Безмолвные клятвы

Глава 1. Белла

Аймэ Уильямс

Безмолвные клятвы

— Ты никогда не была просто долгом, Белла. Тебе всегда суждено было стать моим спасением.

Триггеры

Убийства

Похищения

Кровь

Упоминается торговля людьми

Наркотики

Смерть близких

Итальянская мафия

Внезапная беременность

Я отступаю от холста, склонив голову, чтобы изучить игру теней и света. Вечернее солнце льётся сквозь высокие окна художественной студии Колумбийского университета, ловит пятна краски на моих руках и превращает их в созвездия на коже. Моя дипломная работа наконец-то начинает говорить — сумрачная интерпретация нью-йоркского горизонта, которая, по словам профессора Мартинеса, впечатляющая, но требует больше эмоций, больше неприкрытой правды.

Мольберты, забрызганные краской, теснятся вокруг меня, их деревянные рамы стёрты до гладкости целыми поколениями начинающих художников. Запах льняного масла и скипидара тяжело висит в воздухе, смешиваясь с землистым ароматом глины из соседней гончарной студии.

Это моё святилище, единственное место, где я могу по-настоящему быть собой — или, по крайней мере, той, кем я хочу быть.

Я скептически изучаю полотно. Горизонт проступает из фона глубоких синих и фиолетовых тонов, а от зданий видны только очертания, но чётко не изображены. Однако чего-то не хватает. Какой-то правды, которую я не могу осмелиться нарисовать. Тени должны быть темнее, более угрожающими.

Как и те, что всегда таились на границах моего мира, как бы сильно я ни старалась их закрасить.

— Тебе нужно надавить на что-то, — сказал профессор Мартинес во время нашей последней консультации. — Отыщи эмоцию, которую боишься показать.

Я едва не рассмеялась. И как объяснить, что твой отец — один из самых опасных мафиозных донов Нью-Йорка? Что та аккуратная, предсказуемая жизнь, которую я построила — студентка художественного факультета днем, послушная дочь ночью — всего лишь еще один вид холста, на котором я рисую себя? Что, возможно, причина, по которой меня тянет к городским пейзажам, в том, что они позволяют мне контролировать хаос, решать, какие тени выделить, а какие скрыть?

Телефон снова вибрирует — в третий раз за последние десять минут. Я игнорирую его, сосредотачиваясь на получении идеального оттенка полуночно-синего. Этот цвет напоминает мне кабинет отца поздней ночью; время, когда заключаются сделки, о которых мы никогда не говорим за завтраком.

Телефон звонит снова. Звук эхом разносится по пустой студии, заставляя меня вздрогнуть. Капля синей краски брызгает на мой белый кроссовок, когда я резко дёргаюсь посмотреть на экран. Имя матери мигает, и что-то внутри сжимается от тревоги. Она никогда так настойчиво не звонит, если только...

— Белла? — Её голос истеричный, лишённый обычного притворного изящества. — Где ты? Я пыталась дозвониться тебе...

— Я работаю над своей дипломной работой, — отрезаю я, раздражённая. Господи, мама знает, как легко вывести меня из себя. — Ты же знаешь, как важно...

— Это из-за отца. — Слова охлаждают моё раздражение. — Произошёл... произошёл несчастный случай. Немедленно приезжай в Маунт-Синай.

Кисть выскальзывает из моих пальцев, с грохотом падая на пол.

— Что случилось?

— Просто приезжай. Быстрее. — Она вешает трубку, не дав мне сказать и слова.

Руки трясутся, пока я сгребаю принадлежности в сумку, не потрудившись как следует убраться. Мутная вода проливается на стол, бирюзово-синяя краска смешивается с кроваво-красной. Мне следовало бы это вытереть — хорошие материалы дорого обходятся, там более из моего студенческого бюджета — но меня не заботит это.

Все, о чем я могу думать, это мой отец — Джованни Руссо, человек, который всегда был героем в моих глазах, хоть я и знала, чем он зарабатывает на жизнь.

В чём замешана вся наша семья.

Поездка на такси до больницы — это двадцать минут чистой пытки. Каждый красный на светофоре тянется вечность, пока разум прокручивает возможные варианты. Я провела свою жизнь, притворяясь, что разговоры шёпотом и ночные встречи были обычными деловыми моментами, но я понимаю, что это не так. Возможно, это были конкуренты семьи. Возможно, кто-то наконец решился действовать. Возможно…

Я бросаю деньги водителю и практически вбегаю в двери приёмного покоя. Сначала меня накрывает запах антисептика, затем — флуоресцентный свет, из-за которого всё кажется болезненным и нереальным. Зал ожидания — это лоскутное одеяло из горя: обеспокоенные семьи, сгорбившиеся на неудобных стульях; медсёстры, проносящиеся мимо быстрыми шагами; тихое пищание аппаратов, означающее, что кто-то где-то ещё жив.

Я замечаю их сразу: дядя Кармин говорит приглушённым тоном с Маттео ДеЛука, лучшим другом моего отца и одним из самых опасных людей в Нью-Йорке. Кармин выглядит неуместно в своём дорогом итальянском костюме, а лысеющая голова блестит под резким светом. Но моё внимание привлекает именно Маттео.

В свои тридцать восемь он производит мощное впечатление в идеально сшитом чёрном костюме. Широкие плечи напряжены, пока он кивает на то, что говорит Кармине. Серебристые пряди на висках лишь добавляют ему властности. Когда он поворачивается и видит меня, стально-голубые глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что перехватывает дыхание. Я всегда чувствовала себя добычей, когда он смотрит на меня так, хотя он якобы на нашей стороне.

— Изабелла, — произносит он, моё полное имя слетает с его языка, словно молитва или проклятие, — я не уверена, что именно в его случае. В его глазах появилось нечто тяжёлое и грузное, отчего моё сердце запнулось.

Прежде чем он успевает сказать больше, появляется моя мать; тушь течёт по её идеально накрашенному лицу. В сорок пять лет Шер Руссо всё ещё ошеломляюще красива: гладкие светлые волосы, элегантные черты. Но сейчас идеальный фасад треснул, а дизайнерское платье помято, будто она обнимала сама себя.

— Его больше нет,bella mia. — Она втягивает меня в объятие, пахнущее Chanel № 5 и отчаянием. — Твой отец... он не выжил.

Мир наклоняется. Я чувствую, как сильные руки поддерживают меня — это Маттео, — но я отшатываюсь от его прикосновения. Сквозь шум в ушах я ловлю обрывки разговора: «стрельба»... «вражеская семья»... «нужна защита». Моя мать начала рыдать и эта демонстрация горя кажется отрепетированной, а не искренней. Глаза дяди Кармина блестят чем-то, что тревожно похоже на выгоду.

— Нам нужно обсудить, что дальше, — говорит Кармин, но Маттео обрывает его резким жестом.

— Не сейчас, — рычит он, и на мгновение я понимаю, почему его все боятся. Его взгляд возвращается ко мне и становится мягче, но чувств не меньше. — Иди попрощайся с отцом, Изабелла.

Пока я, оцепенелая, иду к больничной палате, где лежит тело отца, то слышу обрывки жаркого спора позади. Глубокий голос Маттео гремит:

— Я дал обещание Джованни...

За которым следует вкрадчивый ответ Кармина:

— Тогда ты знаешь, что нужно делать.

Я остановилась у дверного проёма и смотрела рука дрожит на ручке. Сквозь маленькое окошко я вижу неподвижную фигуру под белой простынёй, и реальность происходящего лавиной обрушивается на меня. Это не одна из моих картин, где я могу контролировать тени, где я могу выбирать, что показать, а что скрыть. Мой отец мёртв. Мой тщательно выстроенный мир художественной школы и нормальной жизни только что разбился вдребезги.

Внутри палаты аппараты молчали. Простыня полностью его укрыла, но я всё равно видела сильную линию его подбородка, руки, которые когда-то поднимали меня на плечи, когда я была маленькой. Руки, которые, вероятно, убивали людей. Руки, которые совершенно точно приказывали убивать. Но также, это те руки, которые держали мои пальцы, когда он впервые учил меня рисовать, говоря, что искусство — это побег, способ стать чем-то другим, нежели тем, кто мы есть.

Ноги подкосились и я опустилась в кресло рядом с его кроватью. Ещё вчера утром он был за столом, пил свой эспрессо и, как всегда, читал газету. Он спрашивал о моей дипломной выставке и тёмные глаза сощурились в уголках, когда он улыбался.

— Покажи им, кто ты,bella mia, — сказал он, сжимая мою руку. — Искусство — это самая чистая истина, что есть в жизни.

Он пытался со мной попрощаться? Знал ли он, что должно произойти?

Я тянусь к его руке под простынёй, но останавливаю себя. Я не хочу чувствовать холод, не хочу, чтобы это было моим последним воспоминанием о нём. Вместо этого я вспоминаю его тёплым и живым: как он учил меня смешивать цвета, когда мне было пять; как поддерживал меня на первом велосипеде; как вытирал слёзы после моего первого разбитого сердца. Всегда сильный. Всегда рядом.

— Папа, — шепчу я, и голос мой срывается. — Папа, пожалуйста.

Горе обрушивается на меня, как физический удар, и внезапно я не могу дышать. В груди слишком тесно, каждый вдох даётся с трудом. Флуоресцентные лампы слишком яркие, слишком резкие, превращая всё в гротескный натюрморт: белую простыню, серые стены, хромированные поручни больничной койки. Мой взгляд художника тщетно пытается разложить это на фигуры и тени, отчаянно пытаясь осмыслить бессмысленное.

Из моего горла вырывается всхлип, резкий и первобытный. Я прижимаю кулак ко рту, чтобы заглушить его, но это всё равно что пытаться сдержать океан. Годы тщательного самоконтроля рушатся, когда приходят слёзы — горячие и нескончаемые. Я плачу по отцу, которого знала: тому, кто сидел на каждом школьном художественном показе, кто учил меня видеть красоту в тенях.

И я плачу по отцу, которого не знала: тому, кто правил нью-йоркским подпольным миром, у кого были враги, достаточно опасные, чтобы уложить его в гроб.

Воспоминания нахлынывают, обретая новый смысл. То, как он всегда проверял машины, прежде чем мы в них садились. Вооружённые мужчины, которые следовали за нами на почтительном расстоянии, когда мы ходили по магазинам. Ночи, когда он возвращался поздно, с напряжением, упавшим на его плечи, но всегда останавливался, чтобы поцеловать меня в лоб и расспросить о моей последней картине.

Он так старался подарить мне нормальную жизнь, позволить мне жить во свету, пока он разбирался с тьмой. Но тьма всё равно нашла нас.

— Я должна была слушать тебя, — шепчу я, сжимая край его кровати так, что костяшки пальцев белеют. — Должна была позволить тебе научить меня твоему миру, вместо того чтобы прятаться в своём. Должна была сказать, что люблю тебя этим утром, вместо того чтобы умчаться в студию.

Слёзы падают на белую простыню, оставляя маленькие тёмные круги.“Как краски на холсте”думаю я истерически. Как капли полуночно-синего, упавшие на мой кроссовок всего час назад, когда мой мир был ещё не был в руинах.

— Мне очень жаль, папа, — шепчу я. — Я должна была быть здесь. Я должна была...

Но я не знаю, как закончить. Должна была что? Принять мир, от которого он пытался меня защитить? Уделять больше внимания опасности, вместо того чтобы прятаться в искусстве?

Дверь за моей спиной открылась, и я, не оборачиваясь, поняла, что это Маттео. Его присутствие заполняет комнату опасностью, словно дым, это невозможно игнорировать. Я пытаюсь вытереть слёзы, восстановить самообладание, но это всё равно что пытаться отстроить песчаный замок после того, как прилив уже наступил.

— Твой отец хотел бы, чтобы ты сейчас была сильной, — тихо говорит он.

Из меня вырвался безразличный смех.

— Сильной? Я студентка художественного факультета. Я рисую красивые картинки. Я не... я никогда не была... — Слова застревают у меня в горле.

— Ты дочь Джованни Руссо, — говорит Маттео, его голос нежный, но твёрдый. — Ты сильнее, чем думаешь.

Не знаю, верю ли я ему. Вместо этого я смотрю на тело отца в последний раз, пытаясь навечно запечатлеть в памяти каждую деталь. Гордый профиль под простынёй. То, как его присутствие заполняет комнату даже после смерти. В последний раз я рисовала его в подарок ко Дню отца: портрет в кабинете, очки для чтения на кончике носа, тёплый свет лампы, смягчающий черты. Я изобразила его добрым, открытым.

Теперь я задаюсь вопросом: видела ли я его вообще когда-нибудь по-настоящему?

Его голос эхом отдаётся в голове:«Помни, кто ты, bella mia. Ты художница, да, но ты также моя дочь. А в нашем мире это имеет значение, хочешь ты того или нет».

— Пойдём, — мягко говорит Маттео, и на этот раз, когда его рука касается плеча, я не отстраняюсь. — Нам нужно кое-что обсудить.

Я прижимаюсь поцелуем к закрытому простынёй лбу отца, и теперь слёзы текут свободно.

—Ti amo, Papa,— шепчу я. —Perdonami.

Я люблю тебя. Прости меня.

Выходя следом за ним из палаты, я физически ощущаю тяжесть чужих взглядов: расчётливый взор Кармина, заплаканные глаза матери и любопытство персонала больницы, считающего нас просто ещё одной скорбящей семьёй. Если бы они только знали, что происходит на самом деле.

Если бы только я сама знала.

Но одно становится пугающе ясным: безопасная, обособленная жизнь, которую я для себя выстроила, всегда была лишь иллюзией. Красивой картиной, нарисованной, чтобы скрыть правду. И теперь эта иллюзия рушится, оставляя лишь тени и груз всего того, о чём отец никогда не говорил. Всего того,

Сердце кажется изрезанным в клочья холстом, и я не знаю, как его починить. Знаю лишь одно: мир отца идёт за мной, готова я к этому или нет.

Глава 2. Маттео

Виски жжёт горло, но я приветствую эту боль. Прошло двадцать четыре часа со смерти Джованни и тяжесть невысказанных обещаний давит мне на плечи, словно погребальный саван. Из-за своего стола из красного дерева я смотрю на горизонт Манхэттена сквозь пуленепробиваемое стекло, наблюдая, как мой город сверкает в темноте, подобно осколкам разбитого стекла.

Хрустальный стакан в руке — третий за ночь, а может, и четвёртый. Я сбился со счёта, хотя никогда не терял контроль.

Контроль. Это то, что отличает таких людей, как я, от обычных головорезов. Это то, что сохраняло мне жизнь в течение пятнадцати лет во главе этого бизнеса; то, что построило империю ДеЛука такой, какая она есть сегодня. Но наблюдать, как лучший друг умирает на больничной койке, как гаснет свет в его глазах, но ты не в состоянии ему помочь... ну, некоторые вещи невозможно контролировать.

Лёд в стакане звенит, когда рука сжимается. Я не должен был отпускать его одного на ту встречу. Я чувствовал, что что-то не так: когда он настаивал на встрече с этими чёртовыми Калабрезе без прикрытия, когда он заканчивал подготовку последние несколько недель. Будто знал, что его ждёт.

— Ещё отчёт, Босс. — Антонио возникает из теней моего кабинета, как всегда, бесшумно. Мой самый доверенный капо кладёт папку из плотной бумаги на стол, его лицо с глубокими морщинами омрачено. — Записи видеонаблюдения подтверждают: это была семья Калабрезе.

Я с силой сжимаю челюсть, пока не чувствую во рту привкус меди. Я предупреждал Джо об этом, чёрт возьми, три недели назад, предоставив разведданные, доказывающие, что Калабрезе замышляют что-то. Но он упрямился, убеждённый, что сможет справиться с ними в одиночку.

— Я уже когда-то имел дело с такими, — сказал он, отмахнувшись от моих опасений.

Теперь он мёртв, и его дочь...

Господи. Изабелла.

Её вид в больнице преследует меня: эти дикие тёмные волосы и опустошённые ореховые глаза, невероятно похожая на свою мать двадцать с лишним лет назад, до того, как Шер превратилась в помешанную на высшем свете гарпию, какой она является сейчас.

Но если красота Шер всегда была расчётливой, то красота Изабеллы бьёт, как удар под дых.

Неприкрытая. Настоящая. Опасная, но она сама этого даже не осознаёт.

— Каковы потери? — Мой голос, словно гранит, не выдаёт внутреннего смятения. Жизнь, проведённая в работе, позволяет легко скрывать то, как мои руки хотят задрожать, как горе и гнев ведут войну в моей груди.

— Они пытаются забрать всю территорию Руссо. Без Джованни... — Антонио колеблется, тщательно подбирая слова. — Кармин уже принимает предложения об альянсах. Некоторые семьи считают, что Руссо теперь уязвимы.

— Так и есть. — Я встаю, подходя к окну. Моё отражение смотрит на меня: в тридцать восемь я в расцвете сил, а серебро, проступающее в тёмных волосах на висках, лишь добавляет мне авторитета. Того самого авторитета, который не смог спасти моего лучшего друга. — А как насчёт безопасности Изабеллы?

Едва заметное изменение в стойке Антонио говорит само за себя ещё до того, как он открывает рот.

— Ходят слухи, — Он прочищает горло. — Джонни Калабрезе... он расспрашивал о ней. Некоторые поговаривают, что он планирует принудить её к браку, чтобы таким образом закрепить за собой активы Руссо.

Хрустальный стакан разбивается в моей руке, осколки впиваются в ладонь. Кровь капает на дорогой ковёр, но я едва замечаю это. Гнев, который я подавлял весь день, взрывается при мысли о Джонни Калабрезе рядом с Изабеллой. Этот человек — садист, известный тем, что ломает свои игрушки: две мёртвые жены за пять лет и обе смерти признаны «несчастными случаями».

Брак с ним стал бы для Изабеллы смертным приговором.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Кармина.

”Нужно обсудить будущее Изабеллы. Стервятники уже кружат.”

Кровь тонкой струйкой стекает по запястью, пока я все сильнее сжимаю руку. Последний разговор с Джо прокручивается в моей голове, словно кадры фильма, который я не могу остановиться смотреть. Всего несколько дней назад мы курили сигары на террасе поместья ДеЛука — это был тот редкий момент тишины в нашем жестоком мире. Сладкие ноты выдержанного кубинского табака смешивались с осенним воздухом, а лучи закатного солнца плескались в наших стаканах с тридцатилетним Macallan.

Джо выглядел... спокойным. Как человек, который смирился с тем, что должно произойти.

— Если со мной что-нибудь случится, Маттео, — сказал он, глядя на сумерки, — защити её. Изабелла... это единственное хорошее, что есть в моей жизни. Не дай нашему миру разрушить это.

— Ты же знаешь, что я это сделаю, — пообещал я, ещё не зная, как скоро мне придется выполнить обещание.

Не зная, как дорого обойдётся нам обоим это обещание.

Антонио прочищает горло, возвращая меня в реальность. Он указывает на кровоточащую руку, но я отмахиваюсь от него. Физическая боль лучше, чем этот груз поражения, давящий на мою грудь.

Тихий стук прерывает мои мрачные мысли.

— Мистер ДеЛука? — Моя ассистентка заглядывает внутрь, её профессиональная маска слегка дрогнула при виде крови. — Похоронное бюро готово представить вам на утверждение свои вариантыф. И... мисс Руссо здесь.

Моя голова резко поднимается.

— Изабелла? — Её имя звучит на моём языке иначе — тяжелее, весомее. — Скажи ей войти.

Я быстро обматываю кровоточащую руку носовым платком и поправляю галстук, когда дверь открывается. В тот момент, как Изабелла входит, атмосфера меняется. Мой тщательно выстроенный мир тёмного дерева, кожи и власти смещается со своей оси.

Яркий свет из коридора на мгновение освещает её в дверном проёме, и, да поможет мне Господь, у меня перехватывает дыхание.

Она сменила запачканную краской одежду на простое чёрное платье, которое заставляет её бледную кожу светиться, как фарфор, в приглушённом свете моего кабинета. Тёмные волосы волнами ниспадают ниже плеч — цвет, как у Джо, но с диким завитком её матери. Всё в ней — это симбиоз противоречий: душа художника, усмирённая трауром; девочка, становящаяся женщиной прямо на моих глазах; невинность, обёрнутая бессознательной страстью, что заставляет мою кровь пылать стыдом.

Я наблюдал, как она растёт, держась на расстоянии, защищая от нашего мира так, что она и не догадывалась, что нуждается в защите. Но каким-то образом та маленькая девочка с поцарапанными коленями и перепачканными краской пальцами превратилась в женщину, которая заставляет

Она выглядит потерянной в моём огромном кабинете, словно горлица, забредшая в гнездо ястреба. Пространство вокруг — это сплошное тёмное дерево и кожа, оружие, замаскированное под декор, власть, завуалированная под вкус.

В комнате есть только одна фотография — семейный снимок ДеЛука. Мой отец, Джузеппе ДеЛука, стоит в центре, властно положив одну руку мне на плечо. Боже, мне там не больше четырнадцати. Я держу рамку всегда немного повёрнутой от стола, но замечаю, как её взгляд фиксирует её вместе со всем остальным.

Интересно, что она видит: расчётливую демонстрацию богатства и влияния или пустоту, что скрывается под этим всем? Замечает ли она, что рука моего отца на плече выражает не гордость, а скорее обладание?

