желающая меня и быть со мной. А я прислушиваюсь, не шипит ли кофе.

Также будет и с Соней, если я каким-то образом получу ее, думал я в то время, как целовал Оксану. Как только она скажет мне «да», станет неинтересной.

Я не понимаю, как чинить себя. Есть вещи, которым нельзя научиться в одиночку или на приеме у терапевта. Например, тому, как решать конфликты. Или, скажем, выдерживать близость. Невозможно заранее представить, как тебя будет плющить рядом с близким человеком, если такого человека нет.

Я не собирался делать Оксане больно. В этом, собственно, и была проблема: я вообще-то собирался наконец сделать все правильно. Просто я, кажется, перепутал цель с чувством. А может, мне нужно было выпить кофе.

Пытался, в общем, очнуться.

Я сказал ей, что полотенца в ванной и что я дам что-то из своей одежды. Десятью минутами позже она радовалась отсутствию женских шмоток в моем шкафу. Она думала, это хороший знак. Но проблема в том, что радоваться тут нечему.

Но мне надо это исправить. Потому что с Соней будет то же самое. Да и с любой другой.

Все это было раньше, до корпоратива, теперь же мысли и вовсе в кашу - я остро нуждаюсь в паузе.

Как так вышло, что накануне собственной помолвки я умудрился увлечься другой женщиной? Как так вышло, что это Соня? Я так долго сопротивлялся мысли, что сломал человеку психику, что влечение кажется больным и неуместным. Как будто я прямо сейчас физически нуждаюсь в том, чтобы доломать то, что уцелело. Никто не догадывается, но совесть у меня всё-таки есть, и она кричит, как это неправильно.

- Может быть, сам выберешь? - предлагает Оксана. - Я бы хотела сюрприз. Но ты все же посмотри варианты, которые я тебе скинула, чтобы сюрприз удался.

Мне смешно. Мы прекрасно друг другу подходим.

- Ты часто думаешь о нашей брачной ночи? - спрашивает она.

- Не очень. - Смеюсь, пока она бьет меня по плечу. - А ты?

- В последнее время я могу думать только о ней, ты можешь себе это представить? Я не верю, что это случится. Ты и я. Столько лет дружбы. От одной мысли пальцы покалывает. Я вся в растерянности и смятении. Мы знаем друг друга как облупленные, мне кажется, ты не смог бы жениться ни на ком, кого не знаешь так хорошо, как меня, потому что ты никому больше не доверяешь. Мы идеальная пара. Ты знаешь, мне не терпится узнать, каким стал Захар Морев. Протестировать тебя обновленного.

Я киваю и думаю: выходит, эксперимент в этот раз - я сам.

Глава 42

Эксперимент10. Боль может быть беспричинной

Следующим вечером Соня снимает рубашку в моем кабинете.

Я вспоминаю Оксану, потому что ощущаю что-то похожее на покалывание пальцев, но это скорее от усталости. Уже очень поздно, клиника закрыта.

Соня возится с каждой пуговицей. Мне даже кажется, что ее тонкие пальцы дрожат, поэтому так медленно, и одна эта мысль переворачивает нутро. Я терпеливо жду, убираясь на столе и параллельно поглядывая на нее.

Дни после корпоратива - сплошная пытка. Она странно на меня смотрит, я же пытаюсь смотреть на нее как можно реже. А когда вижу ее рядом с Логиновым, немедленно хочется его уволить, и лишь превосходящая любые адекватные размеры жадность до денег не дает сделать этого. Я просто молчу, потому что не могу ее ранить ещё сильнее.

Потому что я сломал человеку психику. Потому что яблоко от папаши и братца упало недалеко. Потому что сам я - эксперимент и никто больше.

- Извини, что задерживаю, - говорит она хрипло, и все мои рецепторы реагируют.

Я поворачиваю голову, Соня тут же опускает глаза. Мгновенный зрительный контакт именно своей скоротечностью кипятит кровь.

- Все нормально. В любом случае не хочу идти домой.

Сразу замечу, что никогда ранее я не испытывал сексуального интереса к пациенткам. Личную и профессиональную жизнь я разграничиваю ещё с третьего курса, были хорошие учителя в том числе по этой части. Я люблю свою работу и люблю лечить людей.

Да даже в постели мне едва ли заводят ролевые игры в больничку, хотя с некоторыми партнершами мы пробовали. Если девушка играет роль медсестры, меня раздражает, что она все делает неправильно. Однажды я был типа врач и обнаружил у девушки, с которой познакомился в клубе, во время типа осмотра (пока снимал лифчик), сколиоз.

Пиздец, не моя в общем тема.

Сейчас же мне нужно сделать глоток воды.

- Можно воды? - спрашивает

- Да, сейчас. - Пулей вылетаю из кабинета, набираю в кулере два стакана.

Когда возвращаюсь, она уже без рубашки, но в топе. Я быстро пробегаюсь глазами по ее ключицам и шее. Соня смотрит на меня пристально.

- Держи, - протягиваю стаканчик.

Наши пальцы соприкасаются. Соня почему-то отводит глаза, мое нутро снова делает кульбит.

- Спасибо.

Мы одновременно пьем.

- Почему не хочешь идти домой? - спрашивает она.

- Мама приехала. У нее заселение в гостиницу только в понедельник, пока у меня живет.

- О. Какое совпадение, у меня тоже вся семья в сборе. Все время хочется свалить куда-то. В дни, когда Лиза у Степы, я вообще не хочу домой. Лиза разряжает обстановку.

- Я бы одолжил Лизу на сутки хотя бы.

- Становись в очередь.

- Как у нее, кстати, дела в школе?

- Пока все тихо, вроде бы замяли, но пару раз мы созванивались с мамой того мальчика. Не самые приятные в моей жизни разговоры.

- Ещё бы. Ложись, пожалуйста.

Она ложится на кушетку, я, тщательно помыв руки, подхожу со стороны головы и приступаю к массажу.

- Уточняю ещё раз: это не осмотр, - она закрывает глаза. - Дави на точки, о которых говорил, и я пойду, ладно?

- Почему-то твой стресс не проходит. Я тебя сильно гружу на работе?

- Работа с тобой - мое спасение.

Некоторое время мы молчим, я ощупываю шею.

Соня улыбается. Это не типичный прием, сразу поясню, обычно я ничего подобного не делаю.

- Центр боли, - рассказываю вполголоса, специально монотонно и специально максимально упрощая, - это скопление нейронов, которые пронизывают спинной мозг сверху донизу. Целая система. В тот момент, когда я провожу по твоей коже, например… ватной палочкой, - беру ее со стола, веду по руке Сони от запястья до локтя, та вздрагивает, и мне нужна секунда, чтобы продолжить. - Твои рецепторы незамедлительно посылают сигнал, включаются спинной мозг, проводящие пути, таламус, кора, лимбическая система, - другой рукой ощупываю затылок, проминаю ниже. - Одни участки отвечают за схему тела, то есть где именно болит. Другие - за то, насколько это ужасно. Третьи пытаются притормозить сигнал, чтобы ты не сходила с ума от каждого прикосновения. - Я снова веду ватной палочкой. - Что ты сейчас чувствуешь?

- Мне приятно.

На мгновение прикрываю глаза и произношу мысленно: провокации не существует.

Просто не провоцируйся.

Приятно ей, блять.

- Прежде, чем ты получила это ощущение, - продолжаю я после вздоха, надеюсь, беззвучного, - твой организм провернул сложнейший анализ десятком инстанций внутри нервной системы. Если же система перегружена стрессом, недосыпом, страхом, она может ошибаться. Настоящая боль не всегда означает, что где-то есть свежая рана. Переворачивайся на живот.

А то мне уже кажется, что я сквозь тонкую ткань вижу очертания твоих сосков.

Она слушается, и я осматриваю ее позвоночник, разминаю мышцы. Соня в порядке, у нее нет проблем.

- Ты очень любишь свою работу? С такой нежностью всегда рассказываешь о нервной системе, словно о женщине.

- Да, люблю. Я могу о ней много говорить, меня перебивать нужно. У тебя приятная на ощупь кожа.

- Спасибо. А у тебя руки.

- Спасибо. Постарайся расслабиться, я постараюсь снять спазмы.

- Можешь сильно не стараться, я приду домой, и все вернется на круги своя.

- Я все же попробую.

- Знаешь, я все думаю о том, что было в отеле.

- Я извинился. Сделать это ещё раз?

- Нет, я просто…. хотела уточнить, ты же шутил тогда?

- Ты меня убиваешь, - разочарованно тяну.

- Ой!

- Терпим, терпим, терпим… вот сейчас будет хорошо.

Она чувственно выдыхает, и мой рот наполняется слюной.

- Мне… теперь все время кажется, что вдруг ты… обо мне… что-то такое думаешь, - бормочет она.

- Я ничего тебе не сделаю. - И добавляю, по-дебильному хохотнув: - пока ты сама не попросишь. - И чуть подумав, снова добавляю: - Я о тебе думаю, но это пройдет. Наверное, это из-за всего того, что происходит. Ты мне нравишься.

- Мне кажется, мы центры боли друг друга. Скопления нейронов, - добавляет, тоже неловко рассмеявшись. - Отсюда все эти эмоции и чувства, которых не может существовать. Фантомные.

- Никогда больше не используй медицинские метафоры.

Она смеётся, и я улыбаюсь.

- А мне кажется, хорошо получилось.

- Не-а.

- Да ладно тебе, отличная шутка вышла!

- Ужасная. Но продолжай.

Я разминаю ее плечи, провожу линии вдоль позвоночника, Соня нежно стонет, и я закатываю глаза.

Еп твою мать. Дожили.

Еп твою мать. Когда после свадьбы я буду ласкать любовь всей своей жизни, буду представлять Соню Зимину. Я точно проклят, как персонажи ее любимых мультиков.

Перед тем, как попрощаться, я бросаю:

- Будет совсем трудно, приезжай в отель. Скину адрес. Там не супер, но хотя бы нет родственников.

- Ты прячешься от матери в отеле?

- Мне иногда нужна тишина, - говорю отрывисто. - Твой голос - переношу нормально.

Она молчит некоторое время, стоит у двери уже одетая. Потом произносит, словно нехотя:

- У меня свидание с Артёмом.

Лучше бы молчала, ей-богу, и дальше.

Глава 43

Софи

Морев - чёртов пророк.

Если бы я не знала его лично, решила бы, что его детство тоже было тревожным, и он научился «читать» настроения людей по мимике, просчитывать риски. О, их он просчитывает очень быстро.

Впрочем, в текущей ситуации Захар не сказал ничего нового. Однажды планы Степы должны были поменяться в самый неподходящий момент, правда, я не ожидала, что это случится так скоро.

Я прижимаю телефон к уху, слежу взглядом за только что отмененным мною такси и присаживаюсь на лавочку.

- Артём, привет! - говорю весело, как только тот берет трубку.

- То, что ты звонишь за полчаса до встречи - как будто плохой знак, - тут же напрягается он.

Смеюсь слегка наигранно.

- К счастью, ничего плохого не случилось. Степану перенесли собеседование, а он перепутал дни. В общем, прямо сейчас он везет Лизу ко мне. Его мама тоже не сможет, она предупреждала заранее. Прости.

Степа берет часы в другом вузе - хочет больше денег. Это и плюс, и минус для работающей меня, пока не поняла, как относиться.

- Собеседование в шесть вечера? А что не в полночь?

- Сейчас лето, преподы

- Или он наврал тебе.

- Или так, кто ж теперь поймет? В общем, я сегодня с дочкой.

- Ясно. Ясненько. Жаль, конечно, я уже забронировал ресторан. - Судя по голосу, он предельно разочарован. Ему надоела эта игра.

- Мне тоже жаль. Извини, что так вышло.

- Да я понимаю. - Очевидно, что не понимает. - Ну что ж, развлекайтесь. И ещё, Софи, в ближайшие недели я буду занят. Беру ещё один проект, работа, понимаешь?

- Да, понимаю.

Прекрасно понимаю. Он устал ждать.

Мы прощаемся, я прислушиваюсь к себе и собственным ощущениям. А чувствую я, к своему огромному негодованию, лишь облегчение.

Снова это мерзкое чувство, не имеющее ничего общего с любовью и страстью. На облегчении от сорванных свиданий личную жизнь не построишь, поверьте эксперту.

Даже обида на то, что Артём не предложил взять Лизу в ресторан (хотя бы из вежливости) меркнет перед радостью, что мне не придется снова сидеть напротив него и делать вид, что мне хочется тут находиться, смотреть на него, думать о нем.

Поднимаю взгляд на окна квартиры Захара, и пульс снова ускоряется. Когда я сообщила Мореву, что иду на свидание с Логиновым, он промолчал, но я что-то почувствовала. Какую-то сильную эмоцию. С корпоратива между нами что-то как будто надломилось, и все стало иначе. Мне нужно было узнать, что именно.

Выяснить было трудно, потому что сам Захар последние дни явно избегал и меня, и даже смотреть в мою сторону. Возможно, я его обидела? Господи, я изнывала эти дни, так хотела разобраться, поэтому набралась смелости и попросила осмотреть себя.

«Пять минут», - приходит от Степы.

Да жду я, жду.

Сама грущу о том, как не хочется идти домой. Бесконечное лето какое-то. Без планов вечер пятницы моментально превращается в наказание. Давненько мы не жили с дядей Димой под одной крышей, я уж успела забыть, каково это. Как будто сознательно стерла эти воспоминания, чтобы не цепляться за них.

Вычеркнула, словно не было.

А он ведь совсем не изменился. Ничего с тех пор не изменилось: и мне как будто снова четырнадцать, и желание исчезнуть опять нестерпимо. Раствориться в тени, перестать существовать.

Степа это чувствует и берет Лизу буквально все время - я очень благодарна ему, и совсем не злюсь из-за сегодняшней подставы. Он старается. Уж не знаю, что Лиза ему говорит, но Степан собирается менять машину и даже пообещал свозить ее в Диснейленд в Шанхае.

Но как же не хочется домой в пятницу вечером!

Я проверяю время в телефоне и вижу новое сообщение.

Морев: «Хорошо выглядишь».

Вспыхиваю мгновенно! Сердце сжимается, кровь ударяет в лицо. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на окна его дома, но слишком далеко, и я ничего не вижу. Зато помятая физиономия на аватарке всегда в моем распоряжении, и я улыбаюсь.

Было трудно говорить ему о прорабе. Я почему-то чувствовала себя предательницей.

Почему же, Захар? Почему так? Объясни мне, я не понимаю.

Пишу: «Спасибо, но увы, свидание срывается. Степан не сможет посидеть с Лизой».

Морев: «Приходите ко мне».

Боже!

Сама же пишу: «Я не повезу ребёнка в отель».

Морев: «Он не понадобился, я дома один».

Пишу: «И все же не думаю, что это хорошая идея».

Морев: «Можем поехать в детскую комнату, Лиза поиграет, мы выпьем кофе. Завтра ведь нет школы?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Пишу: «Школы нет с двадцатого мая. Лиза нас сдаст, Захар».

Морев: «Тебе что, опять четырнадцать?»

Усилием воли заставляю себя не дернуться - есть вероятность, что Захар всё ещё следит откуда-то сверху. Считывает меня.

Точно так же считывает, как я постоянно считываю его и окружающих. И самое главное - дядю Диму. Чтобы не пропустить сигнал, не вызвать новую порцию гнева и презрения. Не захотеть исчезнуть.

Холодок лижет позвоночник и исчезает где-то у шеи. Мне приходится поежиться и быстро заморгать, чтобы не расплакаться. Так часто хочется плакать в последнее время, а раньше годами не получалось. Надо же, словно прорвало.

Я смотрю на окна квартиры Захара, и мне кажется, что вижу его силуэт.

Почему-то я никогда не говорила об отчиме с терапевтом, специально избегала эту тему, да и что сказать можно было? Он не делал ничего ужасного, кормил и одевал. Я должна испытывать лишь благодарность, и я стараюсь.

Но как же тревожно на душе.

Нервы натянуты.

Машина Степана останавливается напротив, я быстро вытираю под глазами и улыбаюсь. Мы перебрасываемся парой шуток, Степа как будто вырос сантиметров на десять с тех пор, как ему предложили эту работу. Для женщины успех крайне важен, но мужчине он как будто жизненно необходим для нормального самочувствия. Я искренне желаю ему удачи, а он искренне извиняется, что так вышло.

А потом случается то, чего я никак не ожидала. Из подъезда выходит бабуля, которая, как я думала, на даче. Оказывается, она заезжала за какими-то семенами, которые непременно надо посадить именно завтра. Я тут же вспоминаю, что баба Галя писала об этом в семейном чате ещё утром, но я, конечно, забыла.

- Не хочу домой, - хнычет Лиза. - Я хочу с папой на работу.

- А со мной на дачу поедешь? - предлагает бабушка, и Лиза мгновенно соглашается.

Меня тоже приглашают ехать на природу, заманивают клубникой, но у меня такого желания нет. Есть другое, более сильное. Я беру телефон и пишу:

«Жди тогда».

* * *

Мне везет, и дверь в подъезд Морева открывается, едва я подхожу. Поздоровавшись с соседом Захара, поднимаюсь на нужный этаж и сразу звоню в дверь.

Он открывает незамедлительно. На этот раз полностью одетый и с широченной улыбкой на губах. Какой-то искренней, что ли. Я смотрю ему в глаза и чувствую полный раздрай в душе. Восторг, сомнение, радость, ещё… что-то. Я теперь все время о нем думаю. А ещё как будто скучаю. Это дико и странно, и никогда раньше со мной не происходило ничего подобного.

И однозначно это все какое-то отклонение, одно из сотен моих, но вместо монолога, который заготовила, я говорю ему коротко:

- Привет.

- Привет! А где главная гостья этого вечера? Софи, без обид. - Он весело подмигивает, отстраняет меня в сторону, выглядывает на лестничную площадку. - Я такую программу нам придумал, закачаешься. Лиза, ау!

Я просто обнимаю его за шею.

Захар застывает, как-то сразу окаменев. Я ощущаю твердость его плеч и в следующую

Я собираюсь с мыслями, он позволяет обнимать себя, и это именно то, что мне нужно. Обнять кого-то сильного.

- Лиза поехала к бабушке собирать клубнику - та уже вовсю зреет.

- Променяла меня на клубнику. Эх, - якобы разочарованно прищуривается он, и я широко улыбаюсь ему в шею. Вдыхаю запах кожи, уже знакомый, травянистый.

- Мы можем все равно поехать пить кофе? - спрашиваю, зажмурившись.

- Ты… в порядке? - уточняет он.

Быстро киваю, а потом, окончательно схожу с ума: ещё раз вдыхаю его запах, не выдерживаю и касаюсь горячей кожи губами и чуть-чуть языком.

Вот теперь он каменеет точно. В прошлый раз, оказывается, просто замирал. При этом хватка рук усиливается. Я пугаюсь!

- Ты что это делаешь? - спрашивает подозрительно.

- Я… мне, наверное, пора… - отпрянув, я уже собираюсь свалить, но он удерживает за руку и заводит в квартиру.

- Ну уж нет. Сейчас мы это обсудим. Ты лизнула меня, как мороженое.

- Это неправда.

- Именно так и было. - Закрывает дверь. - Кстати, женские шмотки принадлежат моей матери, - поспешно сообщает, словно мы в эксклюзивных отношениях, и он обязан пояснить такие вещи. - Я отправил ее в загородный спа-отель на выходные, она собиралась в спешке, и…

- Слушай.

- Да. - Замолкает и требовательно пялится, словно ему очень важно услышать отчет немедленно.

Какой же здоровый! Снова нависает надо мной, улыбается, и как будто не знает, как подступиться. И эти его метания кажутся вдруг особенными, а сам он в этот момент - чертовски сексуальным. Я ощущаю себя в полной западне, потому что только о нем все эти дни и думаю. О его руках, о его реакциях, и его эрекции в конце концов, которая тоже к нему относится самым прямым образом.

- Все в порядке. Прости, что я снова как снег на голову. Но у меня есть к тебе вопрос.

- Не-а. У тебя не получится соскочить с темы мороженого, - усмехается он. Совершает категоричный жест рукой, и я тоже улыбаюсь. - Что? Что ты смотришь на меня так?

- Ничего. Тебе идет улыбка. Ты красивый.

- Я? - тут же хмурится, настроение как будто меняется. - Ты прикалываешься сейчас? - прищуривается. - Если так, то я не в настроении.

- Я честно сказала, как думаю. Ты очень красивый.

- Похоже, твое детское косоглазие все же оставило след.

- Да пошел ты.

- Сама пошла туда же.

Моя грудь часто вздымается. Его - как будто тоже.

- Тебе надо, - я, блин, действительно запыхалась, - учиться принимать комплименты.

Кончик моего языка как будто бы жжется после касания. Словно взрывные конфеты, которые устраивают фейерверк во рту, только этот вкус приятный.

- Если бы ты знала, насколько грязные мысли насчет тебя крутятся в моей голове, не отвешивала бы мне их по поводу и без. Что ты опять так смотришь?

- Какие именно грязные мысли?

- Хочешь узнать? - Он делает шаг в мою сторону, а меня сковывает трепет и любопытство.

- На какую грязь я способна хотя бы в твоих фантазиях. Хочу узнать это немедленно и сравнить с тем, что представляю себе.

- Ты представляешь себе секс со мной? - его тон как будто меняется.

Я вдруг ощущаю себя уязвимой и беззащитной, но при этом почему-то смелой и сильной, словно прошлое больше не висит дамокловым мечом над головой.

Мне ведь и правда давно не четырнадцать.

Не знаю, кто делает первый шаг, но в следующий миг я обнаруживаю себя повисшей на его шее. Мы одновременно судорожно выдыхаем за секунду до того, как его губы касаются моей щеки. Всего лишь касаются, всего лишь щеки, а по телу уже прокатывается дрожь.

- Ты дрожишь, что ли? - тут же замечает он, вновь целуя мою щеку. Ощупывая мою спину.

- Я не знаю. Нет….

- Намекаешь, что это я?

Следом его губы касаются моих, и я делаю это снова. Дрожу. Захар вжимает меня в себя, и я, задохнувшись буквально воздухом, запускаю пальцы в его волосы. Ерошу, делаю все то, о чем мечтала так долго. Они мягче, чем я думала, надо же. Его губы приоткрываются. Мое сердце сейчас выпрыгнет.

- Ты не посмеешь, - шепчу я. - Не сделаешь этого.

Его язык касается моего незамедлительно, реагируя на вызов, и я закрываю глаза, попадая будто бы в другую реальность, где есть только ощущения. Поцелуй становится глубже, в голове набатом звучит понимание того, что мы делаем. Оно расходится по телу разрядами тока.

Неправильно, ужасно, недопустимо.

Я вцепляюсь в него мертвой хваткой. Я с понедельника только об этом и думаю.

Захар подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Глава 44

Я оказываюсь на кровати, Захар - сверху. И сразу целует: запястья мои целует, щеки, опять губы. В тот момент, когда его язык касается моего, а поцелуй становится глубоким и жадным, меня словно пронзает током. Я выгибаюсь, запускаю руки в его волосы, скольжу пальцами ног по бархатистому покрывалу, наслаждаюсь и одновременно мучаюсь от всего того, что испытываю.

- Схожу с ума по твоим глазам и твоему телу. Постоянно о тебе думаю, - шепчет он прерывисто, нависает, в глаза смотрит. - Это какая-то кара за грехи. Наваждение.

- Ты всегда будешь для меня чудовищем.

- Я знаю. - Зацеловывает висок.

- Я не смогу ничего забыть.

- Я знаю. - Целует в область за ухом.

Сердце сейчас вырвется.

- У нас ничего не получится.

Вырвется, и я просто умру.

- И это я тоже знаю. - Влажно облизывает мочку уха и спускается ниже.

Умру, да и ладно.

- Но я так сильно хочу тебя, Захар Морев.

Его губы, что ещё секунду назад скользили по моей шее, сменяются касанием зубов. Захар прикусывает мою кожу до легкой боли, и я вместо того, чтобы возмутиться, ощущаю очередной спазм внизу живота. Сладкий. Острый. Но мне нужно больше.

Я пытаюсь сначала поцарапать Захара через

Его запаха становится больше. Вот он весь. Такой крепкий и желанный сейчас, и я с наслаждением веду языком по его коже.

Сжимаю его лопатки.

Не сдерживаю новых стонов ему в губы.

Он ласкает меня и целует, целует без остановки, то углубляясь, словно собирается поглотить меня, то невинно прижимаясь к губам.

Я нащупываю свежий шрам на его спине и обращаюсь с ним нежно. Но тут же впиваюсь ногтями в плечи, подгоняя продолжать.

Он реагирует как надо. Стягивает платье с плеча, облизывает кожу, покусывает ее. Второй рукой касается груди, сжимает ниже. Все время меня сжимает.

- Черт, черт, - выдыхаю я, пока он осыпает хаотичными поцелуями грудь, опускается ниже.

- Как ты пахнешь, - повторяет, словно в забытье. - Как же ты пахнешь, я сейчас сдохну от твоего запаха. - Осыпает поцелуями живот. - С ума прямо сейчас сойду.

Все комплексы вновь включаются, словно музыканты на концерте начинают отрепетированную до автоматизма мелодию, и песня о том, какая я убогая и стремная, звучит внутри с новой силой. Она оглушает меня, и в этот же момент Захар зацеловывает мой живот, мой пупок и область ниже. Проводит языком путь до трусиков, безусловно, недостаточно красивых для ночи с ним, оставляет влажный след под ними, пальцами водит по кромке, как бы собираясь стянуть.

Меня потряхивает от смеси страха и удовольствия. Достаточно жуткой для такой, как я.

- Это ненормально, - шепчу. - Неправильно: ты и я.

- Позволишь мне? - голос звучит низко, и я вновь вздрагиваю, то ли от смысла самой фразы, то ли от хрипотцы в голосе. - Ты очень сексуальна.

Поднимает глаза, и мне так хочется продолжить. Ощутить себя прекрасной. Так хочется испытать, что там дальше может быть, когда вот так сильно хочется, когда тело сводит спазмами от одних прикосновений, вкусов и запахов, когда внизу живота ещё не касались, а уже пульсирует. Как будто от одного лишь предвкушения.

Я киваю, он стягивает с меня трусики, но я тут же свожу колени.

Захар мягко пробует развести их, но я не подчиняюсь. Напрягаю ноги, сама едва ли не дрожу от желания, но держу их сомкнутыми изо всех сил. Просто не могу, потому что это он. Не какой-нибудь безразличный парень, мнение которого не способно нанести вред исписанной шрамами душе.

Именно к нему меня тянет, черт, я так много к нему чувствую. Я не знаю, можно ли назвать все то, что испытываю, больной, грязной, но все же любовью? Я понятия не имею, каким ещё словом можно обозначить все то, что внутри меня сейчас полыхает. Для всего этого в языке почему-то одно слово - любовь. Разве все светлое и прекрасное, что есть в мире, можно назвать так же, как мои стремления к Захару Мореву? Как мои сны, где он снова и снова берет меня. Безумное сердцебиение, которое плавит мысли каждый раз, когда думаю, что он тоже этого хочет.

Для таких, как я, тоже нужно определить слово.

Как насчет безумия?