Её осанка демонстрирует твёрдость, когда она встречает мой взгляд, и на мгновение я замечаю Джо в том, как держится её челюсть; в той мягкой силе, о которой она, вероятно, даже не подозревает. Это заставляет мою грудь заныть от чего-то, что опасно напоминает нежность. Её ореховые глаза, хоть и красные от слёз, всё же вспыхивают тем внутренним огнём, который влечёт меня, словно мотылька на пламя.

— Мистер ДеЛука, — говорит она официально и тело предаёт меня, когда она подходит ближе: сердце стучит, мышцы напрягаются, словно я готовлюсь к схватке. Но единственная битва здесь — это битва с самим собой.

Она присаживается на краешек одного из кожаных кресел, её осанка идеальна благодаря годам тренировок матери. Платье немного задирается, и она одёргивает его, мельком показывая небольшой мозоль на большом пальце, которым она держит кисти. Такая маленькая деталь, хрупкое несовершенство.

И как опасно, что я так много замечаю.

— Моя мать сказала, что Вы занимаетесь организацией похорон. — Её голос хриплый от рыданий и это делает со мной нечто… что наверняка обречёт мою душу. Джо убил бы меня, если бы узнал, что творится у меня в голове прямо сейчас.

— Твой отец хотел бы... — начинаю я, но она обрывает меня.

— Мой отец хотел бы увидеть, как я выпускаюсь весной. — Её голос слегка надламывается, и этот звук ранит меня сильнее, чем любая пуля. — Он хотел бы однажды повести меня к алтарю. Он хотел бы состариться и нянчить своих внуков. Но то, чего он хотел, больше не имеет значения, верно?

Обвинение в её тоне — клинок между моих рёбер. Она права: я не смог защитить её отца. Мой лучший друг погиб, потому что я был недостаточно быстр, недостаточно умён, не предусмотрел предательства, пока не стало слишком поздно.

Но я не позволю себе провалить её защиту. Даже если это значит, что она возненавидит меня.

Глядя на неё, я вижу вспышки прошлого, словно фотграфии: её шестой день рождения, где она показала всем свою первую «настоящую» картину; её выпускной в средней школе, за которым я наблюдал с заднего ряда, потому что Джованни посчитал, что моё присутствие привлечёт слишком много внимания; художественная выставка в прошлом месяце, которую я посетил тайно, восторгаясь её талантом, хоть и беспокоился о её уязвимости во внешнем мире.

Солнце полностью село, погружая кабинет в тени. Прядь её волос упала на лицо и мои руки зачесались, чтобы убрать её. Вместо этого я сжимаю кулак, позволяя боли от порезов стеклом отрезвить меня. Я почти вдвое старше её. Лучший друг её отца.

Человек, который вот-вот разрушит её тщательно выстроенный мир искусства и невинности.

Мой телефон снова вибрирует. Ещё одно сообщение от Кармина.

“Джонни Калабрезе сделает свой ход ночью. Время вышло.”

Гнев, который наполнил меня при мысли о том, что Джонни может к ней прикоснуться, поразил даже меня своей интенсивностью. Я убивал людей и за меньшее, чем те планы, которые, как я знаю, он вынашивает о ней. Потребность в защите, что я ощутил, выходит далеко за рамки моего обещания Джо и это ещё один грех, который можно добавить к и так огромному послужному списку.

Она почти вдвое моложе меня. Дочь моего лучшего друга. То единственное чистое, что осталось в нашем порочном мире.

Я смотрю на Изабеллу, действительно смотрю на неё. Такая юная, такая пылкая и не подозревающая об опасностях, смыкающихся вокруг. Краска всё ёщё виднеется на её пальцах — полуночно-синяя, как синяки, которые покроют её кожу, если Джонни доберётся до неё. Она не имеет ни малейшего представления о том, что такие люди, как он, делают с красивыми вещами, не имеет никакого представления о жестокости, которое жаждет поглотить её целиком.

Но, да поможет мне Господь, я не могу обуздать предательский разум, который замечает, как она изменилась. Маленькая татуировка, выглядывающая из-под плеча, — когда она её сделала? То, как она заправляет волосы за ухо, когда нервничает, обнажая изящную линию шеи. Тень её ресниц на щеках, когда она опускает взгляд, пытаясь скрыть слёзы.

Я потратил годы, защищая её издалека, следя за тем, чтобы она никогда не узнала, сколько угроз я устранил, прежде чем они подобрались к ней. Как и её отец, я хотел сохранить её невинность, её способность создавать красоту в мире, полном уродства.

Она ёрзает в кресле, и до меня доносится намёк на жасмин — аромат, который она носит с восемнадцати лет. Я помню, когда она впервые начала им пользоваться, как он смягчил грани и подчеркнул её переход от девочки к женщине. Как он заставил меня посмотреть на неё иначе, как бы сильно я ни старался этого избежать.

В этот момент я принимаю решение. Я думаю о своём обещании Джо, о садистской репутации Джонни Калабрезе, о стервятниках, кружащих над империей Руссо.

Я собираюсь изменить всё. Собираюсь вытащить её из мира света и радости и затащить в свою мглу. Эти мысли вызывают у меня тошноту, но не такую сильную, как их альтернатива.

Изабелла может возненавидеть меня за то, что я собираюсь сделать, но она хотя бы будет ненавидеть меня живой.

Пусть лучше ненавидит меня, чем станет ещё одной из сломленных женщин Джонни.

— Сядь, Изабелла, — говорю я тихо, и мой тон даёт понять, что это не просьба, пока я сажусь за свой стол. — Нам нужно обсудить кое-что о последней воле твоего отца.

Солнце полностью село, погружая кабинет в тени. В темноте я почти могу притвориться, что не вижу страха, который мелькает на её лице; того, как слегка дрожат её руки, когда она занимает кресло напротив. Я потратил годы,

Господи, прости меня за то, что я собираюсь сделать.

Глава 3. Белла

Эхо его слов отдается в моей голове, словно похоронный звон: «Твой отец организовал наш брак до своей смерти».

Я смотрю на Маттео через массивный стол, ожидая объяснения, любого знака того, что это какая-то изощрённая шутка. Горизонт Манхэттена за его спиной расплывается, поскольку слёзы грозят пролиться, но я отказываюсь плакать. Не здесь. Не перед ним. Не в этом кабинете, который кричит о старых деньгах и насилии с его тёмным деревом и тонкими намёками на оружие, выставленное как искусство.

У меня скручивает живот. Менее сорока восьми часов назад я была в своей студии, смешивала краски для своей дипломной работы. Теперь я здесь, и мне говорят, что я должна выйти замуж за лучшего друга моего отца. Маттео ДеЛука. Кошмар нью-йоркского преступного мира.

— Это невозможно, — с трудом произношу я, гордясь тем, что мой голос не дрожит. — Мой отец никогда бы...

— Твой отец, — прерывает Маттео, его низкий голос нежный, но твёрдый, — знал в точности, что произойдёт, если он умрёт. Стервятники уже кружат, Изабелла. Без защиты тебя вынудят выйти замуж за кого-то гораздо худшего, чем я.

Истерический смех клокочет у меня в горле. В памяти мелькают воспоминания: Маттео на семейных ужинах, когда я была маленькой, его присутствие всегда делало комнату темнее, опаснее. То, как другие мужчины замолкали, когда он входил в помещение. Шёпот о том, что он сделал с последней семьёй, которая перешла ему дорогу.

— Хуже, чем Вы? — Слова выходят острыми, как разбитое стекло. — Вы лучший друг моего отца. Вы на шестнадцать лет старше меня. Вы... — Я обрываю себя, но мы оба знаем, что я собиралась сказать.

Вы убийца.

Мои пальцы подрагивают, ища кисть, утешение холста и цвета. Искусство всегда было моим побегом от мира: от насилия, борьбы за власть, постоянной скрытой угрозы. В своей студии я могла притворяться нормальной. Могла рисовать красоту вместо темноты.

Теперь даже это у меня отнимают.

Маттео встаёт со своего стула, и я борюсь с желанием отступить. Даже на каблуках он возвышается надо мной. Он обходит стол с грацией хищника, останавливаясь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его дорогого одеколона, смешанный с нотами аромата виски. Сердце предательски колотится. Я всегда слишком сильно чувствовала его, даже когда не хотела этого. Даже когда рисовала, я иногда ловила себя на мысли о том, как он двигается, о том огне в его глазах, о...

Нет. Я резко обрываю мысль. Это безумие. Это неправильно.

— Я единственный, кто может сохранить тебе жизнь, — тихо говорит он. — Джонни Калабрезе уже заявил о притязаниях на твою руку. Ты знаешь, что он делает со своими жёнами, Изабелла?

Кровь отливает от моего лица. Все в этом мире знают о последней жене Джонни Калабрезе, которая «случайно» упала с лестницы. И о той, что была до неё, которая «трагически» приняла летальную дозу. Я видела его на семейных торжествах, то, как он смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать.

— Это безумие, — шепчу я, скорее себе, чем ему. — Я должна готовиться к дипломной выставке. Я должна выпускаться весной. Я должна...

— Ты должна быть жива, — прерывает Маттео, его голос становится жёстче. — Всё остальное второстепенно.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Кармин входит, не дожидаясь разрешения, и от его вкрадчивой улыбки моя кожа покрывается мурашками. Мой дядя всегда смотрел на меня расчётливо, выжидая своего шанса. Сейчас я вижу это предельно ясно: с мёртвым отцом и мной, выданной замуж, кто сможет возглавить семью Руссо, кроме него?

— А, хорошо. Должно быть, вы рассказываете ей об условиях.

— Вон, — рычит Маттео, и что-то в его тоне заставляет даже Кармина отступить.

— Конечно, конечно. Но помни, ответ нужен сегодня. Семья Калабрезе не будет ждать вечно. — Дверь за ним щёлкает, закрываясь.

Я хочу кричать. Я поняла, что всегда раздражала Кармина. Дочь-художница, которая должна была быть сыном. Которая должна была перенять семейный бизнес. Он может получить всё — территорию, власть, кровавые деньги. А я никогда ничего из этого не хотела. Я хотела галерею и перепачканные краской пальцы, нормальную жизнь, где мне не нужно бояться каждую тень.

Я обнимаю себя руками, внезапно мне становится холодно, несмотря на тепло в кабинете. Весь мой мир вновь рушится, и я никак не могу передохнуть. Маттео наблюдает за мной своими пронзительными глазами, которые всегда смотрели в самую душу и видели там слишком много. Даже когда я была моложе, так сильно стараясь избежать этого мира, я ощущала его взгляд.

Когда он смотрел на меня на приёмах и всегда, казалось, знал, где я и что делаю.

Раньше я думала, что он просто друг моего отца. Но были моменты, особенно в последние несколько лет, когда я ловила его, смотрящим на меня немного иначе. Как сейчас, со смесью вины и голода, и от этого у меня сжимается желудок.

— Когда? — Мне удаётся спросить сдавленным голосом.

— Через три дня, — отвечает Маттео. — После похорон. Нужно сделать всё быстро, чтобы обеспечить твою безопасность и сохранить контроль над территорией.

— Территория? — Мой голос повышается. — Это всё, что Вас волнует? Недвижимость и власть?

Что-то мелькает в его глазах — боль, возможно, или вина, — но это исчезает так быстро, что я могла себе это вообразить. Я годами изучала его выражения лица, хотя никогда бы в этом не призналась. Едва заметное напряжение вокруг его глаз, когда он сердится, едва уловимое смягчение рта, когда он доволен.

— Речь идёт о выполнении обещания твоему отцу, — поправляет он. — О том, чтобы защитить тебя.

— Вынуждая меня выйти за Вас замуж? — Слёзы, которые я сдерживала, наконец проливаются. — Отличная защита.

Маттео протягивает руку, его ладонь зависает возле моего лица, словно он хочет вытереть слёзы, но я отшатываюсь. Жест слишком интимный, слишком схожий с мечтами, которые я виновато отталкивала. Мечтами, где эти руки, способные на такую жестокость, касаются меня с удивительной нежностью. Мечтами, за которые я себя ненавижу.

Он опускает руку, и на мгновение я вижу, как что-то похожее на сожаление пересекает его черты.

— Выбор за тобой, Изабелла, — тихо говорит он. — Но знай вот что: если ты откажешься, я не смогу

Признание повисает в воздухе между нами. Мои ноги подкашиваются, и я опускаюсь в кожаное кресло позади себя.

— Семья Калабрезе... они убили моего отца?

Молчание Маттео служит ответом. Я закрываю глаза, вспоминая смех отца, его гордую улыбку, когда он навещал мою художественную студию в прошлом месяце, его обещание быть на моём выпускном. Всё исчезло из-за мира, которого я так усердно пыталась избегать.

И вот я здесь — мне предлагают выбор, который на самом деле вовсе не выбор. Выйти замуж за Маттео ДеЛука — человека, который одновременно пугает и очаровывает меня, о котором я годами старалась не думать; старалась не замечать, как он заполняет комнату своим присутствием. Человека, который заставляет меня чувствовать себя одновременно и в плену, и в безопасности. Человека, который на шестнадцать лет старше меня и был лучшим другом моего отца.

Или выйти замуж за Джонни Калабрезе и стать ещё одним трагическим несчастным случаем.

Мой разум художника играет со мной, набрасывая контрасты. Властная сила Маттео против садистских порывов Джонни. То, как глаза Маттео следят за мной со смесью вины и желания, против того, как Джонни смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать. Воспоминания о том, что Маттео всегда был рядом, защитная тень на переферии, против историй о жёнах Джонни и их «несчастных случаях».

Когда я снова открываю глаза — слез нет.

— У меня есть условия, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя на самом деле чувствую. Это может и клетка, но будь я проклята, если не установлю хотя бы некоторые правила своего заключения.

Тёмная бровь Маттео слегка приподнимается, удивление и что-то похожее на уважение мелькает на его лице.

— Озвучь их.

— Я заканчиваю учёбу. Я сохраняю свою художественную студию. Я оставляю собственный банковский счёт, — Я делаю глубокий вдох. — И этот брак будет номинальным. Может, нам и придётся жить вместе, но мы не будем... мы не будем...

— Делить постель? — Его голос низкий, опасный. Он наклоняется, опираясь руками на подлокотники кресла, заключая меня в ловушку. — Не ставь условий, которые не можешь осилить, девочка. Этот брак будет настоящим во всех смыслах. Меньшее вызовет подозрения.

Моё тело немедленно меня предаёт. Жар приливает к щекам и распространяется ниже, а сердце стучит так сильно, что я уверена — он это слышит. На таком расстоянии его одеколон окутывает меня — нечто дорогое и мужественное, отчего у меня кружится голова. Я вижу проблески серого в синих глазах, лёгкую щетину на челюсти, крошечный шрам над правой бровью. Мой профессиональный взгляд фиксирует эти детали против моей воли, уже зная, как бы я его нарисовала: маслом, в тёмных цветах и острых линиях, опасность, едва сдерживаемая дорогим костюмом.

Делить с ним постель. Слова отдаются эхом в моей голове, принося с собой нежеланные образы.

Нет. Мне противно от собственных мыслей, от того, как моё тело реагирует на его близость. Он лучший друг моего отца. Убийца. Само воплощение мира, из которого я пыталась сбежать.

И теперь я буду его женой. Эта мысль бьёт меня почти физически. Всё, ради чего я работала, мечты о нормальной жизни, которая у меня была, — исчезли. Вместо вернисажей и художественных выставок моя жизнь станет чередой бесконечных благотворительных гала-вечеров и семейных торжеств. От меня будут ждать, что я буду мило улыбаться у его руки, играть в идеальную жену мафиози, как это делает моя мать. Мысль о том, чтобы стать похожей на неё — пустые глаза за дизайнерской одеждой, утопление своего несчастья в таблетках и коктейлях — вызывает приступ тошноты.

Придётся ли мне отказаться от искусства? Станет ли моя студия просто ещё одной комнатой в его особняке, а краски будут собирать пыль, пока я учусь разбираться в устройстве нашего мира? А дети... Господи, он будет ждать детей. Наследников его империи. От мысли о том, чтобы привести невинные жизни в этот кошмар, мне хочется кричать.

— По рукам? — тихо спрашивает он, его дыхание тёплое на моём лице.

Я думаю о своём отце, о Джонни Калабрезе, о жизни, которую я хотела, против жизни, которую меня вынуждают принять. О своей матери, которая променяла душу на безопасность и дизайнерские платья. О Кармине, который использует мой брак, чтобы укрепить власть. О Маттео, который всегда был одновременно безопасностью и тьмой, защитой и угрозой.

Я буду заперта в позолоченной клетке, от меня будут ждать, что я стану идеальной женой одного из самых опасных людей в Нью-Йорке. Больше никаких вечеров в студии, никакой свободы приходить и уходить, когда мне вздумается. Всё будет контролироваться, отслеживаться, организовываться. Всё моё существование сведётся к тому, чтобы быть украшением на руке Маттео ДеЛука.

А по ночам... по ночам мне придётся греть его постель. Моя кожа покрывается мурашками от этой мысли и я ненавижу себя за дрожь, пробегающую по телу. Это не похоже на страх, и это пугает меня больше всего. Как моё тело может так реагировать на того, кто олицетворяет всё то, от чего я убегала?

Наконец, я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — шепчу я, и этим единственным словом вершу свою судьбу.

Глава 4. Маттео

Рассвет застал меня в личном спортзале, где я бил тяжёлый мешок точными, жестокими ударами. Каждый удар отдавался эхом в пустом зале, вторя ритму обвинений в моей голове. Чудовище. Хищник. Предатель.

Пот стекает по моей обнажённой груди, пока я выплескиваю ярость, которая накопилась с тех пор, как Изабелла покинула кабинет. Её прошёптанное «да» преследует меня, наряду с выражением поражения в её глазах — словно я лично погасил в ней какой-то жизненно важный свет.

Мешок выдерживает очередную серию комбинаций. Левый хук. Правый кросс. Апперкот. Каждый удар отдаётся волнами по моим обмотанным бинтами рукам, но боль никак не охлаждает мой разум. Я годами защищал её, издалека наблюдая, как она расцветает в художницу, не давая темноте нашего мира коснуться её невинной души.

Теперь я стал именно тем, от чего ей нужна защита.

Ирония была бы забавной, если бы не была такой чертовски трагичной.

Кровь просачивается сквозь бинты — я снова разбил костяшки. Хорошо. С физической болью легче справляться, чем с воспоминанием о лице Изабеллы после новости о браке. Чем с тем, как она смотрела на

Она не ошиблась.

Дверь в спортзал открылась, и вошёл Антонио с планшетом в руке. В свои пятьдесят пять мой консильери двигается с той же смертоносной грацией, что и тогда, когда я принял бразды правления семьёй пятнадцать лет назад. Его серебристые волосы и внешность дедули маскируют один из самых острых тактических умов в Нью-Йорке.

— Босс, у нас новости.

Я наношу последний удар, от которого мешок сильно раскачивается на цепи.

— Докладывай, — приказываю я, разматывая руки. Белая марля окрашена в пурпурный — подходящая метафора для того, что я собираюсь сделать с жизнью Изабеллы.

— Семья Калабрезе недовольна помолвкой. Джонни посылает угрозы, — Антонио проводит пальцем по планшету. — Мы усилили охрану вокруг квартиры и студии мисс Руссо. Отец Романо назначен для обеих церемоний — похорон и свадьбы. И... — Он колеблется.

— Что?

— Мать мисс Руссо у главных ворот. Она... довольно настойчиво хочет вас видеть.

— Вот чёрт, уже? — Я выругался по-итальянски. Конечно, Шер явилась сразу, вероятно, чтобы договориться о своей доле в этой сделке. — Отправь её в мой кабинет. Сначала я приму душ.

Тридцать минут спустя я шёл в одном из своих фирменных чёрных костюмов; волосы всё ещё влажные, когда я вхожу в кабинет и вижу Шер Руссо, расхаживающую по периметру на дизайнерских каблуках. В сорок пять лет она по-прежнему ошеломляюще красива: гладкие светлые волосы и элегантные черты.

Но если красота Изабеллы естественна, бессознательна, то красота её матери — это оружие, тщательно отточенное и приведённое в действие. У них одна и та же бледная кожа и тонкие черты, но в Шер есть жёсткость, которую Изабелла пока не постигла. Пока.

— Как ты посмел? — шипит она, резко оборачиваясь ко мне, её лицо — идеальная маска материнского гнева. — Мой муж ещё даже не остыл в могиле, а ты уже принуждаешь мою дочь к браку?

— Сядь, Шер, — говорю я холодно, мне уже осточертели её закидоны. — Мы оба знаем, что ты здесь не из-за материнской заботы.

Маска резко спадает, когда она садится, элегантно скрестив ноги. Даже в трауре она идеально уложена, ни один платиновый волос не выбился из причёски. Её чёрное платье от Шанель, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц.

— Хорошо. Давай обсудим цифры.

— Твоё содержание продолжится. Целевой фонд Изабеллы остаётся нетронутым, — Я сажусь за стол, уже устав от разговора. — Это не подлежит обсуждению.

— А моё положение в обществе?

Какое же она, черт возьми, чудовище. Вместо того чтобы волноваться о благополучии дочери, она озабочена тем, пригласят ли её на следующий светский бал.

— Будет обеспечено браком твоей дочери со мной, — Мой тон становится опасным. — Но запомни вот что, Шер: если ты сделаешь что-нибудь, что расстроить Изабеллу в этот непростой период — и твоё содержание, и твой статус исчезнут. Навсегда.

Угроза не осталась незамеченной. Она встаёт, разглаживая своё дизайнерское платье. Её взгляд скользит к отвернутой фотографии на моём столе и губы искривляются в понимающей улыбке.

— Твой отец Джузеппе всегда умел справляться с деликатными ситуациями, — говорит она с расчётливой небрежностью. — Особенно, что касались молодых девушек.

Что-то мрачное пронеслось по моему лицу, прежде чем я успел это скрыть.

— Мой отец не имеет отношения к этому разговору.

— Разве? — Улыбка Шер расширяется. — Он был так... заинтересован в твоём браке с Софией, — Пауза. — Просто помни, Маттео: она не София. Ваша первая жена, да покоится она с миром, была идеальной донной ДеЛука. Какая трагическая потеря.

Это имя резко бьет прямо в грудь. Рука сжимается на столе, дерево скрипит под моей хваткой.

— Убирайся.

Как только она уходит, я остаюсь за столом, мои руки трясутся от усилий, чтобы что-нибудь не сломать. София. Даже спустя десять лет это имя колит моё сердце. Шер прекрасно знает, что делает, упоминая её. Пытается спровоцировать меня, заставить усомниться в себе. Заставить меня вспомнить, что происходит с женщинами, которых я пытаюсь защитить.

Я заставляю себя дышать, отгоняя воспоминания об изумрудах в крови и разбитых клятвах. Изабелла — не София. Она сильнее, яростнее, живая. Но страх всё равно царапает моё нутро — страх, что история повторится, что я также чудовищно подведу и её.

Чувствуя потребность в успокоении, я открываю систему видеонаблюдения на ноутбуке. Изабелла в своей студии, вероятно, ищет убежище в искусстве. Она выглядит совсем крошечной, окружённая холстами, но в каждом мазке видна решимость, пока она работает над тем, что, похоже, является новой картиной. Цвета темнее её обычной палитры — сплошной чёрный и глубокий синий, острые мазки там, где обычно она ставит мягкие линии. Она переживает травму единственным известным ей способом.

Моя грудь сжимается, когда я наблюдаю за ней. Даже через зернистую запись я вижу напряжение в её плечах, то, как она атакует холст, словно он лично её обидел. На ней одна из её больших, старых рубашек для рисования, тёмные волосы небрежно собраны на макушке и она совершенно не подозревает, насколько прекрасна.

И насколько беззащитна.

Мой телефон вибрирует, сообщение от Кармина.

”Собрание сегодня вечером. Другие семьи хотят гарантий передачи власти.”

Ещё один сигнал, на этот раз от моего начальника службы безопасности.

“Джонни Калабрезе замечен возле здания студии мисс Руссо.”

Последний сигнал, от неизвестного номера.

”Ты не сможешь защитить её, как и не смог защитить Софию.”

Экран ноутбука трескается под моей хваткой, паутина трещин расходится от места, куда слишком сильно давят мои пальцы. Ярость и страх борются в груди, затрудняя дыхание. Они нападают на нас со всех сторон: семья Калабрезе, другие доны и кто бы ни послал это анонимное сообщение.

А Изабелла сидит в своей студии, рисует темноту, совершенно не подозревая о том, сколько теней собирается вокруг неё.

Я беру телефон, вынуждая голос оставаться твёрдым.

— Антонио, отправь машину за Изабеллой. Немедленно доставь её в поместье, — Пауза, я вспоминаю о Джонни поблизости. — И если Джонни Калабрезе подойдёт к ней ближе чем на пятнадцать метров, убей его.

Мои ноги непроизвольно несут меня к личному сейфу. Комбинация — мышечная память: день рождения Софии, потому что я, очевидно, мазохист.

Внутри, рядом со стопками наличности и важными документами, лежит маленькая бархатная коробочка. Даже спустя десятилетие я всё ещё не могу спокойно прикоснуться к ней.

Кольцо принадлежало моей бабушке — безупречный изумруд, окружённый бриллиантами. Символ власти ДеЛука, передаваемый из поколения в поколение. Я когда-то подарил его Софии, с восторогом наблбдая, как загорелись её

Я почистил и переделал его, но иногда клянусь, что всё ещё вижу эти пятна. Всё ещё чувствую липкое тепло крови, как когда держал её сломленное тело. Изумруд отблескивает на меня, невинный, как змей в саду.

Принесёт ли он проклятие на палец Изабеллы?

Дверь моего кабинета распахивается с грохотом, прерывая мрачные мысли. Врывается Бьянка, моя семнадцатилетняя дочь, излучая ярость в дизайнерских джинсах и укороченной кожаной куртке. Она так на мкня похожа, что это иногда причиняет боль: те же чёрные волосы, те же сине-серые глаза, та же неспособность скрывать эмоции.

— Скажи мне, что это ложь, — требует она, её голос надламывается. — Скажи, что ты не женишься на Белле Руссо.

— Бьянка...

— Она едва ли старше меня! — Боль в её голосе, словно вонзала ножи в моё нутро. — Сколько ей — двадцать два? Ты серьёзно? Ты меня отчитал за то, что я разговаривала со студенткой первого курса колледжа на вечеринке у Джулианы, но сам можешь на одной такой жениться?

— Это другое...

— Да ну? — Она расхаживает по кабинету, как зверь в клетке. — В чём разница? Дело во власти? Тебе нужно контролировать территорию Руссо, ведь Джованни мёртв?

— Следи за языком. — Моё предупреждение выходит резче, чем я хотел, так как терпение на исходе. — Ты не понимаешь всей сложности...

— О, я прекрасно понимаю. — Её смех горький, режущий. — Я понимаю, что менее чем через два дня после смерти её отца вы принуждаете какую-то девушку, почти моего возраста, выйти за тебя замуж. Очень благородно, папа. Действительно, достойный поступок, соответствующий фамилии ДеЛука.

— Это не...

— А она знает о маме? — Вопрос бьёт, как пуля, и Бьянка это знает. Её глаза блестят от нанесённого удара. — Она знает, что с ней случилось? Или ты будешь держать это в секрете от Беллы, как от всех остальных?

— Хватит! — Мой голос гремит по кабинету, заставляя отступить даже мою яростную дочь. Вина наступает немедленно — я ненавижу использовать свой «донский» тон на ней. Тише я добавляю: — Что сделано, то сделано. Изабелла будет твоей мачехой, и ты будешь относиться к ней с уважением.

— Моей мачехой? — Теперь она кричит, всякое притворство контроля исчезло. — Она всего на пять лет старше меня, папа! Мы буквально одного поколения! Но, конечно, давай притворимся, что это нормально. Давай притворимся, что ты не используешь её просто, как и всех остальных.

— Я сказал, хватит. — Мой голос становится низким, опасным. Бьянка переходит черту, и я не потерплю этого. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я сделал, чтобы сохранить семью в безопасности. Что я до сих пор делаю.

— Семью? — Её голос надламывается на этом слове, глаза сверкают обидой и яростью. — Это так мы это называем? Потому что с моей точки зрения, просто повторяется история. Ещё одна молодая жена, ещё одна игра за власть...

— Твоя мать сделала свой выбор, — перебиваю я, мой самоконтроль висит на волоске. Говорить о Софии до сих пор всё равно что глотать стекло, даже спустя годы. — Ситуация Изабеллы другая.

Бьянка фыркает, скрещивая руки на груди и сверля меня взглядом.

— Конечно. Потому что на этот раз ты принуждаешь её. — Её слова пропитаны ядом. — По крайней мере, мама тебя любила. Я не глупая. Белла, вероятно, в ужасе от тебя. Но, полагаю, это не имеет значения, ведь ты получаешь драгоценную территорию, да?

Обвинение бьёт прямо под дых. Потому что она права — Изабелла боится меня. Но, возможно, страх сохранит ей жизнь, раз любовь не смогла спасти Софию.

— Разговор окончен. — Я обхожу стол, пытаясь сократить расстояние между нами. — Я знаю, что это трудно...

— Трудно? — Она отстраняется от моей попытки коснуться её плеча. — Ты переворачиваешь нашу жизнь вверх дном ради какой-то девушки, которая, вероятно, никогда даже не была в нашем доме. Которая, наверное, даже не знает обо мне ничего, кроме как «дочь Маттео». И что, мы теперь должны играть в счастливую семью под взором всего города?

— Всё, что я делаю, я делаю для семьи. Для тебя.

— Нет. — Её глаза теперь чистый лёд, и они так похожи на глаза её матери, что мне больно на них смотреть. — Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради власти. Ради контроля. А Белла — просто твоя новая жертва.

Она вылетает из кабинета, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня наедине с кольцом и моими демонами. Правда в её обвинениях жжёт хуже любой пулевой раны. Потому что она права — я использую Изабеллу. Тот факт, что это делается для её защиты, не делает эту манипуляцию менее гнусной.

За окном над Манхэттеном сгущаются грозовые тучи, превращая утреннее солнце в апокалиптический мрак. Вдали сверкает молния, предвещая крах. Город, который я всю жизнь контролировал, теперь выглядит чужим, опасным. Каждая тень может скрывать врага. Каждое сверкающее окно может таить прицел снайпера. Через три дня я похороню своего лучшего друга и женюсь на его дочери, и ничто уже не будет прежним.

Коробочка с кольцом кажется тяжёлой в моей руке, отягощённая историей и кровью. Изумруд ловит тот слабый свет, который остался, бросая зелёный блик на мой стол. София носила это кольцо годами до своей смерти. Теперь оно будет украшать палец Изабеллы, клеймя её как защищённую и обречённую одновременно.

Я думаю о том, как юно она выглядела сегодня утром в своей студии, с краской на пальцах, с темнотой, текущей из её кисти. Столько таланта. Столько жизни. Всё, чем была София, и всё, чем она не была. Там, где София была хрупкой, Изабелла — сталь под шёлком. Там, где София приняла наш мир, Изабелла борется с ним каждым вздохом. И там, где София когда-то любила меня, Изабелла...

Господи. У меня нет права так думать об Изабелле. Нет права замечать, как вспыхивают её глаза, когда она злится, как двигаются её руки, когда она говорит об искусстве, как она наполняет комнату светом своим существом. Она дочь Джо. Ответственность.

Но она женщина, которая преследовала мои сны дольше, чем я хотел бы признать.

Гром раскалывается над головой, заставляя окна дребезжать в рамах. Буря почти рядом. Как и угрозы, накапливающиеся вокруг нас: садистский интерес Джонни Калабрезе, едва скрываемые амбиции

Изумруд блестит из своего бархатного гнезда, и на мгновение, клянусь, я снова вижу кровь Софии, пятнающую камни. Мои руки дрожат, когда я захлопываю коробочку. Я не смог защитить её. Не смог спасти её от последствий этого мира, наших выборов.

Теперь Изабелла будет носить то же кольцо, столкнётся с теми же опасностями. Другие обстоятельства, то же проклятие.

— В этот раз я справлюсь, — шепчу я в сгущающуюся темноту. Эти слова могут быть обращены к Джо, к Софии, к самой Изабелле. Или, может быть, это просто очередная ложь, которую я говорю, как будто притворяюсь, что этот брак — чисто вопрос защиты. Как будто притворяюсь, что ничего не чувствую, когда Изабелла смотрит на меня этими глазами художника, которые видят слишком много.

Наконец, начинается дождь, хлеща по окнам, словно обвинения. Три дня. Три дня до того, как я сделаю Изабеллу своей во всех смыслах. Три дня, пока я не свяжу её со своей темнотой навсегда, и всё это во имя сохранения её жизни.

Да поможет нам Господь.

Я прячу коробочку с кольцом в карман костюма, её тяжесть — постоянное напоминание о том, что поставлено на карту. Там, снаружи, бушует шторм, и где-то в моём городе враги расставляют фигуры.

Но пусть приходят. Пусть испытают мою решимость, мою защиту, мои права.

Я уже потерял одну жену из-за их игр. Им придётся убить меня, прежде чем они заберут другую.

Мой телефон вибрирует — ещё одно сообщение о похоронных приготовлениях, о свадебных приготовлениях, о тысяче деталей, которые необходимы для связывания одной жизни с другой. Я игнорирую его, наблюдая, как молния раскалывает небо. В кратком освещении моё отражение смотрит на меня из окна — человек, балансирующий на лезвии ножа между долгом и желанием, защитой и обладанием.

Монстр, которого боится Изабелла, и человек, который сжёг бы мир, чтобы сохранить ей жизнь.

Глава 5. Белла

Холст передо мной кровоточит красным и чёрным, мазки становятся всё более яростными с каждой проходящей минутой. Краска забрызгивает мои старые джинсы и любимый мешковатый свитер, но мне всё равно. Я сижу в студии с рассвета, пытаясь потеряться в искусстве, но даже здесь — в моём святилище запахов скипидара и естественного света — я не могу сбежать от реальности.

Похороны моего отца завтра. Моя свадьба — Господи,моя свадьба— послезавтра.

Свадьба. Это слово заставляет мою руку дрожать, оставляя полосу багрового на холсте, словно рану. Всё должно было быть не так. В моих мечтах отец в своём лучшем костюме вёл бы меня к алтарю собора Святого Патрика, сияя гордостью. Скамейки были бы переполнены родственниками и друзьями, солнечный свет лился бы сквозь витражи, окрашивая мраморный пол в радужные оттенки. Мой жених ждал бы у алтаря, любовь сияла бы в его глазах, когда я подходила бы в своём идеальном белоснежном платье.

Вместо этого я пойду одна. Мой отец лежит холодный в гробу, а жених... моим женихом будет Маттео ДеЛука. Только от этой мысли желудок сжимается. Он будет стоять там, в одном из своих идеально сшитых чёрных костюмов, эти стально-голубые глаза будут смотреть на меня с той же смесью вины и жажды, от которой моя кожа покрывается мурашками. Не будет ни любви, ни радости — только власть, политика и защита, о которой я не просила.

Слёзы застилают моё зрение, когда нахлынывают воспоминания об отце. Его гордая улыбка, когда меня приняли на художественную программу Колумбийского университета. То, как он часами сидел в моей студии, наблюдая, как я рисую, ни разу не предложив мне пойти по его стопам.

— Ты художница,bella mia, — говорил он, его голос был мягким от гордости. — Ты создаёшь красоту в мире, который отчаянно в ней нуждается.

Господи, я любила его. Поклонялась ему, по сути. Даже зная, кем он был — что он делал, — я никогда не переставала видеть в нём героя. Он так старался держать меня подальше от своего мира, дать мне нормальную жизнь, которой у него никогда не было.

И вот я здесь, меня тащат прямо в сердце всего, от чего он пытался меня уберечь.

Мой телефон звенит в сотый раз. Елена, моя лучшая подруга, пишет без остановки с тех пор, как я рассказала ей о соглашении. Одна мысль об этом разговоре вызывает тревогу в моей груди. Шок на её лице, когда я, наконец, призналась, что случилось с моим отцом... Она побледнела, но не убежала. Вместо этого она схватила меня за руки и начала планировать наш побег.

”Ты не можешь выйти за него!”гласит её последнее сообщение.“Мы можем сбежать. У меня есть контакты, мы можем исчезнуть.”

Моя рука дрожит, когда я отвечаю.

“Они найдут нас. Они всегда находят.”

Елена была моим островком нормальности с первого курса. Единственный человек, который видел во мне просто Беллу, студентку-художницу, у которой всегда была краска под ногтями, а не Изабеллу Руссо, дочь одного из самых могущественных людей Нью-Йорка. Я так старалась держать эти два мира отдельно, быть просто обычной студенткой. Теперь эти миры сталкиваются самым кошмарным образом, и я до смерти боюсь, что Елена попадёт под наш перекрёстный огонь.

Я поворачиваюсь к своей картине, изучая тёмное, искорёженное нечто, появляющееся на холсте. Профессор Мартинес был бы в шоке. Исчезли мои обычные городские пейзажи и тонкие тени, тщательные исследования света и формы. Эта работа кричит о прутьях клетки и сломанных крыльях, о сделках, заключённых на крови, и об обещаниях, которые ощущаются как кандалы. Возможно, я представлю её в качестве дипломной работы —«Брак по расчёту, масло». Эта мысль вызывает горький смех на моих губах.

Стук в дверь моей студии заставляет меня подпрыгнуть, кисть падает на пол.

— Мы закрыты, — окликаю я, хотя галерея не работала со смерти моего отца. Короткий момент черного юмора испаряется, сменяясь резким напряжением.

— Мисс Руссо. — Голос принадлежит одному из людей Маттео — я помню его из больницы. — Мистер ДеЛука прислал машину. Вам нужно немедленно поехать со мной.

— Я работаю, — говорю я твёрдо, хотя сердце колотится. Кем Маттео себя возомнил, посылая своих людей забрать меня, словно какую-то посылку? Тот факт, что я

— Джонни Калабрезе был замечен в этом районе, — Голос мужчины понижается. — Пожалуйста, мисс. Не усложняйте.

Кровь стынет в моих жилах от этого имени. Кисть, которую я только что подняла, выскальзывает из моих внезапно онемевших пальцев. Сквозь окна студии я вижу, как на улице выстроились чёрные внедорожники.

Маттео охраняет свою ценную инвестицию.

— Дайте мне собрать мои вещи, — с трудом говорю я, гордясь тем, что мой голос остаётся твёрдым, и быстро отправляю Елене сообщение о происходящем. Руки трясутся, когда я собираю кисти, пытаясь сосредоточиться на привычных движениях, а не на панике, разрывающей грудь.

Телефон снова вибрирует — Елена.

”Белла, нет! Не уходи с ними. Я буду через пять минут.”

Мои пальцы замирают над клавиатурой. Милая, бойкая Елена, всегда готовая сражаться за меня. Но в этой ситуации все слишком сложно и я не втяну её в такую опасность. Не тогда, когда я видела, как легко способен сломать человека мир моего отца.

Не тогда, когда я знаю, что такие люди, как Джонни Калабрезе, делают с теми, кто встаёт у них на пути.

“Держись подальше”печатаю я в ответ, надеясь, что она послушается.“Это слишком опасно, Эл. Объясню позже. Просто доверься мне.”

Я засовывала кисти в сумку, когда движение снаружи привлекло моё внимание. Мужчина через дорогу, наблюдает за студией с хищным видом. Он красив, но какой-то жестокой красотой: дорогой костюм, идеально уложенные тёмные волосы, лицо, которое принадлежит залам заседаний и благотворительным балам. Но его тёмные глаза... эти глаза напоминают мне документальный фильм, который я как-то видела о больших белых акулах. Мёртвые. Бездушные. Голодные.

Даже никогда его не встречая, я сразу поняла, что это Джонни Калабрезе. Наши взгляды встретились через окно и от его улыбки моя кожа покрылась мурашками. Это улыбка человека, которому нравится ломать красивые вещички.

— Мисс Руссо, — голос человека Маттео звучит теперь настойчиво. — Нам нужно идти.

Я хватаю сумку, но руки трясутся так сильно, что я чуть не роняю её. Охранник — гора мышц с коротко подстриженными седыми волосами и шрамами на костяшках — ведёт меня через запасной выход. Появляются ещё мужчины в чёрных костюмах, окружая меня, как движущаяся стена. Осенний воздух ударяет в лицо, неся запах выхлопов, дождя и страха. От каждого автомобильного гудка я вздрагиваю. Каждая тень, кажется, скрывает опасность.

Меня торопливо сажают в заведённый внедорожник, кожаные сиденья не вяжутся с моими забрызганными краской джинсами. Салон пахнет новизной и дороговизной — кожа и этот яркий запах нового автомобиля, смешанный с тонкими нотками оружейного металла, от которого меня тошнит. Как только дверь закрывается, я слышу крики с улицы.

— Поехали, — приказывает охранник, и машина отрывается от обочины.

Сквозь тонированные окна я вижу Джонни Калабрезе, который наблюдает за нашим отъездом, прижав телефон к уху. Случайная угроза в его позе, то, как он отслеживает наше движение... желчь поднимается к горлу. Вот на что я была бы обречена, если бы не согласилась выйти замуж за Маттео. Вот от чего мой отец умер, пытаясь меня защитить.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, хотя уже знаю.

— В поместье, — отвечает охранник. — Приказ мистера ДеЛука.

Конечно. Поместье ДеЛука — моя позолоченная тюрьма на ближайшее будущее. Я закрываю глаза, воспоминания нахлынывают на меня. Я не была там с двенадцати лет, когда ещё думала, что мир моего отца нормален. Огромное поместье казалось тогда волшебным, с его ухоженными садами и мраморными фонтанами. Я часами делала наброски классических статуй, очарованная тем, как итальянские сады создают идеальные линии обзора.

Теперь я задаюсь вопросом, сколько из этих линий обзора было спроектировано скорее для безопасности, нежели для красоты.

Машина петляет в манхэттенском трафике, выбирая окольный маршрут, который я расцениваю, как меру безопасности. Мимо сверкающих витрин Мэдисон-авеню, через Верхний Ист-Сайд, где старые деньги прячутся за историческими фасадами, через мост, где город уступает место старым поместьям и ещё более старым деньгам. Каждый километр уносит меня всё дальше от моей жизни, от мечтаний, от всего, что я так усердно строила.

Мой телефон вибрирует в последний раз, прежде чем мы покидаем собственно город. Это моя мать.

”Правда, дорогая? Маттео ДеЛука? Ну, полагаю, ты могла бы выбрать и хуже. По крайней мере, он богат. Нам нужно будет одеть тебя как подобает — этот забрызганный краской вид не подойдёт для донны.”

Слёзы жгут глаза, и я отказываюсь отвечать. Мой отец ещё даже не похоронен, а она уже планирует мой светский дебют в качестве жены Маттео. Но в этом вся Шер Руссо: всегда сосредоточена на внешнем виде, на статусе, на том, как подняться выше в извращённой социальной иерархии нашего мира.