Так получается, что, если раньше у меня хотя бы был щит против этого человека под названием «ненависть», то сейчас его отвращение размажет буквально по стеночке. С новой силой меня размажет. Потому что я давно взрослая, и, если он поставит под сомнение мою женственность и сексуальность, мне кажется, я просто исчезну. Потому что я, блин, кажется, влюбилась по уши. Я ведь так и не смогла с Логиновым. И не потому, что недоступная фея. Потому что втрескалась в другого.

Ну почему в него?

Да за что?!

Он вновь нависает и нежно целует в губы.

- Прости, - шепчет и целует, и снова целует. - Все нормально. - Облизывает свои губы, обнимает меня. - Черт. Прости, я стараюсь. Я просто.… впервые не понимаю, как подступиться. Как сделать так, чтобы не давить. Я, наверное, вообще не умею, чтобы совсем не давить.

Кажется, я слышу, как бьется его сердце. Мое тело плавится, как воск на солнце, я сжимаю ноги, и ощущаю слабый спазм, охаю и смотрю в разноцветные глаза. В них искры мерцают.

- Захар, ты тоже классно пахнешь. - Кто бы знал, чего мне стоили эти слова, пусть они и совершенно искренние.

Он проводит рукой по моим волосам, по шее и груди.

- Спасибо. - Он усмехается невесело, а потом как будто рычит, трет лицо. - Ар-р-р-р. Дай мне минуту успокоиться. Не уходи только. Но минута мне понадобится точно. - Укладывается на бок рядом. - Черт. Или пять.

Я опускаю глаза: его оттопыренная ширинка выглядит впечатляюще. Захар уже успел расстегнуть молнию на штанах, и головка члена заметно натянула ткань боксеров.

- О чем ты сейчас думаешь? - спрашивает.

Что у тебя классный член, который я очень хочу потрогать.

- А ты?

- Хочу стащить с тебя платье. Раздвинуть твои ноги и попробовать тебя на вкус. А потом, когда почувствую, что ты достаточно для меня мокрая, трахнуть.

- У тебя классный член, можно потрогать? - выпаливаю на одном дыхании.

Он облизывает губы и усмехается.

- Да. Но ты ведь понимаешь - просто на всякий случай - чем это может закончиться?

Я представляю себе эту картину, как он кончает в моих руках. Сглатываю слюну и, забывшись, тянусь к нему. Первая целую в губы, мы вновь ласкаем друг друга, трогаем, пока я не опускаю руку ниже.

- Давай я… помогу тебе.

Протискиваю ладонь под ткань и сжимаю член. Горячий. Я так и думала.

Захар выдыхает мне в губы, и я вновь дрожу от желания, настолько это волнующе. Сжимаю его плоть сильнее. Провожу до основания ствола, пробегаюсь выше, обвожу головку, смачивая палец в смазке, пятнами от которой покрылось белье.

В пах волнами ударяет желание, сильнее и сильнее. Моя промежность пульсирует, внизу живота горит.

- Тебе приятно? - шепчу.

Он отрывисто кивает. Стягивает штаны вместе с боксерами, и я облизываю губы, рассматривая его член. Возбужденный, красивый. Веду рукой, наслаждаясь ответной лаской.

Мы долго, очень долго целуемся, влажно, с каким-то особым удовольствием. Продолжения нет в планах, есть только поцелуи, и мы берем от них все. Твердость его члена в моей руке говорит о взаимности. Я расслабляюсь, я хочу его

Раздвигает ноги коленом. Упирается каменным членом в живот.

- Секса не будет, не бойся.

- Это было бы нездорово, - выдыхаю я. - Мы ведь здоровые люди.

- Типа того.

Мы снова целуемся. Его член скользит по моему животу, прижимается к бедрам, когда он чуть меняет положение. Я давно чувствую, насколько мокрая, но успокаиваюсь тем, что секса не будет, что это лишь петтинг. Типа того.

Сердце колотится.

Я уже не стесняюсь, пробую языком его кожу, когда хочется. А он, стащив с меня платье, берет сосок в рот и посасывает, чуть прикусывает. Лижет.

- Захар. Господи. Захар. - Я, надеюсь, не сильно царапаю его плечи.

- Ты ещё и по имени меня зовешь. Черт, я не могу больше.

Внутри вспыхивает. Горит. Горит.

- Я на таблетках. Но нам все же не стоит.

Он смотрит в глаза:

- Не стоит, - соглашается с быстрым кивком. - Ни с какой стороны не стоит. Но я хочу тебя почувствовать.

- Я тоже хочу.

- Я понимаю, что после секса будет трудно дружить и работать, и исключаю его. Но может, сделаем вид, что один толчок - не считается? Попробуем друг друга?

Я раздвигаю ноги шире. Скрещиваю лодыжки на его пояснице. Сама смотрю в глаза. И кажется, что как будто это не я вовсе, а какая-то другая Соня, разомлевшая и сдуревшая, - но она, то есть я, вдруг усмехается и провоцирует:

- Ты не посмеешь.

Он на мгновение улыбается. Приподнимается надо мной чуть, я ощущаю нижними губами прикосновение, которое отзывается током. Я закрываю глаза и двигаюсь навстречу ему.

Он входит в меня одним медленным, но сильным толчком. Входит на всю длину, растягивая под себя, упираясь. И все мое тело вспыхивает.

Словно горячая волна прокатывается по растравленным рецепторам. Удовольствие болезненным жаром отдается в каждой клетке, я запрокидываю голову и не сдерживаю громкого стона.

Один раз.

Один раз же всего.

Сквозь опущенные ресницы вижу, как Захар зажмуривается. Как напрягаются его плечи. Как вздуваются вены на висках и шее.

Захар замирает на пару мгновений, я вишу на грани, мне нужно движение. Я целую его в плечо, вожу пальцами, требую, потому что моему телу необходимы его движения.

И этот единственный толчок, эти ощущения словно меняют все.

Захар резко выходит с ужасно сексуальным и с каким-то нетерпеливым выдохом.

- Я за резинкой. Ага?

- Ага.

Рывком тянется к тумбочке. Чтобы через пару вдохов оказаться снова на мне. Устроиться между моих бедер, поцеловать в губы так, словно мы только этим всю жизнь и занимаемся - влажно и глубоко.

Он входит с силой и жаром.

Толчок заставляет закричать и застонать громче. Не успеваю я привыкнуть, как за вторым вторжением следует третье. А потом ещё и ещё. И ещё. Быстрее и быстрее, резче. Тело отвечает на каждое движение без сопротивления, такая я мокрая.

Песня стыда всё ещё играет в ушах, но она напрочь заглушена нашими стонами и хлопками тел. Я вспотела, но он тоже - сильно, и его запаха так много, он всюду - и на нем, и на мне, и в воздухе, и я не могу им надышаться.

Удовольствие накрывает не мягко - резко, почти зло. Будто тело наконец получает то, чего требовало все эти дни, и мстит мне за каждую попытку притвориться нормальной.

Я цепляюсь за Захара, за его плечи, тону в его хриплом дыхании у своего лица.

И на несколько секунд во мне нет ни стыда, ни страха.

Только он.

Только я.

Только это невозможное, неправильное, необходимое «да», которое уже невозможно забрать обратно.

Глава 45

Прошло уже несколько минут после, а мы всё ещё часто дышим в объятиях друг друга.

Горячий Три Моря. Не море, а пустыня.

И дыхание у него тоже горячее, мало того, прямо мне в шею. Оно быстрое, жадное, напоминающее, что «мы с ним» - происходит по-настоящему. Единственная ниточка, связь с реальностью. Мои глаза закрыты, я оцепенела, при этом ощущаю так много всего. Эйфорию, пульсирующее удовлетворение и ещё нечто извращенное, непонятное, но все же за неимением других слов, определяемое мною как «счастье».

Странное, но дикое это счастье. Прежде я ничего подобного не испытывала. Я царапаю его спину, я легкая, словно перышко, пусть и сдуревшая, но зато без всякой ответственности за спиной. С меня взятки гладки.

Захар Морев - взрослый мальчик, и то, что он лежит между ног мыши - его собственный выбор. И то, что пробовал меня без резинки - его решение. Как и то, что прилип ко мне, то и дело зацеловывая. Он сам все это выбрал для себя, и я просто сдалась своему больному желанию, опустила руки. Я не знаю, что будет, и не хочу загадывать.

Когда он шевелится, а потом приподнимается на локтях, я уже готова посмотреть ему в глаза и сообщить, что сваливаю.

Но едва наши взгляды встречаются, он наклоняется и напористо целует меня в губы. Мои руки сами собой переплетаются на его шее, а пальцы, будто сами знают, как действовать, поглаживают затылок. Три Моря натуральным образом стонет мне в губы от удовольствия, и по мне мурашки бегают от новой волны возбуждения. Пальцы рук и ног немеют, словно вся кровь от конечностей хлынула к паховой области, где нужнее. И вся я, как следствие, снова дрожу под весом его тела.

Когда Три Моря отрывается от меня, говорит всего три слова:

- Только не уходи.

Я всё ещё оцепеневшая, поэтому в ответ могу лишь моргать.

- Мне надо освежиться, вспотел как гончий пес, но ты ведь свалишь за это время. Привязать тебя, что ли? Черт. Че-е-е-ерт, Соня Зимина. Я забрался на Эверест, поклянись, что ты не бросишь меня на нем.

Фух.

Усмехаюсь.

Боже мой.

- Морев, ты чё, сдурел? Какой Эверест?

Он натурально нюхает мою шею, целует. Потом в губы целует.

- Часто ты женщин привязываешь? - обескуражено смеюсь.

- Против их воли - не-а, - тоже улыбается. - Но можно попробовать, вдруг это мое? Попробуем шибари с тобой, Соня? Как тебе идея?

Он присаживается, стягивает с крепкого члена резинку, я же рассматриваю его спину, обнаженные ягодицы.

Обалдеть.

- Наверное, мне лучше все же уйти, - я тоже присаживаюсь и озираюсь по сторонам в поисках чего-то, чем можно прикрыться. Мы не расправили кровать, лишь смяли покрывало, я не решаюсь хозяйничать и просто подтягиваю колени к груди.

- Почему?

- Если я останусь, и мы снова сделаем это - а мы это точно сделаем - я в тебя влюблюсь. А зачем тебе влюбленный в тебя финдир? Вдруг я буду преследовать тебя, надоедать, строить глазки? А когда ты меня отошьешь, я начну тебе мстить. Сделаю что-то ужасное твоей клинике, поставлю тебя на бабки. Я не тупая, я смогу. Ты это осветишь в прессе, и меня никто никогда больше не возьмет на работу. А у меня дочь и ипотека. Нас выгонят из квартиры. Черт, мою уютную квартиру отдадут за бесценок с торгов какому-нибудь шустрому депутату.

Он смеётся.

- Ты так делаешь, когда влюбляешься?

- Откуда мне знать, как я делаю, когда влюбляюсь? - бурчу в ответ. - Но я же двинутая, мало ли что придет в голову. - Меня слегка ломает от понимания, что я трахнулась с ним.

Фантомные атаки.

Я раньше не испытывала таких оргазмов с мужчиной. Меня будто насквозь пронзило кайфом, опалило жаром, покромсало и залечило бальзамом душу.

Да и в принципе таких не испытывала. Оргазм сам по себе дело нехитрое, просто с членом он вышел восхитительным и опустошающим в хорошем смысле слова. Незабываемый.

Член Морева тем временем во всей красе стоит вверх. Розовая головка на вид твердая, как камень, но я помню, какая нежная она наощупь. Захар прослеживает за моим взглядом и как будто чуть смутившись своей похотливости, закрывает его рукой.

- Ты ведь кончила? - спрашивает он. - Я чувствовал, и ты стонала, как мечта, но… - прищуривается, - у мужчины всегда есть сомнения.

- Как мечта? - приподнимаю брови и чуть подаюсь вперед.

- Яйца чуть не полопались, Соня, как ты стонала.

Какой стыд. Какой стыд. Я ещё и стонала.

- У тебя с ними как будто проблемы, по твоим же словам. Трещат и трещат.

- Не без этого. Ну же? Ты мне врать не станешь: было или я опозорился?

- Один раз. Разок. Разочичек было. На этом останемся, окей? Придумаем до понедельника себе оправдания. Может, мы оба ужасно пьяны?

- Вряд ли я хоть чуть-чуть пьян. Я тебя снова хочу. Какие ещё, блин, «до понедельника»? Ты угараешь надо мной?

Я даю тебе шанс оправдаться в своих же глазах, а ты тормозишь.

- Ты вообще слышал, что я тебе говорила? Взрыв окситоцина! - Всплескиваю руками. - Ты же врач, ну же, включи мозги! Я привяжусь к тебе. На фига тебе это надо?

- Давай ты останешься, а я пообещаю, что, когда мы снова займемся сексом - а мы точно займемся, факт - я не буду стараться. Секс будет максимально посредственным. Без окситоцина. .

Смеюсь! Против воли, против здравого смысла, он постоянно меня смешит.

- Обещаешь?

Он на секунду глубоко задумывается и произносит, будто присмирев:

- Нет. У меня вообще ощущение, что я всю жизнь готовился именно к сексу с тобой.

Забавно кувыркнувшись на кровати, он тянет на себя мои ноги, одну перекидывает через себя, устраивается между бедрами, целует мой живот и смотрит в глаза.

- Наконец-то дошел до сложного уровня.

- Финального босса, - подкалываю я, снова рассмеявшись.

- Мне кажется, я ещё так не старался. - И быстро поправляется: - Но это не максимум. Дай мне время немного привыкнуть к тебе. Я слишком возбуждаюсь. Будет лучше. Я могу лучше.

Сердце сжимается, так приятны эти нелепые разговоры. И горит, горит в груди, и я, конечно, не принимаю его слова всерьёз, но в моменте так сильно радуюсь. И внимание его тоже мне приятно. И вот это все. Другая моя половина по-прежнему насторожена и ждет подвоха, но заниматься сексом с мышью, целовать ее, ласкать - это ведь ему в минус. Мне-то что? Мне было хорошо, я была на небе.

В данной ситуации именно я могу его шантажировать связью с собой.

Морев тем временем трется щекой о мой живот, словно выпрашивая ласку, снова чмокает в пуп. Тот немного растянут после беременности, но в принципе выглядит вполне прилично…

Когда наши взгляды встречаются, я вижу в глазах Захара искры и болезненное желание. В моих, наверное, скользит что-то подобное, потому что я ужасно сильно хочу его снова, но попросить не решаюсь, да и мне лучше бы в душ сейчас сходить, а не любоваться его припухшими губами. Вообще это шок, что после секса я так долго лежу в постели, но Морев вдруг так нежно и влажно целует низ моего живота, что я не имею никаких сил препятствовать происходящему.

Разрешаю себе расслабиться на одну минуту, крошечную минуточку, когда он опускается губами ещё ниже и начинает лизать клитор. Я дергаюсь, он выдыхает:

- Расслабься.

- Только немного.

- Конечно.

Как тут расслабиться. Его язык рисует узоры, обводит круги, слегка надавливает. Все это очень приятно, вызывает искры и слабые разряды тока. И я почти контролирую себя, но в тот момент, когда Захар одним широким движением проводит по всем моим самым особенным точкам разом, я громко выдыхаю что-то вроде «о нет» или «ещё», точно не разберу, что именно, и он ускоряется.

Припадает ближе. Целует ощутимо, влажно, движется языком все быстрее. Я хватаюсь за покрывало, но поздно. На глаза падает эротическая пелена.

Глава 46

Я не знаю, в какой момент подключается его рука.

Захар отвечает движениями на мою потребность, и чем сильнее становится нужда, тем больше и жестче он отдает, двигаясь. И мне это необходимо. Сейчас. С ним. Больше. Я не думала, что настолько нуждаюсь в том, чтобы ощутить себя чувственной женщиной - свободной, прекрасной. Мне он именно для этого нужен. Для достижения пика.

Спазмы ещё терзают мое тело, а дыхание рвется на вдохах и выдохах, когда Захар снова нависает сверху. Целует и шепчет:

- Я хочу тебя. Продолжим?

Киваю.

- Хочу войти в тебя.

Киваю.

- Хочу тебя чувствовать.

Киваю. Киваю. Киваю. Скорее же.

На то время, что мы снова занимаемся сексом, я становлюсь для себя новой и непривычной. И когда все заканчивается - Захар вновь кончает, прижимая меня к матрасу своим телом - я ощущаю

Пусть это будет счастье. Только мое. Извращенное, возможно, мимолетное, но мое счастье. Он водит носом по щеке. Мы вновь целуемся - теперь лениво, но и уверенно. Вновь прижимаемся друг к другу.

- Я счастлив, - говорит он.

- Я тоже, - быстро выдыхаю ему в рот и снова улыбаюсь.

Мне кажется, я впервые занимаюсь сексом по-настоящему. То есть я сама в этот момент хоть и новая, но настоящая. Не скрывающая ворох страхов и комплексов, ничего из себя не строящая. Он ведь знает меня в худшие моменты моей жизни. Наверное, он один и знает.

В душ иду первая. Закрываюсь на замочек и сначала долго-долго дышу, осмысливая случившееся. А потом также долго моюсь, вожу пальцами по зацелованной груди, по припухшим между бедер складочкам, по всей себе распаленной.

Не могу перестать намыливаться, и дело не в том, что чувствую себя грязной. Напротив.

Просто некоторые комплексы въелись так глубоко под кожу, что искоренить их невозможно в принципе. Захар никак не комментирует мои получасовые купания. Не высмеивает и не строит догадки, что я там делала, как обычно поступают все.

Три Моря послушно ждет в квартире, соображает по-быстрому воду со льдом и лимоном. Сам же приводит себя в порядок за несколько минут, словно и правда опасается, что я одумаюсь и свалю. Я не успеваю допить лимонад, как он уже появляется с предложением:

- Надо поесть.

Это похоже на план. Хороший план. Отличный.

Хоть какой-то план в сумбуре этого странного дня, и я охотно соглашаюсь. Через десять минут мы выходим из квартиры в обнимку - и безумие продолжается.

Также в обнимку едем в лифте, а потом находим на подземной парковке его машину. Когда покидаем двор, я вжимаюсь спиной в спинку сиденья и немного сползаю вниз, замечая маму с дядей Димой, неспешно прогуливающихся по тротуару в сторону дома. Дядя Дима несет большой арбуз, мама улыбается, что-то эмоционально рассказывая.

Они не замечают меня. Им в голову не приходит, что мы с Три Моря катим мимо в поисках чего-то калорийного. Захар кладет ладонь на мое бедро, и я чуть раздвигаю колени, давая понять, что не против.

Все это время сердце колотится как безумное.

* * *

Что-то калорийное, по мнению Морева, - это сетевой ресторан быстрого питания.

- Серьёзно? Ты привез меня в «Бургер Кинг»? - я даже не пытаюсь скрыть разочарования. - Нет, понятно, что ты получил, что хотел, но это уже слишком!

Он смеётся.

- Все, романтика закончилась. Надо было успевать раньше раскручивать меня на бабки.

- Отстой какой!

Мы переглядываемся, и он поясняет:

- Я хочу взять что-то с сахаром и солью в дорогу, ты будешь?

- А. - Я быстро догадываюсь: - Голова болит?

- Нет. Пока нет. Мне хорошо помогает секс, но голод может спровоцировать, и я не хочу рисковать. Не сегодня. Ты будешь что-то? Ехать минут тридцать.

Качаю головой, и он заказывает большую картошку и две колы.

Едва мы получаем заказ, я сразу забираю несколько долек и запихиваю в рот.

- Так и знал, что надо брать большую, - подкалывает Захар, и я пожимаю плечами, продолжая жевать.

Только сейчас понимаю, насколько голодная. Мы долго едем куда-то, я совсем не слежу за маршрутом, что для меня тоже дикость, а когда спрашиваю, он рассказывает:

- Есть одно новое заведение, я его себе отметил, попробуем туда приткнуться. Не против, что ехать долго?

- По фигу, я сегодня свободна.

- Я тоже.

- Хотя это все - странно и нездорово. Ты ведь думаешь об этом тоже?

- Да плевать. Можно подумать, в наших жизнях так много здорового. У тебя хоть ребёнок есть, а я всегда один.

- Зато ты владеешь клиникой. Ты большой босс, Захар, это достижение. Ты завидный жених.

- Половина вложений - деньги бати.

- Ну и что, ты не украл же их. Если у родителей есть возможность помочь - это всегда плюс, а не минус, - я говорю это, замечая, что он поглядывает в мою сторону. Наверное, не верит своим глазам и себе самому. Что делал это. Что два раза делал это со мной. До него точно скоро дойдет, и осознание испортит ему настроение. И все же заканчиваю искренним: - Ты молодец.

- Спасибо. Я очень рад, что ты сегодня пришла. И ещё: Соня, ты очень красивая, не стесняйся, пожалуйста.

Кожа мгновенно покрывается мурашками, хотя я одета.

- Мне немного, правда, холодно, - бормочу в свое оправдание.

Он тут же выключает кондиционер.

- Понял. Извини, мне жарко, я снова думаю только о себе.

- Все в порядке. Это скорее от твоих слов пробрал озноб. Ну, что я красивая.

Я поджимаю губы. Мы, как назло, подкатываемся к красному светофору, и Захар тянется ко мне. Мы снова нежно целуемся, не очень долго, он быстро возвращается глазами к дороге. Думаю, прошлая авария наложила на нас обоих отпечаток, и теперь он особенно внимательный. Ещё одна травма на двоих.

- Мне и раньше говорили, что я красивая, но я не верила. Все эти слова казались шелухой, словно меня хвалили и поощряли из жалости. Они меня даже злили. И уж точно я никогда не воспринимала их всерьёз. Почему-то твое мнение всегда оставалось для меня истинным. Ну, то мнение. Что я стремная. Не дергайся, я спокойна. Ты видишь, что я спокойна? Не в слезах? Видишь же?

- Вижу.

- Тогда я продолжу. Как будто ты один был со мной честен все эти годы. А теперь я не знаю, что и думать. Теперь ты повторяешь, что я тебе нравлюсь.

- Ты очень красивая.

- У меня немного грудь после беременности опустилась и…

- Ты очень красивая.

Я поджимаю губы. Он берет мою руку и кладет на свой вновь каменный пах, и я смеюсь. Комок в горле. И смех, и слезы, Господи.

- Высокую патетику рушим пошлятиной, Захар. У тебя стоит, я чувствую. Да чувствую, не дави так.

- Будем бороться фактами.

- У тебя не сможет стоять все время.

- Время покажет.

Я снова смеюсь, он в этот момент, с улыбкой поглядывая на меня, допивает колу. А потом произносит уже серьёзно:

- Я дерьмовый человек, и знаю это.

- Я ничего не забываю.

- Это хорошо. Я верю, что ты не забываешь, но мне нужно было убедиться.

- Когда ты вошел в меня и… двигался, я каждую секунду помнила, с кем я, и кто ты.

Мы обмениваемся опасными взглядами, и в салоне мгновенно становится душно. Я сама включаю кондиционер и закидываю ногу на ногу.

Три Моря прочищает горло. Мы в шаге от того, чтобы припарковаться на обочине и трахнуться снова. Но обочины тут нет. Мы на людной улице. Да и Питер в это время года не укроет темнотой от случайных прохожих.

- Ничего горячее я ещё не слышал, - говорит Захар хрипло.

Я поджимаю губы и смотрю на дорогу. .

Безумие. Какое безумие.

* * *

После ужина мы долго гуляем по парку, болтая обо всем подряд. Клиника, погода, Лиза, Артёмьева, Кузя, Матвей Адомайтис, куча разных безопасных тем. Просто отдыхаем.

А когда возвращаемся к нему домой, заходим в квартиру, я чувствую себя готовой к главному вопросу, с которого и планировала начать вечер.

Пока я мнусь, Захар просит составить ему компанию на балконе, где меня почти сразу окутывает запах вишни.

- Захар? - окликаю, заметив, что он задумался.

- М? - он затягивается и лениво выпускает дым из рта.

Стоит у бортика, смотрит на меня. Он очень красивый. Но я должна узнать правду до конца, именно сейчас, когда готова к ней.

- Почему ты мучил именно меня в школе?

В этот раз я правильно расставляю акценты.

Его глаза сужаются сразу же. Три Моря хмурится, и даже делает шаг назад, а мне не хочется, чтобы он уходил. Не хочется, чтобы вечер заканчивался, тогда мне снова придется вернуться в свою жизнь, где я, безусловно, очень счастлива, но на мне так много вины и ответственности перед, кажется, всем миром!

- Захар, я не за тем осталась на ночь, чтобы мстить, мучая тебя снова. И вообще в этом садизме нет никакого удовольствия, это как затыкать собственную кровоточащую рану пыльным подорожником, облегчение возможно лишь в момент действия. Оно кратковременное и по сути своей бесполезное. Я просто хочу знать.

Я говорю на самую сложную тему в своей жизни, но делаю это с ним, поэтому мне почти легко.

- Захар, ты ведь знаешь, что я дурная? Вся дурная, и что внутри меня это сидит, и никак не выветривается. Я просто хочу узнать, почему именно я? Ведь были и другие дети вокруг.

Всегда только я.

Он молчит некоторое время. Недолго, но в такие моменты даже секундное промедление кажется бесконечностью. По его глазам прекрасно видно: он не ищет ответ, не копается в себе.

Все ответы ему давно известны.

- Говори, как есть. Я выдержу.

Он вздыхает.

- Ты была самой простой мишенью, Соня. Мне жаль. - На миг он вновь опускает глаза. И мое сердце лихорадочно сжимается, я смотрю на окна своей квартиры, где горит свет. - Правда жаль. Ты реагировала так, словно знала, что заслуживаешь этого. Ты была сломанной до меня.

- Но нет. Я ведь поначалу… сопротивлялась, пробовала даже драться с тобой.

- Какой-то период времени, и тогда, между нами, действительно не было ничего особенного. Но начиная со следующего учебного года, буквально с первых дней сентября, ты склонила передо мной голову и шаг за шагом признавала мое превосходство во всех сферах. Мне жаль. Я не оправдываю себя. Мне ужасно нравилось мучить тебя день за днем. Прости меня.

- Зачем тебе мое прощение? Я ведь такая жалкая. Никчемная. Я ведь…

- Да перестань. Видно же, что я без ума от тебя.

Мы снова молчим.

- Тебе просто нравится и дальше мучить меня, - предполагаю аккуратно. - По накатанной движемся.

- Наверное. Иначе я не могу объяснить то, что происходит.

- А я тебе снова подчиняюсь.

Он протягивает руку, я подхожу ближе и позволяю себя обнять. Прижимаюсь к нему и с облегчением закрываю глаза.

А потом я охотно позволяю ему снова отвести себя в спальню и с жаром отвечаю на ласки, пока не кончатся силы. После чего засыпаю, с наслаждением уткнувшись в его исчерченную шрамами спину.

Вот только уснуть долго не получается. Обидные моменты из прошлого всплывают в памяти один за другим. Я надежно похоронила их, присыпала сверху ненавистью к Захару, словно гравием. Положила сверху плиты из стыда и неуверенности.

Копаться в прошлом настолько больно, что я не делала этого много лет. А теперь обрывки фраз вдруг всплывают снова и снова. И как же их много было, оказывается. Слова, сказанные украдкой за спиной мамы, а иногда и в пылу эмоций при ней.

Каждый раз, когда я что-то вспоминаю, зажмуриваюсь, прижимаюсь к Захару и целую его. Он машинально прижимает к себе в ответ, и мне тут же становится легче, словно я получила долгожданное обезболивающее.

* * *

- Как же ты, Сонька, на папашу своего похожа. Одна на двоих физиономия. Только он хотя бы мужик, а тебе не повезло.

- Сонька, мама в больнице, а знаешь из-за чего она потеряла ребёнка? Потому что ты не слушалась, мама много нервничала из-за тебя. Тебе должно быть стыдно.

- Бесстыжая ты, Сонька, в папашу пошла. Ну ничего, сделаем из тебя человека.

- Опять разбила очки? Да за что мне этот ребёнок!

- Сонька, ты вообще знаешь, сколько мне надо работать, чтобы купить тебе ручки и карандаши? Я порчу спину и зрение, сидя перед монитором, чтобы ты за день все растеряла. Бестолочь!

- Ты бестолочь!

- Не лезь в кадр, Сонька, я Митю снимаю для бабушки. Хоть одно фото нормальное сделать.

- Мама с Митей такая счастливая, а с тобой вечно как по минному полю.

- Сонька, перестань кривляться и помолчи.

- Ну что за бестолочь!

- Какая же бестолочь!

- Ты бестолочь, сразу видно, чужая кровь, не моя.

Глава 47

Захар

Вернемся к эксперименту 8. Присутствие романтического партнера помогло снизить боль

Проверил на себе, и результаты теперь не дают покоя.

В каком-то отчаянном порыве набираю номер Матвея, потому что мне нужно с кем-то об этом поговорить. С кем-то, кто не Соня и не случайный человек в баре. С другом.

- Привет, Захар! - в трубке

- Ты не могла бы его разбудить?

- Эмм. В крайнем случае могу, но он с самолета.

- Точно! Он же прилетел сегодня из Мюнхена, я совсем забыл. Тогда отбой, пусть отсыпается, завтра наберу.

- Время почти полночь, у тебя все в порядке?

- У меня на четыре часа меньше.

- Ты же в Питере, да, я никак не привыкну. Так что случилось? Может, я все же могу помочь?

- Да. То есть нет. Понятия не имею.

- Теперь ты меня пугаешь.

- Я сам себя пугаю.

- Та-а-ак?

- Кажется, я… - усмехаюсь самой мысли и все же, чуть помешкав, озвучиваю ее вслух: - влюбился.

Я стою у клиники: весь день принимал ремонт, только закончили. Соня у меня дома одна. Вернее, я надеюсь, что она у меня дома, потому что я ее там оставил шесть часов назад, однако не привязал к мебели, задушив в себе эту наказуемую обществом инициативу. Гарантий нет никаких.

Почему именно в данном случае отсутствие гарантий тревожит?

- Как ты это понял? Погоди, мне нужно это осмыслить... Серьёзно? Я просто уточню: ты только что произнес слово «влюбился» и местоимение «я» в одном предложении.

- Я в курсе. Это сделано сознательно.

- Насколько все серьёзно?

- Я уже позвонил Оксане и предупредил, что помолвки не будет. Вы билеты, кстати, можете не сдавать, приезжайте все равно. Я не против увидеться.

- Ты отказал Оксане?! О господи! Бедненький!

- Да уж, - тяну. - Я не понимаю, как долго это может продлиться. И если не долго, то как продлить.

- Ты хочешь это продлить?

- Есть подтвержденная экспериментом теория, что присутствие близкого человека рядом помогает снизить уровень боли. Допустим, это так. Допустим, близость какой-то (пусть особенной) девушки теперь имеет для меня настолько большое значение. И мне сейчас настолько хорошо, что я хочу это продолжить.

- Так в чем проблема?

- У меня пазлы не складываются. Эффект эксперимента коррелировал с показателями эмпатии у участников. Чем выше эмпатия, тем заметнее присутствие партнера снижало боль. Но, Юля, все знают, что у меня низкий уровень эмпатии. Мне плевать на всех и все. Как так получается, что само ее присутствие мне одновременно больно и приятно? Ее голос баюкает мою голову. Ее объятия рождают такое волнение, которое я не могу описать. Что я даю себе слово не делать ничего в ее отношении, так как умом все понимаю, но мгновенно переобуваюсь, просто видя ее реакции. Я подобрал слово «влюбился», потому что помимо прочих оно имеет какой-то обреченный смысл. Типа как разбился.

Влюбился-разбился-прекратился.

Конец пришел, в общем.

- Погоди-ка. Я ещё раз уточню: Оксана согласилась выйти за тебя, но тебе это уже не надо? Ты сообщил об этом ей?

- Да, сообщил.

- И не испытываешь сожалений по этому поводу?

- Мне жаль ее расстраивать, она старалась, выбирала ресторан и так далее. Время, получается, потрачено зря. Мне слишком часто стало жаль тех, кто страдает от последствий моих поступков.

И потому мне теперь совершенно невыносимо быть собой.

- Может быть, ты наконец-то понял, что ошибался на свой счет?

- Ты вообще сейчас о чем?

- Мы с Матвеем и Андрюхой твои друзья, и никто из нас не считает, что у тебя отсутствует эмпатия.

- Разумеется, вы так считаете.

- Разумеется, нет, и никогда не считали. Ты прекрасный врач, замечательный руководитель и хороший, надежный друг.

- Перестань, я не об этом сейчас.

- И я очень рада, что ты, наконец, обнаружил у себя не только нервную систему, но и сердце, - восторженно продолжает она, и я кривлюсь от зашкаливающего уровня милоты в ее голосе. - Кстати, кто она? Какая-то стерва или, наоборот, милашка?

- Девушка, над которой я целенаправленно издевался в школе многие годы.

- Издевался в смысле чуть-чуть? Дергал за косички?

- В смысле вымещал на ней всю злость, которую испытывал к отцу и брату. Потому что с ними конфликтовать кишка была тонка. Я пользовался чужой слабостью. Она потом у терапевта годами восстанавливалась. Я сломал ей жизнь.

- О. Вот че-е-е-ерт.

И прямо сейчас она у меня дома. Надеюсь, что дома.

Кажется, я слетаю с катушек.

Я подлец, что же я делаю?

* * *

В понедельник мы с Соней до обеда не видимся.

Она руководит переездом в новый корпус, а у меня приемы битком. «Центр боли» постепенно заполняется пациентами, спрос даже выше, чем я рассчитывал. Я уже выделил время на следующей неделе, чтобы заняться собеседованиями. Пора расширять штат.

Голова горит от количества самой разной работы.

И все же я периодически пишу Соне сообщения:

Я: «Ты в порядке?»

Софи: «Да, вполне, тружусь во имя твоего благосостояния».

Я: «Прораб ведет себя достойно?»

Софи: «Ага».

В чем проблема написать развернуто? Что значит «ага»? Я беспокоюсь, разве это не очевидно, разве это ненормально и неправильно? Почему она делает вид, что ее дела меня не касаются? Я знаю, что они не очень поговорили в пятницу вечером из-за сорванного свидания и вроде как расстались (блядь, ну аминь же). Не все способны вести себя нормально после расставания.

Она скидывает мне фото и дописывает: «Твой новый кабинет. Тебе нравится?»

Я: «Да, спасибо».

Я: «Сонь, пообедаем?»

Софи: «Без проблем, я планирую прерваться в час. Тебе будет удобно?»

«Вполне».

У нас невозможно официальные диалоги.

И все же когда мы встречаемся, когда она садится в мою машину, сам воздух меняется на вкус, и мне становится легче во всех отношениях.

- Тебе не стоит ревновать меня. Никто не сможет мучить меня так же сильно, долго и изощренно, как это делал ты. Ты номер один.

- Спасибо, - усмехаюсь. Машина трогается, мы решили пообедать в одном ресторанчике неподалеку, и я уже забил адрес в навигаторе.

- Ты обиделся, что ли? - уточняет она через время.

- Нет.

- Мне кажется, ты обиделся.

- Не обиделся.

- Шутка не зашла?

- Зашла.

- Но ты не смеешься.

- Смеюсь. Ха-ха.

- Не лги мне.

- Хорошо. Я не обиделся, но мне было неприятно.

- Потерпишь.

Она стреляет в меня хитрым прищуром, и я усмехаюсь теперь уже искренне. Как только мы покидаем парковку клиники, Соня дотрагивается до моей руки. Поглаживает тыльную сторону ладони, проявляет ласку первой, и я тут же обхватываю ее

- Останешься у меня сегодня снова?

- Не получится, я буду с дочкой. Кстати, я хотела бы отпроситься пораньше: мне нужно забрать Лизу с дачи и отвезти на танцы. Электричка ходит по расписанию, поэтому в два нужно уйти. Я отработаю на выходных. Либо она пропустит танцы, тоже не катастрофа….

- Забей, ты достаточно делаешь во имя моего благосостояния. Давай, может, сгоняем за ней вместе на машине?

- Захар, ты совсем спятил?

- Я закончу в три, успеем, я думаю.

- Твоя инициативность доведет нас до беды. Лиза не станет молчать о том, что нас подвозил один рыжий дядя по имени Захар. А дома у меня сейчас все участники нашего с тобой конфликта. Мне и так непросто с ними общаться. Может, подождем, когда они уедут?

- Вообще-то у меня есть идея и на этот счет тоже.

Глава 48

Софи

- Ты нервничаешь, - констатирует Захар без вопросительной интонации. Но я отвечаю так, будто он спрашивал:

- С чего ты взял? Потому что у меня пульс под сотню, щеки горят и глаза круглые? Так это из-за кофе. Я выпила четыре чашки.

Мы несемся по трассе в сторону дач, прости господи.

- Зачем?

- Нужна была энергия для работы. Во мне теперь очень много энергии!

- Это не энергия, Софи. Судя по симптомам - это паника.

- Да ну тебя.

- Часто ты движешься на панике?

- А ты?

- Умоляю. Паника - мое второе имя, но говорим мы сейчас именно о тебе.

- Мы не на приеме, Морев, и ты здесь не доктор.

Он странно на меня смотрит. Вот опять.

Всю дорогу то и дело бросает эти долгие, скручивающие нутро в узел взгляды, которые точно что-то значат, только вот непонятно что. В них плещется любопытство и… страсть, влечение, обожание? Я раньше не думала, что способна прочитать в его глазах что-то подобное, просто не представляла его в таком состоянии.

Что он может быть таким. Что ему это так сильно идет.

В нашем общении по-прежнему царит легкость и черный юмор, вот только теперь можно касаться друг друга.

Хочется постоянно его касаться. Каждую минуту я хоть и немного, но думаю о сексе с ним. Я никогда раньше не думала так много о сексе.

При всем этом знаю: наши отношения обречены, они странные и их нужно поскорее закончить. Но не завтра и уж точно не сегодня.

Некоторое время мы обсуждаем переезд - много рабочих тем, которые всегда уместны и интересны обоим. Потом вновь переключаемся на меня, Захар делает несколько приятных комплиментов и говорит о том, что я ему очень нравлюсь.

И чтобы позорно не разрыдаться от счастья, услышав все это от него, я решаю перевести тему:

- Расскажи тогда, у тебя большая семья?

- Да не особо. - Он пожимает плечами. - У отца есть сын от первого брака, он жил с нами часто. Ну и я.

- А двоюродные, троюродные братья и сестры?

- Может быть, кто-то и есть, но мы не общались. Я не интересовался. А что?

- Да просто. Ты мне не лжешь?

- Нет. У тебя несложные вопросы, Соня, ты можешь пробить это в соцсетях. Что-то случилось?

- Нет. Просто… не знаю. Забей.

Дело в том, что я как раз-таки пробила Захара в соцсетях вчера, пока валяла дурака у него дома. И не сходится. Захар утверждал, что часто дрался с братом до таких глубоких ссадин, что даже шрамы остались. Но как они могли драться, если единственный брат старше его на восемь лет? Я не понимаю.

- А почему твой брат жил с вами?

- Отец с бывшей не могли поделить опеку.

- Вы сейчас общаетесь?

- Не особо. Мало общих тем, он не в медицине.

Я внимательно смотрю на его профиль, но не вижу никаких особых эмоций. И все же отворачиваюсь, чтобы Три Моря не заметил, как поджимаю губы.

* * *

Безумие продолжается: Захар останавливает машину там, где я прошу, - то есть прямо напротив дачи. И остается за рулем, чтобы не пугать бабушку.

Бабуля встречает у ворот. Лиза собирает вещи, и у нас есть несколько минут обсудить дальнейший план действий. Мы обе соглашаемся с тем, что гости загостились. Алые паруса, как и экзамены, закончились, но квартиру освобождать не спешат. Скромная двушка трещит по швам, вмещая шесть человек. Кроме того, мне некомфортно жить под одной крышей с дядей Димой, мы друг другу чужие, и симпатии я не ощущаю.

- Я поговорю с Таней, - говорит бабушка.

- Давай лучше я. - Знаю, что она чувствует вину перед мамой за то, что отказалась переезжать вслед за ней в другой город и помогать с детьми. Отказывать сложно. - Пару дней выжду и спрошу, что по билетам, идет?

В этот момент выбегает Лиза и сразу прыгает мне на шею. Я обнимаю ее и кручу, прижимаю к груди, ощущаю микровзрыв тепла и счастья. Моя Лиза - миллионы ежедневных микровзрывов концентрированного счастья. Как же сильно я соскучилась.

- Калачик, приве-е-е-ет! Как ты? Всю клубнику съела?

- У меня даже живот болел, - объявляет она с гордостью.

- Немного вчера болел живот, - поясняет бабушка, - но сегодня утром все нормально стало.

- Ну слава богу. Вот вы даете!

- Я и тебе собрала утром - свежей, самой крупной, - объявляет Лиза, и мы снова обнимаемся.

Я знаю, что Захар наблюдает за сценой издалека. В том числе поэтому я всё ещё нахожусь в легкой панике, то и дело в фоновом режиме спрашиваю саму себя: что творю? Не просто подпускаю его к своей дочери, а сама способствую их встрече. И все же не получается мне представить, как взрослый Три Моря над ней издевается. Но если будет намек… Малейший знак…

Расцеловавшись с Калачиком в щеки, я пробую поднять ведро с клубникой и рюкзак.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Твой друг не поможет донести? - спрашивает бабушка.

Надеюсь, что нет.

- Это таксист. За отдельную плату только.

Я слышу гудок и кожей ощущаю его вопросительную интонацию, качаю головой, мол, не вздумай.

- Торопит. .

- Ну и мужчины, - качает она головой. - Как найти мужа в современном мире? Да и в мои времена они были не лучше.

В этот момент «таксист»

- Здравствуйте, - бросает он коротко, берет ведро, рюкзак и тащит к машине.

Мы с Лизой семеним следом. Я всё ещё пытаюсь отдышаться от панической атаки, а дочка, едва машина трогается, и Захар снимает кепку, восклицает:

- Захар! Захар! Ты за мной приехал! Надо было с бабой Галей тебя познакомить!

- Привет, Лиза. Как дела?

Они ударяются кулаками.

- Идеально-великолепно. Хочешь клубнику?

Она протягивает ему самую, кстати, большую ягоду.

- Спасибо, - он принимает подарок и отправляет ее в рот, я едва успеваю предупредить: немытая же.

- Я так много съела, что у меня живот болел, - снова хвастается она.

- Завидую, - хмурится Морев, и Лиза тут же тянется ко мне, начинает шептать, да так, что всем вокруг слышно, и я перебиваю:

- Конечно, мы отсыпем Захару. Более того, - делаю паузу, всё ещё борясь с собой. Но домой идти не хочу. Совсем не хочу. - Мы сегодня останемся у него в гостях с ночевкой.

- Правда?! - она едва не соскакивает с бустера, хотя пристегнута.

- Поедем сразу после танцев.

- Ура-а-а! - вопит, словно я объявила, что мы взяли путевки в Диснейленд. - Захар, а у тебя есть игрушки?

- Нет, но мы что-нибудь купим, - пожимает плечами Захар. - Сразу после танцев.

- Лиза, это невежливо, - напоминаю я тихо.

Лиза тут же понижает голос:

- Захар, у тебя есть деньги?

- Не сомневайся.

- Много?

- У меня очень много денег, - так же заговорщически тихо подтверждает он.

- Ура-а-а! - радуется дочь.

Я же прижимаю пальцы ко лбу, закрываю глаза и пытаюсь понять, в какой момент происходящее стало казаться нормой.

Глава 49

Захар предложил убраться в квартире, пока Лиза на танцах. Вот только у него чисто.

Даже слишком, на мой вкус.

Я открываю шкаф с постельным бельем, на который мне указали, и рассматриваю идеально сложенные комплекты. К счастью, они хотя бы не по цветам расставлены.

- Овсянка и гречка есть, - кричит Захар из кухни. - А вот молоко нужно купить.

- Отлично, купим. Ты точно живешь с женщиной.

- Что? - он появляется в дверях.

- Ты либо живешь с педантичной женщиной, либо ты двинутый на чистоте.

- Значит, чистоплотная женщина - это педантичная женщина. А такого же мужчину мы назовем двинутым, - произносит совершенно серьёзно, возмущенно скрещивает на груди руки.

Я прыскаю.

- Прости. Пытаюсь как-то оправдаться заранее, вдруг мы намусорим в твоем прекрасном доме.

- В моей прекрасной съемной квартире, - повторяет он.

- Не прибедняйся.

- Все будет в порядке, не нервничай.

- Я и не нервничаю.

- Будет весело.

- Знаю, - лгу, как дышу. Мои пальцы немного дрожат, когда я пытаюсь достать один из самых темных комплектов. Лиза может случайно разлить что-нибудь на кровать, и вдруг я не смогу потом отстирать пятна? Да мало ли что может случиться, а я не хочу ссор.

- Посмотри на меня, - просит он, наблюдая за моей возней.

- Не хочу.

- Соня, посмотри на меня, пожалуйста.

- Не могу.

Он останавливается за спиной, предположительно в паре метров. С такого расстояния я не могу ощущать жар его тела и его самого, но я ощущаю.

- Почему? - голос звучит с хрипотцой, тон выжидающе-любопытный. Замечательный. Когда спрашивают именно таким тоном, хочется продолжать.

- Ты слишком… привлекательный, и я стесняюсь.

Словно получив таким образом разрешение, Захар подходит и обнимает со спины. Его руки обхватывают мою талию, сам он склоняется и целует в висок. Я запрокидываю голову от удовольствия, он прижимает меня к себе и тут же толкается бедрами. Мгновенно бросает в жар. От взрыва эмоций я закрываю глаза, инстинктивно выгибаюсь навстречу его движению, что является началом конца.

Губы Захара прижимаются к моей шее, осыпают жадными, быстрыми поцелуями. Он посасывает, прикусывает нежную кожу в том месте, где шея переходит в плечо, одновременно давит на низ живота, буквально вжимая меня в свой твердый пах. Я оборачиваюсь, и мы целуемся в губы.

Боже. Одновременно судорожно вздыхаем. Я прижимаюсь к Захару всем телом, льну каждой клеткой. Наш глубокий влажный поцелуй кажется бесконечным, он не прелюдия, он есть сам по себе - одновременно цель и следствие. То, ради чего можно встречаться. А ещё он, поцелуй, полное безумие просто потому, что происходит вопреки моей сущности. Никогда я ещё не бросалась в омут с мужчиной, потому что желала продолжать чувствовать то, что чувствую сейчас.

Понимаете, это единственная причина быть сейчас здесь с ним и делать это. Я и мои ощущения.

Наши пальцы более-менее успешно справляются с пуговицами и молниями на одежде. До трясучки важно избавить его от одежды. Хочу его кожу под пальцами, хочу его запах, хочу его всего.

Так сильно, что не замечаю, как сама оказываюсь раздетой.

- Посмотри на меня, - просит Захар. - Соня, посмотри на меня.

Гладит меня по лицу, по волосам. Впервые с момента, как его губы прижались к моей коже, я решаюсь открыть глаза.

Господи.

Мы смотрим друг на друга, сердце шпарит о ребра, потому что он невероятно красивый с раскрасневшимися щеками и пьяными потемневшими глазами. Не могу удержаться и тоже глажу его по лицу, плечам, груди.

- Я запомнил, ты говорила, что на таблетках. - Он касается моего подбородка. - Я недавно проверялся и здоров. Ты не против, если я….

Он не успевает договорить, потому что я перебиваю его поцелуями в губы. Слишком интимно, слишком искренне и волнительно. Мне нужна пауза, мы заполняем ее касаниями языков.

- Ещё раз тебя почувствовать хочу, - он снова начинает эту тему. - Ты не против?...

- Давай.

Но смотреть на него дальше становится невозможно. Я поворачиваюсь спиной и буквально плавлюсь, пока он целует шею. Пока ласкает грудь. Его рука опускается ниже, а я уже жду этого. Он водит круги по животу. Люди состоят из воды на шестьдесят процентов, я в данный момент состою на

Захар делает это.

Самые чувствительные клетки вырабатывают ток под его пальцами, а может, эти микроудары исходят от него? Захар облизывает пальцы, чтобы улучшить проводимость.

- Ещё, - прошу я, когда он снова касается. Сжимаю его руку. Второй упираюсь в стену. - Ещё. Сильнее.

Он входит сзади. Толчок. Ещё один. Наши стоны. Захар двигается, целуя мою шею, облизывает влажно и жадно. Его шепот окутывает меня всю:

- Я так сильно тебя хочу.

- Тогда сильнее. Можно.

Новый толчок выбивает мысли из головы и душу из тела. Моя рука скользит по стене. Пальцы второй впиваются в его предплечье, и я отдаю себе отчет, что, кажется, делаю ему больно, но мне так сильно нужно, чтобы он продолжил, что прекратить не получается.

Движения становятся быстрее и резче, они наполняют, дают именно то, что нужно.

Освобождение.

И лишь убедившись, что он не остановится, что будет делать это снова и снова, не одумается и не перестанет, я прижимаю обе ладони к стене. Закрываю глаза и отдаюсь навстречу набирающему обороты безумию.

Мы занимаемся сексом жадно и даже грубо. Торопимся. И не будь я такой бесстыже мокрой, непременно попросила бы его сбавить обороты. Но сейчас это уместно, сейчас хочется именно так. Его хочется всего, впустить в свое тело, под кожу. Мы отдаемся друг другу, словно воруя удовольствие у жизни. Преступники, что прячутся от осуждения.

Час истекает слишком быстро. В какой-то момент мы перемещаемся на кровать. Потом, в очередной раз меняя позу, Захар делится, что уже кончил, но хочет продолжить, если я не против. Я делюсь, что тоже дважды. Что у меня больше нет сил, но я хочу, чтобы он во мне снова двигался. Шучу, как хорошо, что это не только моя жидкость.

- Но с твоей стороны вклад тоже был впечатляющим.

- Какой стыд, - выпаливаю.

- Восторг. Не представляешь, как ярко я кончил, - отвечает, целуя в плечо и вновь погружаясь в мое тело. Зажмуривается, стонет, прерывая нашу перепалку. Везде меня постоянно целует.

- Чёрт.

- Всё ещё в восторге.

И мы ужасно долго снова целуемся, будто дорвавшиеся до запретного подростки. Я не думаю об оргазмах и способах их достижения, я думаю о нем, и они просто случаются в момент очередного касания по самым растревоженным точкам.

Спустя ещё полчаса, уже после быстрого душа, я привожу в порядок спальню и тщательно проветриваю.

Захар как раз заканчивает мыться. Звуки душа уже прекратились, он вот-вот появится, и когда это происходит, я, дабы скрыть смущение, говорю бодро:

- Слушай. При Лизе веди себя сдержанно, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она догадалась, что между нами что-то есть, кроме дружбы.

- Конечно, могла бы не говорить. Но ты тоже следи за собой.

- Я?

Он достает из шкафа боксеры, и я, прикусив губу, рассматриваю его тело.

- Будешь вот так пожирать меня глазами, конспирация полетит к чертям.

- Я не пожираю тебя глазами.

- Именно это ты сейчас и делаешь. Но я не против, просто постарайся не палиться.

- Ну хорошо, делаю. Любая бы делала, ты выглядишь отлично.

- Спасибо. - Он выпрямляется в полный рост и улыбается, будто слегка смутившись. - Да, спасибо. Это благодаря образу жизни фермера.

- В смысле?

Он одевается.

- Головные боли, - показывает между тем на свой висок. - Я долгое время искал варианты их прекратить, но правда в том, что прекратить насовсем их невозможно. К сожалению. Но зато можно снизить частоту и силу, и первое, что я советую своим пациентам с такой же проблемой - это принять образ жизни фермера. Ложиться и просыпаться в одно и то же время - в идеале пораньше. Не бухать, не курить. Заниматься спортом и много бывать на свежем воздухе, желательно - на природе. Сытно и по режиму питаться. Фермеры живут долго.

- И сам ты так живешь, да? Давно?

- Давненько. У меня скучный образ жизни, Соня, я много работаю и часто провожу время в зале. Последний месяц из-за аварии нет, даже похудел немного, но скоро продолжу.

- Звучит неплохо.

Выходим из квартиры.

- В каком-то плане мигрень меня спасла. Неизвестно, что бы со мной стало, если бы я смог тусоваться ночи напролет и пить больше пары доз алкоголя в неделю. Наверное, в какой-то момент я осознал, что стою на развилке и пора сделать выбор.

Мы спускаемся на парковку в лифте.

- Не знаю, зачем рассказываю тебе это. К сведению: это не та информация, которую я кому-то рассказываю, но вообще-то мой путь должен был быть другим. И финал - печальным.

- Я знаю. - И быстро добавляю: - В смысле, я понимаю, о чем ты. Я тоже думала, что твой путь будет другим, все думали и меня в этом убеждали. И когда я увидела, что ты успешен, даже расстроилась.

- Хорошо, - говорит он очень просто и естественно, без драмы и пафоса. - Значит, ты понимаешь.

Он не договаривает, что именно я понимаю, но это и не нужно. Киваю. Конечно, я понимаю, какую работу он провел над собой.

Мне не надо объяснять детали и подробности. Я по-прежнему ему не доверяю на сто процентов, но то, что я вижу сейчас, впечатляет.

Когда мы выходим из лифта, он берет мою руку просто потому, что ему как будто хочется. И это тоже естественно, и от этой, видимо, самой непринужденности щемит сердце. Целует тыльную сторону ладони и крепко держит, пока идем к машине.

Тему мы не продолжаем.

Очевидно, что разговоры о нем ему неприятны, они его, как я подозреваю, уязвляют. Но со мной об этом говорить легче, по той причине, что говорить и не нужно вовсе. И это мне тоже понятно.

Захар пообещал, что пару дней мы с дочкой поживем у него, я дала себе слово не загадывать дальше. Пока едем к школе танцев, я кладу ладонь на его бедро.

На самом деле, если ему когда-то захочется выговориться, рассказать про свой путь, я бы послушала. Сделала бы это без усилий над собой, потому что он как будто не чужой мне больше. И ещё потому, что ребёнком он был просто ужасным. Что должно происходить с ребёнком, чтобы он стал ужасным? Я никогда раньше об этом не задумывалась.

Не могу долго смотреть на его

Но мне нравится смотреть на его профиль, и вообще на него самого. Я хочу постоянно это делать. Я никогда прежде не испытывала к мужчине таких сильных эмоций.

Боюсь их. И одновременно наслаждаюсь каждым мгновением.