Она никогда не понимала, почему я предпочитала джинсы в краске дизайнерским платьям, почему я выбирала художественные студии, а не благотворительные комитеты.

— Ты могла бы быть такой роскошной, — вздыхала она, с разочарованием глядя на мои растрёпанные волосы и практичную одежду. — Если бы только постаралась.

Как будто красота была единственной валютой, которая имела значение. Как будто я могла рисовать с идеально сделанными ногтями или творить, будучи замотанной в Шанель.

Я выключаю телефон, наблюдая, как город исчезает за окном. Горизонт удаляется за нами — мой любимый Нью-Йорк с его нескончаемым вдохновением, его постоянным пульсом жизни и творчества, его обещанием свободы. На его месте поднимаются предместья старых денег с их каменными стенами и воротами с охраной. Каждое поместье, мимо которого мы проезжаем, — это собственная крепость, каждый особняк — тщательно охраняемое королевство.

Через час внедорожник въезжает через внушительные железные ворота, отмеченные гербом семьи ДеЛука. Поместье вырастает передо мной, и у меня перехватывает дыхание. Оно ещё более впечатляющее, чем я помнила: раскидистая итальянская вилла из бледного камня, три этажа элегантности старого мира, подкреплённые насквозь современной безопасностью. Розы ползут по стенам, их последние осенние бутоны добавляют брызги кроваво-красного к кремовому камню. Фонтаны танцуют на круговом подъезде, вода ловит предзакатный свет, как рассыпанные бриллианты.

Это красиво. Это мрачно. Это моя тюрьма.

Когда автомобиль подъезжает к парадным ступеням, вижу ждущего Маттео, его широкие плечи напряжены под пиджаком. Вид мужчины предательски заставляет учащённо биться пульс. Даже я не могу отрицать его присутствия — то, как он привлекает внимание просто своим существованием, опасная грация движений, та интенсивность в стально-голубых глазах, от которой кожа кажется натянутой.

Позади него стоит девушка,

— Добро пожаловать домой, — говорит Маттео, открывая дверцу автомобиля и протягивая руку.

Игнорирую жест, самостоятельно выходя из машины.

— Это не мой дом.

— Теперь да. — Голос мужчины слегка смягчается, и что-то в его тоне вызывает волну тепла в животе. Ненавижу реакцию тела на него, ненавижу, что даже сейчас, зная, что происходит, не могу не откликаться на его присутствие. — Джонни выходил на связь?

— Он наблюдал за студией.

Что-то опасное вспыхивает в глазах Маттео. Он поворачивается к одному из своих людей, отдавая быстрые приказы на итальянском. Речь срывается с его губ, как шёлк по стали, и я заставляю себя отвернуться, чтобы не пялиться, как сжимается его челюсть от контролируемого гнева.

Когда он снова смотрит на меня, выражение лица нечитаемо.

— Мы заберём твои вещи из квартиры завтра. А пока Мария проводит тебя в комнату, — Он делает паузу, и сердце спотыкается. — В нашу комнату.

— Я хотела бы остановиться в гостевой, — быстро говорю я, щёки заливает жар.

— Исключено. — Тон мужчины не терпит возражений. — Демонстрация имеет значение, особенно сейчас. Другие семьи будут высматривать любой признак слабости.

— Не дай Бог тебе показаться слабым, — вмешивается Бьянка, её голос сочится презрением. — Уверена, Белла всё знает про показушность. Не так ли, будущая мачеха?

— Бьянка. — Предупреждение Маттео недвусмысленно.

— Что? Я просто приветствую новую маму. Может, мне звать тебя Мама Белла? — Улыбка Бьянки остра, как бритва, раня до костей. Она — всё, чем я не являюсь: отшлифованная, идеальная, рождённая для этого мира власти и насилия. Мать будет от неё в восторге. — Хотя, возможно, тебе не стоит слишком расслабляться. Жёны папы имеют привычку попадать в... несчастные случаи.

Подождите, что? Это что ещё значит?

— Хватит! — Рёв Маттео отдаётся эхом от мраморных ступеней. — Бьянка, иди к себе.Сейчас же.

Девушка вскидывает тёмные волосы и уходит внутрь, оставляя меня с огромным количеством вопросов. Жёны? Несчастные случаи?

Что сделал Маттео ДеЛука, чтобы заслужить такую ненависть дочери?

— Изабелла. — Маттео привлекает моё внимание. — Нам нужно поговорить.

Смотря на мужчину — который станет мужем меньше чем через сорок восемь часов, — я чувствую холод, совсем не от осеннего воздуха. В его глазах таятся тайны, более мрачные, чем я себе представляла; обещания, которые я не уверена, что хочу знать.

— Да, — тихо говорю я. — Полагаю, действительно нужно.

Ветер колышет розы, смешивая сладкий аромат с одеколоном Маттео. Позади нас с характерным звуком предзнаменования закрываются железные ворота. Обратного пути нет. Прежняя жизнь, как и отец, мертва. Всё, что остаётся — это выяснить, какой женщиной я стану в этой новой жизни, и переживу ли я эту трансформацию.

Глава 6. Маттео

Наблюдаю, как Изабелла осматривает кабинет глазами художника, её взгляд задерживается на деталях, которые большинство людей упускает. Предзакатное солнце, льющееся сквозь пуленепробиваемые окна, ловит свет в её волосах, превращая обычный коричневый цвет в полированную медь. Она движется словно во сне по тщательно подобранному пространству: панели из тёмного ореха и книги в кожаных переплётах; она ничего не трогает, но видит всё.

Когда она останавливается перед Рембрандтом над камином, что-то сжимается в груди. «Буря на Галилейском море»… Я приобрёл её не совсем законно, хотя это, безусловно, оригинал. Картина была украдена из Музея Изабеллы Стюарт Гарднер десятилетия назад и потребовались знатно напречься, чтобы её выследить.

Но это стоило каждой копейки, только чтобы увидеть, как её глаза загораются, как пальцы подёргиваются, словно она хочет прикоснуться к холсту.

— Это прекрасно, — выдыхает она, и на мгновение я забываю, что она дочь Джованни, забываю, что ей едва исполнилось двадцать два, забываю всё, кроме того, как свет ласкает её лицо. — То, как он уловил свет, прорывающийся сквозь грозовые облака...

Я делаю мысленную пометку: поручить Антонио узнать любимых художников девушки. Я наполню этот дом шедеврами, если это поможет облегчить её адаптацию, поможет сделать эту клетку более похожей на дом.

На ней всё ещё джинсы в краске и свободный свитер, который постоянно сползает с одного плеча, открывая маленькую татуировку, о существовании которой я не знал раньше. Это изящный эскиз — похоже, роза ветров с кистью художника вместо стрелки. Желание провести по ней языком настолько сильно, что приходится сжимать кулаки. Она совершенно не к месту среди старинной роскоши, но каким-то образом принадлежит этому месту больше, чем любая из лощёных светских дам, которые пытались занять его.

Боже, они пытались. После Софии, казалось, каждая семья с дочерью на выданье внезапно нуждалась в «совете». Они приезжали в дизайнерских платьях и дорогих украшениях, эти тщательно созданные куклы с отработанными улыбками и расчётливыми уловками. Некоторые действовали тонко, некоторые очевидно, но все были великолепны. Я отсылал их, проявляя разную степень вежливости, в зависимости от того, насколько настойчивыми они были.

Но Изабелла... она другая. Живая в том смысле, в каком они никогда не были, с краской под ногтями и искусством, горящим в глазах. Она не пытается изображать кого-то, она просто такая, как она есть и это делает её опаснее всех светских охотниц вместе взятых.

— Выпьем? — предлагаю я, двигаясь к барной тележке, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Поцеловать её татуировку, например.

— Я не... — Она останавливает себя, расправляя изящные плечи. — Вообще-то, да. Можно покрепче.

Наливаю по два пальца виски для каждого из нас, замечая, как её руки слегка дрожат, когда она берёт хрустальный стакан. Она выбирает кожаное кресло, самое дальнее от стола, сворачиваясь в нём, словно пытаясь стать меньше. На скуле девушки пятно краски — на этот раз зелёное, — и пальцы чешутся стереть его.

Контроль. Мне нужно сохранять контроль. Но она убивает мои попытки, устроившись в кресле, как дикое существо, случайно забежавшее в помещение. Всё в ней взывает к чему-то первобытному во мне — к чему-то, что хочет заявить права, обладать, пометить. К чему-то, с чем я борюсь с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать и она перестала быть малышкой Джо в моих глазах.

— Она ненавидит меня, — наконец говорит она, глядя в напиток. Хрусталь ловит свет, бросая янтарные тени на шею девушки. Я заставляю себя

— Бьянка ненавидит всех, — Я устраиваюсь за столом, нуждаясь в барьере между нами. Махагоновая поверхность ощущается как последняя попытка удержаться от желания прикоснуться к ней. — Ей было... тяжело после того, как мама умерла.

— Умерла? — Глаза девушки резко обращаются ко мне, и, Господи, эти глаза могли бы поставить империи на колени. Ореховые с золотыми искорками, глаза художника, которые видят слишком много. — Или произошёл «несчастный случай»?

Горечь в голосе Изабеллы режет что-то глубоко внутри. Хватка на стакане усиливается, когда всплывают воспоминания, которые я десятилетие пытался похоронить.

— Софию убили, — говорю я бесстрастно. — Десять лет назад. Семья Калабрезе отправила её обратно ко мне по частям.

Ложь. Но ей это знать не нужно.

Краска сходит с лица Изабеллы. Она всегда была бледной, даже с оливковым подтоном, но теперь становится почти полупрозрачной, а зелёное пятно краски на щеке выделяется, как синяк. Она осушает виски одним глотком, едва поморщившись от обжигающего ощущения. Я неохотно признал, что впечатлён: светские девушки обычно потягивают напитки, пытаясь выглядеть изысканно. Но Изабелла пьёт, как тот, кто бывал на студенческих вечеринках и знает, как обращаться с алкоголем.

Мысль о ней на вечеринках, о взглядах других мужчин на неё, заставляет что-то тёмное шевельнуться в животе.

— Почему? — спрашивает она, голос девушки едва слышен.

— Потому что я не хотел отдавать им территорию в Бруклине, — Костяшки пальцев побелели вокруг стакана, когда нахлынул поток воспоминаний. — Потому что они хотели доказать, что легко могут забрать то, что принадлежит мне. Потому что они садистские ублюдки, которые... — Я обрываю себя, сдерживая ярость, которая всё ещё дико пылает спустя десять лет.

— И теперь они хотят меня, — Это не вопрос.

— Они хотят уничтожить меня, — поправляю я, наблюдая, как она переваривает это. — Ты просто их рычаг.

Изабелла резко встаёт, проходя к окну. Солнце ловит волосы, превращая тёмные пряди в огонь. Она прекрасна — дикая грация и бессознательная чувственность. Джинсы в краске обтягивают изгибы, которые пытается скрыть её мешковатый свитер, а проклятая татуировка продолжает выглядывать, дразня меня.

— Отец знал о Софии? — Вопрос возвращает моё внимание к её лицу. В слабом свете тени играют по чертам, подчёркивая изысканную архитектуру скул, хрупкую линию шеи.

— Он помог мне выследить виновных. — Я встал, не в силах оставаться на месте, когда она выглядит там как некая трагическая героиня на картине маслом, красота и скорбь, освещенная солнцем позади.

— Они мертвы?

— Да. — Теперь нет смысла лгать. Ей нужно понять, каков наш мир на самом деле. Каков на самом делея. — Твой отец помог мне их выследить. Каждый из них умирал мучительнее предыдущего.

Она долго молчит, наблюдая за садами, где охранники патрулируют периметр. Пальцы девушки очерчивают узоры на стекле — пальцы длинные и элегантные, испачканные разными цветами. Я представил эти пальцы на своей коже и вынужденно отвернулся, наливая себе ещё один напиток.

— Расскажете мне, что на самом деле случилось с папой?

Я сажусь, ставлю стакан, изучая её напряжённую позу. Свитер снова сполз, открывая изгиб плеча, край проклятой татуировки. Контроль.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Нет. — Она поворачивается ко мне и в её глазах блестят слёзы, хоть она и вызывающе поднимает подбородок. Сочетание хрупкости и стойкости бьет прямо в грудь. — Но мне это нужно.

Я жестом указываю на кресло ближе к столу. Когда она садится, я улавливаю тонкий шлейф её аромата — жасмин, смешанный с растворителем для краски и чем-то уникальным, чем-то личным. Это вызывает обильное слюноотделение. Заставляет с силой вцепиться в подлокотники кресла, чтобы усидеть на месте.

— Семья Калабрезе хотела расшириться на территорию твоего отца в Квинсе. Он отказался. Они угрожали, — Моя челюсть сжимается при воспоминании. — Он думал, что справится сам. Не хотел втягивать меня, потому что знал, что они сделали с Софией. За два дня до смерти он пришёл ко мне, сказал, что нужна помощь. Но было уже поздно. Они уже внедрились в его службу безопасности.

— Стрельба не была случайностью, — шепчет она. Лицо становится белым, как мел, а пальцы так крепко вцепляются в подлокотники кресла, что я ожидал услышать треск кожи. Слеза скатывается по щеке девушки, ловя последний луч солнечного света, как бриллиант.

— Нет. Его собственный водитель предал его, — Я наклоняюсь вперёд, удерживая её взгляд. Борясь с желанием стереть эту слезу. — Я узнал слишком поздно. К тому времени, как я добрался до места происшествия...

— Остановитесь. — Она обнимает себя руками, и этот беззащитный жест воспламеняет во мне желание кого-то убить. Джонни Калабрезе, например. — Просто… стой.

Между нами повисает тишина, тяжёлая от невысказанного горя. Снаружи темнота надвигающейся бури ползёт по территории, как пролитые чернила. Скоро наружное освещение поместья включится, превращая сады в освещённую зону безопасности. Но пока мы сидим в полутьме, я наблюдаю, как Изабелла пытается восстановить самообладание.

— Похороны завтра, — наконец говорю я, морщась от того, насколько неуместными кажутся эти слова.

— А наша свадьба послезавтра. — Её смех лишён юмора, звук, как битое стекло. — Профессора не поверят моему оправданию за пропуск целой недели.

— Можешь продолжить учёбу, — напоминаю я, хотя мысль о том, что она покинет надёжные стены поместья, заставляет кровь стыть в жилах. — Это было частью нашей сделки.

— Нашей сделки. — Она снова встаёт, на этот раз, чтобы рассмотреть Рембрандта повнимательнее. Исчезающий свет ловит её профиль, и на мгновение она могла бы быть одной из героинь Вермеера — неповторимая чуткая грация и сдержанная страсть. — Скажите-ка мне, включает ли эта сделка правду? Или придётся ждать следующего покушения на мою жизнь, чтобы узнать все секреты?

Вопрос висит между нами, как дым. Я поднимаюсь, влекомый к ней, как мотылёк к пламени. Ноги несут меня через комнату, пока я не оказываюсь так близко, что чувствую тепло её тела, вдохаю эту опьяняющую смесь жасмина, краски и женщины. Она напрягается, но не отходит.

— Есть вещи, которые ты не захочешь знать, Изабелла.

— Белла, — автоматически поправляет она, всё ещё глядя на картину. Пульс девушки заметно трепещет на шее. — Все зовут меня Белла, кроме Вас.

— Белла, — пробую имя на вкус, позволяя ему стечь с языка, словно мёду. Наблюдая, как по её открытому плечу пробегают мурашки, я борюсь с желанием провести по ним пальцами, губами. Она слегка дрожит, и движение привлекает внимание к изгибу талии, к лёгкому покачиванию бёдер, когда она переносит вес.

— Некоторым секретам лучше оставаться похороненными.

Она

— Эти секреты убили моего отца.

— Эти секреты сохраняют тебе жизнь, — Мой голос непроизвольно грубеет. Всё в ней лишает меня контроля: её запах, её близость, то, как она смотрит на меня, словно пытается решить головоломку. — Доверься тому, что я делаю. Я делаю всё для твоей защиты.

— Например, женишься на мне? — В её тоне дерзость, это вызывает прилив жара в животе.

— Да.

— Делить постель тоже? — Слова едва слышны, но бьют в самую цель.

Мой самоконтроль рушится. Я хватаю подбородок девушки между большим и указательным пальцами, приподнимая лицо. Её кожа — шёлк под моими мозолистыми пальцами и я чувствую её учащенный пульс.

— Это не для защиты, — рычу я, наблюдая, как её глаза темнеют. — Это для того, чтобы убедиться, что каждый мужчина в Нью-Йорке знает: ты моя.

Её дыхание прерывается, зрачки расширяются, пока не остаётся лишь тонкое кольцо орехового цвета. На мгновение воздух между нами трещит от напряжения. Я мог бы сократить это расстояние, попробовать на вкус эти приоткрытые губы, наконец, узнать, так ли они мягки, как выглядят. Моя свободная рука непроизвольно движется к бедру, и я чувствую, как она дрожит.

Но затем она отступает, устанавливая безопасную дистанцию между нами. Потеря её тепла — буквально физическая боль.

— Я не Ваша, — тихо говорит она, хотя голос дрожит. — И я не Ваша покойная жена. Я не буду ни заменой Софии, ни пешкой в войне с семьёй Калабрезе.

— Нет, — соглашаюсь я, опуская руку. Призрак её кожи тлеет на пальцах. — Ты нечто гораздо более опасное.

Прежде чем она успевает спросить, что я имею в виду — прежде чем я успеваю сделать что-то непростительное, вроде как притянуть её обратно, — нас прерывает стук. Входит Антонио, его выражение лица мрачное, что немедленно выводит меня из равновесия.

— Босс, у нас происшествие. Джонни Калабрезе оставил сообщение... в квартире мисс Руссо.

Моя кровь стынет, желание мгновенно сменяется яростью.

— Какое сообщение?

— Стены... они окрасили их красным, — Голос Антонио осторожен, размерен. Он бросает взгляд на Беллу, затем снова на меня. — И они оставили это.

Он протягивает конверт. Я выхватываю его, уже ненавидя всё, что внутри. Бумага рвётся под пальцами, и внезапно я смотрю на своё прошлое — на всё, что пытался забыть, на всё, от чего пытался защитить Беллу.

София в день нашей свадьбы, сияющая в кружевах цвета слоновой кости и изумрудах ДеЛука. Её тёмные волосы собраны, синие глаза светятся любовью и надеждой. Она была красивой, хрупкой, как бабочка, в моём жестоком мире. Вот почему они выбрали её, почему сломали именно её. Потому что знали, что это сломает и меня.

Красным цветом поверх изображения написано:История повторяется.

Фотография сминается в моей хватке. Я смутно осознаю, что Белла подходит ближе, слышу, как она резко вдыхает, увидев изображение. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, это гнев, нарастающий в груди, потребность причинить кому-то боль, а именно — Джонни Калабрезе.

— Это она? — Голос Беллы тихий. — София?

Я заставляю пальцы расслабиться, разглаживая фотографию.

— Да. День нашей свадьбы. Она надела изумруды моей бабушки, — Те самые изумруды, что лежат в сейфе, ожидая другую невесту. Ещё одну потенциальную жертву.

— Она была красивой. — В тоне Беллы есть что-то, что я не могу до конца понять. Когда я смотрю на неё, она пристально разглядывает фотографию, отмечая детали. — Она выглядит... счастливой.

— Она была, — Говорю. — Какое-то время, — Пока мой мир не уничтожил её. Как он может уничтожить женщину, стоящую передо мной сейчас, испачканную краской, такую пылкую и такую чертовски юную.

— Босс, — мягко прерывает Антонио. — Есть ещё кое-что. Краска, которую они использовали на стенах... она соответствует тем, что использует мисс Руссо. Они наблюдали за студией, изучали её работы.

Белла издаёт тихий звук, словно ей нанесли удар под дых. Не думая, я тянусь к ней, но она отступает. Её глаза огромны на бледном лице, проклятый свитер снова сползает с плеча, как приглашение, которое я не могу принять.

— Мне нужно сделать несколько звонков, — говорю я резко, отворачиваясь, прежде чем сделать глупость и притянуть её в объятия. — Антонио, отведи мисс Руссо к Марии. Она поможет ей обустроиться.

— Маттео — Её голос останавливает меня на полпути к столу. Она впервые использует моё имя, и оно звучит как грех на её губах. — Что ты мне не договариваешь? О Софии, о том, чего они на самом деле хотят?

Я оглядываюсь на неё, на женщину, которая заставляет меня чувствовать то, на что я не имею права. Которая стоит в кабинете с краской в волосах и вызовом в глазах, требуя правды, которую я не могу ей дать.

— Отдохни, Белла. Завтра мы похороним твоего отца. Послезавтра ты станешь моей женой, — Я позволяю голосу немного смягчиться. — Некоторые призраки лучше оставить в покое.

Она уходит с Антонио, но её аромат остаётся: жасмин, скипидар и что-то исключительно её. Я залпом пью ещё один виски, глядя на фотографию, всё ещё смятую в хватке. София улыбается мне, навсегда застывшая в том моменте радости, до того, как всё полетело к чертям.

— В этот раз я справлюсь, — обещаю я её призраку, хотя мы оба знаем, что это ложь. Потому что Белла — не София: она сильнее, яростнее, живая. И это делает её невероятно опасной.

Для семьи Калабрезе. Для моего контроля. Для моего сердца.