Глава 50

- Я раньше копила на компьютер, но вообще…. - Лиза снова заговорщически понижает голос, и Захар, который выходит из магазина с двумя пакетами еды, чуть наклоняется, чтобы расслышать: - мама мне и так купит компьютер, когда он мне понадобится по учебе. Это же мама. Она готова на все ради образования.

- Не сомневаюсь.

- Поэтому я коплю на кота.

- Да ладно?

- Мама и папа не купят мне кота, они только обещают, а годы идут.

Захар стреляет в меня глазами, и я качаю головой, мол, кота мне только и не хватало.

- Кота можно взять бесплатно или ты хочешь именно породистого? - отвешивает щедрый совет, игнорируя мои злобно-демонстративные покашливания.

- Да не-е-ет! Захар, коту нужно поставить прививки, купить мисочку и лежак, - поясняет Лиза, словно отсталому. - Кот - это ответственность.

- То есть ты копишь на прививки коту?

- Да. Мне все равно, какой он будет породы. Лишь бы толстый. Толстые коты - самые добрые! Я буду с ним в обнимку смотреть мультики…

Разговорам нет конца ни в магазине игрушек, ни в продуктовом, ни потом, в квартире, когда я готовлю легкий ужин по вкусу дочки. Рот у Лизы все это время не закрывается ни на минуту. Они с Захаром спорят, соглашаются, задают бесконечное количество вопросов. И он, кажется, больше.

Незнакомое место, неожиданные обстоятельства, присутствие Захара - все вместе, конечно, будоражит ребёнка, и уложить ее получается на час позднее обычного, аж в десять. Полежав немного рядом и поцеловав ее в лобик (хорошо, семь раз подряд поцеловав, это ведь мой самый любимый лоб на свете), я на цыпочках выхожу из спальни и прикрываю дверь.

- Слушай, извини, - начинаю, заходя на балкон, где Морев утопает в вишневом дыме. При Лизе он, к слову, ни разу не курил. - Я знаю, что она активная, а ты ей ещё и нравишься.

- Все нормально. - Он делает ленивый жест рукой, приглашая присесть. - Спит?

- Да, вроде бы. Спасибо, что уступил нам кровать и всю комнату.

- Хватит уже извиняться и благодарить, надоело слушать.

- Как скажешь. Ты не похож на человека, который любит детей, поэтому мне хочется оправдаться.

- Любить чужих детей, да и чужих людей, в принципе странно. Как можно любить кого-то, кого ты не знаешь.

- Неправильно выразилась. Не любить, а терпеть.

- Мой лучший друг стал отцом в двадцать лет, и мне тогда пришлось осознать, что привыкнуть к ребёнку проще, чем найти новую компанию. Дети - неотъемлемая часть общества, не признавать их существование странно. Лиза у тебя прикольная, с ней легко общаться.

- Когда как. Не всегда легко.

- Я же за нее не отвечаю, поэтому мне - да.

Я смотрю с балкона на далекий двор. Странно осознавать себя здесь, но при этом мне спокойно.

- Дети - часть общества, - повторяет свою мысль Захар, - а конкретно Лиза - часть твоей жизни, и я постараюсь с ней подружиться.

- Шутишь? Она от тебя без ума.

- Это из-за плюшевых кошек.

Захар купил несколько мягких игрушек, в обнимку с которыми Лиза сейчас и спит.

- Сложная тема, - тяну я. - В глубине души я как будто знаю, что так и не выйду замуж, потому что не представляю, как доверить дочь чужому человеку. Брак подразумевает жизнь с кем-то. Общий быт, отношения. Вдруг он будет ее обижать? Вдруг я ничего не замечу?

- Почему твой муж должен ее обижать?

- Что, если она будет его раздражать? Заметь, Лиза говорила без остановки, и это один вечер. Представь, что такое будет каждый день.

Некоторое время он обдумывает то, что собирается сказать.

- Мужчине тоже в этом плане непросто. Представь, ты привыкаешь к чужому ребёнку, вкладываешь время, ресурсы, а по итогу у тебя нет никаких прав. То есть если ничего не получается с женщиной, про ребёнка тоже нужно забыть.

- Думаешь, это проблема?

- Как будто, да. Установить связь, наладить отношения, занять какую-то роль в жизни человека, пусть и маленького, а потом просто исчезнуть, обнулив свои же обещания, потому что биологически ты никто. Например, я к каждому своему мелкому пациенту отношусь крайне внимательно, так как мне за это платят. Здесь же ты вкладываешься ещё больше, но бесплатно, и в итоге с риском, что может не выйти ничего.

- Сложная тема, говорю же.

- Я бы начал эту авантюру только в одном случае.

Вопросительно приподнимаю брови.

- Из-за женщины. Если будет настолько комфортно рядом с ней. Если она сама определит роли.

- А если, например, женщина нравится, а ее ребёнок вообще нет? Что тогда делать?

- Сложно представить, чтобы какой-то ребёнок вызывал настолько сильные негативные эмоции.

- А если?

- Я не знаю, Соня. Я работаю с детьми, у меня такого не было. Это ведь просто ребёнок. В возрасте Лизы даже париться не надо, она сама в магазине покажет, что ей хочется. Легко купить симпатию.

Его послушать, все и правда легко, вот только почему-то никто из моих ухажеров прежде не доходил так далеко. Да и дядя Дима никогда не спрашивал, чего бы я хотела. Он обычно говорил, что нужно хотеть, чтобы быть нормальной.

Мы болтаем ещё некоторое время. Вставать рано, но не хочется, чтобы вечер заканчивался. В какой-то момент я пересаживаюсь к Захару на колени, и мы обнимаемся. Примерно тогда же я решаюсь спросить:

- А как у тебя было? Твоя мама хорошо относилась к твоему старшему брату?

- Она старалась относиться хорошо, - он говорит спокойно, но я ощущаю возникшее словно ниоткуда напряжение.

- Несмотря на то, что вы с ним не ладили?

- Она пришла на все готовое, поэтому к ней всегда было пренебрежительное отношение. Когда мой отец женился в первый раз, у него не было столько денег, зато он был молод и, говорят, в адеквате. Моей маме же достался богатый, но агрессивный полуимпотент с тяжелой рукой и вспыльчивым характером. Первая жена его буквально выгнала, но друзья и родные в

- А тебя не жалели?

- А меня-то за что? У меня все было нормально.

- Я так и поняла.

- Ну и правильно.

Мы больше не говорим о нем и его семье. Я пытаюсь ещё пару раз перевести тему, но Захар умело соскальзывает и заговаривает зубы. Болтаем о жизни, о будущем. Долго говорим, я отправляюсь к дочери лишь в третьем часу и просыпаюсь последней.

Захар с Лизой на кухне режутся в карты под наблюдением расставленных игрушечных котов. Я так понимаю, она его разбудила - режимный ребёнок.

Дочь уже позавтракала шариками с молоком, и они с Захаром много смеются. Это продолжается, пока я варю кофе, а потом пью его... В какой-то момент, окончательно проснувшись, осознаю ситуацию и восклицаю:

- Ты что, научил ее играть в покер?!

- Это детский, - тут же оправдывается он.

- Да! - восклицает Лиза. - Покер!

Степан меня убьет.

- Тут другие правила, - добавляет Захар, подмигивает Лизе, и та смеётся. - Карточные игры развивают мозг. У нее хорошо получается.

Дочь снова хохочет:

- Спасибо, у тебя тоже. А ещё Захар показывал мне фокусы с яблоком и апельсином.

- А можно мне посмотреть?

- Приходи ко мне в кабинет сегодня, покажу, - совершенно серьёзно произносит он. - Так, вот сейчас только не ной. - Захар прищуривается, обыгрывает Лизу, а я, под ее возмущенные крики, отправляюсь собираться.

* * *

Не знаю, замечает ли кто-то, что мы приезжаем на работу вместе - подумать об этом некогда. С первой секунды рабочего времени я погружаюсь в дела: переезд идет полным ходом, мы уже начинаем принимать пациентов в отремонтированном здании, но куча мелких нюансов всё ещё требует внимания.

Я больше часа провожу в серверной вместе с Кузей, а когда выхожу (ладно, выползаю) - немедленно отправляюсь выпить кофе. Именно там, в вестибюле за ширмой меня и ловит администратор.

- Софи Максимовна, тут инвестор пришел. Встретите? А то я не понимаю, что делать, а Захар Григорьевич на приеме. Он от кофе отказался.

- Инвестор? - переспрашиваю. Захар не предупреждал, что нужно встречать инвестора именно сегодня. Да и вообще, что у клиники они есть. Может, речь о будущих расширениях? - Как он выглядит?

- Респектабельно. Попросил позвать главного.

- Хорошо, я займусь. Покажи мне его.

В вестибюле, у стойки регистрации, действительно стоит незнакомый мужчина среднего роста в явно дорогом, вероятно даже сшитом на заказ, но поношенном костюме. Лет сорок-сорок пять на вид, возможно старше или младше, непонятно. У вот таких обрюзгших, но не прямо толстых мужчин возраст определяется с трудом. Темные волосы прошиты сединой, туфли начищены до блеска. Не знаю, почему я так внимательно его рассматриваю, позже приду к выводу, что это интуиция, но в данный момент мне кажется, что я просто не хочу подвести Захара, произведя негативное впечатление на возможного спонсора.

- Здравствуйте, - подхожу с улыбкой и, следуя этикету, первой протягиваю руку. - Софи Максимовна, исполнительный директор клиники «Искреннее сердце» и нашего отдельного цефалгического направления «Центр боли».

Замираю в ожидании ответного приветствия. Однако его не следует. .

Увидев меня, мужчина на мгновение задумывается, а потом улыбается широко, до неприятного покалывания радостной улыбкой, и, лишь оглядев меня с ног до головы, отвечает на рукопожатие. Едва не ойкаю. Обычно мужчины не жмут руку женщине настолько крепко, по крайней мере на моей памяти такое чуть ли не впервые.

- Рад знакомству. Я думал, меня встретит Захар Григорьевич.

- Он в соседнем здании на приеме, я уже написала ему, что вы пришли. Только представьтесь, пожалуйста. - Он молчит, и я отчаянно роюсь в памяти - передо мной что, личность, не нуждающаяся в представлении? - Возможно, его это поторопит.

- Виктор Григорьевич.

- Виктор Григорьевич, а… дальше?... - Я бросаю ещё один внимательный взгляд на гостя. Нет, на Захара совсем не похож, ни на грамм. Да и отчество не редкое.

- Он меня знает, - веселится Виктор Григорьевич. - Что ж, Софи Максимовна, показывайте, где у вас тут что. Не терпится увидеть своими глазами!

Глава 51

Я притащила инвестора в административный блок и усадила пить кофе в конференц-зале. Без отмашки босса водить незнакомого, пусть и крайне уверенного в себе человека по всей клинике показалось неправильным, если у Захара на этот счет другое мнение, непременно попозже послушаю. .

Себе тоже заварила кофе. Я по-прежнему предпочитаю чай с мятой, но в последнее время постоянно что-то случается, и вместо успокаивающего напитка я который день предпочитаю бодрящий. Или, как выразился Захар, довожу себя до паники.

Сам Захар появляется спустя двадцать минут после моего сообщения. Это очень быстро, учитывая, что ему нужно завершить прием и перейти в соседнее здание. На мое сообщение он ничего не ответил, и я, если бы его не знала, решила бы, что он бежал.

Врывается в дверной проем и так же резко, как вошел, останавливается.

Смотрит на меня, потом на Виктора Григорьевича. А потом вдруг улыбается, и от этой его дикой ухмылки мне вдруг хочется провалиться сквозь землю.

Виктор Григорьевич делает взмах рукой и тоже улыбается.

- Захар, - он поднимает чашку повыше, словно рюмку. - У тебя тут уютно, почти взрослая клиника.

Захар скрещивает руки на груди и усмехается расслабленно, даже лениво. Вертится в голове - «уничижительно». А я вздыхаю. Отвожу глаза, потому что мне неприятно даже смотреть на него такого. Вы не представляете, черт, как мне знакомо именно это выражение его лица.

Господи.

Мороз пробегает по коже, следом лицо опаляет жаром, словно от костра.

Я отвыкла от такого Захара, от жутковатой улыбки, во время которой он не приветствует, а выбирает цель для удара. И первая реакция - страх. Быстро беру себя в руки и (надеюсь) ничем не выдаю эмоций. Однако их так много, что пальцы покалывает, и я принимаюсь их разминать под столом.

- Виктор. - Захар говорит все с той же улыбкой. - Тебя, наконец, перестали пускать в кофейни?

Виктор Григорьевич смеётся хрипло и явно одобрительно.

- Все такой же

- Это не совсем мои обязанности, но я распоряжусь…

Захар, продолжая улыбаться, перебивает:

- Софи Максимовна отвечает здесь не за кофе. Она разве не представилась или память подводит?

- Память не подводит. Однако мне жаль - кофе у нее получается великолепным. Это редкое качество, - подмигивает, и я широко улыбаюсь в ответ.

«Обожаю» сексистское хамство - вроде бы любезность, а ощущение такое, будто меня только что аккуратненько усадили на табуретку у кофемашины.

- Благодарю.

- Давно вы есть у Захара?... В смысле числитесь в штате?

Он мне вопросами и этой приторной улыбочкой словно иголку под ноготь загоняет. К счастью, Захар не упускает возможности поупражняться в словесной дуэли:

- Да ладно, ты всё ещё так сильно нервничаешь перед успешной женщиной? Не верю.

- А ты всё ещё болезненно реагируешь на семейные визиты, - восклицает он, дружелюбно рассмеявшись.

Они братья. Вот черт. Они стопудово единокровные братья, и мне мгновенно становится не по себе. Виктор меня не узнал, конечно же, мы никогда не пересекались лично, но, скорее всего, он в курсе истории. А ещё он знал Захара в то время.

Я перевожу глаза с одного на другого.

- Только на бесполезные, - отшучивается в ответ Захар. - Тебе что надо-то, Виктор? - склоняет голову набок. - Ужин только в субботу, я тебя сегодня не приглашал.

Захар опирается на спинку одного из стульев. Виктор Григорьевич же снова поднимает свою чашку, пьет и произносит:

- М-м-м-м, идеально. А ты всё ещё резкий. Думал, с возрастом это проходит.

- Надо предупреждать о визитах.

- Я позвонил отцу, - как будто это все объясняет.

- Ну, мы с ним не на связи. Так что нужно?

- Он переживает.

- За меня?

- В основном за деньги, - смеётся Виктор, радуясь возможности подколоть брата. - Не принимай близко к сердцу. - Я понимаю, что пора уходить, но гость вдруг переводит глаза на меня, смотрит в упор и, прокашлявшись, произносит серьёзно: - Ладно, к делу. Раз вы здесь организовываете не только кофе, мне нужен бизнес-план.

Что, простите, нужно?

Я хмурюсь.

- Виктор, - Захар тихо смеётся, озвучивая мои сомнения вслух. - Ты сейчас серьёзно?

- Абсолютно. Я приехал с деньгами. Папа хотел, чтобы я посмотрел, во что ты тут вложился. Оценил риски, потенциал, перспективы, - он начинает озираться по сторонам, словно речь о потенциале переговорной.

- Папа хотел или ты решил убедиться, не дали ли младшему игрушку побольше? Софи Максимовна, извините за сцену, это мой брат, детские ссоры как-то незаметно перешли с нами во взрослую жизнь.

Я как раз собираюсь ответить, что ничего страшного, и попроситься уйти, как Виктор вкидывает:

- И так вижу, что дали. Нина знает способы напомнить отцу, что ты особенный случай.

Ни одна эмоция не отражается на лице Захара при упоминании матери. Он лишь слегка прищуривается:

- Все сказал, что собирался?

- Да не бесись ты, я правда привез тебе денег. Много. Ни рубля ещё не потратил от подарка отца. - Он говорит это без нажима, даже, я бы сказала, с участием, при этом пальцы под столом покалывает все сильнее. - Тебе ведь нужны деньги? Знаю, что нужны. Захар, клиника - это не только возня с пациентами и красивые таблички на дверях. - (Они у нас и правда лаконичные и красивые, сделанные на заказ, видимо, обратил внимание, пока шли по коридору). - Здесь нужен расчет, управление, стратегия.

- Надо же, сколько новых слов. - Нахмурившись, Захар вглядывается в лицо брата. - Софи, идите, пожалуйста. Займитесь работой.

Я тут же поднимаюсь. Немедленно.

- Спасибо, Софи Максимовна, было очень приятно познакомиться, - Виктор Григорьевич говорит это отвратительно мягким тоном. И смотрит при этом с отвратительным любопытством.

Липко, гадко. Нет, не раздевает глазами, он действует так, словно я на порядок хуже и заслуживаю лишь боли и снисхождения.

Боже! Но самое неприятное, что я как будто узнала его взгляды и интонации, эту почти ленивую манеру подбирать слова. Причем сделала это ещё в вестибюле, когда мы познакомились, а потом шли к лифту и сидели в конференц-зале, поддерживая беседу. Он задавал вопросы по бизнесу, я отвечала вежливо, но по большей части расплывчато, потому что не понимала уровень его допуска к делам. Все это время меня мутило.

И только сейчас, оказавшись в коридоре, я понимаю, почему. Мне тошно от всей этой ситуации, от прошлого и от этих людей.

Они братья. Они умеют это одинаково.

Ничего не случилось, только поговорили, а на душе будто остался грязный след. Все потому, что Захар с ним прежний. И оба они словно вышли из моего школьного ада.

Глава 52

Вечером, сидя в фойе школы танцев и ожидая Лизу, я внутренне сокрушаюсь, что ещё утром сообщила Захару, во сколько мы с дочкой освободимся.

Не хочу его видеть.

Ещё и мама пишет: «Доченька, родная, мы соскучились по тебе и Лизе, приезжайте на ужин хотя бы».

Мне одиноко.

Не хочу связываться с Моревыми.

Ни с кем из этой чертовой семейки.

Прекрасно помню свое то состояние, скандалы дома, слезы бабушки. Как я могла с ним связаться? Спать с ним? После того, что было, после всей боли, что он принес мне и моей семье. Ну что с моей головой? Что с моей больной головой, можно ли ее хоть когда-нибудь вылечить? Как же мне быть!

Все страхи и сомнения, словно сорвавшиеся с цепи голодные псы, вцепились в горло, грудь и давят, душат. Вина меня гложет, а ещё страшный стыд. Ну как я скажу бабушке, что влюбилась в него так сильно?

Что за дура. Идиотка последняя. Ненавижу себя, никчемную, дурную, ненавижу. Ненавижу!

А потом входная дверь хлопает, и в холл заходит Захар.

Черная рубашка, черные брюки, бледная кожа, медные волосы и темные (за счет линз) глаза. Он мгновенно привлекает всеобщее внимание: Лиза занимается уже год и, конечно, все мамочки друг друга знают, хотя бы в лицо. В глазах читается вопрос: к кому он пришел?

Захар обводит холл быстрым серьёзным взглядом и останавливается на

Я медленно поднимаюсь и направляюсь к нему, а пока иду, за эти буквально несколько вдохов и выдохов происходит странное.

Дело в том, что Морев не улыбается. Смотрит, чуть наклонив голову вперед, его взгляд не обещает ничего особенно прекрасного, но в тот момент, когда между нами оказывается меньше метра, температура моего внутреннего моря меняется. А внутри бушует уже совсем другая гамма эмоций.

- Ну как ты? - спрашиваю я, вдруг перестав считать себя идиоткой. Перестав оскорблять себя, ругать и корить. Вместо этого вдруг в полной мере ощущаю ответственность за свою жизнь, а раз есть ответственность, значит, и право выбора.

Захар без слов обнимает одной рукой за плечи, мы киваем друг другу и выходим на улицу.

Не могу объяснить даже себе самой то, что чувствую. Вернее, почему я так хорошо его чувствую. Он будто бы мой, словно у меня давно-давно под кожей.

- Ну что ты? Все в норме? - повторяю, когда мы останавливаемся у перил крыльца и прохладный вечерний воздух освежает лицо и пыл.

Захар мягко проводит руками по моим волосам, убирая их за уши. Чуть склоняется, будто собираясь поцеловать. Останавливается, потому что здесь неуместно, но нежность к нему успевает опалить губы жаром.

- Устал немного, дай мне пару минут. - Только теперь он слегка улыбается. - Хотел тебя увидеть и услышать твой голос поскорее.

Непривычно слышать от него такие слова, и я моментально начинаю нервничать, словно подросток. Прижимаю ладонь к его лбу, словно проверяя температуру, сама при этом едва не вздрагиваю, так нравится его касаться, Захар быстро и как бы послушно прикрывает глаза, словно в удовольствии.

- Голова болит?

- Не болит. Немного гудит, терпимо. Спасибо.

- За что?

Он неловко пожимает плечами и снова улыбается:

- За заботу. Как ты сама?

- Нормально.

Пару секунд мы ничего не говорим и не делаем, но при этом молчание получается каким-то значимым. Словно находиться рядом и смотреть друг на друга - это уже огромный успех, буквально с кровью выцарапанный у судьбы. Мы очень осторожны в своих порывах и друг с другом, и с окружающими. Пара секунд - это недолго, но и того хватает, чтобы перечеркнуть несколько часов моих метаний.

- У меня сейчас мама, не против съездить куда-нибудь поужинать? - предлагает он, наконец.

- С Лизой.

- Разумеется, с Лизой. Я помню.

- В принципе, можно, - объявляю я полноценную капитуляцию. Повторяю потом: - В принципе.

- Отлично, - нейтрально кивает, но и как будто с облегчением.

- А что она так? В смысле, к тебе приехала?

- Вещи постирать, мама не доверяет прачечной в отеле. А, может, меня контролирует, понятия не имею.

- Ясно. ЯСНО. Ой, там же кошки Лизы! И вещи ее! И мои!

- И что?

- Твоя мама догадается, что у тебя ночевала женщина и ребёнок.

- И?

- Ладно. Если так ставить вопрос.

- Захар! Мама! - восклицает Лиза, выбегая из здания. - Я все-е-е-е!

Я тут же приседаю, проверить, нормально ли она оделась после тренировки, Захар тем временем берет ее розовый рюкзак с формой. Розовый оказывается прекрасным акцентом в его черном образе, и я усмехаюсь.

Волосы выбились из косы, и я по-быстрому поправляю прическу, после чего мы втроем отправляемся к машине Захара под аккомпанемент моего неутомимого сердца и подробной истории дочки о том, как прошла тренировка.

Мы выбираем ресторан в сорока минутах езды. Здесь неплохая детская комната, куда Лиза сразу же устремляется, заказав с моего молчаливого одобрения кучу вредной еды.

Мы сидим так, чтобы видеть ее. Когда официант, записав заказ, оставляет нас с Захаром наедине, тот берет телефон и некоторое время читает сообщения. Хмурится.

- Извини, пожалуйста, это пациенты. Мне нужно ответить по побочным эффектам от препаратов.

- Все в порядке. Я с удовольствием помолчу.

Он бросает в меня укоризненный взгляд, и я развожу руками:

- Что? Я серьёзно тебе говорю, не ты один устал в конце дня.

- Кстати, хотел спросить: тебя сильно грузят на работе?

- Хочешь поговорить с моим боссом?

Закончив, Захар откладывает мобильник экраном вниз, смотрит на меня и улыбается:

- Могу даже навалять ему.

Я прыскаю, и атмосфера как-то вдруг сама собой разряжается.

- Значит, твой брат хочет вложиться в твое дело? - почувствовав себя увереннее, вкидываю я. - Что ты об этом думаешь?

- Думаю поискать деньги где-нибудь ещё.

- Почему же?

Он пожимает плечами и делает глоток чая, который нам принесли буквально минуту назад. Тот ещё не успел завариться, но Захара, похоже, мало трогает, что он пьет практически воду с мятой. Я улыбаюсь тому, как он увлечен работой.

- Не хочу пускать семью в бизнес. Знаешь, как это бывает? Когда общение разваливается, едва дело начинает касаться бабок. С чужими проще.

- Понимаю. С другой стороны, вливания нам бы не помешали: мы бы обошлись без кредита.

Полноценное открытие клиники, а именно неврологического отделения, запланировано на первое сентября, и чтобы успеть в срок, мы планируем взять кредит.

- Он приперся сегодня без приглашения, начал строить из себя босса. Мне это нафига надо. Тебе это нафига надо. Нет, не получится.

- Подумай хорошо, - произношу осторожно, сама внимательнейшим образом за ним наблюдаю. Тоже пью пустой чай, не замечая отсутствие вкуса. Захар тянется за сахаром.

- Я уже подумал.

Официант ставит на стол высокий стакан с молочным коктейлем, щедро украшенным блестками и трубочками в виде рога единорога. Тарелку куриного супа и чашку с наггетсами. Лиза как раз разыгралась с мальчиком, но я зазываю ее ужинать и предлагаю помыть руки.

Пока идем к дамской комнате, читаю привычную нотацию, что сначала хорошо бы поесть суп, потом уже кидаться к коктейлю, бла-бла-бла и так далее. Так сильно увлекаюсь, что поначалу игнорирую знакомое лицо одного из гостей ресторана. Но мужчина так внимательно смотрит, что я едва не оборачиваюсь. Мелькает в голове: где я могла его видеть? Возможно, пациент клиники.

Когда же идем обратно, мужчина неуверенно кивает мне, я тоже киваю, улыбнувшись. Откуда-то я точно его знаю. Вот только откуда. Так много всего происходит, что память отказывается работать как следует.

Усевшись поудобнее, Лиза принимается за суп, мы же с Захаром тянемся к приборам - салаты тоже успели принести. Немного шутим, мне удается расслабиться и даже рассмеяться какой-то шутке, Захар

Именно в этот момент тот мужчина, что отдаленно мне знаком, подходит к нашему столику.

- Захар Морев, привет! Я же не обознался? - восклицает он. - Три Моря, да ну нафиг?

Захар поднимает голову, заминка длится ровно мгновение, следом улыбка узнавания растягивает его губы, хотя глаз она так и не касается, они остаются серьёзными. Захар поднимается и протягивает ладонь.

- Костян, с ума сойти. Сколько лет мы не виделись? - Едва он называет имя вслух, нейронные связи в моей голове мгновенно выстраиваются в правильный ряд, и я узнаю нашего с Захаром бывшего одноклассника Костю Курносова.

И правда, с ума сойти!

Мы не виделись с тех пор, как я переехала. Да и я особо о нем не вспоминала - не слишком запоминающаяся личность, ещё один чувак из своры Три Моря, который первым никогда не лез, ума не хватало придумать злую шутку, видимо, но всегда был рад посмеяться и поддержать толпу.

- Ты же Соня, я прав? - говорит он добродушно, будто мы дружили всю жизнь. - Ты так изменилась, я даже не поверил сначала. Ну, в хорошем смысле.

- Привет, Костя, - улыбаюсь я, тоже поднимаясь. Он тянется обнять меня, и я позволяю, правда, выходит неловко. Я не рада встрече, но не хочу показаться занудой.

- Тебя узнать намного сложнее, я все сидел и гадал: ты или не ты. Катя тоже не узнала, ты же помнишь Катю?... Мы даже поспорили. А потом Захара увидел и.… - он вдруг запинается, широко разводя руками: - Вы что, вместе теперь? Я в таком шоке, ребят. Сейчас… Катя-я! Катен, иди сюда, малышка, кажется, я всё-таки выиграл спор! Это Зимина. А ещё ты никогда не угадаешь, кто с ней.