Буря, которая надвигалась всё утро, наконец, разражается, дождь хлещет по пуленепробиваемому стеклу. Где-то в моём городе Джонни Калабрезе замышляет свой следующий ход. Где-то в моём доме Белла, вероятно, планирует побег. А я стою здесь, пойманный в ловушку между долгом и желанием, защитой и обладанием, призраком своего прошлого и женщиной, которая угрожает стать моим будущим.

Помоги нам Боже.

Глава 7. Белла

Спальня —нашаспальня, видимо, — больше, чем вся моя квартира. Сумеречный свет просачивается сквозь окна от пола до потолка, выходящие на освещённые сады, отбрасывая длинные тени на паркетный пол с узором «ёлочка». Массивная кровать с балдахином доминирует в помещении, её тёмный каркас из красного дерева держит, по-видимому, небольшое состояние в итальянском белье. Одни

Всё здесь говорит о больших деньгах и мужском вкусе — от кожаной кушетки у камина до абстрактных картин, которые, подозреваю, являются оригиналами Ротко. Сам воздух кажется дорогим, неся нотки сандала и кожи от свечей, горящих на мраморных прикроватных столиках. Это владения Маттео, его святилище, и скоро оно станет и моим.

От этой мысли желудок сжимается.

Стою в центре всего этого, завернувшись лишь в полотенце после душа, глядя на скудные пожитки, которые людям Маттео удалось спасти из разгромленной квартиры. Перехватывает горло при виде этого. Картины, художественные принадлежности, большая часть одежды — всё испорчено красной краской. Они не просто уничтожили вещи; они осквернили искусство. Использовали мою собственную кроваво-красную акриловую краску, чтобы написать своё послание поперёк холстов:Добро пожаловать в семью.

Воспоминание о том, как выглядели фотографии студии, вызывает желчь в горле. Каждый испорченный холст представлял часы работы, частичку души, вылитую на полотно. Предстоящие дипломные работы, городские пейзажи, над которыми работала месяцами, портрет отца, который рисовала втайне, — всё уничтожено.

Они забрали не просто имущество; они забрали мой голос.

Руки трясутся, когда открываю чехол с траурным платьем. Чёрное Valentino, ткань настолько тонкая, что кажется водой между пальцами. Дизайн элегантно прост: до колен, с длинными рукавами и высоким воротником, идеально подходящий для принцессы мафии, хоронящей отца. Выбор матери, естественно. Шер явилась час назад с командой стилистов и своим обычным язвительным языком.

— Ну, дорогая, — сказала она, с презрением осматривая меня. — Эта артистический период достиг своей цели, но пора стать той, кем ты рождена. Имя ДеЛука подразумевает некие ожидания.

Я проглотила ответ о том, кем именно родилась: пешкой? Заменой? Красивой марионеткой в дизайнерской одежде?

Стук в дверь спальни заставляет меня вздрогнуть.

— Мисс Белла? — Это Мария, гувернантка. — Мистер ДеЛука попросил меня принести вам вот это.

Пожилая женщина вошла, её серебристые волосы аккуратно уложены на затылке, тёплые карие глаза светятся добротой. Она выглядит именно так, как должна выглядеть бабушка, от удобной обуви до наглаженной униформы, и что-то в её мягком присутствии снимает напряжение с плеч.

Она несёт стопку пакетов из магазинов: Neiman Marcus, Bergdorf Goodman, La Perla. Фирменные цвета и логотипы насмехаются надо мной своей роскошью.

— Он сказал, что вам может понадобиться... всё.

Всё. Потому что семья Калабрезе уничтожила всё, чем я владела. Горло сжимается, когда я думаю об испорченных принадлежностях: специализированные кисти, которые собирала годами, импортные краски, на которые копила, альбомы с набросками, наполненные идеями и мечтами. Всё исчезло, заменено дизайнерскими этикетками и ценниками, которые, вероятно, равны моей годовой плате за обучение.

— Спасибо, Мария.

— Вам нужна помощь...

— Нет, — быстро говорю я, нуждаясь в уединении со своим горем, гневом, смятением. — Нет, я справлюсь.

Как только Мария уходит, я вываливаю пакеты на массивную кровать. Содержимое высыпается, словно взорвался модный журнал: кашемировые свитера, шёлковые блузки, брюки строгого покроя, всё в приглушённой палитре чёрного, серого и кремового. Всё в точности моего размера, потому что, конечно, Маттео знает мерки. От этой мысли жар прилил к щекам.

Затем нахожу пакет La Perla.

Дыхание перехватывает, когда достаю одну за другой детали роскошного белья. Изумрудный шёлк и чёрное кружево, тонкие бретельки и провокационные вырезы. Пеньюар, который должен струиться по бёдрам, как вода. Комплект бюстгальтера, который стоит больше, чем моя месячная арендная плата. Вещи, созданные, чтобы соблазнять, искушать, подчиняться.

Послание ясно: я должна выглядеть как жена мафиозного дона. Каждая деталь меня, даже те части, которые увидит только он, должна быть идеально подобрана.

Дверь спальни открывается снова, на этот раз без стука. Входит Маттео и моё сердце замирает.

Он останавливается, увидев меня лишь в полотенце, и воздух в комнате внезапно становится наэлектризованным. Даже после часов совещаний он выглядит потрясающе в своём сшитом на заказ костюме — контролируемая сила и смертоносная грация. Пиджак обтягивает широкие плечи, из-за которых я чувствую себя хрупкой. Волосы, обычно идеально уложенные, слегка растрёпаны, словно он проводил по ним пальцами. Серебро на висках ловит свет лампы, и что-то внизу живота сжимается при этом виде.

— Я... я думала, ты ещё на совещании, — заикаюсь я, крепче сжимая полотенце. Мне так сказали — Маттео будет занят допоздна. Вода капает с волос по спине, и я остро ощущаю, как мало на мне одежды. Полотенце внезапно кажется слишком коротким, слишком тонким. Каждая капля воды, скользящая по коже, ощущается как ласка, и по тому, как темнеют его глаза, он явно отслеживает их путь.

— Оно закончилось раньше, — Голос мужчины грубый, глубже обычного. Этот звук посылает дрожь по спине, которая не имеет ничего общего с холодом. — Семья Калабрезе прислала ещё одно сообщение.

Страх пронзает смущение, обливая его, как холодная вода.

— Какое сообщение?

— Ничего такого, о чём тебе нужно беспокоиться, — Снисходительный тон должен меня разозлить — и злит, — но трудно сосредоточиться на гневе, когда он так смотрит. Он ослабляет галстук одной рукой, жест, который не должен быть эротичным, но почему-то является таковым. Затем снимает пиджак, открывая накрахмаленную белую рубашку, которая ничуть не скрывает мощь его фигуры.

— Похороны, — Колени внезапно слабеют, когда реальность возвращается. Я опускаюсь на край кровати, среди всех этих сумок с покупками. — Я не знаю, смогу ли...

Маттео преодолевает расстояние двумя длинными шагами, опускаясь на колени передо мной. На таком близком расстоянии вижу лёгкую щетину на его челюсти, чувствую остаточные следы одеколона, смешанные с чем-то более тёмным, более мужественным. Его глаза удерживают мой взгляд — стально-голубые с намёком на серый, как шторм над водой, — и у меня перехватывает дыхание.

— Сможешь, — тихо говорит он, и нежность в голосе обезоруживает меня сильнее, чем любая демонстрация власти. — Ты сильнее, чем думаешь, Изабелла.

— Белла, — автоматически поправляю я, а затем хочу посмеяться над собой за то, что беспокоюсь об именах, когда он так близко, что могу чувствовать тепло, исходящее от его тела. Капля воды падает с волос на его руку, лежащую возле моего колена, и я замечаю, как его пальцы вздрагивают.

Его губы слегка искривляются.

— Белла, — уступает он, протягивая руку, чтобы убрать влажную прядь волос со щеки. Жест на удивление нежен для рук, которые, я знаю, убивают. Его мозолистые пальцы касаются кожи, и всё моё тело оживает от этого прикосновения.

Я должна отстраниться. Должна схватить новую одежду и уйти в ванную. Должна сохранять дистанцию между нами. Но я ловлю себя на том, что наклоняюсь навстречу

— Расскажи мне о нём? — шепчу я, отчаянно пытаясь унять это влечение, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, проведу пальцами по щетине. — Об отце. Не... не мафиозном доне, которого все боялись. Расскажи мне об отце, твоём друге.

Что-то мягкое появляется на лице Маттео, превращая его черты из опасных в неотразимые. Он поднимается с корточек, чтобы сесть рядом на кровать, достаточно близко, чтобы бедро коснулось моего через полотенце. Контакт заставляет электрический заряд пробежать по коже.

— Он был лучшим человеком из всех, кого я знал, — говорит Маттео, его голос тёплый от воспоминаний. — И худшим игроком в покер. — Его смешок отдаётся во мне, вызывая волнение в животе. — Он рассказывал одни и те же ужасные шутки на каждом семейном ужине, и твоя мать притворялась смущённой, но каждый раз смеялась.

— Я помню эти ужины, — Я притягиваю колени к груди, осторожничая с полотенцем, и тут же ловлю, как взгляд Маттео скользит по моим голым ногам. Капельки воды стекают по икрам, и, клянусь, я слышу, как он задерживает дыхание. — До того, как... до того, как всё усложнилось.

— Ты всегда была в краске, даже тогда, — Его палец проводит по старому пятну краски на моей руке, и кожа покрывается мурашками. Прикосновение невинно, но оно ощущается интимным, отчего жар скапливается низко в животе. — Джо говорил, что это у тебя от его матери — она тоже была художницей.

— Я этого не знала. — Откровение удивляет меня, на мгновение отвлекая от огня, который его прикосновение разжигает на коже. Бабушка умерла до моего рождения, и отец редко о ней говорил.

— Ты много чего не знаешь о своей семье. Об этом мире, — Его рука замирает на моей руке, но я чувствую каждый палец, как клеймо на коже. — Вещи, которым мне придётся тебя научить.

Эти слова вызывают прилив жара. То, как он это произносит — мрачно и многообещающе, — заставляет фантазию разыграться. Чему ещё могли бы научить эти руки? Каково будет его щетина на шее, на груди, на...

Нет. Реальность обрушивается, как ведро ледяной воды. Завтра я похороню отца. Послезавтра выйду замуж за этого мужчину — этого опасного, соблазнительного мужчину, который заполняет всё пространство грубой силой и едва сдерживаемой угрозой.

— Мне нужно одеться, — резко говорю я, вставая. Но нога цепляется за сумку с покупками и я спотыкаюсь.

Маттео ловит меня, прежде чем я успеваю упасть, ладонью накрывая голую спину, где соскользнуло полотенце. Его ладонь горячая на влажной коже, и мне приходится сдерживать вздох. Мы снова слишком близко, моё почти обнажённое тело прижато к нему. Одеколон окружает меня: специи, сандал и опасность, отчего кружится голова. Я чувствую каждую твёрдую мышцу его груди под ладонями, где я упёрлась, чтобы удержаться.

— Осторожнее,piccola, — бормочет он, и итальянское ласковое слово, произнесённое этим грубым голосом, посылает дрожь по спине. Его большой палец выводит маленькие круги на спине, каждое движение затрудняет дыхание.

— Я не маленькая, — слабо протестую я, но, кажется, не могу заставить себя отстраниться. Моё тело — предатель, хочет выгнуться навстречу его прикосновению, словно кошка.

— Нет, — соглашается он, голос низкий и грубый, другая рука поднимается, чтобы обхватить щеку. Его большой палец касается нижней губы, и, клянусь, я чувствую там свой пульс. — Не маленькая.

На мгновение думаю, что он может поцеловать меня. Часть меня — безрассудная, голодная часть — хочет, чтобы он это сделал. Я хочу знать, так ли его рот груб, как и всё остальное, целует ли он с той же контролируемой жестокостью, которая исходит от каждого его движения. Будет ли он нежен, обращаясь со мной, как с драгоценностью? Или поглотит, помечая меня как свою, во всех смыслах?

Мои губы невольно приоткрываются, и я слышу, как он резко вдыхает. Его глаза темнеют до сумрака, и рука на спине прижимает ближе. Всего несколько сантиметров, и я могла бы узнать, каков его рот на вкус, какова будет щетина на коже…

Вместо этого он отступает, устанавливая безопасное расстояние между нами. Потеря его тепла охлаждает меня, но кожа всё ещё горит там, где были его руки. Я наблюдаю, как он изо всех сил пытается восстановить контроль, очарованная дёргающимся мускулом на челюсти, тем, как сжаты его руки по бокам.

— Одевайся, — говорит он, голос снова контролируемый, но грубее обычного. — Завтра рано вставать. — Он поворачивается к ванной, снимая галстук. Простое движение не должно быть таким, чёрт возьми, эротичным, но что-то в этой небрежной демонстрации мужественности заставляет тепло скапливаться низко в животе.

— И Белла? — Он оглядывается, и взгляд его глаз едва не останавливает моё сердце. Голод и желание борются с чем-то более мягким, более опасным. — Изумрудная сорочка. Надень её.

Он исчезает в ванной, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня дрожащей посреди нашей спальни. Включается душ, и непрошеные образы наводняют моё сознание: вода стекает по его мускулистой спине, эти сильные руки скользят по влажной коже...

Дрожащими пальцами роюсь в пакете La Perla, пока не нахожу её: изумрудная шёлковая ночная сорочка, которая достанет до середины бедра. Материал невероятно тонкий, почти прозрачный, с нежными кружевными вставками по бокам и вырезом, который опускается неприлично низко. Это вещь, созданная, чтобы соблазнять, подчиняться, отдаваться.

Того же цвета, что и кольцо, с которым я видела, как он нервничал ранее. Кольцо, принадлежавшее его покойной жене.

Я опускаюсь обратно на кровать, окружённая дорогой одеждой, купленной взамен всего, что я потеряла. Звук душа, кажется, отдаётся эхом в ушах, вместе с призраком его прикосновения на коже. Завтра я похороню отца. Послезавтра выйду замуж за мужчину, который заставляет меня чувствовать то, чего не должна: желание, страх и отчаянный голод, который я не хочу замечать.

А сегодня ночью... сегодня ночью я должна решить, надену ли я цвет его мёртвой жены в постель. Сыграю ли я роль, которую он мне навязывает: жена-замена, идеальная донна, покорная красавица, предназначенная украшать его руку и греть его постель.

Пар клубится из-под двери ванной, неся с собой его запах. Закрываю глаза, вспоминая ощущение его рук на коже, то, как он смотрел, словно хотел поглотить меня целиком. Было бы так легко сдаться, позволить поглотить себя. Надеть то, что он хочет, и стать тем, в чём он нуждается.

Но это буду не я.

Может мне и придётся выйти замуж за Маттео ДеЛука, придётся разделить его постель и фамилию, но я не буду заменой его призракам. Я не позволю ему переделать меня в чью-то тень.

Когда надеваю чёрный шёлк на кожу, слышу, как выключается душ. Сердце колотится, но я вызывающе поднимаю подбородок. Пусть увидит, что меня не так легко контролировать. Пусть узнает, что хотя он, возможно, и завладеет моим телом послезавтра, моя воля принадлежит мне.

Дверь ванной открывается, выпуская облако пара, и я готовлюсь к его реакции. Что бы ни произошло дальше, я встречу это на своих условиях. В своих цветах. В своей коже.

Я не София. Никогда ею не стану. И Маттео ДеЛука пора это узнать.

Глава 8. Маттео

Дождь барабанит по окнам кабинета, вторя моему мрачному настроению. Похороны снова и снова прокручиваются в моей голове, словно фильм, который не могу остановить: тяжёлый запах ладана, смешанный со слишком большим количеством лилий, эхо шагов по мрамору, тяжесть тысячи расчётливых глаз, наблюдающих за каждым нашим движением.

Джо заслуживал лучшего, чем тот политический театр, в который превратились его похороны. Каждая семья в Нью-Йорке прислала представителей, каждое соболезнование было преподнесено с точным расчётом власти и угрозы. Церковь была переполнена самыми опасными игроками нашего мира, все они наблюдали, оценивая, как альянс ДеЛука — Руссо изменит ландшафт.

Но именно Белла доминировала в этом пространстве, даже в своём горе. Она стояла рядом со мной в элегантном чёрном «Валентино», её спина была ровной, как сталь, несмотря на тёмные круги под глазами, которые не смог до конца скрыть даже идеальный макияж. Её рука слегка дрожала, когда я помогал ей выйти из машины, но никто другой бы этого не заметил. К тому времени, как она достигла ступеней церкви, она стала истинной донной.

Воспоминание о ней за кафедрой преследует меня. Она стояла там в профиль, словно ренессансная картина святой, её голос ни разу не дрогнул, пока она говорила об отце.

— Он научил меня, что истинная сила заключается не во власти над другими, а в том, чтобы оставаться верным себе. — Её глаза встретились с моими, чистый вызов в их ореховой глубине.

Даже скорбя, она боролась с клеткой, которую я вокруг неё строил.

Проповедь отца Романо затянулась, наполненная тщательно закодированными сообщениями о семье и верности. Я едва слышал её, слишком сосредоточенный на лёгкой дрожи в плечах Беллы, на том, как она кусала губу, чтобы не заплакать. Я хотел дотронуться до неё, предложить утешение, но утешение было не тем, что ей нужно от меня. Не тогда, когда именно я принуждаю её к браку, к такой жизни.

Тошнотворная сладость слишком большого количества цветочных композиций наполняла воздух, конкурируя с идеально театральными проявлениями горя Шер. Жена Джо хорошо сыграла свою роль: промокая тщательно смазанную тушь, опираясь на руку Кармина в нужные моменты.

Но я замечал, как её глаза снова и снова метались к представителям других семей, измеряя их реакции, просчитывая свой следующий ход.

Сейчас, спустя часы, дождь соответствует буре в моей груди. Белла не произнесла ни слова с тех пор, как мы вернулись в поместье, сразу же исчезнув в нашей комнате. Я должен быть с ней, но есть слишком много дел, которые нужно решить: едва завуалированные угрозы от семьи Калабрезе, бесконечные интриги Кармина, настойчивые вопросы других семей о завтрашней свадьбе.

Я скучаю по Джованни с такой болью, которая меня удивляет. Он должен был быть здесь сегодня, делить сигары и воспоминания, поддразнивать меня по поводу того, что я стану его зятем. Вместо этого я вынужден смотреть, как его дочь стоит в одиночестве, отбивается от вопросов о том, как я так быстро заявил на неё права. Сюр всего этого оставляет горький привкус во рту.

Мой телефон вибрирует. Ещё одно сообщение от Джонни Калабрезе. Я удаляю его, не читая. Какая бы новая угроза в нём ни содержалась, она подождёт. Прямо сейчас мне нужен алкоголь и тишина. Виски обжигает горло, но ничуть не облегчает тяжесть воспоминаний, долга, растущей потребности проверить Беллу.

Дверь кабинета тихо открывается, и моё сердце останавливается. Белла входит, словно призрак в чёрном шёлке, её волосы свободно ниспадают тёмными волнами вокруг плеч. Слёзы блестят на щеках, но в её глазах есть что-то ещё — что-то, что заставляет кровь кипеть, несмотря на тяжесть дня.

Халат, который на ней, облегает изгибы, которые я не должен замечать, особенно сегодня. Но я всего лишь человек, и она потрясающе красива в своей бессознательной грации. Её ступни босы под подолом, что делает её одновременно уязвимой и опасной.

— Я подумала, ты будешь именно здесь, — тихо говорит она, закрывая за собой дверь. Щелчок засова звучит критично интимно.

Я ставлю виски, освобождая руки, прежде чем сделаю что-нибудь непростительное.

— Ты должна отдыхать. Завтра...

— Я не хочу думать о завтрашнем дне. — Она подходит к барной тележке с плавной грацией, наливая себе щедрую порцию виски. Халат сдвигается, когда она двигается, открывая проблески чёрного кружева, отчего во рту пересыхает. — Расскажи мне об опасностях. О тех, которые ты от меня скрываешь.

— Белла…

— Не надо. — Она поворачивается ко мне, и, Господи, она прекрасна в ярости. Огонь горит в её глазах, несмотря на слёзы, а грудь быстро поднимается и опускается от эмоций. — Не обращайся со мной, как с чем-то хрупким. Отец мёртв, я выхожу за тебя замуж, а Джонни Калабрезе хочет уничтожить нас. Я заслуживаю знатьвсё.

Я долго изучаю её, пытаясь взять себя в руки. Шёлковый халат обтягивает каждый изгиб, а капля воды с влажных волос стекает по шее, исчезая под чёрным кружевом. Она выглядит как фантазия, в которой я себе отказывал: уязвимая и при этом яростная, невинная и при этом соблазнительная. Желание попробовать ту каплю воды на вкус, проследить её путь языком, почти непреодолимо.

— Они следили за тобой, — наконец признаю я, заставляя себя сосредоточиться на угрозе, а не на том, как приоткрываются её губы при моих словах. — Месяцами. Они знали о твоих художественных выставках, твоей любимой кофейне, твоём расписании в спортзале.

Она делает большой глоток виски, и я наблюдаю за работой её горла, как заворожённый. Рука девушки слегка дрожит, когда она опускает стакан.

— До или после того,

— До. Они все-равно планировали прийти за тобой, — Я встаю, влекомый к ней, как мотылёк к пламени. Когда подхожу ближе, чувствую, как её фирменный жасминовый парфюм смешивается с чем-то её собственным. Это дурманит голову сильнее, чем виски. — Твой отец знал. Вот почему он попросил меня защитить тебя.

— Женившись на мне? — Горечь проступает в её голосе, но я вижу, как учащается её дыхание при моём приближении. Зрачки расширяются, румянец подползает к шее.

— Любым возможным способом.

Она ставит стакан с резким стуком.

— А что насчёт Софии? Ты тоже защищал её любым возможным способом?

Вопрос бьёт прямо под дых, но я едва замечаю укол боли. Не тогда, когда она смотрит на меня так, словно отчаянно борется с чем-то тёмным, голодным.

— Не надо, — предупреждаю я, чувствуя, что стою на краю пропасти.

— Почему же? — Она делает шаг ближе, откидывая голову, чтобы встретиться со мной глазами. Так близко я могу рассмотреть золотые искорки в её ореховых радужках, сосчитать каждую тёмную ресницу, всё ещё влажную от слёз. — Я надеваю её кольцо завтра, сплю в её постели. Разве я не заслуживаю знать, как она умерла?

— Ты знаешь, как она умерла, — Слова выходят резче, чем я хотел, но Белла не вздрагивает. Вместо этого она подходит ещё ближе, и тепло её тела испытывает каждый грамм моего контроля.

— Я знаю только то, что ты мне сказал. Что семья Калабрезе убила её. Но почему? Что произошло на самом деле?

— Изабелла, — Её полное имя звучит как предупреждение, но даже я не уверен, от чего её предостерегаю: от того, что она давит на меня вопросами о Софии, или от того, что она стоит так близко, что я чувствую её дыхание на своей коже.

— Больше никаких секретов, Маттео. — Она прижимает руку к моей груди, прямо над сердцем, и я чувствую, как она дрожит. Прикосновение обжигает рубашку, как клеймо. — Если я буду твоей женой, пусть даже номинально...

Мой контроль рвётся, как слишком туго натянутая резинка. Я хватаю её за запястье, притягивая к себе. Её тихий вздох, когда наши тела сталкиваются, едва не губит меня.

— Как же ты не понимаешь? — рычу я, мои губы в считанных сантиметрах от её. — Речь не только о защите или политике. Это не номинальный брак.

— Тогда о чём? — бросает вызов она, не отступая, несмотря на нашу близость. Её свободная рука сжимается в кулак на моей рубашке, и я не могу понять — пытается она оттолкнуть меня или притянуть ближе.

Вместо ответа я делаю то, что желал сделать с того самого первого дня, как она вошла в мой кабинет. Я целую её.

В этом нет ничего нежного. Всё разочарование, желание, потребность, которые я сдерживал, выплёскиваются в этот поцелуй. Моя рука скользит в её волосы, шёлковые пряди обвиваются вокруг пальцев, когда я наклоняю её голову, чтобы углубить контакт. Она на вкус как виски, слёзы и вызов, и, Господи, она поддаётся. Её рот приоткрывается с тихим звуком, который пронзает прямо в пах.

Когда мой язык проникает в её рот, она стонет, и вибрация проходит через оба наших тела. Её руки беспокойно двигаются по моей груди, ища кожу, и понимание, что она касается меня, хочет меня, едва не ставит меня на колени.

— Маттео, — задыхается она, когда я, наконец, прерываю поцелуй, чтобы скользнуть губами по её шее. Пульс бьётся под моим языком, и вкус её кожи лучше, чем я себе представлял.

— Скажи мне остановиться, — рычу я у её горла, даже когда руки скользят по бокам, запоминая каждый изгиб. — Скажи мне, что ты этого не хочешь.

Вместо того, чтобы остановить меня, она притягивает мой рот обратно к своему, и этот поцелуй ещё отчаяннее, чем первый. Её язык встречается с моим, и вкус её — виски, сладость и грех — заставляет меня застонать. Её пальцы возятся с галстуком, пуговицами рубашки, ища обнажённую кожу с таким же напором, как и я. Каждое прикосновение её рук ощущается как пламя.

Я прижимаю её к столу, поднимая на него. Бумаги разлетаются по полу, но мне плевать. Не тогда, когда она обхватывает ногами талию, притягивая ближе. Шёлк её халата — ничто по сравнению с шёлком её кожи, когда я провожу руки по её бёдрам.

Её голова запрокидывается с вздохом, когда я нахожу кружевной край того, что на ней надето. Чёрное кружево, а не изумрудная сорочка, которую я предлагал. Моя непокорная маленькая художница, вечно бросающая мне вызов. Эта мысль вызывает улыбку, пока я у её горла пробую на вкус бьющийся там пульс.

— Что? — спрашивает она задыхаясь, ногти слегка царапают мою обнажённую грудь.

— Чёрный тебе всё равно больше идёт, — бормочу я, стягивая халат с плеч. Вид Беллы в чёрном кружеве едва не останавливает моё сердце. Она — фантазия, ставшая реальностью: кремовая кожа и опасные изгибы, невинность и чувственность, смешанные так, что хочется поглотить её целиком.

Она дрожит под моим взглядом, но не от холода. Её соски проступают сквозь нежное кружево, моля о моём прикосновении, моём рте.

— Я не буду её заменой.

— Нет, — соглашаюсь я, проводя руками по её обнажённым бёдрам, наслаждаясь тем, как она дрожит. — Ты совсем на неё не похожа. Ты...

Стук в дверь охлаждает нас обоих.

— Босс? — Голос Антонио слышен сквозь дерево. — Джонни Калабрезе у ворот. Он требует встречи с тобой.

Белла напрягается в моих объятиях, но я не отпускаю её. Не могу отпустить. Не тогда, когда она наконец в моих руках, кожа раскраснелась, а губы распухли от поцелуев.

— Разберись, — кричу я в ответ, борясь за то, чтобы голос оставался твёрдым, даже когда моё тело кричит о большем.

— Он говорит, что у него есть фотографии. Мисс Руссо. Свежие.

Тихий звук вырывается из Беллы — страх или ярость, я не уверен. Я прижимаю лоб к её лбу, вдыхая запах, запоминая момент, прежде чем реальность обрушится снова.

— Иди, — шепчет она в мой рот, но руки всё ещё сжимают мои плечи. — Разберись.

Я неохотно отступаю, физически страдая от потери её тепла. Вид Беллы на столе едва не заставляет меня вернуться к ней: волосы растрёпаны моими руками, губы красные и распухшие от поцелуев, чёрное кружево сдвинуто, открывая изгибы, которые я едва начал узнавать. Её грудь быстро поднимается и опускается, соски отчётливо видны

Она выглядит до предела зацелованной, невероятно соблазнительной и всецело моей.

Тело всё ещё гудит от возбуждения. Каждый мускул напряжён от усилия не вернуться, не закончить начатое, не заявить на неё права так, как я умирал от желания с того самого момента, как она впервые бросила мне вызов в этом же кабинете.

— Это не конец, — говорю я ей, голос грубый от обещания и едва сдерживаемого желания. — То, что между нами...

— Не конец, — соглашается она, соскальзывая со стола на нетвёрдые ноги. Движение заставляет халат соскользнуть ещё дальше, открывая больше чёрного кружева и кремовой кожи, которую мои руки всё ещё горят желанием коснуться. — Но, может быть, это не должно было случится.

Она выскальзывает из кабинета, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня с призраком её вкуса на губах, нарастающей яростью в груди и возбуждением, которое требует немедленного освобождения. След жасмина в воздухе насмехается надо мной, как и разбросанные бумаги на полу. Каждое нервное окончание в моём теле молит о её возвращении.

Джонни Калабрезе хочет поиграть в игры? Отлично. Но он узнает, что происходит с людьми, которые угрожают тому, что принадлежит Маттео ДеЛука. А Белла, признает она это или нет, моя. Тот поцелуй доказал это. То, как она ответила мне, растаяла для меня, нуждалась во мне, — это не было расчётом. Это не было защитой или долгом или какой-либо другой ложью, которую мы себе внушали.

Это было чистое, неприкрытое желание. То же желание, которое всё ещё бурлит в моих венах, мешая думать о чём-либо, кроме как последовать за ней и закончить начатое.

Но сначала я должен передать сообщение Джонни Калабрезе о последствиях угроз тому, что моё.

Я поправляю одежду и надеваю рубашку, но не утруждаюсь попыткой стереть свидетельства только что произошедшего. Пусть увидят следы от её ногтей на груди, засос на шее от её рта. Пусть знают, что женщина, которой они угрожают, принадлежит тому, кто сожжёт мир, чтобы защитить её.

Завтра она станет моей женой. Сегодня ночью я позабочусь о том, чтобы каждый понял, что это значит.

Начиная с Джонни, блядь, Калабрезе.

Глава 9. Белла

Свадебное платье висит, как призрак, в предрассветном свете, насмехаясь надо мной своим совершенством. Метры итальянского шёлка и французского кружева каскадом спускаются от нежных рукавов-фонариков до шлейфа, а корсаж вручную расшит тысячами крошечных кристаллов, которые ловят серый утренний свет. Это шедевр Vera Wang, то самое платье, которое я раньше рисовала на полях своих блокнотов во время скучных лекций.

Но в моих мечтах всегда был отец, ведущий меня к алтарю.

Я плотнее сворачиваюсь в кресле у окна студии, натягивая кашемировый плед на плечи. Я не спала, не могла уснуть, не после того, что случилось в кабинете Маттео. Мои губы всё ещё покалывает от его поцелуев, кожа горит везде, где касались его руки. Воспоминание о его рте на шее даже сейчас вызывает прилив жара где-то в животе.

Господи, как же он целовал. Не нежно или неуверенно, а властно, собственнически, как изголодавшийся человек. Его вкус — виски, дым и что-то более тёмное, более опасное — преследует меня. Его стоны, когда я касалась груди, то, как он рычал имя у горла, как его руки скользили по бёдрам... Я зажмуриваю глаза, но это только делает воспоминания ярче.

Студия, по крайней мере, даёт некоторое убежище от всего этого безумия. Маттео сделал её до моего приезда, обустроив на третьем этаже с окнами, выходящими на восток, чтобы ловить утренний свет. Пространство больше, чем моя квартира, с безупречно белыми стенами, идеальным трековым освещением и достаточным местом для нескольких мольбертов. Он даже снабдил её такими принадлежностями, какими я никогда не владела: импортные краски, кисти ручной работы, холсты разных размеров.

Ещё одна позолоченная клетка, но по крайней мере эта говорит на моём языке.

Я рисовала до боли в руках прошлой ночью, пытаясь запечатлеть шторм внутри себя. Горе по отцу отягощает каждый мазок — не только потому, что он ушёл, но и потому, что его смерть втянула меня именно в ту жизнь, от которой он пытался меня защитить. Ярость следует по пятам: из-за того, что семья Калабрезе могла так просто решить уничтожить наши жизни, из-за того, что я должна выйти замуж для защиты, как некая средневековая принцесса.

И из-за Маттео.

Холст передо мной рассказывает эту историю: тёмные водовороты полуночно-синего и багрового, прошитые проблесками золота. Цвета желания и опасности, влечения, которое не должна чувствовать, и безопасности, которой не могу доверять. Как я могу хотеть мужчину, который олицетворяет всё, от чего я пыталась сбежать? Как моё тело может жаждать его прикосновения, даже когда разум восстаёт против его контроля?

Стук в дверь студии заставляет меня напрячься.

— Уходи, Мария. Я знаю, что пора.

— Это не Мария. — Голос Елены раздаётся за дверью, за которым следует мой шок. Моя лучшая подруга — это всё, чем я не являюсь: высокая, изящная, с той блондинистой красотой, которая заставляет мужчин сворачивать головы ей вслед. Этим утром она идеальна в светло-голубом платье, от которого её глаза напоминают сапфиры, медово-светлые волосы ниспадают элегантными волнами ниже плеч. Даже в этот нечестивый час она выглядит так, словно сошла с обложки журнала.

— Елена. — Голос мой прерывается, когда я бросаюсь к ней. Просто её присутствие заставляет меня чувствовать себя не такой одинокой, не такой… тонущей. — Ты приехала.

— Конечно, приехала, — Она крепко обнимает меня, затем отодвигает на расстояние вытянутой руки, чтобы осмотреть. Её идеальные черты хмурятся. — Ты выглядишь ужасно, Би. Ты вообще спала?

— Как ты миновала охрану? — Я меняю тему, не желая говорить правду.

— Я тебя умоляю, — Она закатывает глаза, но лицо почему-то напряжено. — Я занимаюсь планированием мероприятий для всех этих семей. Охранники меня знают, — Она замолкает, поразительные голубые глаза становятся серьёзными. — Ещё есть время сбежать.

Я качаю головой, отходя, чтобы изучить свою картину. Елена — лучший организатор мероприятий в Нью-Йорке, особенно для той специфической марки вечеринок нашего мира. Она может сделать мафиозную свадьбу похожей на королевское торжество, точно знает, как рассадить гостей, чтобы предотвратить кровную месть, и может заметить агента ФБР под прикрытием за версту.

Но даже она не может спланировать побег от этого.

— Ты знаешь, что нет.

— Тогда скажи мне, что случилось вчера ночью. Мария сказала, что ты так и не легла в постель, а Маттео... — Она многозначительно

Жар заливает щёки, когда воспоминания нахлынывают: руки Маттео, запутавшиеся в моих волосах, его рот, горячий на шее, то, как он рычал моё имя, словно оно было одновременно священным и порочным. Ощущение его груди под моими руками, жёсткая мускулатура и разгорячённая кожа...

— О боже. — Глаза Елены расширяются, когда она замечает, должно быть, очень красноречивый румянец. — Вы переспали?

— Нет! Мы просто... почти... — Я даже не могу произнести связно мысль об этом. Как объяснить, что я хотела его так сильно, что это меня напугало? Что часть меня жалеет, что Антонио нас прервал? Что я испытываю облегчение и одновременно разочарование от того, что мы не закончили начатое?

— Подробности. Немедленно. — Требование Елены прерывается, когда дверь студии распахивается. Моя мать буквально влетает в комнату — идеально собранный ураган; костюм от Шанель безупречен, платиновые волосы уложены безукоризненно. Даже на рассвете Шер Руссо выглядит готовой к светской фотосессии. Команда стилистов тянется следом за ней, нагруженная сумками и оборудованием, их лица выражают смесь решимости и страха.

— Изабелла Мари Руссо! — Её голос мог разрезать стекло. — О чём ты только думаешь, прячась здесь? В одежде для рисования, ты посмотри! Команда визажистов ждёт уже час.

— Мама...

— Никаких мама. Ты выходишь замуж за одного из самых влиятельных людей в Нью-Йорке через четыре часа. Ты должна выглядеть идеально. — Она щёлкает пальцами, обращаясь к стилистам. — Приведите её в порядок. И кто-нибудь сделайте что-то с этой краской под ногтями.

Елена сжимает мою руку, прежде чем вихрь подготовки уносит меня. Вскоре я сижу перед туалетным столиком, окружённая людьми, намеренными превратить меня в кого-то, кого едва узнаю. Ирония замечена: этим я занималась всю жизнь, пытаясь слепить из себя того, кем не являюсь. Только теперь это делают за меня.

Я ловлю отголоски себя в зеркале, пока они работают. Мои тёмные волосы завивают и закалывают в сложную причёску, которая почему-то выглядит одновременно элегантной и небрежной. Визажисты делают бледную кожу сияющий, подчёркивают глаза, пока они не становятся ярче и огромными на лице. Мои руки — руки художницы с характерными пятнами и мозолями — скрабируют и полируют, приводя в порядок.

— Тональной основы нужно больше, — критикует мать, кружа вокруг, как акула. — Эти тёмные круги отвратительны. И сделайте что-нибудь с этим непокорным завитком на затылке.

— Она выглядит прелестно, — вмешивается Елена, заслуживая ледяной взгляд от Шер.

— Прелестно — недостаточно. Она должна быть просто безупречна. Другие семьи будут следить за каждым её движением, анализировать каждую деталь, — Идеально накрашенные губы матери искривляются. — Фамилия ДеЛука несёт за собой определённые ожидания.

Я закрываю глаза, пытаясь заглушить её голос, но это только всё ухудшает. Это должен был быть счастливый день. Я должна была быть окружена подружками невесты и шампанским, хихикать о медовом месяце и своём будущем. Вместо этого меня полируют, как оружие, готовят к браку, который больше похож на похороны.

— Платье — Vera Wang, — продолжает мать, руководя хаосом, как генерал. — Изумруды из семейной коллекции ДеЛука — они принадлежали бабушке Маттео, а затем его первой жене.

Желудок сжимается при упоминании Софии. Призрак, преследующий эту свадьбу.

— Мам, пожалуйста...

— О, не драматизируй, дорогая. София мертва уже много лет. Хотя, возможно, тебе стоит избегать изумрудов поначалу, чисто на всякий случай. К слову о безопасности... — Её голос переходит в сценический шёпот, глаза блестят от сплетен. — Я слышала, Джонни Калабрезе наведался прошлой ночью.

Рука визажиста дёргается при упоминании Джонни, смазывая подводку для глаз на висок. Я едва замечаю это, разум возвращается к моменту в кабинете Маттео. То, как напряглось его тело напряглось, как быстро страсть сменилась яростью при упоминании тех фотографий. Что произошло после того, как я убежала? Что было у Джонни на руках?

— Ради всего святого, — шипит мать на визажиста, её красивые черты искажаются от раздражения. — Ты вообще можешь хоть что-то, кроме как испортить свадебные фотографии моей дочери? Исправь.Сейчас же.

Суматоха в коридоре спасает меня от дальнейших причитаний матери. В дверном проёме появляется Мария, доброе лицо искажено тревогой.

— Мисс Белла? Мистер ДеЛука передал вам это.

Она протягивает большую чёрную бархатную коробку. Внутри, утопая в белом шёлке, лежит тонкая золотая цепочка, держащая потрясающий овальный кулон. Дыхание прерывается — это моя картина прошлой ночи, идеально воспроизведённая в миниатюре эмалированного золота и обрамлённая спиралью крошечных бриллиантов. Каждый мазок, который я сделала в своём полуночном безумии, был повторен с изысканной детализацией, тёмно-синие и багровые вихри вокруг намёков на золото.

Как он сделал это так быстро? И что важнее, зачем? Записка заставила сердце забиться чаще.

”Ты видишь красоту во тьме. Надень это сегодня вместо изумрудов Софии. — М.”

— Но традиция... — начинает протестовать мать, уставившись на ожерелье.

— Я надену это, — обрываю я её, мой голос твёрд впервые за сегодня. Елена помогла мне надеть его. Пальцы проводят по кулону, вспоминая, как Маттео смотрел на мою картину, когда пришёл в студию прошлой ночью после разговора с Джонни.

Он не сказал ни слова, когда вошёл, просто долго изучал холст. Я напряглась, ожидая, что он попытается возобновить то, что мы начали в его кабинете. Воздух потрескивал между нами от тлеющего желания, но он сохранял дистанцию.

Тем не менее, его присутствие заполнило комнату, как дым, мешая дышать, мешая думать. Когда он наконец ушёл, призрак его одеколона остался, напоминая мне о том, какова на вкус его кожа.

Резкий стук прервал мои размышления. Входит Бьянка, уже одетая в платье подружки невесты из тёмно-синего шёлка. Она выглядит в точности так, как должна выглядеть принцесса мафии: элегантный вид и роскошная грация. Тёмные волосы собраны в сложный узел, макияж идеален, поведение излучает холодное презрение. Сходство с отцом поразительно, особенно в том, как она держится, — словно владеет каждой комнатой, в которую входит.

— Папа хочет знать, ты всё ещё согласна? — прямо говорит она.

В комнате воцаряется тишина. Даже мать прекращает суетиться, чтобы уставиться на меня, ожидая ответа.

Я встречаюсь с глазами Бьянки в зеркале — стально-голубыми, как у Маттео, но почему-то более жёсткими. Касаюсь кулона, словно чтобы поддержать себя.

— Скажи ему, что мы встретимся у алтаря.

Она приподнимает идеально очерченную бровь.

— Даже после того, что Джонни притащил прошлой ночью?

Моя рука замирает на кулоне.

— О чём ты говоришь?

— Ты не знаешь? — Улыбка Бьянки жестока, в глазах блестит злорадство. — О том, как на самом деле умерла моя мать? О том, как замешан

— Бьянка! — Мария пытается вмешаться, голос отчаянный, она тревожно ломает руки. — Сейчас не время...

— Нет, — отрезает Бьянка, — она должна знать, за кого выходит замуж. Дедушка Джузеппе хоте...

— Не смей. — Голос Маттео режет, как сталь. — Не смей даже думать о том, чего он хотел.

Я никогда раньше не слышала от него такого тона. Это не гнев — это что-то более глубокое, более тёмное. Температура в комнате, кажется, падает на десять градусов.

— Хватит, — Его голос жёсткий и всё моё тело улавливает его присутствие, еще до того, как я успеваю обернуться.

Он заполнил дверной проём в своём свадебном смокинге, и на мгновение я забыла, как дышать. Сшитый на заказ Tom Ford сидит на нём, как грех, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Тёмные волосы уложены как надо, серебро на висках ловит свет. Но именно его лицо губит меня: стально-голубые глаза пристально смотрят, впиваясь в мои, челюсть покрыта щетиной, в напоминание о прошлой ночи.

Он выглядит опасно, потрясающе и совершенно слишком привлекательно для моего душевного равновесия.

— Оставьте нас сейчас.

— Но по традиции жених не должен... — начинает мать, но резкий взгляд Маттео останавливает её на полуслове.

— Я сказал, оставьте нас.Сейчас же.