К нам спешит Катя Бондарь - ее имя и фамилия всплывают в памяти моментально. Ряд новых воспоминаний мгновенно разблокирован.

- Захар! - восклицает она, радостно кинувшись ему на шею. После чего поворачивается ко мне: - Соня! Господи, я бы тебя никогда не узнала. Ты такая… взрослая! Красивая!

- Привет, Катя, - говорю я, тоже улыбаясь. - И правда неожиданная встреча.

- Они вместе ужинают, прики-инь, - усмехается добродушно Костя. - Вот жизнь подкидывает сюжеты.

- Ну вы даете, ребят. После всего-то.

Захар не отвечает сразу, переводит быстрый взгляд на меня, словно спрашивает, как далеко можно зайти в ответах. Если бы я сама знала.

Костя замечает Лизу первым. Смотрит на нее, потом на меня, потом на Захара.

Катя тоже смотрит широко раскрытыми глазами. На пару секунд становится так тихо, что я слышу, как Лиза стучит ложкой о край тарелки, с любопытством разглядывая нас.

- Это?... - Катя начинает и тут же осекается.

Вот жесть.

Глава 53

По лицу Захара проскальзывает тень недовольства, и я быстро произношу:

- Это моя дочь.

Специально не называю имя, чтобы не продолжать знакомство. А потом повторяю ещё раз:

- Моя.

- А, - это все, что способна выдать Катя, стрельнув глазами на Захара. - А.

- Ясно, - немало смутившись, брякает чуть более многословный Костя. - Захар, извини, если… я просто подумал… ха, забавная ситуация. - Он неловко усмехается, трет затылок. Не знает новых правил старой игры школьного лидера, растерялся, бедняга.

- Вы в Питер в гости приехали? - спрашивает Захар.

- Буквально на три дня развеяться, потом в Москву ещё на четыре. А ты?

- Я теперь здесь живу, уже несколько месяцев.

- О! Впервые слышу. И как?

- Отлично.

- Здорово.

Какой дурацкий разговор.

Лиза отставляет полупустую тарелку с супом и тянется к коктейлю и наггетсам. Воспользовавшись поводом свалить, я присаживаюсь за стол и помогаю ей с приборами, слушаю, как она жалуется на то, что не вкусно, и вообще ей нравятся другие супы и где, собственно, картошка. Бабушка кладет картошку в куриный суп.

Захар тем временем кратко рассказывает, что открывает свою клинику, принимает восторги и поздравления. Он также упоминает, что мы с ним вместе работаем. Вернее, что я работаю на него. «О, так вы что, продолжаете?...» - не удерживается Костя.

Я чуть громче болтаю с дочерью, чтобы до нее не дошли куски диалога.

Костя и Катя в свою очередь сообщают, что женаты уже два года, и что начали встречаться со встречи выпускников, которые Захар стабильно бойкотирует. И так давно они не виделись, что и не узнали его поначалу! А меня-то, меня-то вообще не узнать.

Уши горят, пока я продолжаю помогать дочери, которая давно не нуждается в помощи, радостно макая наггетс в коктейль. Ой, не спрашивайте.

Дальше - неловкая пауза. В воздухе витает необходимость принять решение: приглашать ли их за наш стол? Полагаю, Костя и Катя тоже мечутся между желанием обсудить немедленно или разжиться большим количеством информации.

В итоге мы прощаемся. Захар возвращается к своему салату, он бледен и явно погружен в какие-то, без всяких сомнений, темные мысли. Расстроен из-за того, как быстро два главных сплетника класса распространят слухи?

Не то чтобы сплетники. Активные ребята, главные организаторы любого движа. Дело в том, что Катя и Костя общаются со всеми. Я не удивлюсь, что в каком-то мессенджере (или даже нескольких) до сих пор есть чат под названием «11Б - лучшие!», и один из этих двоих там администратор.

Делаю ставку: они так быстро ретировались как раз потому, что не справились с искушением скорее обсудить ситуацию. Где это видано? Захар Морев работает с мышью. Захар Морев ужинает с мышью! Он что, сам теперь мышь?

Я не поднимаю на него глаз, даже когда он ворует наггетс у Лизы, под ее хохот макает в коктейль и отправляет в рот:

- Ну и гадость, Лиза. Как ты это ешь?

- Это очень вкусно, - хихикает она. - Ты не распробовал! Хочешь ещё?

- Но признаю, ты нашла способ восполнить недостаток соли и сахара в организме буквально мгновенно. Так что давай.

Она смеётся, протягивая ему лакомство. Я молча жую лист салата. Тут хочется немного пояснить: если бы я могла, как в кино, мгновенно брать себя в руки и дерзко протестовать всему миру, не выглядя при этом жалко и смешно, я бы это сделала ещё в третьем классе.

Моя спина каменеет, я не ощущаю вкуса еды и теряю аппетит, и не будь здесь дочери, которая раскручивает Морева

Ушла бы? Куда бы ты ушла, чмоня.

Чмоня всегда молчит.

* * *

При матери дядя Дима, конечно, делал вид, что шутит. Что он великий юморист. Она всегда громко и как будто даже неестественно смеялась над его шутками, в том числе в мою сторону.

И также, будто в шутку, защищала меня.

- А папаша-то твой где? Не хочет скинуться на театр?

- Дим, ну ты же знаешь, где.

- Чмо, ага, знаю. Ничего, дядя Дима скинется за него. Кто если не дядя Дима? Держи двести рублев, запишу на твой счет.

- А-ха-ха! Спасибо, любовь моя, что бы мы без тебя делали! Соня, что надо сказать?

- Что ее папаша чмо.

- Ну Дима! Опять ты за свое!...

Лет до двадцати я на полном серьёзе думала, что мама потеряла ребёнка, потому что я часто отказывалась идти в школу.

Только забеременев сама, поняла, какая это несусветная чушь. Как бы меня ни унижал Степа и его мать в то время, как бы мне ни было страшно перед туманным будущим, ни одной угрозы прерывания.

Пусть все женщины разные, имеют разное здоровье, но вот смотрю я на Лизу и думаю, как можно сказать девятилетнему ребёнку, что именно она виновата в потере?

Мама приговаривала, что я фантазирую понапрасну, и дядя Дима любит меня как Митю или даже сильнее. Мама всегда говорила, что Морев тоже в меня влюблен. Что я просто дурочка такая, не понимаю, когда меня выделяют.

Тогда как надо радоваться.

Радоваться. Радоваться.

Мама часто повторяла, что мой отец чмо, и что я должна стараться быть как Дима, иначе стану чмоней.

Но я была именно чмоней, и Захар никогда не был в меня влюблен.

* * *

- Можно тебя на пару минут? - раздается за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу Костю с пачкой сигарет и зажигалкой. Обращается он, разумеется, не ко мне, меня он полностью игнорирует. Захар как раз закончил с салатом и наггетсами моей дочери, и причин отказаться вроде бы нет.

Чуть дальше за его спиной стоит любопытная Катя. Они хотят обсудить меня втроем.

Точнее выяснить, как Три Моря угораздило, у них в головах не укладывается.

- Да, хорошо, как раз жду горячее. Софи, отойду на пять минут?

- Конечно.

Он вдруг касается подушечками пальцев моего подбородка. Неуместно фамильярно. Я вскидываю глаза, Захар наклоняется и целует меня в губы.

Самым натуральным образом.

Никак не ожидая, впадаю в оцепенение и не могу пошевелиться, лишь чувствую, как он делает это, прижимается своими губами к моим, чуть приоткрыв их при этом.

И нет, это не развратный поцелуй, не унизительный и не грубый. Захар не пихает язык в мой рот, не сжимает горло, не действует нагло. Он целует меня так, словно мы нормальные, и ему очень хотелось это сделать.

Точнее, словно не было ни единого шанса удержаться.

Как будто он изнемогал без касания, понимал, что это предельно неуместно, но не справился с собой и просто сделал это. Бережно и осторожно, при этом сладко и волнующе.

Он сделал это так, что на целое мгновение я забыла, где нахожусь и, что ещё важнее, кто находится рядом. Сердце забилось, затрепетало, пульс взлетел стремительно, словно самолет по взлетной полосе. В груди загорелось, щеки запылали.

- Постараюсь управиться за четыре, - проговаривает, оторвавшись от меня. - Не убегай.

Подмигивает Лизе и встает из-за стола.

Всё ещё цепенея и чувствуя, как горит лицо, я с огромным усилием заставляю себя составить из разлетевшихся в мыслях звуков слова для обалдевшей Лизы:

- Калачик, прости, пожалуйста, я не хотела тебя пугать, и Захар тоже не хотел.

- Вы что, влюбились?... - шепчет она пораженно.

- Пока не знаю. Он за мной ухаживает, но это ничего не значит. Он это зря сделал, я ему скажу, чтобы перестал.

- Ты будешь теперь жить с ним все время? - она быстро моргает, уголки губ опускаются, как было всегда в момент крайней обиды у совсем малышки Лизы.

- Нет, я буду жить с тобой всегда. Всегда-всегда.

- Но я не хочу жить с Захаром всегда. Я хочу жить с папой.

- Ты будешь жить со мной и с папой. По очереди. Все будет хорошо, я тебе обещаю. Я тебя хоть раз обманывала? Хотя бы один раз?

- Не обманывала. - Она опускает глаза.

- Лиза, моя девочка…

- А можно я поеду к папе сейчас? Давай возьмем такси.

* * *

Мария Петровна, моя несостоявшаяся свекровь, говорит, что Степа приедет с работы поздно, но она готова взять Лизу уже сейчас. Более того, ужасно по внучке соскучилась, и мы немедленно отправляемся на такси в сторону ее дома.

Захар ждет меня у магазина за углом дома Степы. Понятия не имею, как он узнал, где живет Степа, написал мне, что уже здесь и скинул точку на карте.

Приехал быстро. Намного быстрее, чем тащился наш «китаец».

И вот теперь ждет, пока я объясняю ситуацию Марии Петровне и даже пью с ней чай. Это не самый простой разговор, и мама Степы по большей части молчит, но и не критикует меня. Кивает. Обещает, что все будет отлично, и что сама отвезет завтра Лизу в летний лагерь.

Мы с дочкой тепло прощаемся, и на душе становится легче, но, когда я выхожу из подъезда, прохожу чуть дальше, к остановке, и вижу его машину, по-прежнему меня ожидающую, начинаю злиться. Очень сильно злиться.

Захар выходит из машины и делает взмах рукой, дескать, вот он я. Будто я могла его пропустить. Навстречу, впрочем, не идет. С полминуты мы смотрим друг на друга, пока я приближаюсь.

- Этот перфоманс был обязателен? - выпаливаю я быстро, но по возможности спокойно, когда между нами оказывается метр. Смотрю в глаза.

Именно ему я могу теперь смотреть в глаза сколько угодно долго. Киплю от гнева, он явно это считывает и раздраженно хмурится.

- Она сильно расстроилась?

- А ты, блин, как думаешь?

- Я, честно говоря, не подумал совсем. В тот момент мне показалось, что этот ход будет максимально удачным. Костян и Катя обалдели. Ты видела вообще их лица? - он усмехается, но снова одними губами, и мне тоже не весело.

- Нет, я смотрела на дочь.

- Черт, - он больше не улыбается. - Я не хотел.

- Да. Но дело не в этом, не в шоу.

- Серьёзно, Захар? Тебе всегда нужно было внимание. Быть первым в чем угодно, даже в идиотизме. И если кто-то удивлялся твоему поведению, пусть даже в плохом смысле, тебе надо было непременно сделать так, чтобы он прямо-таки обалдел! Впал в шок. Потерял дар речи. Остался под впечатлением. Тебе нужно все внимание, и ты его получил. Уверена, чаты кипят, все, кто хоть как-то знал тебя и меня, вовлечены в разговор. Ты звезда программы. Поцеловал Зимину!

- Я не подумал, что Лиза расстроится.

- Ты был уверен, что она обрадуется?

Он поджимает губы, и мы смотрим друг на друга. От Морева фонит раздражением с нотками ярости. И я делаю шаг вперед, потому что готова.

Ну давай. Попробуй меня поставить на место. Мои руки сейчас развязаны, поупражняемся?

Костя и Катя чертовски правы: прошло столько лет, а мы продолжаем.

Он высокомерно усмехается и открывает рот.

Глава 54

Захар усмехается ещё раз. Качает головой и снова улыбается, но не добродушно, а как-то зло, невыносимо бесяче. Достает пачку сигарет, мнет ее в руке и убирает обратно в карман.

Я так и стою, скрестив на груди руки. Поджилки, честно говоря, трясутся и ещё как, но мне важно узнать, что будет дальше. Так важно, что я ни за что не прерву этот разговор.

Впиваюсь взглядом в его лицо, словно прикованная невидимыми цепями. И так он мне в этот момент нравится, таким красивым кажется, что я окончательно тону в пучине темных чувств и желаний, убеждаясь, что поехавшая.

- Как ты меня бесишь, Соня, - произносит он в той самой своей манере, родом из детства. Мурашки бегут по коже. - Как ты меня бесишь, ты себе даже не представляешь. И как же сильно мне это нравится. Это ты тоже, сто процентов, не представляешь. Жесть. Соня, - он разводит руками, - жесть какая-то, я, блин, что делаю у дома твоего бывшего мужика? Сколько минут уже караулю тебя? Думаешь, я хоть раз раньше так делал? Черт, - он резким машинальным движением лохматит волосы. - Нездоровая ситуация. Я на крючок попался, но при этом не соскользнуть пытаюсь, а сам изо всех сил держусь за него.

- Ты что хочешь-то сейчас? - сдвигаю брови, разволновавшись, потому что услышала совсем не то, что ожидала.

- Я… должен поставить тебя в известность, Соня, что сообщил Косте с Катей, что, кажется, влюбился в тебя. А сейчас я хочу с тобой помириться.

Он говорит это и не отводит глаза, и оттого, от этой внезапной смелости и откровенности, кажется ещё красивее, чем минутой раньше. Я как-то странно сама усмехаюсь и начинаю нервно поправлять его волосы, будто опасаясь, что кто-то из случайных прохожих увидит, какой он красивый, когда лохматый.

Как будто именно это сейчас важно. Моя неуместная ревность.

Захар не отстраняется, терпит и добавляет:

- Но не знаю, как это сделать. Как с тобой мириться, Соня? Я опять накосячил. У меня нет, блин, светлой стороны, чтобы показать тебе ее. Все какие-то темные. Я ищу, копаюсь-копаюсь в себе, но ничего там нет хорошего.

- Зачем ты так сказал им? - Я сильно сжимаю губы, чтобы скрыть все усиливающееся волнение.

- Потому что это правда.

Ошалев от признания, я, разумеется, делаю единственное, что возможно в такой ситуации: полностью его игнорирую. Вздыхаю и выпаливаю:

- Мне показалось, что ты опять что-то доказывал классу за мой счет. Ладно, за мой. Черт с ним. Но ещё и за счет моего ребёнка, поэтому ужасно сильно разозлилась. Я не дам в обиду своего ребёнка, она хорошая девочка, - слезы начинают жечь глаза, и я отдаю себе отчет, что прямо сейчас они не о Лизе. Вернее, о Лизе, но лишь наполовину о ней. Но пятьдесят процентов как минимум эти слезы обо мне и о том, что держу в себе столько лет, не выпуская. Стыдясь. Боясь, как огня, что сведут страхи в шутку.

Он дергается.

- Я не буду обижать твоего ребёнка. Извини меня, пожалуйста, я не подумал. Я просто не подумал.

Я была готова к чему угодно, но только не к извинениям. Растерявшись окончательно перед его капитуляцией, произношу:

- Лиза мечтает, чтобы мы со Степой помирились и поженились. - Едва произнеся это, тут же пугаюсь: не воспримет ли Три Моря желание моей дочери за мое собственное? Что если Захар решит в тридцать лет вдруг для разнообразия стать благородным и уйдет в сторону ради счастья моего ребёнка? Мгновенно очень сильно запаниковав (сильнее даже, чем ожидала), я хватаю его за рукав.

- Ясно, - говорит он. - Я понимаю.

Да нет же!

- Она пока не понимает, что это невозможно. Захар, она маленькая - многого пока не понимает и видит угрозу не в тебе конкретно, а в изменении устойчивого образа жизни.

Он моргает, осмысливая.

- Я не собираюсь ухудшать ваш образ жизни. Я бы старался его улучшить, - он неловко пожимает плечами, словно это слишком мило для его стиля. Это правда, чересчур, но оттого он кажется ещё прекраснее. И я второй рукой хватаю его за другой рукав.

- Я знаю, - вдруг произношу с жаром. - Но Лизу надо готовить к таким новостям. Если ты хочешь большего со мной, то ее нужно готовить. Я бы могла… не знаю, начать. Если ты хочешь.

- Ещё есть шанс спасти ситуацию?

- В зависимости от того, чего мы собираемся добиться. Ты рассказал о нас Косте и Кате, это было точно зря.

- Мне не понравилось, как они на тебя смотрели. Ты так прекрасна, это было незаслуженно.

- Пожинай плоды, - усмехаюсь, отметив про себя комплимент.

- Не нравятся мне эти плоды. Я все исправлю.

- Мне плевать. Честно, мне давно плевать на прошлое и на мнение этих людей. Вокруг столько людей, Захар! Ну считают некоторые меня тряпкой, ну не смогла я себя отстоять в то время, да плевать! Да мне-то что! Давай подумаем о будущем.

Захар кивает и, оглядевшись, для начала приглашает сесть в машину. И я, также для начала, принимаю приглашение, а то мы начинаем кричать прямо на улице.

Пока пристегиваюсь, режусь о мысль: он не может любить меня.

Это просто невозможно, потому что противоестественно. Как можно любить того, кого считаешь жалким?

И я не могу игнорировать, что именно с ним был лучший секс в моей жизни. Горячий, как кострище, и бесконечно сладко изматывающий. И я даже думаю, что это тот самый секс, который, наверное, бывает несколько раз в жизни с особенным человеком и помнится до гроба. Когда люди не могут быть вместе, совсем не могут, но так трахаются, что душа, сердце в клочья. Когда не стараешься, а берешь и отдаешь. И дрожь, дрожь по телу. Наверное, в том числе от понимания, что больше такого не случится.

Наверное.

Как он может любить меня? В смысле в рутине: жить со мной, каждое утро и вечер видеть меня, выходить со мной в свет. Всему миру объявить.

А как могу я? Как признать, что я все это перетерпела, а теперь ему завтраки готовлю и во сне обнимаю? Как я могу-то?!

Бред.

Все бред.

- Мам, привет!... - Он прижимает телефон к уху, слушает и морщится. - Да, я знаю, что у меня в квартире женские и детские вещи. - Подмигивает мне быстро. - Ну а почему я должен рассказывать?... И что? Просто не трогай их. А, я понял, давай вызову тебе такси?... Нет, сегодня не смогу отвезти в отель. Ладно, я понял… хорошо. Хорошо, не нервничай только. Я приеду где-то через час.

Сбрасывает звонок и поясняет:

- Она редко ко мне приезжает, и ей хочется обсудить встречу с Виктором.

- Понятно. Ну если будут какие-то изменения по финвопросам, ты поставь нас с Ольгой Андреевной в известность. Я понимаю, что ты советуешься со своим финконсультантом Еленой, и она молодец, но я тоже должна знать.

- Конечно, - он размышляет о чем-то. - Ты побудешь дома, пока я отвожу маму в отель? Я вернусь и заберу тебя.

Не знает, куда меня деть.

- Слушай, а докинь меня до отеля. Я знаю один недорогой, это будет удобно. Правда удобно.

- До отеля? - Он явно не понимает. А потом как-то внезапно хмурится: - Почему?

- Я хочу побыть одна и обо всем подумать.

- Не хочешь к себе домой?

- Наверное, пытаюсь отсрочить неприятный разговор. Не хочу показаться неблагодарной, но уж очень тесно жить такой большой компанией.

- Твои родственники не собираются уезжать?

- Да вот как будто нет. Эта квартира наполовину бабушкина, и она не против, чтобы мама в ней жила. Получается, мне придется выступать только от имени своей половины. А я все надеюсь, что само решится. Они вообще-то редко приезжают, года три не были до этого. Ну и если приезжали, то мама с Митей и то на неделю, на каникулы. А тут живут и живут, - я даже посмеиваюсь, стараясь свести в шутку.

- Ты не хочешь идти к себе же домой, разве это правильно? - нейтрально размышляет он.

Тем временем заводит машину, выруливает на дорогу.

- Наверное, нет. Во мне борются две стороны: я очень благодарна дяде Диме, он содержал меня много лет, пока я не начала работать. Кормил, одевал, о чем мне постоянно напоминают, - усмехаюсь. - Хотя чужой мне по крови. И я должна отдавать долги. Но когда он рядом, мне прямо плохо. И мне придется сказать, что им пора.

- Расскажи подробнее.

- В его действиях есть что-то… - я вдруг вспоминаю слово, которое случайно подобрала для действий Виктора, и которое сейчас как нельзя хорошо ложится на контекст: - липкое.

- Например.

- Эти его шуточки постоянные, недопустимые. Раньше он подшучивал, что я нищая и безотцовщина, а теперь… В прошлый раз, когда я готовила завтрак на кухне, а мама была в ванной, он прошел мимо и… черт, прикинь, он шлепнул меня по заднице…

Машина сбрасывает скорость и заворачивает на парковку у магазина. Я сначала не понимаю, а потом, когда Захар поворачивается ко мне, вдруг все осознаю. И холодею до костей, следом бросившись в жар.

Клянусь, я никогда не видела его в таком бешенстве.

Богом клянусь. А я, уж поверьте, видела миллион оттенков его ненависти и презрения.

- Захар, ты чего.… Захар?

- Этот ублюдок тронул тебя?

Его глаза бегают. В них горит адское пламя какого-то абсолютного понимания. Эмоций столько, что они, словно ножи, режут мою душу. И я подаюсь вперед, будто специально напарываясь, жадно их поглощаю, потому что никто раньше не был в ярости за меня. Морев напрягается всем телом и бледнеет. Мои руки дрожат.

И губы, кажется, тоже.

Он смотрит, мое сердце колотится. Он не сводит все в шутку, он в диком бешенстве.

- Ты почему сразу не сказала?

- Я… просто… не знала, что ты… захочешь это знать. Я собиралась сама решить. Как обычно.

Его прищур вызывает яд в душе, и я вдруг осознаю, что он мне сказал ранее.

Что, кажется, влюбился в меня. Он влюбился в меня?

Он влюбился.

Захар качает головой, заводит движок и выдает:

- Я его уничтожу.

Глава 55

Захар

Вспышка ярости ослепляет, и я готов действовать.

- Да боже, боже мой!... Ты можешь успокоиться? Прямо сейчас сделать вдох-выдох! - в панике тараторит Соня. - Захар, Заха-а-ар. Захар Морев, стоп!

Соня касается моего лица, и, если в любом другом случае это доставило бы мне удовольствие, сейчас - я отшатываюсь, словно обжегшись. Она делает это снова и снова, берет меня за руку.

- Давай поговорим. Ты можешь поговорить? Ты пугаешь меня, Захар, две минуты!

Я поворачиваюсь. Она вновь тянется, и я вдруг смиряюсь. Киваю, и она гладит мои щеки, проводит пальцами по затылку, и будь мы в другой ситуации, я бы закрыл глаза от наслаждения. Мне приятно на нее смотреть, при этом пульс скачет, и внутри лишь яд и горечь.

- Надо было сразу мне сказать, - повторяю я.

- Кого ты собрался уничтожать? Ну боже мой, он старый дурак ещё и на инвалидности. Пенсионер. Что ты ему сейчас сделаешь? Морду набьешь? Он едва ходит. Помрет, чего доброго.

- Едва ходит, но руки распускает.

Ярость новой волной прокатывается по телу, я едва могу это контролировать.

- Какие у тебя глаза бешеные. Захар, слушай, Захар. - Соня специально повторяет мое имя снова и снова, видимо, догадалась уже, как мне нравится ее голос, а когда она ещё и по имени меня зовет, так это какой-то особый вид удовольствия. Пользуется запрещёнкой. - Ты не должен закапывать свою карьеру из-за него. Ну послушай только, у нас с тобой прошлое, они его выкрутят и заявление на тебя напишут. Что тогда? У тебя рецидив будет, вот что. Ты его как увидишь, у тебя самого рука не поднимется. Старый больной хрен.

В моей памяти он достаточно молодой и крепкий мужчина, я видел его в школе ещё. С тех пор прошло больше пятнадцати лет.

- Да блядь.… - тру лоб и смотрю на Соню. Выражение ее лица несколько остужает, и я отдаю себе отчет, что нахожусь в каком-то больном, практически маниакальном состоянии. Я действительно жажду крови и расплаты. Слово-то какое - возмездие. Красивое, только бестолковое. Как бы сделать так, чтобы я был как сейчас, а они - на двадцать лет моложе? Я ощущаю что-то вроде отчаяния: - Почему они все состарились к тому времени, как я вырос?! Довели себя до слабости. Чтобы рука не поднялась. Чтобы даже голос было стыдно повысить. А раньше я был слишком слаб, чтобы сделать хоть что-то.

На мгновение я ощущаю на себе всю тяжесть вины и пораженно качаю головой.

- Ты не был слабым. Ты тоже был ребёнком.

Снова качаю головой - она не понимает.

- Сильные не самоутверждаются за счет других. Я был слаб, и мне чертовски жаль, Соня, что так случилось. В отличие от меня ты всегда была цельной. Хотя и продолжаешь стыдиться перед людьми, которые вообще этого не достойны.

Разумеется, от меня не укрылись ее смущение и стыд перед одноклассниками, будто за факт своего существования,

- Захар, я не знаю, что сказать. - Она плачет. - Мне тоже жаль, мне так сильно жаль. Я с тобой хоть и не согласна в отношении себя - ты буквально меня шокируешь - но мне так жаль. Что мы оба тогда не справились.

В голове вдруг всплывает воспоминание. Странно, я не думал об этом пару десятков лет, а именно сейчас представил как наяву. Что-то в Сониной мимике дало ход цепочке ассоциаций.

- Я чертовски хотел попасть на тот твой день рождения во втором или третьем классе… когда ты лично делала для всех пригласительные, помнишь? В первый и последний раз, как ты меня пригласила. Я даже тебе подарок купил.

- Серьёзно? - восклицает она, вдруг встрепенувшись и покраснев, словно от смущения. Автоматически хочется отвести глаза, потому что мне сложно выносить такие сильные и острые эмоции, но я этого, вопреки устоявшейся привычке, не делаю. Лишь любуюсь ею.

- Мы с мамой ходили в магазин. Но не получилось.

- Почему?

Меня наказали, я был тогда просто убит горем и даже рыдал, потому что все собирались на этот праздник к новенькой, только о нем и говорили. Но отец пришел в дрянном настроении, и его взбесила моя довольная конопатая рожа.

Мне вдруг хочется поделиться с Соней тем днем, но порыв гаснет так же быстро, как вспыхивает. Слишком откровенно. И все же я пытаюсь это сделать. Я только признался в слабости, и терять уже вроде как нечего, но я не могу. Слова не произносятся.

- Ты сказал в школе, что не пошел, потому что тебе стремно общаться с очкастыми. А я тоже хороша, ответила, что была рада, что ты не пришел. Что это был лучший подарок.

Усмехаюсь.