Комната мгновенно пустеет по его команде, оставляя меня наедине с будущим мужем. Я поднимаюсь от туалетного столика, остро осознавая, что на мне только шёлковый халат, а волосы уложены лишь наполовину. Его глаза скользят по мне и я ощущаю каждый взгляд, словно физическое прикосновение.

— О чём она? — требую я, гордая тем, что мой голос не дрожит, несмотря на учащённое сердцебиение. — Чего я не знаю о Софии?

Челюсть Маттео сжимается, пока он смотрит на меня. Его взгляд падает на кулон на шее, немного смягчаясь.

— Не сейчас, Изабелла.

— Нет, сейчас. Мне нужна правда до того, как я пойду к алтарю, — Я подхожу ближе, влекомая к нему, несмотря на гнев, несмотря на страх. Его одеколон окутывает меня: эта знакомая смесь специй и опасности, от которой кружится голова.

Он тоже подходит ближе, протягивая руку, чтобы коснуться кулона на моей ключице. Прикосновение его пальцев к коже посылает электрический разряд по телу.

— Всё сложно, — говорит он.

— Тогда упрости всё, — Почему он всегда говорит загадками? Почему он всегда такой раздражающе сдержанный, в то время как я едва не разваливаюсь на части?

Его рука скользит вверх, чтобы погладить щеку, и, несмотря ни на что — все секреты, всю ложь, всю опасность, — я тянусь к его прикосновению. Моё тело — предатель, жаждущий его близости, даже когда разум требует ответов.

— Сложность в том, что я расскажу тебе всё сегодня ночью. После того, как ты станешь моей женой. После того, как будешь в безопасности.

— В безопасности от чего? — Моё сердце колотится о рёбра, хотя не уверена, от его близости, его прикосновения или от предупреждения в его словах.

— От решения, которое может привести к твоей смерти, — Его голос грубеет, когда его большой палец касается скулы. Так близко я вижу серые искорки в его глазах, могу сосчитать каждую тёмную ресницу. — У семьи Калабрезе есть люди внутри церкви. Если ты не доведёшь эту свадьбу до конца...

Угроза повисает в воздухе между нами. Я закрываю глаза, чувствуя тепло его руки на щеке, тяжесть кулона на шее. Всё во мне хочет наклониться вперёд на эти несколько сантиметров, чтобы снова почувствовать вкус его губ, потеряться в греховном удовольствии, которое, я знаю, он может подарить.

Вместо этого я заставляю себя сосредоточиться.

— Хорошо, — шепчу я. — Значит, сегодня ночью. Но я хочу всё, Маттео. Каждую горькую правду, каждый секрет. Или этот брак не продлится до утра.

Его большой палец касается нижней губы, и моё дыхание прерывается от этого интимного жеста. Я так сильно хочу, чтобы он поцеловал меня, что это причиняет боль. Хочу забыть о секретах и лжи и просто потеряться в жаре, который всегда вспыхивает между нами.

— Распусти волосы, — бормочет он, голос его похож на гравий. — Тебе идёт с распущенными.

Затем он уходит, оставляя меня наедине с отражением и стойкой уверенностью в том, что я выйду замуж за мужчину, которому не

могу доверять, но которого всё сильнее желаю. Что хуже всего? Я не уверена, что пугает меня больше: секреты, которые он хранит, или то, как сильно я хочу его, несмотря на них.

Менее чем через четыре часа я пойду по проходу одна. Ни отца, чтобы передать меня, ни мечтаний о настоящей любви, чтобы дать надежду. Только политические альянсы, угрозы смерти и сводящее с ума влечение к мужчине, который окружён тайнами и тьмой.

Ну и свадьба.

Глава 10. Маттео

Собор смолкает, когда открываются двери. Собор Святого Патрика взмывает над нами, весь в готических арках и витражах; это то самое место, где мы прощались с Джованни всего лишь вчера. Запах похоронных лилий всё ещё витает под сегодняшними розами, напоминание слишком острое, чтобы его вынести. Мой лучший друг должен был быть здесь, стоять рядом, пока я женюсь на его дочери. Вместо этого его призрак преследует каждую тень, каждую прошептанную молитву.

Вчера эта церковь хранила его гроб. Сегодня она будет свидетельствовать, как его дочь становится моей женой. Ирония не ускользает от меня, как и от сотен расчётливых глаз, наблюдающих со скамей.

Каждая крупная семья в Нью-Йорке заполняет древние деревянные сиденья, женщины увешаны драгоценностями, мужчины в костюмах от кутюр, которые едва прикрывают оружие. Семья Руссо занимает первые три ряда со стороны невесты, их красные розы отмечают территорию. Калабрезе сидят напротив, белые лилии — их знак. За ними Маркони с жёлтыми орхидеями, Вителли с белыми гардениями. Сад верности и угроз, всё идеально аранжировано.

Я ловлю ухмылку Джонни Калабрезе с третьего ряда, и требуется всё моё самообладание, чтобы убить его прямо на месте, в доме Божьем. Он выглядит точно так же, как прошлой ночью, когда появился у ворот с угрозами, тонко замаскированными под поздравления.

— Я просто хотел выразить наилучшие пожелания, — сказал он, с улыбкой змеи на лице. — В конце концов, мы оба знаем, как... хрупки невесты в нашем мире.

Мой ответ не был столь же замаскированный.

— Тронь её и я отправлю тебя обратно к твоему отцу по частям.

Теперь он сидит в моём соборе, одетый в знакомый костюм Brioni, как в доспехи, его

Белла предстала в дверном проёме, и моё сердце буквально остановилось. Она — мираж в белом кружеве Vera Wang, платье одновременно элегантное и неземное. Корсаж облегает её изгибы, переходя в юбку, которая, кажется, парит в каждом шаге. Но именно её волосы сразили меня: она приняла моё предложение, позволив им ниспадать свободными волнами по спине, крошечные бриллианты рассыпаны по ним, как звёзды на тёмном шёлке. Причёска делает её моложе, невиннее, но в то же время сильнее.

По толпе пробегает ропот. Я ловлю обрывки шёпота восхищения, расчётливой оценки. «Потрясающая». «Так молода». «Невеста ДеЛука». Её взвешивает и изучает каждый глаз в соборе, и она это знает.

Мой кулон покоится на её шее вместо изумрудов Софии, и что-то собственническое разгорается в груди. Я принял решение прошлой ночью, увидев картину — этот водоворот полуночно-синего и багрового, прошитый золотом. Это взывало к чему-то во мне, эта смесь темноты и света, опасности и красоты. Прямо как она. Я заплатил неприличную сумму, чтобы это воспроизвели в драгоценных металлах и камнях за несколько часов, но увидеть, как это украшает её шею вместо проклятых изумрудов Софии, стоило каждой копейки.

Она идёт одна, подбородок поднят в тихом вызове. Она отказалась от предложения Кармина повести её, вызвав очередную волну шёпота, пронёсшуюся по церкви. Я вижу застывшую светскую улыбку Шер, мышцу, работающую на челюсти Кармина из-за публичного унижения. Но Белла двигается, словно не замечая этого, каждый шаг точен и размерен, глаза прикованы к моим.

Когда наши взгляды встречаются, по мне пробегает электрический ток. В этих ореховых глубинах горит огонь, но и что-то ещё — то, от чего кровь влспламеняется, воспоминания о её вздохах в моём кабинете прошлой ночью; о том, как она таяла в моих объятиях; о вкусе её кожи.

Скоро она станет моей во всех смыслах, и эта мысль затрудняет дыхание.

Мой взгляд ненадолго переходит к Бьянке, напряжённо стоящей в тёмно-синем платье подружки невесты. Её улыбка хрупкая, как стекло, напоминание о нашей стычке после того, как я покинул комнату Беллы.

— Ты совершаешь ошибку, — прошипела она, поймав меня в коридоре. — Она не готова к этому миру. Она не...

— Хватит, — Я говорил тихо, поглядывая на суматоху вокруг. — Дело не в готовности. Дело в выживании.

— Как и с мамой? — Её глаза — так похожие на мои — наполнились слезами, которые она отказалась проливать. — Как скоро история повторится?

Теперь она стоит у алтаря, с видом ДеЛука, идеальной осанкой и контролируемым выражением лица, но я вижу дрожь в руках, когда она сжимает букет. Она так молода, всё ещё справляется с ранами от смерти матери, и тут я привожу мачеху, которая едва ли старше её.

Но тут Белла доходит до алтаря, достаточно близко, чтобы я уловил запах жасмина и её тела. Её руки слегка дрожат, пока она держит букет белых роз, но глаза твёрдо смотрят в мои. Сильная. Непокорная. Живая настолько, насколько София никогда не была.

— Дорогие возлюбленные, — начинает отец Романо, его радушное лицо торжественно под облачением. Он был семейным священником многие годы и хорошо играет свою роль. Возможно, слишком хорошо.

Я едва слышу слова церемонии. Я слишком сосредоточен на профиле Беллы, элегантной линии её шеи, где покоится мой кулон, на том, как она держится, как королева, несмотря на очевидное волнение.“Она станет великолепной донной”,думаю я.“Если переживёт то, что надвигается.”

Мысль о надвигающемся отрезвляет меня. Где-то в соборе люди Джонни ждут любого признака слабости. Одно неверное движение, один намёк на то, что этот брак не является реальным и жизнь Беллы будет оборвана. Мои руки не дрогнули, когда я взял массивное бриллиантовое кольцо — не Софии, никогда — и приготовился надеть его на её палец.

— Я беру тебя, Изабелла Мари Руссо, в жёны, — произношу я чётко, позволяя голосу донестись до задних рядов собора. Убеждаясь, что каждая семья, каждая потенциальная угроза, слышит покровительство в моём тоне. — Обещаю любить и беречь, защищать и лелеять, пока смерть не разлучит нас.

Она слегка вздрагивает от моего отклонения от традиционных обетов — добавленное «защищать» является посланием как ей, так и нашей аудитории. Лёгкий румянец окрашивает её щёки, и что-то тёплое мелькает в её глазах. Гордость, возможно. Или понимание.

Её голос твёрд, когда она повторяет обет, хотя пульс заметно трепещет на её шее, где покоится мой кулон. Каждое слово чёткое, вдумчивое, представление для нашей аудитории, но и нечто большее. Когда она произносит «быть твоей женой», глаза встречаются с моими с таким чувством, что жар скапливается в животе.

— Можете поцеловать невесту.

Я обхватываю её лицо своими руками, нежнее, чем прошлой ночью, но не менее собственнически. Её губы слегка приоткрываются от удивления и я использую это. Поцелуй — это и заявление прав, и обещание: достаточно глубокий, чтобы ни у кого не возникло сомнений в реальности этого брака, достаточно нежный, чтобы заставить её таять в моих объятиях, что бы она не думала. Её свободная рука цепляется за мой лацкан, и я чувствую её тихий вздох в свой рот.

Она на вкус как мята и что-то сладкое, но тот тихий звук, который она издаёт, когда я углубляю поцелуй, едва не ломает мой контроль. Я хочу поглотить её прямо здесь, показать всем, кому она теперь принадлежит. Вместо этого заставляю себя прервать поцелуй, хотя всё во мне кричит о большем.

Когда мы поворачиваемся, чтобы встретиться с гостями, я крепко сжимаю руку на её талии, ладонь лежит собственнически на её боку. Аплодисменты оглушительны, политические альянсы скрепляются с каждым хлопком. Мои глаза находят Джонни через собор, и я позволяю каждой букве отобразиться в моём взгляде: Моя. Под защитой. Тронь её, и ты труп.

Его ухмылка говорит, что это не конец.

Приём, последовавший за этим, — это мастер-класс в политике мафии. Бальный зал сочится элегантной расточительностью: хрустальные люстры бросают бриллианты света на белые розы и серебряные центральные украшения, шампанское льётся из фонтана, который, вероятно, стоит больше, чем большинство автомобилей, оркестр тихо играет в углу. Это всё работа Елены, и она превзошла себя. Каждая деталь кричит о старых деньгах и власти — именно то сообщение, которое нам нужно послать.

Я веду Беллу сквозь толпу, наблюдая, как она справляется с каждым гостем с растущей гордостью. Она очаровывает старого Дона

— Ты великолепно справляешься, — бормочу я ей на ухо, пока мы кружимся в танце молодых. Шёлк её платья скользит о мой смокинг, а её аромат окружает меня, мешая сосредоточиться на чём-то кроме мыслей, как же идеально она подходит моим объятиям.

— Я делаю то, что необходимо, — тихо отвечает она, улыбка идеальна для нашей аудитории. Одна рука покоится на моём плече, в то время как другая сжата в моей, её новое кольцо ловит свет. — Но не думай, что я забыла твоё обещание. Сегодня ночью я хочу правду.

Моя рука сжимается на её талии, притягивая Беллу чуть ближе, чем того требует вальс.

— Бойся своих желаний,piccola.

— Я не боюсь темноты, Маттео, — Её глаза встречаются с моими, бросая вызов, несмотря на интимную близость. Золотые искорки в ореховых радужках словно светятся в свете люстры. — Я рисую ею, помнишь?

Начинается новая песня, и у моего локтя появляется Кармин, окутанный запахом дорогого одеколона и амбиций.

— Окажешь честь? — Его улыбка не трогает холодных глаз, когда он протягивает руку племяннице.

Инстинкты кричат не отпускать её. Но это часть танца — политический менуэт, который мы должны исполнить. Я отпускаю свою невесту с очевидной неохотой, мои глаза неотрывно следят за ними, когда Кармин уводит её. Её спина прямая, движения грациозны, но я вижу напряжение в плечах.

Я направляюсь к бару, нуждаясь в виски, чтобы сохранить самообладание. Вид рук другого мужчины на ней, даже её дяди, заставляет стиснуть зубы. Собственничество удивляет меня своей интенсивностью: я никогда не был ревнивым мужчиной, но что-то в Белле вызывает у меня первобытные повадки.

— Красивая церемония, — Голос Джонни Калабрезе раздаётся позади, пропитанный фальшивой искренностью. — Она так похожа на Софию в день нашей свадьбы. Ой, подождите... — Он ухмыляется. — Это был день вашей свадьбы.

Я медленно поворачиваюсь, позволяя ему прочувствовать как опасно он балансирует на грани смерти.

— Осторожнее, Джонни.

— Скажи мне, а она знает? — Его голос понижается до шёпота, хотя тёмные, бездушные глаза блестят злобой. — О том, что София сначала была моей? О том, как ты...

— Мистер ДеЛука? — Антонио появляется у моего локтя, ангел-хранитель в костюме Zegna. — Ваша жена зовёт Вас.

Слово «жена» цепляет что-то в груди. Я заставляю себя отойти от Джонни, хотя каждая фибра моего существа хочет прикончить его прямо здесь, забрызгать его кровью элегантный паркетный пол.

Я нахожу Беллу в окружении щебечущих светских дам, их дизайнерские платья и ботокс контрастируют с её естественной красотой. Её горло сжимается, когда она многократно сглатывает — признак, который я уже знаю: она подавляет гнев. Её улыбка остаётся идеальной, но костяшки пальцев побелели вокруг бокала с шампанским.

— Потанцуй со мной, — говорю я, не заботясь о том, что прерываю их разговор. В её глазах вспыхивает облегчение, когда она берёт мою руку, позволяя увести обратно на танцпол.

— Спасибо, — выдыхает она, прижимаясь ко мне естественнее, чем до этого. — Если бы мне пришлось слушать ещё одну историю об их сыновьях, которые были более лучшей партией...

— Теперь ты моя, — напоминаю я, притягивая её ближе. Собственничество в моём голосе удивляет даже меня, но я не могу ничего поделать. Не тогда, когда угрозы Джонни всё ещё звучат в мыслях, не тогда, когда я чувствую её в своих объятиях. — Мнение кого-либо не имеет значения.

Она смотрит на меня сквозь тёмные ресницы, и смесь вызова и желания в её глазах разогревает мою кровь.

— И твоё тоже.

Я невольно усмехаюсь, опуская руку ниже по её спине.

— Всё ещё непокорна, даже будучи моей женой?

—Особеннобудучи твоей женой. — Но в её голосе есть жар, которого не было раньше, и когда мои пальцы касаются позвоночника через кружево её платья, она вздрагивает. Реакция пронзает прямо в пах, заставляя меня забыть об этом приёме и увести её куда-нибудь в укромное местечко.

Момент рушится от звука разбитого стекла. Мы оборачиваемся и видим Бьянку, её лицо раскраснелось от большого количества шампанского, она стоит напротив Елены возле фонтана. Дочь слегка покачивается в платье подружки невесты, играет подростковая ярость и унаследованное упрямство. На заднем плане я вижу Джонни, что с интересом наблюдает за происходящим.

— Скажи им! — кричит Бьянка, её голос разносится по бальному залу. Головы поворачиваются, разговоры обрываются, и я чувствую, как Белла напрягается рядом. — Скажи им, что за человека они чествуют! Скажи им, что он сделал...

Я оказываюсь рядом в одно мгновение, моя хватка на руке дочери твёрдая, но не слишком.

— Довольно, — рычу я, направляя её к выходу. Каждый в бальном зале наблюдает за нами, и я практически слышу, как проносится шёпот.

— Отпусти меня! — Она вырывается, слёзы размазывают её идеальный макияж. — Она должна узнать! Белла! Спроси его о видео! Спроси, что он...

Двое моих охранников материализуются из ниоткуда, выводя её быстро и ловко из бального зала. Но ущерб уже нанесён. Шёпот расходится по толпе, как ветер по сухой листве. Я ловлю обрывки слухов, вижу, как обмениваются расчётливыми взглядами.

Когда я возвращаюсь к Белле, её светская улыбка также на месте, но глаза ледяные.

— Видео? — спрашивает она вполголоса, пока мы позируем для фотографий. Вспышки камеры подчёркивают напряжение на её челюсти. — Что за видео, Маттео?

— Не здесь, — бормочу я, прижимая губы к её виску, что выглядит как любящий жест. Запах жасмина наполняет мой нос, мешая сосредоточиться на чём-либо, кроме того, как сильно я её хочу.

— Тогда где? — Её голос — сталь, завёрнутая в шёлк. — Потому что я начинаю думать, что сегодняшние откровения будут интереснее, чем мы оба предполагали.

Я поворачиваю её лицом к себе, не заботясь о фотографах или наблюдающих гостях. В этот момент я вижу всё, что могу потерять: не только новую жену, но и любой шанс на то, что она когда-либо мне доверится. Секреты, которые я хранил, правду, которую я скрывал... они могут разрушить всё, что начинается между нами.

— Ты веришь мне, Белла?

— Нет, — отвечает она честно, и её прямота вызывает у меня смех. Её губы слегка искривляются. — Но я думаю, что смогу когда-нибудь это сделать.

Это признание действует на меня сильнее, чем мог бы любой её

— Планы поменялись, — говорю я внезапно, решительно. — Мы уезжаем сейчас.

— Что? Мы не можем — приём... — Её глаза расширяются, она запинается, выглядя естественнее, чем за весь день.

— Антонио объяснится за нас, — Я уже веду её к выходу, решение принято. Тепло её руки в моей ощущается правильным, необходимым. — Если ты хочешь правду, всю её, ты её получишь. Но не здесь. Не тогда, когда Джонни наблюдает и ждёт, чтобы использовать её против нас.

Она позволяет мне провести её к ждущему Bentley, свадебное платье шелестит, касаясь кожаных сидений. В уединении автомобиля я наконец позволяю себе по-настоящему посмотреть на неё: мою невесту, моё спасение, возможно, мою погибель. Бриллианты в её волосах ловят свет уличных фонарей, когда мы отъезжаем, превращая её в неземную.

— Куда мы едем? — спрашивает она, и я слышу смесь страха и предвкушения в её голосе.

— Куда-то в безопасное место, — отвечаю я, беря её руку. Её новое обручальное кольцо ловит свет, и я заставляю себя продолжить. — Куда-то, где я смогу показать тебе, за кого именно ты вышла замуж, кто чему бы это не привело.

Пока мы едем сквозь сгущающуюся темноту, я молюсь, что сделал правильный выбор. Но глядя на неё — яростную, красивую и мою, я знаю, что пути назад нет. Пришло время для правды, какой бы ни была цена.

Храни нас Господь.

Глава 11. Белла

Bentley петляет по темнеющим улицам, каждый поворот всё больше сбивает с толку. Я пытаюсь отследить наш путь через Манхэттен, в, похоже, Уэстчестер, но маршрут кажется намеренно окольным. Моё свадебное платье шелестит при каждом движении, звук невероятно громкий в напряжённой тишине, словно шёпот секретов, готовых обнажиться.

Маттео сидит рядом, одна рука держит мою, пока другая печатает быстрые сообщения на телефоне. Его грубые пальцы рассеянно поглаживают тыльную сторону моей кисти, каждое прикосновение посылает электрический разряд по руке. Это сюрреалистично: я замужем за лучшим другом отца, мужчиной, чья репутация не давала мне спать в подростковом возрасте.

Мужчиной, который теперь заставляет меня терять сон по совершенно другим причинам.

Огни города рисуют блики на его резких чертах, и мой взгляд художника не может не анализировать эффект светотени. Он весь состоит из ровных плоскостей и опасных углов, словно что-то, высеченное из мрамора разгневанным богом. Серебро на висках ловит проходящие огни, и мои пальцы чешутся взять карандаш, чтобы запечатлеть, как тень собирается во впадине его горла, где он ослабил галстук.

”Я нарисую его маслом”, решила я. Тёмные цвета для отображения власти, но с неожиданным теплом — жжёная умбра и глубокий багрянец, а не чистый чёрный. Нечто, чтобы запечатлеть и опасность, и страсть, которые я мельком увидела под его контролем.