- Так почему ты не пришел?

- Изменились планы у родителей. Но я хотел.

- А какой был подарок? - она затаивает дыхание, словно ей вот сейчас исполняется девять.

- Мы купили пазлы со щенками и какой-то набор для кукол, я не помню уже, мама выбирала.

- Я очень любила пазлы, и мне бы точно пригодился набор для кукол.

- Я куплю тебе пазлы. Хочешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Чёрт, я куплю тебе всё.

Вообще все, что только захочешь.

- Хочу.

Она улыбается сквозь слезы, и я больше не могу держаться на расстоянии. Беру ее за руку, и мы целуемся. А пока делаем это, эмоции слегка остывают, желание мгновенной мести уступает место расчету. Обычно я продумываю все свои действия наперед до мелочей, здесь нужно также. Аффект блокируется личной выгодой. Привычка, кстати, тоже из детства.

- Прости, что вывалила на тебя это, - говорит Соня. - За меня никто никогда не заступался, и я не ожидала, что ты захочешь. Выглядело, будто я тебя провоцирую. Я не хотела, я просто…

- Ты можешь мне рассказывать. Каждый раз, когда тебе стыдно, страшно или неприятно. Даже если кажется, что это ерунда. Посмотри на меня, Соня: я не наломаю дров. Я расчетливый и, будем честны, не самый хороший человек. Я не полезу в драку, которая разрушит мне жизнь и оставит тебя одну разгребать последствия. За меня тебе точно не надо бояться.

- Хорошо. Ладно. Фух. Я сейчас успокоюсь и придумаю, что делать.

- У меня есть идея: пора перестать делать вид, что все нормально.

- Что ты имеешь в виду?

- Я больше не буду ни прятаться, ни подстраиваться. Твоя семья, моя - без разницы. Твои родственники здесь? Прекрасно. Мои тоже. Познакомимся. Я объявлю всем, что мы теперь вместе. И на правах твоего мужчины поговорю с этим дядей Димой. С твоего разрешения, конечно, - и жду напряженно реакции.

- Будет скандал, - она медлит, но не отказывается.

- Возможно, но прятаться и молчать ещё хуже. Я тебя люблю, и я никому не позволю тебя мучить.

Глава 56

Соня

Утром перед встречей Захар просыпается ни свет ни заря и все это время болтает по телефону в кухне. Я слышу его приглушенный голос через закрытую дверь и сквозь сон, он веселый, и я продолжаю дремать, улыбнувшись.

Выходя из душа, отмечаю по аппетитным запахам, что он начал готовить завтрак.

- М-м-м-м, что же там, что же там… - заглядываю через плечо, и Захар приобнимает меня одной рукой, продолжая говорить с приятелем-коллегой. Целует меня в лоб, помешивая скрэмбл

- Доброе утро, присаживайся, - говорит полушепотом. - Сейчас будем есть. Я заканчиваю, - имея в виду разговор.

- Ты во сколько проснулся? - шепчу одними губами.

- Не помню. - Подмигивает и продолжает обсуждать.

Счастливый - будто в лотерею выиграл. Дело в том, что на наш рынок наконец-то поступил новый препарат от мигрени, который давно активно используется за границей, и вот наконец мы тоже сможем им пользоваться. По случаю столь грандиозного события у Морева рабочий созвон, где они онлайн чуть ли не поздравляют друг друга с самого утра. Многие из его друзей живут и работают по красноярскому времени, полагаю, поэтому он и соскочил чуть свет.

Захар галантным жестом предлагает мне тканевую салфетку, я смеюсь, и он ставит передо мной стакан воды.

- Как сытно сегодня в вашем ресторане, - усмехаюсь я.

- Погоди, женщина. Откуда столько нетерпения?

И, зажав трубку щекой, чистит авокадо. Пользуюсь моментом и любуюсь его мимикой, смехом, блеском глаз. Глаза у него - завораживающие, раньше я никогда не думала об этом серьёзно, но теперь поняла: один глаз каре-зеленый, другой голубой - это же скалистый берег с травянистыми склонами и дикое море. Не глаза, а картина.

Искренне не понимаю, зачем он носит линзы. Необычность его внешности вкупе с высоким ростом и мужественностью создает убойное сочетание. Тем временем Захар прощается и откладывает мобильник экраном вниз.

Дальше время - только для нас, и я внутренне подбираюсь. Немного ерзаю.

- Я приготовил на свой вкус, ничего? - спрашивает он, ставя на стол две тарелки и падая на стул напротив.

Хватаю вилку и киваю с энтузиазмом:

- Отлично. - Я не слишком пока голодная, но благородные порывы надо поощрять. - Продолжай в том же духе. И никогда не сомневайся - еда не пропадет.

- Мелкая, а прожорливая, оказывается.

- Я не мелкая, это ты здоровый, под два метра, конь, прости Господи, когда успел так вымахать.

- Меня хорошо кормили, - пожимает плечами. - Я всегда любил вкусно поесть.

- Твоему брату это не помогло. Или ему готовили отдельно?

- Ну он не карлик же, - слегка прищуривается, и я отмечаю себе эту реакцию. - Нормального среднего роста.

Это правда, Виктор где-то метр восемьдесят.

- Кстати, - делаю вид, что ничего не замечаю, - когда ты его перерос?

- Лет в пятнадцать, наверное. Примерно в то же время я пошел на свою первую спортивную секцию по боксу. О, ты знала, что у меня потом появилась собственная?

- У тебя? Серьёзно?! Так я могла сейчас работать не в клинике, а в организации каких-нибудь боев! Вау!

- Почему это?

- Ну мы же должны были встретиться. Выбери ты спорт, непременно бы поднялся в этой области. - Мечтательно закатываю глаза: - Моя жизнь могла бы быть совсем другой. Меня бы окружали спортивные мужчины.

Он смеётся:

- Ты так веришь в меня?

- Ага. Кстати, рада, что у тебя хорошее настроение.

- А у тебя не очень? Волнуешься?

- Не представляю, как пройдет этот день. Вариантов, правда, масса, и от некоторых волосы шевелятся на затылке.

- Этот день мало что может испортить.

- Потому что препарат вышел на рынок.

- Потому что препарат, выход которого трижды откладывали, выходит на рынок, - поправляет с улыбкой. - Я буду рядом.

- Я знаю.

Мне сложно побороть трепет, который испытываю, и я выпускаю его на свободу. Благоговейный страх, смешанный с глубочайшей эйфорией - вот она моя жизнь.

* * *

Мы долго думали, как организовать встречу «икс», в конце концов, Захар предложил парк.

Я совершенно серьёзно, не смейтесь. Хотя смейтесь сколько угодно, я сама нервно хихикаю.

Плюсы - в отличие от ресторана, под рукой не будет колющих и режущих предметов, зато периметр постоянно мониторят полицейские, готовые кинуться на помощь.

Минусы - есть свидетели. С другой стороны, в рестике они бы тоже были, а снимать целый зал накладно и как будто странно.

В гости же никто ни к кому не пойдет, это совершенно исключено. Там и колюще-режущие, и уединение, и этаж высокий…

Сложнее всего было подготовить бабушку. В ее возрасте сюрпризы как будто не лучшая идея, поэтому с ней единственной я поговорила заранее. Это был странный и долгий разговор, я старалась избегать дешевых фраз, дескать, «он изменился», «он теперь хороший» или что-то в этом роде. Сказала, как есть: он защищает меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Изначально я планировала познакомить ее с Захаром на даче, но она попросила его не переступать порог. Так себе встреча. Он сидел в машине, пока мы беседовали. Она… не смогла. Увы.

Только смотрела на меня взволнованно.

Да, тот самый неадекватный и взрывной, теперь спокойный и вдумчивый (сама увидишь!).

Да, по нему полиция плакала, сейчас он с детьми работает (вот увидишь).

Да, он и сейчас никого не боится. Но методы изменились (взгляни своими глазами).

Баба Галя согласилась прийти в парк, но с одной лишь целью - убедиться, что я окончательно спятила.

В условленное время я приезжаю в назначенную точку. Почему-то совсем не нервничаю. Странно, но, когда решение есть, пусть и дурацкое, паника отступает. Следуешь плану.

Итак, первым я вижу Митю, он самый высокий и лохматый, поэтому выделяется из толпы. Следом идут мама, дядя Дима с тростью, бабуля. Машу им и бормочу: хуже быть не может. Хуже - уже было.

Намного хуже у меня уже было. Так что теперь вперед, к светлым горизонтам.

- Привет! - машу снова, когда расстояние сокращается.

- Соня! Приве-е-ет! - мама крепко обнимает меня за шею, целует в щеку. Митя тоже хлопает по плечу:

- Сестренка, привет. Я успел соскучиться.

- Да, что-то ты совсем нас позабыла, ночуешь где-то.

Дядя Дима тоже радостно и вполне доброжелательно улыбается. Хмурится только бабуля, потому что знает, какую подставу я им устроила. И у меня, конечно, екает сердце.

Отношения с близкими - самая сложная и спорная штука на свете, на каждый плохой момент приходится с пяток прекрасных, отсюда метания, сомнения и неуверенность в собственных ощущениях. Ну вот же, хорошо все. Может, я выдумываю? Я годами металась.

- Какой план? Прогуляемся и где-то перекусим? - спрашивает мама. - Парк очень красивый.

- Давайте. Но сначала я бы хотела вас кое с кем познакомить. - Я готовилась к этому разговору, поэтому слова складываются в предложения сами собой. - Я снова

- Соня, ты нас пугаешь, - мама пытается улыбнуться. - Что за официальный тон? Мы же семья. Давай как-то по-простому.

- Показывайте этого парня, а то ты и правда нас забыла, ночуешь где-то, - улыбается дядя Дима. - Я должен понимать, кто снова пудрит тебе мозги.

- Дима! Ну почему сразу пудрит? - толкает его локтем мама. - Возможно, там как раз любовь.

- Ну-ну-ну.

- Дима!

- Уверен, мы сейчас удивимся, - говорит он с насмешкой.

- О, ещё как, - вдруг встревает бабушка.

Прикусываю язык, убедившись, что все делаю правильно. Две минуты в кругу семьи, и я изо всех сил высматриваю Морева.

- Главное, чтобы не очередной проблемный, - добродушно добавляет Дима. - Ты у нас барышня с приключениями и бонусом, так сказать.

- Дим, ну хватит.

Лиза сегодня с отцом, поэтому я не против, когда Захар подходит и целует меня.

Глава 57

Мама и дядя Дима узнают его не сразу. В первую минуту я даже вижу в их глазах доброжелательное любопытство. Митя впервые отрывается от телефона, если не считать момента, когда мы привычным жестом толкнулись плечами при встрече. Хотя тогда он тоже косился в экран.

Блаженная пара секунд, в которую им и в голову ничего не приходит.

- Моя мама Татьяна Васильевна, Дмитрий Иванович, Митя, Галина Семеновна, - перечисляю имена я. - А это Захар Морев. Тот самый.

- Здравствуйте, - произносит Захар уверенно. Не заискивая, не извиняясь, но и без вызова. Кивает и смотрит на меня.

Я знаю, что он может легко перехватить микрофон и вести разговор сам, более того, ему хочется сделать это. Он же звезда.

Но Захар молчит, терпеливо ждет, пока я соберусь с мыслями. Он снова делает усилие ради меня, и я умираю от понимания, как сильно влюбилась.

- Впрочем, вы уже знакомы. Заочно - точно, - говорю я. - Вы знаете, что мы встретились не так давно, столкнулись на работе, потом попали в аварию, потом… - даю себе передышку на вздох, - мы начали много общаться, много говорить, спорить, ссориться и снова говорить. Пока не поняли друг друга. Может быть, вам покажется это странным, но теперь мы встречаемся. - Я бросаю взгляд на Захара, его лицо спокойно. - Возможно, у вас есть вопросы.

Бабуля смотрит на него очень внимательно. Она хорошо собой владеет, но я вижу в глазах смесь ненависти и презрения, которые, в общем-то, она и не собиралась прятать. Безусловно, Захар тоже это видит. Хоть он и уверяет, что не эмпат, но мне кажется, ему только хочется быть безразличным. Это броня. Вот только не всегда или, вернее, не от всех людей удается отгородиться.

Мама пялится и молчит. А вот дядя Дима как-то сразу дергается, хмурится, достает сигарету.

- Ну привет, Захар, - Митя отмирает первым. Пожимает протянутую Захаром руку. Его явно впечатлило, что Захар выше ростом, обычно эта шпала смотрит на всех сверху вниз. - Почему все молчат? Я чего-то не знаю? - Он хмурится.

- Знаешь, Митенька, - говорит бабуля. - Просто не сопоставляешь.

- Соня, ты меня просто убила, - разочарованно тянет дядя Дима. - Убила наповал. Ну привет, Захар Морев. Попытка уничтожить девочку номер два?

- Теперь двигаемся только к свету, - отвечает Захар, он не протягивает руку, напротив, скрещивает их на груди.

Митя хмурится, чуть позже по его лицу проскальзывает понимание, и я объясняю:

- Я знала, что вы будете удивлены, но дальше тянуть глупо. Мы с Захаром преодолели конфликты, и, надеюсь, у вас тоже получится.

- Это были конфликты? Не травля? - восклицает Митя.

- Травля, - поспешно соглашается Захар. - С моей стороны травля. Но Соне больше никогда не придется от меня защищаться. Я обещаю.

- А я знала! - восклицает мама с каким-то бурным, неожиданным воодушевлением. - А я знала, что этот рыжий ершистый мальчишка был с детства влюблен в нашу Сонечку! У меня опыт, я разбираюсь, я сразу поняла. - Она хлопает в ладоши. - Мальчишки не умеют проявлять симпатию, вот и дергают за косички, но со стороны-то видно.

О, Боже.

Вот так легко она обесценила весь мой путь. Просто рыжий ершистый мальчишка не умел выражать чувства. Захар собирается что-то возразить, но я одергиваю его за рукав, потому что отчетливо понимаю: ее реакция больше не разрушает меня.

Может, немного ранит, но точно не до слез и боли.

Мой пульс ровный, если бы не баба Галя, я бы вообще не беспокоилась. Вот так раньше человек был для меня всем, а теперь ее слова воспринимаются едва ли не как фон.

Я поражаюсь переменам: трудно переоценить, как раньше было важно ее мнение, я так сильно хотела ей объяснить то, что чувствую. Иногда мне казалось, что быть понятной - единственное, о чем можно мечтать.

- Как бы там ни было, - говорю я, - если не можете поддержать меня, то я бы хотела попросить не препятствовать нашим отношениям.

Наши с Захаром пальцы переплетаются, и он обращается к моей маме:

- Я не думаю, что все так просто.

Но та его не слушает, куда там. Она светлеет с каждой секундой, распрямляет плечи, будто с ее шеи, наконец, сняли ношу. По всему выходит, что именно мама была права: ситуация не была такой уж серьёзной. Ничего страшного со мной не случилось.

- Я предлагаю прогуляться до кафе, - Захар показывает направление, - хочу представить вас и Соню моим родным. Больше никаких секретов.

По нашему плану его родственники должны ждать нас на террасе у фонтана.

Против выступает только дядя Дима, но мама берет его за руку и упрашивает, у нее такое хорошее настроение, что немыслимо даже пытаться удержать ее на месте.

Из-за дяди Димы мы идем медленно, за это время я успеваю услышать много чего. У мамы есть такая особенность - заполнять болтовней паузы, даже если говорить не о чем. Мой гнев поначалу усиливается, он достигает пиковой точки, когда она произносит «а вот не уехала бы в Питер, может, вы бы в старших классах уже начали встречаться». А потом срывается и падает вниз.

Становится ее жаль.

Захар держит меня за руку, иногда сжимает пальцы. Под тяжелыми взглядами бабули ему, очевидно, неуютно. Пару раз он пытается с ней заговорить, но она отсекает парой хлестких фраз.

Его мама - Нина Александровна - выглядит как модель из рекламы сети элитных европейских отелей для богачей. Ей пятьдесят пять, но издалека ей легко можно дать на двадцать лет меньше. Тонкая фигура, копна рыжих волос, эффектное платье, множество аксессуаров и большие темные очки. Рядом с ней сидит Виктор Григорьевич и ещё одна семейная пара лет шестидесяти.

При приближении нашей делегации мама Захара берет бокал вина и делает большой глоток. Она встает в самый последний момент, а во время знакомства (если можно так выразиться, заочно-то все всех прекрасно знают) не снимает очки.

Она держится неплохо, и, надо отдать должное, даже пытается скрывать презрение, которое к нам всем, очевидно, испытывает.

Мне немного стыдно, когда мама пытается расцеловаться с ней в щеки, и та заметно отстраняется.

Пусть мы пришли мириться, но не так же быстро капитулировать. И уж, наверное, не с нашей стороны.

Наконец, присаживаемся. Стулья шумно двигаются, но я различаю, как Захар, склонившись к своей маме, едва слышно произносит: «Умоляю».

Она поджимает губы и кивает. В какой-то момент мне кажется, что она не снимает очки, потому что всю ночь проплакала от одной мысли, что Захар начал со мной встречаться.

Вчера он ездил к ней в отель, полагаю, произошел разговор. Я в это время приглашала своих на прогулку.

- Ну что ж, дети мои, - произносит Нина Александровна. - Раз вы уже все решили, нам, видимо, остается только заказать вина.

Глава 58

Подходит официант, и на несколько минут мы сосредотачиваемся на выборе блюд и напитков. Небольшая и столь необходимая передышка.

Виктор и Митя не отрываются от телефонов, со стороны даже может показаться, что они переписываются друг с другом. Шучу, конечно. Есть подозрение, что Виктор Григорьевич ведет для кого-то прямую письменную трансляцию.

- Что ж, - повторяет мама за Ниной Александровной, когда официант, проговорив заказ, удаляется, - дети ссорятся, мирятся, взрослым остается подстроиться.

Все молчат.

Разговор не клеится. На похоронах и то веселее. Вилки и ножи на столе острые, металлические - тут мы промахнулись.

Ситуацию неожиданно спасают друзья матери Захара, чуть позже я узнаю, что это родители той самой Оксаны. Они проявляют инициативу и начинают нейтрально-доброжелательно расспрашивать меня о работе, дочке и увлечениях. В другой ситуации я бы задумалась, не на допрос ли попала, но сейчас это уместно, и я с улыбкой отвечаю.

Они не пытаются смутить или обидеть, им правда хочется узнать обо мне хоть что-то. Мама Захара тоже слушает, но при этом как будто не может себя пересилить. Она заказывает уже третий бокал и громко сетует, что дешевле было взять бутылку. Солнце светит скудно, но она не снимает очки.

Я пытаюсь убедить себя, что это привычка из Марокко, где она в последний год проводит много времени.

- … Да, Захар не стал портить трудовую, поэтому моя должность не изменилась, - заканчиваю я весело. - Вот так тоже бывает.

- Директор директоров, - усмехается Виктор.

- Значит, ты так и работаешь в «Искреннем Сердце», - восклицает моя мама. - А все эти поездки на собеседования? Созвоны? Тесты?

- Все правда. Я долго искала другую работу, но в итоге пришла к решению оставить все как есть. Мы… поладили с боссом.

Черт, так себе прозвучало. Нина Александровна слегка морщит нос.

- Ну и славно, и работайте вместе, раз получается, - пытается сгладить мама.

- Главное, чтобы всем было удобно, - добавляет Нина Александровна. - Захар, как вы понимаете, привык к определенному уровню. И клиника у него соответствующая. Я недавно была на экскурсии - впечатляет. Не семейная лавочка, конечно. И не место для случайных решений и сентиментальных порывов.

Я знаю, что она приезжала в клинику вчера утром. Мы не пересекались, мы с Ольгой Андреевной как раз ездили к подрядчикам. Нина Александровна продолжает:

- Захар взял лучшее от меня и Григория: амбиции, дисциплину, вкус... Я каждый день прихожу в шок от мысли, что в столь молодом возрасте у него настолько серьёзный подход к работе и миссии. У Захара есть миссия, вы знали? О, вы вряд ли в курсе, что двадцать процентов населения планеты страдает от головной боли. Боль - огромный рынок, хотя слово «рынок» Захар терпеть не может. Особенно, кстати, женская боль. Его пациентки, насколько я понимаю, очень к нему привязаны.

- Женщины чаще сталкиваются с мигренью, - ровно поправляет Захар, судя по всему, он привык к дифирамбам. - Но мужчин среди пациентов тоже достаточно.

- И все же. Захар не просто открыл очередную частную клинику с красивой вывеской. Он спасает людей. Моему сыну слишком рано пришлось понять, что такое боль, и теперь он, как ни странно, умеет с ней работать лучше большинства. В Петербурге, уверяю вас, ничего сопоставимого нет.

- Мама, пожалуйста, - усмехается Захар, - моя травма - это не конкурентное преимущество.

- Я разве не права? Ты уникален, Захар. И я это говорю не потому, что я его мать, - она оглядывается на друзей в поисках поддержки, и те искренне кивают.

Виктор, отвернувшись, закатывает глаза, но я замечаю это и отчетливо понимаю, что ненавижу его. Такое сильное чувство к столь малознакомому человеку.

- Мам, ты пытаешься сейчас меня продать? - уже без улыбки спрашивает Захар, и все смеются.

- Она ведь права, - говорю я примирительно. - Клиника едва сводила концы с концами при прежнем руководстве, а теперь у нас записи битком.

- И прежней команде, - втыкает в меня шпильку Нина Александровна.

- Из прошлой команды остались лучшие. По мнению Захара, конечно, - парирую я, с трудом гася порыв прибавить к его имени эпитет «уникальный». Помним: ножи и вилки - острые, бокалы - стеклянные.

Приносят еду, и следующие

А потом происходит следующее.

На веранде мы отдыхаем, конечно, не одни. Здесь действительно очень красиво, да и погода настолько прекрасная, что даже в будний день парк полон людей. Куда ни глянь, гуляют парочки и компании, бегают веселые дети. Поблизости бьет фонтан.

Захар закрывает счет, мы встаем, направляемся к выходу и уже готовимся попрощаться и разойтись в разные стороны, явно выдохнув и мысленно перекрестившись, как вдруг мимо проносится мальчик лет девяти.

Он воинственно вопит и едва не врезается в меня, но в последний момент делает крюк к фонтану. Следом несется девочка. Догнав товарища, она брызгает в него водой из бутылки. Мальчик начинает психовать, привлекая ещё больше внимания, девочка смеётся и выливает на него остатки, после чего он резко толкает ее. Она огрызается, дразнится, он делает шаг и толкает ее теперь изо всех сил.

Девочка падает в фонтан.

Праздничное белое платьице моментально намокает, как и волосы, и туфли. Девочка успевает ещё и воды глотнуть, а может и удариться. Пугается и начинает горько плакать. Мальчик стоит над ней и сжимает пальцы в кулаки, сам напуганный и злой, непонятно, что больше.

К ним немедленно устремляются родители. Папа со стороны девочки и мама от мальчика. Они быстро приводят детей в порядок, а потом начинается скандал.

- Эти дети, по-вашему, тоже влюблены? - усмехается Виктор, когда мы проходим чуть дальше.

О, чёрт.

Моя мама пару раз ляпнула что-то из этой оперы, но за столом все смолчали.

- На любовь мало похоже, - говорит бабушка сухо.

- Мой сын никогда не был влюблен в вашу дочь.

Возможно, не выпей Нина Александровна последний бокал, она бы смогла проконтролировать насмешку в голосе. Снизить ее градус. Но она выпила и выпалила это, как чувствовала, почти с наслаждением.

- Мама, пожалуйста, - Захар бросает на нее внимательный взгляд, и она поднимает ладони, извиняясь.

- Нина, признай, Захар с детства любил тренироваться на тех, кто не может дать сдачи. У нас это почти семейная традиция. - Виктор весело подмигивает мне, а потом с добродушным интересом поворачивается к дяде Диме: - Но вы меня правда восхищаете. После того, что мой брат сделал с вашей Соней, сидеть здесь, выбирать вино, обсуждать меню… Редкая широта души. Или редкая выносливость?

- Эй, закрой рот, - обрывает Захар.

- Я не прав, брат?

- Я могу за себя постоять, - говорю я. - Виктор, вам мало внимания уделили? Вы зачем цепляетесь?

- Какой кошмар, зачем он это говорит! - шепчет мама. - Какие люди неприятные, злые.

- Затем, что это правда, - отвечает Нина Александровна громко. - Мой сын не мучил вашу дочь, он относился к ней так, как к ней относились все. Как к пустому месту. Но почему-то именно его отношение ее беспокоило, и именно на моего мальчика вы бегали жаловаться, а потом и в ПДН писали заявление. И за что?

- Прямо сейчас на наших глазах мальчик швырнул девочку в фонтан. В этом случае она тоже была сама виновата? - строго говорит бабушка.

Мы стоим посреди парка.

Мама бледная, как мел, дядя Дима открывает и закрывает рот. Митя оторвался от телефона и смотрит на нас всех по очереди.

- Мы все видели своими глазами, что она первая к нему лезла.

- Соня никогда не лезла к вашему сыну.

- Давайте снизим градус, я поясню, - предпринимает попытку сгладить ситуацию Захар, но на его пояснения всем плевать, потому что Нина Александровна выкрикивает:

- Наша единственная вина в том, что мы оказались платежеспособными!

- Да как вы смеете!... - возмущенно кричит мама. - Мы не хотели брать те ваши жалкие три копейки, вы сами настаивали, вы говорили, что моральный ущерб, что это необходимо, что вам будет так легче!....

- Да вы бредите!... - смеётся Нина Александровна, что становится спусковым крючком и рядом с первым скандалом разворачивается второй, ещё более сильный.

Даже мокрая, закутанная в плед из ресторана девочка перестает плакать.

Наша разношерстная компания переходит на крик, даже бабушка позволяет себе повысить голос.

Вот черт.

- Я был мал в то время, но насколько я знаю!... - Митя перекрикивает всех, легкие у него, как выясняется, отличные: - Что именно Захар лез к моей сестре! Что даже после тех разборок с привлечением участкового или кого там привлекли, он начал писать обидные стишки про мою сестру в подъезде моего дома, под окнами и на заборах!

- Такого никогда не было! - огрызается мама Захара и смотрит на него.

- На Захара это совсем не похоже, - родители Оксаны вмешиваются впервые с начала ссоры.

Все смотрят на него, а он на меня. Я пожимаю плечами:

- Такое было.

- Конечно было! Эти надписи уже сто раз закрашивали, но они прямо вырезаны в штукатурке, и до сих пор заметны! - кричит Митя. - Я каждый день читаю, когда иду в школу. Читал, сейчас-то я уже закончил учебу. Подпись «Три Моря» могу повторить с закрытыми глазами!

- Соня, история с ПДН могла разрушить мне жизнь, - говорит Захар быстро, пылко. - Я тогда струхнул и отступился окончательно. Я бы не стал что-то писать и уж тем более подписываться. Ты ведь знаешь меня.

- А кто тогда писал на стенах? - Я ждала этот разговор, остро нуждалась в нем, но не находила сил начать раньше. Знала, что будет скандал, что польется грязь, что мне многое припомнят, обсмеют, обесценят. Сейчас все иначе.

Захар перестал быть призраком из детства, он обрел кровь и плоть, а вместе с тем стал живым и уязвимым. Я победила сначала его, а потом и саму себя. Теперь я готова к тому, чтобы увидеть картину целиком.

И все же меня потряхивает, видимо, это заметно, потому что все замолкают и смотрят на меня, а я продолжаю:

- Давайте выясним до конца, раз уж мы все собрались в этом прекрасном, живописном месте. Накануне лета я жила у бабушки, и мы обсуждали мой переезд к ней, даже школу выбирали, но после того скандала с

По моим щекам текут слезы. Я договариваю и смотрю на дядю Диму. Все на него теперь смотрят. Недостающие пазлы встают на место. А он, черт возьми… он как будто и не отказывается! Пожимает плечами, усмехается. Снова пожимает плечами.

- Дура ты, Сонька, дура, - выдыхает. - Ну так получилось. В итоге, хорошо же все у тебя. Вон, с ним теперь даже.

- Папа!... - восклицает возмущенный Митя.

- Вот и выяснили, - говорит Захар. - А теперь отойдите от нее и меня послушайте: вы больше никогда не обзовете и не унизите ее. Вы будете тщательно следить за всем, что говорите и даже за тем, как на нее смотрите.

- Ты мне угрожаешь? Ну давай, ударь.

- И ударю. Но не сегодня. Сейчас здесь не моя битва.

- Чтобы твоей ноги в моей квартире не было! - взрывается бабуля, которая, кажется, только осмыслила происходящее. Она вдруг плюет в сторону дяди Димы. - Твоей ноги, тварь, чтобы не было в моем доме!!

Дядя Дима взмахивает тростью в ее сторону так резко, что поначалу кажется, будто хочет ударить. Захар мгновенно оказывается между ними и перехватывает трость, но я его останавливаю. Кладу ладонь на плечо и прошу не вмешиваться. Не надо. Дальше я сама.

- Вы взрослый мужчина, который много лет назад выбрал во враги маленькую девочку и превратил ее жизнь в ад. Вы заставили меня считать себя обузой, страшной, глупой и во всем виноватой. И я потратила половину жизни и кучу, поверьте, кучу денег, чтобы перестать верить вашим словам. Я вам давно ничего не должна. И я хочу, чтобы вы немедленно собрали свои шмотки и вымелись на улицу из моего дома. Я не хочу больше ни видеть, ни слышать о вас. И если, мама, ты хотя бы раз заикнешься о нем, я и тебя вычеркну из жизни.

- И если кто-то сейчас попробует сказать, что она преувеличивает, - добавляет Захар, - я повторю, но уже другими словами.

- Соня! Ты меня просто убила… ты меня размазала.… - шепчет мама.

- Папа, это ты писал? Папа, ты больной, что ли? - возмущается Митя. - Мама, ты знала?

Мама краснеет неровными пятнами.

- Это не так. Димочка, скажи им, Дима, это же не ты?

- Какой ужас! - театрально вздыхает Нина Александровна.

- Ваш сын неадекват! Полный неадекват! По нему тюрьма плачет! - срывается моя мама. - И психбольница!

- О, Господи, безумная семейка, - стонет мама Захара.

- Под стать нашей, - пожимает плечами Захар.

- Мне надо… на воздух. Другой воздух, здесь невозможно дышать. Захар, отвезешь нас в отель?

Мы с Захаром переглядываемся, и я киваю ему идти. Дальше я сама. Теперь я смогу. Все смогу.

- Вы не сможете быть вместе, - говорит бабушка, когда мы с ней и Митей идем к выходу. Мама с дядей Димой отстали то ли из-за трости, то ли чтобы поговорить. - Слишком сложно, детка, слишком многое между вами. Это абсурд. Я думаю, он больше не позвонит тебе. И ты ему не пиши.

Глава 59

Захар

Эксперимент 11. Живое прослушивание тяжелого металла повысило переносимость боли.

Оксана открывает дверь, видит меня, пытается ее захлопнуть, но я успеваю поставить ногу.

- Захар, я не одета!

- Да и пофигу.

- Езжай к своей телке! Пусть она тебя радует обнаженкой!

- Смотри, что у меня есть, - просовываю в щель между дверью и косяком телефон, на котором открыты два купленных билета на концерт ее любимой группы «Bad Omens». - Последние исследования утверждают, что тяжелый металл в живом исполнении повышает переносимость боли. Насчет «Bad Omens» как именно тяжелого металла я бы поспорил, но как врач все равно прописываю тебе концерт от апатии.

Пару мгновений она размышляет, потом все же сдается и открывает дверь. На Оксане розовая пижама - она и правда никуда не собиралась. Встреча с родней через час.

- Ты со мной в Стамбул на этот концерт, как я понимаю, не полетишь?

- Найдешь кого-нибудь повеселее.

- Да ну тебя. Ненавижу. Больше всего на свете я теперь ненавижу именно тебя.

- А я всегда буду за тебя. Иди сюда. Ну ладно тебе.

Я протягиваю руку, и Оксана со вздохом, нехотя, подходит, а потом крепко обнимает меня за шею, и я похлопываю ее по спине, чувствуя, как правильно все стало.

- Ты мне жизнь разрушил, - шмыгает она носом.

Я не выдерживаю и смеюсь:

- Ну а это точно неправда.

- Клянусь.

- Нет. У тебя была отличная жизнь, сейчас отличная жизнь и впереди будет только лучше. Ты встретишь нормального чувака и будешь счастлива, и, кстати, ты чертовски ещё молода, а твоя мать гонит.

- Спасибо.

- Собирайся, нас ждет чертов ужин, ради которого мы собрали хренову тучу самых неприятных людей в одном месте. Ну, ещё твоих родителей и моих друзей Адомайтисов.

Рассмеявшись, она хлопает меня по плечу:

- Ладно. Но сначала доставай свои вишневые сигареты, давай покурим в последний раз. У тебя же они с собой?

Спустя пару минут мы стоим на балконе.

- Почему в последний раз-то? Я не умираю. Мы по-прежнему можем быть друзьями.

- После срыва помолвки? - морщится.

- Да брось, эта помолвка с самого начала была фарсом. У нас совпали трудные периоды, и мы по привычке решили вытворить какую-нибудь дичь, которая бы не принесла никому из нас ничего хорошего. Ну расписались бы мы, ну развелись бы через три месяца. Цена вопроса две пошлины.

- Может, и нет. Может, ты все же придешь в себя? - она трогает мой лоб. - Возможно, у тебя какой-то жар, и надо пропить курс антибиотиков. - Она с нежностью проводит ладонью по моей щеке, я отстраняюсь, и она поджимает губы. - Даже так, значит. И как ты собирался дружить в этих условиях?

- Можно дружить без флирта.

- А если не получится?

- Значит, не будем дружить.

- Ясно. ЯСНО. Как это вообще могло случиться? Я не понимаю. Хоть ты и запретил мне называть ее твариной…

- Тише.

- Ты делаешь мне замечания из-за другой женщины!

Я смеюсь, и она тоже улыбается.

- Выговорилась?

- Просто ответь мне: почему?

- Потому что я влюбился.

- Какая чушь. Тебе будет с ней офигеть как сложно.

- Ей со мной будет сложнее.

Помолчав, она спрашивает:

- Как прошла встреча?

- Ты разве не знаешь? Твоя мама не передала тебе диалоги слово в слово? Не верю.

- Ну конечно же передала, - наконец улыбается. - Хочу твою версию. Сильно разругались?

Гашу смешок:

- «Пиздец пикчерс» представляет сцену знакомства с родителями.

Она смеётся. Ну супер, а то в прошлый раз мы закончили на том, что она послала меня на хер. Впрочем, была права.

- Моя мать продержалась ровно две минуты, после чего налакалась вина и принялась подробно рассказывать, какое я сокровище. Виктор терпел изо всех сил, беднягу аж перекосило, когда она хвалила клинику. И он, конечно, нашел момент, когда можно сделать больно всем разом.

- Мама рассказала, что у него полная задница во всех сферах. Ты знаешь? Жена ушла, долги, кредиты. Сын от первого брака… как его, Глеб? Не общается с ним.

- У него же есть бабки.

- Да в том-то и дело, что нет.

- Да мне плевать.

- Твой папа не отдал ему их на руки. Только я тебе ничего не говорила. Дядя Гриша отложил часть Виктора на счет, но сказал, что даст доступ, только когда увидит перспективы. А их все нет. Короче, дядя Гриша велел ему попроситься к тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Нихуя себе.

- Ага. Витек бухает да играет в казино. Твоя мама по секрету рассказала моей, а я также тебе: в январе он поднял неплохую сумму и теперь каждый месяц гоняет в Сочи, пытаясь повторить, в итоге ушел в глубокий минус. Он очень хочет вложиться в твою клинику.

- В моей клинике его не будет сто процентов.

- Это уже тебе решать. Я думаю, твой батя всегда делал ставку не на того сына и сейчас это осознал в полной мере.

- Честно говоря, родители со своими ставками уже задолбали.

- Ну да. Мама сказала, у твоей, - подбирает слово для Софи, но в итоге пропускает его, - этой семья совсем деструктивная, отчим - гнусный тип. Обставлял все так, будто ты преследуешь ее, чтобы выдавить девочку к бабке. Я в шоке.

- Зато теперь неудивительно, что Соня столько лет считала меня конченным. Любой бы струхнул, поверив, что его преследуют, а она была маленькой девочкой.

- Оленёночек.

- Тише.

- Я не нападаю. Хочу спросить: тебе в школе ее совсем не было жалко? Никогда?

- Я не знал. Не хотел знать ничего. Слушай, передай потом отдельное спасибо твоим, что составили моей матери компанию, я не представляю, как бы она это все вынесла в одиночку. Да она одна бы и не пошла на встречу.

Мама тоже мучается виной за мое детство. В парке выпендривалась, но я-то видел, как ее размазало.

- Без проблем. В воскресенье они все разъезжаются и слава богу. Осталось пережить один вечер.

- Аминь, блядь. Я не прошу тебя подружиться с Соней, но, если ты попробуешь, скажу «спасибо».

- Ты так меня унизил, Захар. Как никто и никогда.

- Да перестань, - теперь я толкаю ее плечом. - Надевай свое козырное платье и поехали. Зря, что ли, бронировали рестик? Найдем прямо там тебе мужика.

- Ладно. Слушай.… а она там будет?

- Она теперь будет везде, где я.

В действительности я не знаю.

Я пригласил Софи, надеюсь, после скандала в парке она не сочла это унизительным. Не понимаю, имею ли право просить или хотя бы надеяться, что она согласится сопровождать меня? Повсюду свидетели нашего прошлого.

За последние дни мне написало человек пять, а сколько ещё промолчали? Катя и Костя рассказали общим знакомым, что мы с Соней встречаемся. Не очень повезло, что все навалилось разом. Буквально неделя прошла, как мы перешагнули грань, доверие друг к другу пока слишком эфемерно.

Отступиться проще всего, и, если она струсит, ее можно понять. Я привык к одиночеству, хотя иногда оно меня до костей глодает холодом. Взять эту помолвку дебильную, на которую я согласился в минуту опустошения. Чтобы не быть одному. Просто не быть одному.

У Сони все иначе. Ее мир густо заселен: дочь, бабушка, друзья… рискнет ли она своей устоявшейся рутиной ради связи со мной?

Я пиздец как по ней скучаю. Ещё это гнетущее ощущение, что теряю что-то важное. Что-то, что только мое.

Оксана выходит из спальни в платье, и мы отправляемся в ресторан.

Зачем я вообще это делаю? Зачем была та встреча в парке?

Я думаю, выросшие в нормальных семьях люди никогда не поймут того, как мы, изгои, всю жизнь стараемся понравиться своим родителям, обосновать свое право на существование. И того, как в какой-то момент руки опускаются и становится плевать. Кажется, мы с Соней стоим на пороге очередных важных перемен. Вся жизнь - череда ебучих перемен, которых не интересует степень твоей к ним готовности. Они просто вдруг случаются и роняют то, что когда-то приколотили кое-как, лишь бы держалось.

Если же сопротивляться, держаться изо всех сил за устоявшееся прошлое, все равно, блин, все вокруг будет рушиться, просто потому что стагнация сама по себе ведет к хоть и медленному, но разложению.

Я пишу: «Может, сможешь приехать? Ненадолго».

Не навязываюсь через силу - хватит с нее сталкерства.

Софи: «Сегодня концерт у «Последнего автобуса», я пытаюсь разорваться».

Ясно. Мажется.

Глава 60

Несколькими часами ранее

Соня

Так сразу и не вспомнить, когда мы со Степой в последний раз проводили время вдвоем. Когда зачали Лизу? Шуточки так себе, согласна.

И все же они близки к правде.

Все наши разговоры - вынужденные. Каждый раз даже просто глядя друг на друга, мы делаем колоссальное над собой усилие, чтобы не поморщиться. Степа - живое напоминание, в какой жопе я была в двадцать лет. Я, видимо, тоже ему напоминаю о не самом блестящем решении его жизни.

И все же как взрослые люди мы заставляем себя придерживаться перемирия.

Или о поцелуе с Захаром, о котором Лиза, не сомневаюсь, всем рассказала. Упс. Не самая приятная тема для обсуждения с бывшим, но однажды она всплывет, потому что все поступки влекут за собой последствия.

Так чем этот день лучше других? Испортим и его. Кроме того, у меня как раз есть окно перед концертом «Последнего автобуса».

Единственное, я никак не могу понять, почему Степан выбрал для встречи не лавочку у дома, а этот атмосферный бар. Провел меня к дальнему столику, который - внимание - забронировал заранее, а это ни фига себе усилие с его стороны. Даже в наш самый горячий период он не позволял себе столь пылких стараний.

Выглядит он хорошо. Действительно хорошо: отпустил аккуратную бородку, подстригся по-другому. Одежда, опять же, новая, современная. Явно не по вкусу его маме, которая обычно следит за гардеробом сына.

Пару минут мы обсуждаем погоду, после чего Степа отвешивает щедрый комплимент моим большим глазам и, не дав мне времени прийти в себя и ответить, достает черную бархатистую коробочку. Кладет ее на стол.

Я не обращаю на нее ни малейшего внимания, пока делаю заказ официанту, и, когда мы снова остаемся вдвоем, Степан пододвигает её ко мне поближе, при этом странненько улыбается. Вымученно так, с надрывом. Чуть сводит брови вместе, и мне становится его немного жаль.

- Ты Лизе купил сережки? - я медленно беру коробочку, кручу в руках. - Слушай… - вот как с ним не ссориться? Я уже сто раз переругалась со свекровью по этой теме, и вот снова здорова, - я пока не хочу прокалывать ей уши, она не просит, у них это сейчас не модно и… - я открываю коробочку и замолкаю. Там золотое кольцо.

Взрослого размера.

- Соня, ты красивая, умная девушка. Чистоплотная и работящая, - деловито начинает он. - У нас с тобой замечательный ребёнок. Я никогда не думал, что способен чувствовать то, что ты заставила меня ощущать, подарив мне Лизу. Я никогда не думал, что какой-то человек будет значить для меня так много, как значит Лиза. Что вообще такие эмоции существуют. Я готов отдать за нее жизнь в любую секунду. Более того, я хочу быть для нее хорошим отцом. Я думаю, ты разделяешь мои мысли на этот счет. Только ты мать, конечно. И лучшее, что мы с тобой можем сделать ради нее, это пожениться.

Он говорит это так, словно ему физически больно, одно это заставляет меня не рассмеяться. Помешкав, я даже хлопаю его по плечу, и это, возможно, наше первое касание после того, как у нас получилась Лиза.

- Степа, - я понижаю голос, - ты в порядке?

- Да. Я думаю, нам стоит попробовать ещё раз.

Я рассматриваю кольцо.

- Не нравится?

- Нравится. Очень красивое.

- Не примеришь?

Я верчу коробочку в руке.

- Степа, ты не обязан это делать, ты ведь понимаешь? Лизе сейчас непросто, и я признаю, что это сугубо мой косяк, за который я готова ответить. Мужчина поцеловал меня на ее глазах. Я была не готова. У него нет детей, и он не подумал, каким это может стать ударом для девочки. Но я с ним уже поговорила, и больше такое не повторится.

- Я понял, - он ещё сильнее грустнеет. - Однако мы могли бы попробовать. Я буду стараться, Сонь. Я ограничу влияние своей мамы, и я, - он зажмуривается на миг, - готов признать, что она была далеко не всегда права в твоем случае.

Вау.

- Я больше не дам ей тебя обижать, - выпаливает он, раскрасневшись.

- Степа, это… очень мужественно с твоей стороны. Спасибо большое.

- Так что ты скажешь? Согласна?

- Степ… извини, пожалуйста, я ценю твою попытку, но я… люблю другого мужчину. Когда я сказала, что такое не повторится, я имела в виду, что не будет сюрпризов для Лизы. У меня есть другой.

- Правда? - в нем зарождается явная, даже неприличная надежда, улыбка освещает лицо.

И я выпаливаю:

- Да, правда, - говорю и поражаюсь собственной уверенности.

Захар.

Захар Морев.

Мое бескрайнее, бесконечное море. Сердце страшно сжимается от одной мысли о нем. На душе сладко и горько, горько и сладко - безумное сочетание.

Мое море.

Как же я соскучилась.

- Да. Я так сильно влюбилась, что с ума схожу. Извини, если у тебя были планы.

Степа выдыхает и откидывается на спинку дивана. Нам как раз принесли воду, и он выпивает залпом половину стакана, а я смотрю на него и улыбаюсь, вспоминая, почему когда-то вообще увлеклась этим человеком. Редко, когда взрослый мужчина выглядит настолько безобидным и растерянным.

- Я тоже влюбился, - делится он, осмелев, но все же не без напряжения в голосе. Будто боится, что я начну его стыдить и насмехаться. Быстро добавляет: - Мама не знает.

А.

А-а-а-а.

- Так вот где ты пропадаешь днем и ночью.

- Про вторую работу - все правда. Мне нужны деньги, чтобы съехать. Я планирую брать ипотеку, - кажется, он в полном ужасе от одной мысли о столь безумной смелости.

- И правильно! - восклицаю я немедленно.

- Правда? - обалдело поворачивается ко мне.

- Конечно! Ты большой молодец. Кто она?

- Ей тридцать семь, и она тоже преподает. Очень красивая и добрая девушка. Она меня и подтягивает во второй универ. Мы познакомились на конференции. Светлана, - выдыхает он, словно ожидая одобрения имени, и я тут же его даю, закивав. - Она очень добрая, - повторяет он, - и она, конечно, знает про Лизу. У нее нет своих детей, и она хочет, и, возможно, мы с ней… решимся на ребёнка.

- Если вы оба этого хотите - это прекрасно.

- Да? Но я не знаю, как к этому отнесется Лиза. Я не хочу, чтобы она решила, будто мы с тобой задумали ее заменить новыми семьями. Она даже плакала, когда тогда приехала, и я… и я решил… - он замолкает, я беру коробочку с кольцом и заканчиваю за него:

- И ты решил отказаться от Светланы ради дочки.

- Мама никогда не поддержит мою попытку создать семью. Да я и сам понимаю, как будет непросто. Вообще не понимаю, получится ли у меня.

Он усмехается:

- Никогда не думал, что именно ты меня поддержишь в этом вопросе.

- Мир полон сюрпризов. А Лизе нужны счастливые родители. Хорошо, когда все происходит правильно, когда мама и папа живут вместе и между ними любовь и взаимопонимание. Но у нас не получилось. Мы с тобой завалили все, что только могли. Так тоже бывает. Нам будет сложнее, но мы будем стараться.

- Я буду стараться.

- Я тебе верю. Я поговорю с Лизой о Светлане, объясню ей все. И мы выберем день, когда их познакомить.

- Спасибо. Я могу ее взять жить к себе, когда возьму ипотеку.

- Ой, нет. Я к этому не готова совсем. Лиза будет со мной, - быстро говорю я. - Я по-прежнему не против, чтобы она проводила у тебя каникулы и выходные, но жить она будет со мной.

- А как твой мужчина к этому отнесется?

Три Моря.

И снова эта сладкая мучительная боль.

Бабушка думала, что после того скандала Захар не позвонит и не напишет, что сцена была настолько унизительной и безжалостной, что продолжать общение невозможно в принципе. Однако он писал и звонил. Пригласил даже на семейный ужин. Я, правда, до сих пор не решила, пойду ли.

- Я пока не знаю. Я должна рассказать тебе о нем, это личное, но ты имеешь право знать. Так будет правильно. Помнишь, давным-давно я тебе рассказывала про мальчика, который прибил мою самооценку ко дну?

Мы говорим долго. Два часа пролетают незаметно, и это невероятный результат, учитывая, что за последние годы мы в сумме столько не разговаривали, даже насчет Лизы. Я даже немного рассказываю о скандале в парке. Об обоюдной ненависти наших семей. О дяде Диме. И Степан пораженно качает головой. Я даже делюсь тем, что моя мама уже рассказала родителям Инги, и что та оборвала мне весь телефон.

Весь мир считает, что я сошла с ума.

Весь мир хочет меня вылечить.

А я скучаю по Мореву. .

Наверное, все вокруг правы: мы с Захаром одновременно спятили. Из-за одной ночи со мной он отменил помолвку с Оксаной, за которой ухаживал с шестнадцати лет. А я разорвала отношения с мамой и отчимом, которые, кстати, съехали в вечер скандала, оставив нам, правда, Митю, но и деньги на его содержание.

Мне кажется, с моих плеч упал вес, который я несла всю свою жизнь.

Мне кажется, я такая сильная.

Вдруг Захар чувствует то же самое? А вдруг нет?

Чтобы открыть сердце и довериться, нужно обладать недюжинной смелостью.

Я беру в руки мобильник, и на него, как по волшебству, падает: «Может, сможешь приехать? Ненадолго».

Я смотрю на аватарку, фотографию, на которой он плачет от боли, и чувствую, как усиливается трепет.

Пишу: «Сегодня концерт у «Последнего автобуса», я пытаюсь разорваться».

Это правда, я обещала быть на выступлении, но может, заглянуть к нему ненадолго? Просто посмотреть на него. Увидеть и улыбнуться. Показать, что я рядом, если вдруг понадобится поддержка.

Что я его понимаю.

Степа оплачивает счет. Хотя я и взяла лишь минералку, но для него заплатить за меня - это поступок. Мне даже хочется его обнять, и я себя сдерживаю.

- Тогда я привезу Лизу завтра утром? - говорит он, поднимаясь. - Поехали, докину до клуба.

Я одета вполне достойно, собиралась после встречи сразу поехать на концерт. Но что, если сделать крюк? Уж мне-то известно, как может измочалить встреча с родственниками. Просто заскочить на минуту.

Спросить, как дела.

Увидеть его.

Захара Морева.

Охвативший трепет такой сильный, что я едва не дрожу. Сама идея посмотреть на него, коснуться, сама мысль оказаться рядом - пробирает до нутра.

Меня едва ли не потряхивает.

Я улыбаюсь Степану и спрашиваю:

- Степ, а тебе сейчас в какую сторону?

Глава 61

Степан начинает пыхтеть, едва мы въезжаем на шумную тусовочную улицу. Каждый раз, когда он видит, что кто-то живет лучше, испытывает столь сильное раздражение, что начинает агрессировать.

Глупые люди, неадекватные траты, нет бы о глубине личности подумать, эти же на террасах жрут.

Мы с Лизой обожаем вкушать пирожные в разных кафе, представляю, какая каша в голове моей дочери с такими разными родителями.

После нашего практически душевного и искреннего разговора Степа изо всех сил сдерживается, но вся его поза выдает несогласие с тратами, которые позволяют себе незнакомые люди. И которые, возможно, позволю себе я прямо этим вечером.

Надо было брать такси. Что-то я маху дала, расслабилась.

- Слушай, мы почти приехали, вот здесь останови, я пройдусь. Спасибо, что подвез.

- Ладно. Будь осторожна.

- Ты тоже. До завтра, Степ. Все получится.

- До завтра.

Я выхожу из машины и вдыхаю прохладный вечерний воздух. Улыбаюсь, пока иду по улице, но не успеваю сделать и десяти шагов, как натыкаюсь взглядом на Захара. Вместо того, чтобы вести светские беседы в одном из модных ресторанов города, он стоит у табачного магазина с пачкой сигарет и смотрит на меня слегка обескураженно.

Нас разделяет поток людей (здесь довольно многолюдно), и, если бы он не стоял на высоком крылечке, я могла бы пройти мимо, не заметив.

Делает взмах рукой, и я отвечаю тем же.

- Это кто тебя привез? Бывший, что ли? - вкидывает сразу, едва я подхожу.

- Ревнуешь?

- А надо? - изгибает бровь.

- Я приехала на твою без пяти минут помолвку, сегодня явно не твоя очередь устраивать сцены.

- Черт. Справедливо.

- Вообще-то я планировала застать тебя во главе красивого стола. Вместо этого ты как подросток прячешься с сигами за забором, - нападаю дальше.

Уголок его губ дергается вверх.

- Соня. Ты на моих глазах освободилась от оков прошлого, победила врагов, вывела на чистую воду старого ублюдка. Однако вместо того, чтобы почивать на лаврах, отслеживаешь, под какими заборами я прячу сиги. Что за падение?

- Вообще-то я приехала на семейную вечеринку.

- Сложно найти в Питере более токсичную компанию, чем моя сегодняшняя.

- Значит, я точно по адресу.

Он усмехается, а потом как-то уж жутко по-собственнически обнимает меня за талию и рывком притягивает к себе.

- Ты чё такая конфета красивая.

- М-м-м-м, - тяну я, кокетливо погладив его по груди кончиками пальцев, а потом льну и блаженно закрываю глаза. Господи, наконец-то.

- Я соскучился, Соня-я, - наигранно стонет, и я глухо смеюсь, хотя чувствую, как сладкая дрожь от этого его стона пробегает по телу, простреливает пальцы.

Ох, Боже.

- Я думаю о тебе постоянно, - тут же и сообщаю, как на духу. Сложно не быть откровенной, когда тебя прилюдно с таким наслаждением нюхают. - Я решила, что приду просто посмотреть на тебя издалека. Хотя мы в понедельник увидимся на работе, но, когда будет этот понедельник?... Я подумала, что ты будешь блистать, красивый такой, - на этих словах он хмыкает, и я обнимаю его крепче, - а я сяду за другой столик и буду яростно листать соцсети, украдкой тебя сталкеря. Я абсолютно чокнутая.

Он целует меня в шею, в щеку, потом в губы, и я радуюсь.

- Меня ещё никто не сталкерил, - и как будто расцветает от этой мысли.

- Нечего было доставать меня в школе, - бросаю я, прикрыв смущение шуткой, и он слегка улыбается.

- Я рад, что ты пришла. Идем? Нас заждались.

Мы прогуливаемся до ресторана, где уже собралось человек двадцать пять. Из присутствующих я знаю только маму Захара, Оксану, ее родителей и Виктора. По пути Захар бегло представляет меня некоторым родственникам и знакомым.

Оксана выглядит безупречно. Она невероятно хороша собой, и, не сомневаюсь, от нее идеально пахнет. Но почему-то впервые я уверена и в себе тоже. Вернее, сомневаюсь немного, рефлексы-то отточены до автоматизма, но не испытываю удушающего страха и стыда за сам факт своего существования.

Терпимо. С этим можно жить.

Пусть в чем-то я успешна, а где-то не промахнулась. Когда-то ломалась, а в какие-то моменты стойко сопротивлялась шквалистым ветрам. У меня свой путь, и я иду его с поднятой головой. Я приехала сюда, чтобы поддержать близкого человека, и ни одна сила не сдвинет меня с места.

Его мама меня игнорирует, но делает это как-то болезненно для себя самой. Каждый раз, когда я ловлю ее взгляд на себе, замечаю в глазах сильную эмоцию, пытаюсь улыбнуться, но Нина Александровна тут же отворачивается. Оксана сидит в кругу друзей и ведет себя беспечно. Не знаю, любит ли она Захара, и если да, то как сильно. Возможно, ее эго пострадало из-за того, что именно он отменил помолвку, хотя с самого начала она походила на фарс.

Я убеждена в одном: связывать себя узами с нелюбимым человеком - одна из форм изощренной жестокости к самому же себе, да и к партнеру тоже. Сама пыталась быть с кем-то, лишь бы почувствовать заботу и тепло. Но так не получится. Хуже станет.

На нас особо не таращатся. О грядущей помолвке никто не знал, поэтому для большинства присутствующих Захар - один из гостей. Официальная тема вечера - окончание учебы Оксаны и ее будущая стажировка за границей, на которую она все же решилась. Ее родители буквально светятся от счастья, похоже, срыв необходимости родниться с Моревыми - лучший для них подарочек.

Я ощущаю на себе внимание и бросаю третий за минуту взгляд на Виктора. Если кто-то и наблюдает за нами, так это он. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, он неприятно усмехается, а я с каждой секундой чувствую все больше и больше ненависти к этому человеку. Она как снежный ком: набирает объемы и стынет, покрываясь острыми ледышками. Я все думаю и думаю о разнице в возрасте между братьями, о драках, которые оставили шрамы на теле Захара. Почему-то кажется, что разденься сейчас Виктор, я даже с микроскопом не найду ни намека на следы травм.

Телефон Захара вибрирует на столе, я вижу надпись на экране:

Хуйло: «И правда вылитый олененочек».

Внутренне подбираюсь. Захар замечает сообщение на мгновение позже меня, его глаза на миг стекленеют, после чего он поспешно берет телефон и выключает уведомления, бросив при этом в Виктора долгий внимательный взгляд.

«Тренироваться на тех, кто не может дать сдачи, - почти что наша семейная традиция». Эта фраза Виктора навсегда въелась в мою память, в мой мозг и мои мышцы, растворилась в крови. Пройдут десятки лет, я не забуду ни тон его, ни интонации. Я ненавижу его каждой своей клеточкой.

Когда с официальной частью и горячими блюдами покончено, мы с Захаром собираемся на выход. Коротко прощаемся и покидаем ресторан.

Едва мы выходим из зала в коридор, становится легче. Я предвкушаю глоток свежего воздуха и спешу на улицу. Захар выглядит вполне довольным тем, что удается рано свалить, но при этом я ощущаю исходящее от него раздражение. И мне кажется, дело во взглядах, которые его брат бросал на меня.

- Слушай, если тебя это беспокоит, то меня - нет. Ты ударил его больнее.

- Чем же?

- Стал успешнее. Смотри, у него все плохо. Он неудачник. Ты отказался от больших денег, чтобы только не видеть его физиономию, и он это понимает. Это неприятно.

- Да ему плевать.

- Никому не плевать, если он только не психопат, конечно. А он не психопат, они обычно поумнее, - отшучиваюсь я.

- Я думаю, это последний семейный вечер. Не понимаю, зачем она сейчас пригласила Виктора, пусть даже изначальная тема вечеринки меня касалась. Зачем эта дебильная игра, будто мы близкие люди, которым не плевать друг на друга, на хрена эти общие фотографии? Гонка за показухой.

- Ты знаешь, мне кажется, многие верят в мир, который сами придумывают. В ту самую показуху, которую создают изначально для других. Наверное, ей хочется иметь дружную семью, и она старается для этого так, как умеет.

- Она переживет, если я выйду из игры.

- Переживет, конечно. Ты не должен ломать себя.

И вроде бы он улыбается, и я ему тоже. Как будто все хорошо, мы отделались малой кровью. Я даже предлагаю ему заскочить на концерт, но, конечно, пойму, если он откажется. Захар отвечает, что тяжелый металл в живом исполнении - именно то, что ему сейчас нужно. Лечит что-то про новые эксперименты над болью, о которых постоянно читает.

Выход уже близко. Но когда мы проходим мимо последнего поворота, видим Виктора, который как раз заходит с улицы.

- Захар, есть сигарета? - спрашивает

- Да, мне нужна сигарета и приятная компания. Захар говорил, Соня, что у вас красивейшие глаза?

Вполне невинный комплимент, но его хватает, чтобы сорвать резьбу. Я чувствую, как Захар оттягивает меня за плечо в сторону, размахивается и говорит:

- Блядь, приготовься.

Виктор пытается вскинуть руку, но Захар уже бьет. Коротко, точно и даже профессионально - Морев-старший отлетает к стене, хватается за нос и приседает. Брызгает кровь.

- Не трогай меня больше никогда. Не обращайся ко мне. Не смотри на меня. С этого момента тебя для меня нет, - произносит Захар сдержанно, потом, словно стряхнув с себя агрессию, оборачивается и весело, даже дружелюбно кричит: - Кто-нибудь, помогите! Мужчина, кажется, перепил и упал. Тут все в крови.

Когда мы выходим на улицу, он снова задумчиво хмурится.

- Извини, пожалуйста. Я не собирался тебя пугать.

- Ты тут ни при чем, - произношу я так же медленно. - Человек напился и упал, всякое бывает.

- Нужно было остановиться на том, чтобы стать успешнее. Это все лишнее.

- Никто не идеален.

Мы молча доходим до парковки, садимся в его машину. Я пристегиваюсь и спрашиваю:

- Скажи честно, ты думал обо мне эти дни?

Не отвечая, он тянется к заднему сиденью и достает оттуда коробку. Когда она оказывается на моих коленях, я восклицаю:

- Да это же пазлы! Со щеночками!

Он виновато сжимает зубы и чуть наклоняет голову, будто капитулирует передо мной.

Сердце пропускает удар.

- Захар, это что за романтика? - бормочу я дрожащим голосом. - Тебе такое не идет совсем!

Он слегка отряхивает руку, думаю, она ноет после удара, и говорит:

- Может, начнем с начала? - И тут же трет лицо. - Боже мой, как это тупо прозвучало. Я в ужасе сейчас.

- Кошмар как пафосно. Как из фильма для подростков!

- Отвратительно, - стонет он, потирая руль. - В моих мыслях все должно было быть иначе. С ноткой драмы, но красиво.

Прыскаю. Рассматриваю няшных нарисованных щенков на коробке и трепещу. Всей душой трепещу. Он ведь думал обо мне.

Поехал в чертов магазин игрушек, выбирал пазлы и думал обо мне.

Этот большой злобный мужчина, главный кошмар моей жизни, со мной в одной лодке.

Прочувствовав момент, я кидаюсь ему на шею и отчаянно зацеловываю.

* * *

Мы опаздываем на час, потому что трахнулись в машине. Быстро, но так яростно, что у меня ноги немного дрожат. Его запах на моей коже, его вкус на языке. Его идиотская довольная улыбка - где-то у меня под ребрами. А ещё сбивчивые извинения, потому что он, конечно, не в том уже возрасте и обязан обеспечить мне лучшие условия для секса, но эта страсть, которую невозможно контролировать, взяла верх. Короче, не справился.

Кое-как находим парковочное место у клуба и спешим. Опаздываем, а мне важно отметиться перед друзьями - за последние полгода я пропустила почти все их выступления.

Захар немного отстает, чтобы ответить на сообщение пациента, а я спешу к клубу, так как ещё есть шанс успеть поприветствовать Ингу и Никиту перед началом.

Мне везет, и ребята стоят у сцены. Крепкие объятия, восторги от того, что я все же выбралась и что неплохо выгляжу, несмотря на драму, которую пережила на днях.

- И все же как хорошо, Соня, что ты приехала. Я так боялась, что этот психопат, прости, но это правда, конченый, который имеет над тобой особую власть, заманит тебя в тот ресторан и угробит.

Именно в этот момент к нам присоединяется Захар, и, конечно, прекрасно слышит последнюю фразу. Слышит и улыбается:

- Добрый вечер. Соня была в ресторане, но в порядке.

Улыбка спадает с лица Инги, Никита тут же впрягается:

- Ты не должен был слышать эти слова, а ты - приводить его, - поворачивается ко мне. - Могла бы хотя бы предупредить.

Я правда собиралась, но не успела.

- Все в норме, - перебивает Захар. - Никаких проблем, заслужил, не горжусь.

- А казалось, что как раз гордишься, - фыркает Инга.

- Крошка, ты не помогаешь, - стонет Никита.

- За последние пятнадцать лет у меня появились другие поводы для гордости, - произносит Захар примирительно. - Соня дала мне шанс, что насчет вас?

Инга и Никита нерешительно переглядываются, Никита пожимает плечами, и Инга вздыхает:

- Можешь остаться на выступление. Но я ему не верю, люди не меняются.

Возможно. Но они подстраиваются под обстоятельства.

- В нас никто не верит, - говорю я, тоже примирительно улыбаясь.

- От того, как будто больше удовольствия. Всегда приятно думать, что живешь вопреки, - проводит черту Захар.

Вечер продолжается.

Инга и Никита уходят на сцену, танцпол забивается народом. Пальцы ударяют по струнам, Инга подносит микрофон к губам. Захар обхватывает мою талию, а я обвиваю руками его шею.

Мы плавно двигаемся под панк-рок, не попадая ни в такт, ни в мелодию, не вслушиваясь в слова. Как и обычно - совершенно не вписываемся. .

Но сегодня я ликую каждой клеточкой.

Смотрю в его разноцветные глаза, чувствую, как крепко - почти на грани - его пальцы впиваются в мою кожу. Удивительно приятное ощущение.

И это необъятное чувство внутри, будто мир больше не давит на плечи, а раскрывается передо мной. Он по-прежнему опасен и сложен, но теперь я в нем не пустое место, а главная героиня, которая сможет все, что захочет. Например, быть счастливой по своим правилам.

Глава 62

Захар

Сентябрь

Эксперимент 8 - присутствие романтического партнера помогло снизить боль - многократно подтверждено опытным путем. Попытки продолжаются.

Мы с Соней встречаемся уже три месяца, а я до сих пор понятия не имею, как ладить с ее дочерью.

Чтобы не обижать отца, Лиза отказалась от нового телефона и велосипеда. Степан, оказывается, тяжело переживает чужие финансовые успехи. Чувак, ты бы видел, каких кредитов я набрал для открытия клиники! Соня запретила даже упоминать

Дал же боженька Софи бывшего с режимом максимальной экономии.

Степан считает, что я пытаюсь купить внимание его дочери.

Черт побери, чувак, именно это я и делаю. Как иначе-то? До конца года я планирую жениться на твоей бывшей и пытаюсь наладить контакт с твоим ребёнком. Да помоги ты мне. У нас с девятилетней девочкой максимально разные интересы, чтобы сойтись, например, на хобби. Этот страдалец же упорно ноет и тем самым, будто сам того не понимая, настраивает ее против.

Не знаю, как бы я реагировал, начни моя дочь считать чужого чела вторым отцом, возможно, сдох бы от ревности. Мы с Соней до сих пор не съехались только по одной причине: опасаемся ухудшать жизнь ребёнку.

Впрочем, я не был бы тем, кто я есть, не придумай хитрость.

И вот, в субботу утром мы стоим в зоомагазине и покупаем для нового кота все, что детской душе заблагорассудится. Чуть свет уже сгоняли к заводчице, Лиза выбрала рыжего пушистого котенка (перед этим бросив долгий взгляд на меня, полагаю, на что-то намекая) и отдала за него все накопленные двести восемьдесят рублей. Я добавил несколько пятитысячных, на том и сговорились. Признаюсь, ее часть вложений была особенно трогательной.

Лиза с деловитым видом ходит между рядами кошачьих домов и задает консультанту сложные вопросы. Я иду по пятам, следя за тем, чтобы консультант не вздумала отмахнуться - дело максимально серьёзное. Впрочем, девушка в зеленой кепке явно получает удовольствие от работы и с восторгом рассматривает фотографии на убитом телефоне Лизы, перешедшем ей, полагаю, по наследству от отца. .

У дочери Софи с собой список всего необходимого. Моя роль сводится к тому, чтобы кивать на вопросительные взгляды.

Да, и питьевой фонтанчик мы тоже можем себе позволить. Розовый - замечательно. Давайте два.

Погрузив коробки в багажник, мы забираемся в салон и пристегиваемся. Лиза проверяет свой список и говорит:

- Я прочитала, что этот корм не самый лучший, но менять будем только через месяц, чтобы у кошечки не было стресса.

- Хорошая мысль.

- Потом купим самый лучший.

- Без проблем. Наш кот будет есть только отборную еду.

- А ещё я скачала кошачий язык и изучаю. - В ответ на мой скептический прищур Лиза показывает экран телефона, на котором открыта схема положения хвостов и ушей кота с описанием эмоций животного. - Выучу как раз до завтра.

- Ну слава богу, - вздыхаю я, заводя движок.

- Почему слава богу, Захар?

- Иногда я начинаю переживать, что тебе не девять, а все тридцать шесть.

Она заливисто смеётся:

- Тридцать шесть! Не-е-ет! Мне девять!

- А такая ответственная, будто все тридцать шесть.

Лиза снова смеётся:

- Я что, младше папы на четыре года?

- Иногда мне кажется, что даже постарше. Или хотя бы ровесница.

Лиза опять веселится, прижимая к себе игрушечного хомяка. Сегодня она ночует у отца, завтра мы с Соней заберем ее утречком, поедем к заводчице за котом и ко мне домой. Стоит упомянуть, около месяца назад я снял квартиру побольше.

Две недели ушло на косметический ремонт: перекрашивание стен, выбор и сборку мебели. Неделю назад отметили новоселье. Новая комната Лизе вроде бы понравилась, но в дальнейшем девочка отказалась даже заглядывать в гости, что уж говорить о переезде.

Похоже, она боится подвести отца и бабушек. Навешали на девятилетку ответственности. Бабушка Галина недавно начала со мной здороваться (прогресс!), но всё ещё делает это сквозь зубы. На новоселье она просидела ровно двадцать минут и съела одну виноградину. Софи непросто.

Мы не торопим близких. Все идет своим чередом.

Надеюсь, рано или поздно мы к чему-то все же придем, время рассудит.

Я останавливаю машину напротив подъезда Степана, выхожу на улицу и открываю Лизе дверь. Девочка мается, брать ли с собой игрушечного хомяка, но в итоге оставляет его в машине. Из этих двоих Степан, безусловно, старше, но мозгов как будто побольше именно у его дочери.

- Папа! Папочка! - Лиза несется к отцу, и тот подхватывает ее на руки, крутит.

С этим челом мы познакомились ещё в июле. Это было самое скучное двойное свидание из всех, что можно себе представить. Софи старалась как могла сделать этот вечер хоть каплю полезным, рассказывала о Лизе, ее привычках, характере и о том, как бы нам так себя вести, чтобы не нанести ей новых травм. Степан молчал. Он неплохо держался благодаря Светлане - очень вовремя у него появилась женщина, иначе бы мужик из вредности добавил в жизнь своего ребёнка нервотрепки.

- Добрый день, - говорю я, протягивая руку. Степан ее пожимает не слишком крепко, так, отмахиваясь.

- А где Софи?

- Мама работает. Захар надавал ей кучу задачек.

- Это правда, каюсь. Надеюсь, нет проблем, что привез я?

- Нет проблем, - цокает языком Степан. - Ну что, Лиз, готова ехать в кукольный театр с бабулей?

- Да! Нам задали задание - сходить в театр и составить рассказ, - поясняет она нам. - Это на урок чтения.

- Я заберу ее завтра с девяти до десяти, примерно в этом промежутке.

- В девять лучше.

- Понял. Ну счастливо.

- Счастливо.

Лиза порывается обнять меня напоследок, но передумывает. Лишь бросает в мою сторону умоляющий взгляд. Я подмигиваю ей и отправляюсь к машине. Не бойся, ребёнок, я не из обидчивых.

Собираю разбросанные по салону кошачьи игрушки в пакет. Хомяки, крысы, какой-то… хм, таракан? Это ж надо было так втрескаться, Соня, твою-то мать. На что я ради тебя иду… Полгода назад моя однушка выглядела как стерильная палата.

Пишу ей: «Лиза у Степана, скоро приеду».

Софи: «Спасибо, люблю тебя».

Вот черт.

Смотрю на ее сообщение, перечитываю несколько раз, ощущая рой мурашек от шеи до самой поясницы. Обычно я никогда не отвечаю, что «тоже», или что-то такое же сопливое. Слишком много милоты, не в моем стиле. При этом с некоторым ужасом ожидаю, что, не получая взаимности, в один день она перестанет так делать.

«Центр боли» месяц назад распахнул двери для нуждающихся в помощи. Запись заполнилась на три месяца вперед, и нам пришлось срочно расширять часы приема и добирать специалистов. Именно этим сейчас и занимается Софи в будни и выходные.

Организация - это ее конек. А ещё эта девушка, как и я, просто обожает деньги. Даже, может, поболее.

- Мы скупили половину зоомагазина, - сообщаю я, зайдя в кабинет. - Твой ребёнок доволен.

Соня отрывается от бумаг и улыбается:

- Ты научишься говорить ей «нет». Однажды.

- Нет, мы возьмем миску на сто рублей дешевле?

- Лиза - чудесная девочка, - деловито подчеркивает Ольга Андреевна. - И кстати, она даже внешне похожа на вас, Захар Григорьевич. Издалека вылитая ваша дочь. А если кто говорит гадости, тот вы не слушайте.

- Да вроде никто не говорит мне гадостей.

- Внутренний голос?

- Ольга Андреевна, что?

- Переживаю, как вы с Лизой поладите.

- Мы поладили вроде бы.

- И хорошо! Вы знаете, я вас зауважала намного больше после этого. И все зауважали. Мужчина, который меняет свои принципы ради любви, - это лидер, который гордо ведет за собой людей, - сообщает она, собирает бумаги и поспешно выходит из кабинета.

Провожаю глазами:

- Что она имеет в виду? Какие принципы?

- Неважно, - улыбается Соня, выбираясь из-за стола и подплывая ко мне.

- Ты точно ничего ей про меня не говорила? - хмурюсь.

- Ты это о чем?

Соня потягивается и обнимает меня за шею, я тут же подхватываю ее под бедра и усаживаю на стол.

- Ну, не знаю. Почему она считает, что, общаясь с твоей дочерью, я меняю какие-то принципы?

Соня пожимает плечами:

- Может быть и ляпнула, что ты не любишь детей, откуда все упомнить?

- Классно. - Я задумываюсь, вспоминая все моменты, когда персонал мне намекал на то, как здорово иметь большую семью, особенно Кузя (кстати, вот от кого не ожидал). Но Соня уже гладит мое лицо, шепчет приглушенно, а я обожаю, когда она так делает:

- Как ты? Как голова? Вижу по глазам, что тебе больно.

Закрываю глаза.

- Терпимо.

С самого утра в левую половину словно навтыкали кинжалы, я ощущаю их каждое мгновение этого дня настолько отчетливо, что впору в зеркале проверять, не торчат ли рукоятки из головы. Плохо спал, ворочался, расплата не заставила себя ждать. Таблетки не подействовали, такое бывает. Просто хреновый день, ещё один из тех, которым я не собираюсь сдаваться.

- Вот здесь, да? - мурлычит Софи, поглаживая нужную часть головы. Я не люблю говорить о своей боли с кем-то, кроме врача. Обычно люди не любят бесплатно вникать в чужие проблемы, грузить их - равно отталкивать. Я сам такой - беру за приемы недешево. Но в отношении Сони однажды сделал исключение.

Целует в висок с нужной стороны, я закрываю глаза, и она целует мой лоб, бровь, веко. Это очень приятно. Поглаживает, воркуя:

- У жука боли, у воробья боли, у лисички боли, у моего Захара - не боли.

Усмехаюсь.

Однажды я попросил ее рассказать хоть что-то, пусть ерунду, и теперь она так делает, когда под рукой нет интересных тем.

Ее голос не то чтобы снижает боль, но он не провоцирует витки новой и успокаивает, а вкупе с поглаживаниями, теплом, да и просто присутствием - отчетливо снижает уровень стресса. Я понимаю, что никто не обязан сидеть со мной в темной комнате в тишине во время приступов, особенно если они случаются в дни праздников, когда все вокруг веселятся. Не прошу ее об этом и никогда не буду. Но когда Соня так делает, когда выбирает побыть со мной, я - самый счастливый плачущий от боли человек.

Она делает вид, будто достает кинжалы из моей головы, и я улыбаюсь.

- Убираю. Все, нафиг, нафиг отсюда убираю. Мой красивый мужчина.

- Спасибо.

Мы целуемся в губы, и она улыбается. Расцветает в моих руках, и ее тепло окутывает меня целиком. Три месяца вместе, я вижу ее каждый день, когда Лиза у отца - мы не расстаемся и на ночь. Софи такая красивая, что я не могу на нее насмотреться. В школе она была для меня сутулой невзрачной девочкой, прячущей лицо под распущенными волосами - в последние годы я даже не смотрел в ее сторону особо. Лез по инерции.

Я ее совсем не разглядел. Мне нет прощения, да я его и не приму ни от кого, разве что от нее самой. Вот такая натура человеческая, что бы ни произошло - тянется к счастью.

- Тебе долго ещё? - спрашиваю.

- Часа два. Потом поможешь с вещами? Мне надо ещё пару пакетов перенести от бабушки.

- Конечно. Я доделаю расписание и в твоем распоряжении.

- Надо будет ещё забрать кое-какие вещи из пункта выдачи, их я сама не дотащу.

- Без проблем.

Соня потихоньку обживается в новой квартире. На свое жилье у меня пока бабок нет - все ушло на бизнес, и, хотя мы под Новый год планируем выйти в плюс, на данный момент долги выглядят устрашающе. Мы вместе выбрали съемную трешку в этом районе, сами привели ее в порядок.

- Я бы выпила немного вина вечером.

- Я куплю. И приготовлю мясо.

- Классно, - радуется она. - Тогда с меня салат.

- Если хочешь, можешь поехать куда-то с друзьями, я подожду дома, без проблем.

Сидеть всю субботу со мной перед сериалом с тихим звуком - план мечты любой девушки.

- Я бы хотела побыть с тобой, если ты не против. Буду как мышка. Даже приставать не стану.

- Вообще-то секс мне помогает.

Я вхожу в тот крошечный процент людей, у которых секс снижает головную боль.

- Тогда буду.

Мы снова целуемся.

- Степан сказал забрать в девять, - говорю я, когда Соня предпринимает попытку вернуться к работе.

- В воскресенье и в девять? А что не в шесть утра? Вот что он за человек, а? Позорище!

- Да нормально, я проснусь. И поедем за котом.

У нас с Соней есть надежда, что Лиза решится составить коту компанию и останется на ночь в новой квартире. Пока что она спит только у бабушки. Бабушка, кстати, прекрасно себя чувствует одна, на выходные к ней приезжает Митя помыться и постирать вещи - в

Со стороны моей семьи тоже есть подвижки. Однажды, не поверите, мне позвонил отец и велел ценить близких и обязательно любить свою семью. Уж не знаю, что у него там за побочки от лекарств, но я рад, что Виктор в попытке заполучить свою часть наследства навещает его, со слов матери, несколько раз в неделю. Лично я - пас, потому что именно из-за отца я точно знаю, какую семью не хочу, и как не стану себя вести ни за что на свете.

В моем доме ни детям, ни взрослым не будет страшно или одиноко.

Я никогда не позволю себе повысить голос на того, кто физически слабее. Не то чтобы поднять руку. Честно говоря, я себе даже представить не могу такую ситуацию.

А ещё я никогда не оставлю детей разбираться со всеми ужасами, что готовит для них мир, самостоятельно, не имея за плечами ни опыта, ни мудрости.

Мне так часто было страшно в детстве, а будущее было настолько туманным и мрачным, что внутри как будто навсегда выжглась дыра, которую не заполнить романтическим сиропом, сколько ни лей.

Пусть я точно знаю, как делать из детей монстров, но не испытываю за это знание благодарности отцу и брату. Лишь искренне рад, что сумел отделиться. Это все, что я чувствую. Что касается матери… Когда мне было три, она была младше меня теперешнего, и когда я об этом думаю, мне становится ее бесконечно жаль. Не получается злиться на столь юную девушку. Мы по-прежнему созваниваемся раз в неделю, этого достаточно.

- Софи Максимовна, надо переделать расписание, чтобы новый аппарат был свободен в эти дни! - в кабинет залетает Яна Владимировна, я морщусь. Соня тут же подскакивает и говорит на два тона тише:

- Сейчас решим, присаживайтесь. Одну минуту.

Я салютую ей и покидаю кабинет.

А спустя пять минут, уже в своем, достаю вибрирующий телефон из кармана:

Соня: «Я так сильно тебя люблю, что с трудом работаю».

Усмехаюсь. Ее эсэмэски поглощаются моей голодной черной дырой за мгновение. Дыре все мало, ее не насытить, это бесполезно. Я вырос циничным, нудным, балансирующим на своем болевом пороге человеком. Нет, у Сони не получится меня отогреть.

И все же я с ужасом думаю о том, что однажды она оставит эти попытки.

Ласкаться - мне не свойственно. Но только чтобы подбодрить ее, я беру телефон и печатаю:

«А я тебя».

И, не мешкая, отправляю.

Послесловие

Примерно треть глав в «Болевом пороге» написаны с головной болью или под обезболивающими - разумеется, прописанными доктором. Однако я надеюсь, читатель не заметит разницы) Потому что писала я эту книгу с огромной любовью и теплотой. Главу за главой. Строчку за строчкой.

Я мечтала вложить в историю Сони и Захара всю свою любовь к людям, к нашей смелости, стойкости и отзывчивости. К способности быть гибкими и одновременно стойкими. Насколько у меня вышло - судить читателю. От себя лишь хочу добавить, что работать с этими героями было легко и интересно. Они удивляли и друг друга, и меня саму. Возможно, где-то даже читателя.

Все эксперименты с болью реальны и взяты из научно-популярного интернет-издания "N+1".

Мои дорогие, многие из вас читали книгу с самого начала, кто-то присоединился в середине, а кто-то открыл уже законченный роман. Не передать словами моей к вам благодарности! Спасибо, что выбираете мои книги, раз за разом дарите мне шанс увлечь вас историей. Для автора это лучшая награда.

А если вы поставите книжке лайк или оставите отзыв - так и вовсе поддержите ее) Я читаю все ваши отзывы на литнет и в своих соцсетях, согреваюсь ими в минуты сомнений.

Ну а прямо сейчас я бы хотела пригласить вас в новую историю! Что-то я никак не выберусь «из школы», поэтому новые герои тоже учились вместе, но у Роксаны и Кира все сложилось совсем по-другому. И вроде бы даже не так плохо…. хотя, кого я обманываю?... Впрочем, пока без спойлеров. Начнем с того, что спустя десять лет после выпускного герои вдруг оказались на одной территории. Территории притяжения.

Я буду счастлива, если вы снова мне доверитесь и будете читать.

С уважением и любовью до неба

Оля В : )

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

Конец