— Моя мать будет в ярости, что мы покинули приём, — говорю я наконец, нуждаясь в том, чтобы нарушить тишину, прежде чем сделаю глупость и скажу, как он красив.

— Твоя мать, — говорит он, не отрываясь от телефона, — сейчас разбирается с аварией водопровода. Приём закончится раньше, и наше отсутствие будет списано на хаос.

— Ты устроил аварию водопровода на моём свадебном приёме? — Слова выходят с заиканием. Как только думаю, что понимаю, как работает его разум, он выкидывает что-то подобное. Планы внутри планов, каждая деталь продумана.

Он смотрит на меня и сердце спотыкается в груди. Лёгкая ухмылка на губах не должна быть привлекательной — ничто в нём не должно быть привлекательным, учитывая, кто он, что он делает. Но, Господи, в тусклом свете автомобиля он великолепен. Идеально сшитый смокинг, едва сдерживаемая власть в его фигуре, интенсивность чувств в его стально-голубых глазах... это слишком.

— Ты бы хотела до сих пор быть там, — спрашивает он, — слушая, как Джонни Калабрезе произносит тонко завуалированные угрозы, а Бьянка напивается для очередной сцены?

— Я бы хотела правды, — Я вынимаю руку из его, сразу же скучая по его теплу, но нуждаясь в расстоянии, чтобы ясно мыслить. Сердце колотится так сильно, что, уверена, он его слышит. — Можешь начать с того, куда мы едем.

Ухмылка исчезает, и что-то более тёмное пересекает его лицо.

— В дом у озера. Там безопасно, уединённо и... — Он делает паузу, выбирая слова с очевидной осторожностью. — И там всё началось. С Софией.

Мой пульс подпрыгивает при её имени. Весь вечер я требовала ответов, настаивала на правде, но теперь, когда она приближается, страх холодными пальцами скользит по спине.

— Почему мне кажется, что меня везут на казнь, а не в медовый месяц? — спрашиваю я тихо.

— Потому что ты не глупа, — Его голос грубеет, становясь чем-то тёмным и медовым, что вызывает прилив жара низко в животе, несмотря на страх. — И потому что ты знаешь, что после сегодняшней ночи ничего между нами уже не будет прежним.

Машина сворачивает на частную дорогу, деревья с обеих сторон обступают, как часовые. Сквозь ветви ловлю проблески воды, чёрной и таинственной в сгущающихся сумерках. Когда мы наконец подъезжаем к дому, мои глаза расширяются от шока.

Дом у озера — это модернистская мечта из стекла и стали, структура, которая выглядит так, словно родилась из пейзажа, а не была построена на нём. Консольные секции простираются над водой, их чистые линии смягчены органическим изгибом озера позади. В угасающем свете стеклянные стены отражают облака с пурпурным оттенком, заставляя здание казаться парящим между водой и небом.

— Это... не то, что я ожидала, — признаю я, когда Маттео помогает мне выйти из машины. Его рука тёплая на моём локте, и я стараюсь не думать о том, как естественно ощущается его прикосновение. Как правильно. — Я думала, все убежища мафии — это каменные крепости.

— Это по соседству, — сухо говорит он, кивая в сторону более традиционного особняка, видимого сквозь деревья. Удивлённый смех вырывается, прежде чем я могу остановить его, и от его ответной улыбки перехватывает дыхание. Затем он добавляет: — Это был мой личный проект. София его возненавидела.

Просто от звучания её имени, я чувствую, как по венам течёт лёд. Всё всегда возвращается к ней: его мёртвая жена, её изумруды, которые я отказалась надеть, её призрак, преследующий каждый момент между нами.

Внутри дом оживает, датчики фиксируют наше присутствие. Если экстерьер впечатлил, то от интерьера просто захватило дух. Я впитываю каждую деталь: то, как богатые ореховые панели смягчают индустриальные элементы, как

Я уже представляю, как это будет выглядеть в разные сезоны: осенние листья создают огненную рамку для стекла, снег превращает вид в монохромное исследование, весна привносит новую зелень, чтобы смягчить резкие линии. Даже на Рождество просто архитектура стала бы идеальным фоном для традиционных украшений, контраст делал бы оба элемента сказочными.

— Твоё платье, — внезапно говорит Маттео, его голос прорезает мои размышления. — Наверху есть гардеробная. С более подходящей одеждой.

— У тебя здесь просто так висит женская одежда? — Вопрос выходит резче, чем я хотела, всплеск ревности, на которую я не имею права. Здесь не должно быть вещей Софии — хранилище, некий храм его мёртвой жены.

— Я приказал привезти их сегодня утром, — Он подходит к шкафу, доставая бутылку виски. Движение заставляет его смокинг натянуться на плечах, и у меня пересыхает во рту от игры мускулов под таканью. Я не должна замечать эти вещи, не тогда, когда он собирается рассказать мне Бог знает что о смерти его первой жены. Но у моего тела, похоже, свои планы, когда дело касается Маттео.

Предатель.

— Зачем? — Даже от вопроса приливает жар к щекам. Дело не только в разговоре. Это наша брачная ночь… независимо от того, какие откровения прозвучат между нами. Эта мысль заставляет мой пульс учащаться, желание и тревога сплелись в животе.

— Сначала переоденься, — говорит он, не отвечая на мой вопрос и не глядя на меня. — Затем поговорим.

Наверху я нахожу гардеробную, которой позавидовало бы большинство бутиков. Вешалки с дизайнерской повседневной одеждой точно моего размера заполняют пространство: мягкие свитера нейтральных тонов, идеально скроенные джинсы, шёлковые блузки и кашемировая домашняя одежда. Всё новое, бирки всё ещё на месте, и всё точно в моём стиле. Внимание к деталям, к моим предпочтениям, вызывает что-то тёплое в груди, даже если я и не хочу сильно придавать этому значение..

Я выбираю эластичные чёрные леггинсы и большой кремовый свитер, который соскальзывает с одного плеча, — это далеко от свадебного платья, которое на мне. Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы выбраться из слоёв шёлка и кружева, и ещё десять, чтобы смыть многоуровневый макияж. В зеркале ванной я выгляжу снова похожей на себя — за исключением массивного бриллианта, сверкающего на левой руке. Кольцо ловит свет, как предупреждение, напоминание о том, что что бы ни случилось дальше, я связана с этим мужчиной навсегда.

Когда возвращаюсь вниз, из скрытых динамиков доносится тихий джаз, и моё дыхание вновь прерывается при виде Маттео. Он сбросил пиджак от смокинга и галстук, рукава рубашки закатаны, демонстрируя сильные предплечья, покрытые мускулами. Он стоит у окон, освещённый последними лучами заката на озере, выглядя как герой картины эпохи Возрождения — власть и едва сдерживаемая жестокость, завёрнутые в элегантную одежду.

— Лучше? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Зависит от того, что будет дальше, — Я подхожу, чтобы встать рядом, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его одеколона: специи, сандал и что-то уникально его, отчего кружится голова. Часть меня хочет протянуть руку, проследить сильную линию его челюсти, почувствовать, так ли груба его щетина, как выглядит. Вместо этого заставляю себя сосредоточиться. — Ты обещал мне правду, Маттео. Всю.

Тишина тянется так долго, что у меня мелькнула мысль, что он передумал. Затем:

— Софию убили не Калабрезе.

Слова выбивают меня из колеи. Дыхание сбивается, сердце проспускает удар.

— Но ты говорил…

— Я убил её, — Голос бесстрастен, лишён эмоций, но я вижу, как его руки сжимаются по бокам. — Прямо здесь, в этом доме. Потому что она сотрудничала с Джонни Калабрезе, чтобы уничтожить всё, что я построил.

Я делаю инстинктивный шаг назад, но Маттео движется быстрее. Его рука ловит моё запястье, не причиняя боли, но удерживая. Тепло его кожи на моей мешает ясно мыслить, даже когда страх и что-то более тёмное пронизывают меня насквозь.

— Ты хотела правду,piccola. Теперь ты услышала её.

— Отпусти меня, — Слова выходят с задышкой, совсем не твёрдо. Я должна быть в ужасе — и я в ужасе. Я только что вышла замуж за признанного убийцу.

Но под страхом внутри покоится что-то ещё, что-то, на что я боюсь посмотреть слишком близко.

— Нет, — Его глаза пристально смотрят в мои, и я вижу томную тоску под сталью. — Потому что ты должна понять. София не была невинна. Она не была жертвой. Она работала с Джонни, замышляя уничтожить всё. Но не поэтому я её убил.

— Тогда почему? — Я ненавижу, как дрожит мой голос, ненавижу, как прислоняюсь к его прикосновению, даже когда разум кричит бежать.

Его смех резок.

— Она нашла кое-что. Кое-что, что уничтожило бы не только меня, но и будущее Бьянки в нашем мире. Она собиралась использовать это, чтобы заставить меня исчезнуть, передать всё Джонни.

— Что она нашла? — Художник во мне не может не заметить, как он красив в своей боли — эти резкие тени и неприкрытые эмоции, словно картина Караваджо, воплощённая в жизнь.

— Документы, которые могли уничтожить всё, что я сделал, чтобы защитить дочь, — Его голос грубеет, и большой палец начинает выводить круги на внутренней стороне моего запястья, вызывая мурашки. — Некоторые секреты должны быть похоронены, Белла. Ради всех.

— Значит, ты убил её, чтобы защитить эти секреты? — Господи, помоги мне, я понимаю. Семья превыше всего — не этому ли учил меня отец?

— Нет, — Его хватка на запястье ослабевает, становится почти ласковой. — Я загнал её в угол. Дал ей шанс объясниться, выбрать меня вместо него. Она рассмеялась мне в лицо, сказала, что я дурак, если думаю, что кто-то может полюбить такого монстра, как я. Потом она достала пистолет.

— Самооборона, — Осознание поражает меня с поразительной ясностью. Монстр — это не мужчина передо мной, это женщина, которая пыталась убрать его, которая выстрелила бы, чтобы получить желаемое.

— Она сделала два выстрела, прежде чем я добрался до неё, — Он жестом указывает на место возле окон, и я почти вижу, как эта сцена разворачивается. — Один поцарапал моё плечо. Другой... — Его свободная рука двигается к боку, и я вспоминаю шрам, который мельком увидела в его кабинете, затняутый возрастом, но всё ещё жуткий. Воспоминание о его обнажённой груди под моими руками заливает щеки краской.

— А Джонни допустил это? Почему? —

— Потому что правда раскрыла бы и его тоже, — Его глаза удерживают мои, не моргая. — Лучше, чтобы все думали, что он заказал её смерть, чем признать, что она в итоге выбрала его, — Его большой палец не прекращает своих сводящих с ума кругов на моём запястье, каждый мазок посылает искры по моему телу. — Вот за кого ты вышла замуж, Белла. За мужчину, который убил свою собственную жену и лгал об этом целое десятилетие. Всё ещё хочешь остаться?

Я должна бежать. Всё, во что я когда-либо верила о добре и зле, велит мне бежать. Но глядя на него сейчас — этого опасного, сложного мужчину, который превратил мою картину в кулон, вместо того чтобы навязать мне изумруды своей мёртвой жены, — я не могу заставить себя двигаться.

— Ты не монстр, — тихо говорю я, наблюдая, как эмоции проявляются на его лице. — Монстры не делают своим жёнам кулоны из их искусства. Они не защищают дочерей, которые их ненавидят. Они не... — Мой голос обрывается, когда жар скапливается низко в животе. — Они не целуют так, как ты целовал меня прошлой ночью.

— Не надо, — Но его голос срывается, глаза опускаются к моему рту.

— Не надо что? Говорить правду? — Я поворачиваю запястье в его хватке, пока наши пальцы не переплетаются. Его резкий вдох придаёт мне смелости. — Ты не единственный, кто хранит секреты, Маттео.

— В смысле? — Слова выходят грубо, почти рычание.

— В том смысле, что я хотела тебя с того самого дня в твоём кабинете, — Признание заставляет щёки гореть, но я запрещаю себе замолкать. — Даже зная, кто ты такой, что ты сделал... — Я подхожу ближе, подтягивая лицо к его. — Я всё ещё хочу тебя.

Его контроль ломается, как тетива лука. В одно мгновение он смотрит на меня своими стально-голубыми глазами, в следующее — его рот обрушивается на мой с разрушительной силой. Это не похоже на наш осторожный свадебный поцелуй или даже на прерванную страсть в его кабинете. Это жестоко, требовательно, это захват.

Я отвечаю ему своей интенсивностью, вливая в поцелуй всё своё смятение, желание и принятие. Его руки запутываются в моих волосах, наклоняя голову, чтобы углубить поцелуй, пока я не начинаю задыхаться в его хватке.

Он на вкус как виски, опасность и что-то уникально его, отчего кружится голова. Когда его язык проникает в мой рот, жаждущий и собственнический, стон вырывается из глубины моей груди.

Его ответное рычание вибрирует через оба наших тела. Одна рука скользит по моей спине, притягивая вплотную к нему, и я ахаю от ощущения твёрдых мышц на моих мягких изгибах. Жар скапливается низко в животе, пока другая рука находит голую кожу моего плеча, где соскользнул свитер. Его пальцы оставляют огненный след везде, где касаются, и я беспомощно выгибаюсь навстречу.

— Боже, какие звуки ты издаёшь, — стонет он у моего горла, его щетина восхитительно царапает, когда он оставляет поцелуи с приоткрытым ртом на моей шее. Каждое прикосновение его губ посылает электрический разряд по телу, заставляя меня цепляться за его плечи в поисках опоры.

Его зубы задевают пульс, и моя голова откидывается назад, давая ему лучший доступ. Рука в моих волосах сжимается, удерживая меня именно там, где он хочет, пока он находит чувствительную зону за ухом. Когда он нежно кусает, а затем смягчает жжение языком, всё моё тело содрогается.

— Последний шанс убежать, — предупреждает он. Но его руки сжимают меня крепче, словно он не может вынести даже мысли о том, чтобы отпустить.

Я отвечаю, скользя дрожащими пальцами к пуговицам его рубашки. Первая выскальзывает, открывая больше той загорелой кожи, о которой я мечтала с тех пор, как увидела его в его кабинете. Его грудь быстро поднимается и опускается под моим прикосновением и я чувствую себя могущественной, зная, что влияю на него так же сильно, как он влияет на меня.

— Белла — Моё имя звучит как молитва и проклятие, пока я пыхчу над следующей пуговицей. — Если ты начнёшь...

— Я хочу этого, — выдыхаю я, прижимая губы к его стучащему пульсу. — Я хочу тебя.

Он издаёт звук, словно я ранила его, затем возвращает губы на мои снова. Этот поцелуй другой: глубже, голоднее, полон тёмных обещаний, от которых во мне спиралью поднимается жар. Его язык ласкает мой в ритме, который заставляет думать о других вещах, заставляет ныть в местах, которые я не знала, что могут ныть.

Мои ладони прижимаются к его теперь обнажённой груди, чувствуя быстрый ритм сердца под ними. Его кожа горит, жёсткая мускулатура и удивительная гладкость, за исключением грубой линии того шрама. Когда мои пальцы касаются его, всё его тело содрогается.

Что бы ни произошло дальше, какие бы секреты ни лежали между нами, это мой выбор. Моя правда. Мой монстр, который на самом деле вовсе не монстр.

Просто мужчина, который сжёг бы мир, чтобы защитить своё.

И теперь, хорошо это или плохо, я его.

Глава 12. Маттео

Пальцы Беллы, дрожа, возятся с пуговицами моей рубашки, её быстрое дыхание — единственный звук в тихой комнате. Я ловлю её руки, останавливая их на груди, где моё сердце колотится под её ладонями. Жар её прикосновения прожигает меня, мешая сохранить контроль.

— Помедленнее,piccola, — бормочу я в её рот, хотя каждый инстинкт кричит о том, чтобы взять её прямо здесь, прямо сейчас. — Вся ночь впереди.

— Я не хочу медленно, — Она слегка прикусывает мою нижнюю губу, непокорна даже сейчас, и, Господи, то, как она бросает мне вызов, заставляет мою кровь кипеть. Её руки скользят вниз по моей груди, оставляя за собой огненный след. — Я хочу...

— То, что ты хочешь, — рычу я, резко разворачивая её так, чтобы её спина прижалась к окну, — и то, что тебе нужно, — это две разные вещи. — Стекло, должно быть, холодное на её коже, но она выгибается навстречу, а не отстраняется, прижимая идеальные изгибы к моему телу. — Поверь, что я знаю разницу.

Её смех задыхающийся, слегка дикий.

— Поверить мужчине, который только что признался в убийстве?

Я запускаю одну руку в её волосы, мягко потягивая, чтобы открыть элегантную линию её шеи. То, как она уступает мне, сохраняя эту искорку провокации в глазах, едва не лишает меня контроля.

— Поверь мужчине, который мечтал об этом с того самого дня, как ты вошла

— Маттео, — задыхается она, когда мои зубы касаются её кожи, и звук моего имени на её губах посылает жар прямо в пах.

— Да, — одобряю я, свободная рука скользит под её свитер, чтобы скорее найти голую кожу. Она невероятно мягкая, тёплый шёлк под моими мозолистыми пальцами. Я умирал от желания коснуться её так с нашей встречи в моём кабинете, представляя, как же она будет ощущаться, как она отреагирует. Реальность лучше любой фантазии. — Вот так.

Она отзывчива на каждое прикосновение, её чувствительность воспламеняет места, где мы касаемся. Когда я нахожу особенно чувствительное место чуть ниже её рёбер, она издаёт звук, который пронзает меня насквозь: полустон, полувсхлип. Желание взять её прямо здесь, у окна, почти непреодолимо, но она заслуживает лучший первый раз. Её первый раз.

Я подхватываю её на руки, наслаждаясь тихим вздохом удивления. Она ничего не весит… И эта хрупкая девушка поставила могучего Маттео ДеЛука на колени. Я несу её наверх, в главную спальню; свет автоматически мягко включается, когда мы входим. Массивная кровать застелена хрустящим белым бельём — всё новое, ничего не тянется из прошлого. Эта комната, как и всё остальное, была подготовлена специально для неё.

Осторожно опуская её рядом с кроватью, я на мгновение замираю, чтобы насладиться её видом. Моя жена. Моя. Её тёмные волосы растрёпаны моими руками, ниспадая волнами вокруг плеч, которые молят о том, чтобы я снова запустил в них пальцы. Её губы опухли от моих поцелуев, щёки раскраснелись от желания. Тот большой свитер теперь полностью соскользнул с одного плеча, открывая элегантную линию ключицы и край чёрного кружева под ним.

— Неземная, — бормочу я, потянувшись к подолу её свитера. Мне нужно увидеть её всю, нужно исследовать карту её кожи своими руками, своим ртом.

Она поднимает руки, позволяя мне стянуть свитер через голову, но немедленно опускает ладони, прикрывая тело. Движение очаровательно, такой жест невинности, которая из-за чего я одновременно хочу защитить и опорочить её. Чёрное кружево бюстгальтера мало что скрывает, но не нагота смущает её, а жар моего взгляда.

— Не надо, — тихо говорю я, отводя её руки. — Позволь мне посмотреть на мою жену.

Слово вызывает у неё заметную дрожь по телу.

— Скажи это ещё раз.

— Моя жена, — я прижимаюсь поцелуем к её плечу, ощущая вкус кожи с ароматом жасмина. — Мой художник, — ещё один поцелуй вдоль ключицы, её пульс бешено стучит под моими губами. — Моя.

Она тает от моего прикосновения, её руки поднимаются, чтобы запутаться в моих волосах, пока я преклоняюсь перед каждым дюймом открытой кожи. Её вздох, её трепет точно подсказывает мне, как доставить ей удовольствие. Я отмечаю её реакцию, запоминая, от чего у неё перехватывает дыхание, от чего её пальцы сжимаются в моих волосах.

— Пожалуйста, — стонет она, и этот звук почти подрывает мой самоконтроль.

— Пожалуйста, что? — я выпрямляюсь, наслаждаясь румянцем, который расходится по её груди, и тем, как её глаза потемнели от желания. — Скажи это,piccola.

Вместо ответа она тянется к моей рубашке, стягивая её с плеч дрожащими руками. Её глаза расширяются при виде моих шрамов — от пули Софии на боку, и других, оставшихся после многолетней жизни, полной насилия. Но там, где я жду отвращения, я нахожу благоговение. Она проводит по каждой отметине нежными пальцами, изучая моё тело, словно запоминая его для картины.

Добравшись до шрама от пули, она останавливается, прикосновение практически невесомо.

— Он до сих пор болит?

— Нет, — я ловлю её руку, прижимая плашмя к груди, где моё сердце грохочет под её ладонью. — А здесь — да.

Она понимает, что я имею в виду — я вижу это в её глазах, в том, как в этих карих глубинах собираются слёзы, хоть она и пытается улыбнуться. Никто никогда не смотрел на меня так, с таким абсолютным принятием как моей силы, так и моей слабости. Поднявшись на цыпочки, она прижимается губами к шраму на плече, затем к тому, что на боку. Её нежность обезоруживает меня сильнее, чем даже самое искусное соблазнение.

Последние нити моего самоконтроля рвутся. Я поднимаю её на кровать, следуя за ней в хрустящие белые простыни. Всё кажется обострённым, более интенсивным — мягкость её кожи, то, как её дыхание прерывается от каждого прикосновения, доверие в глазах, когда она принимает меня в свои объятия.

Итальянские ласковые слова слетают с моих губ между поцелуями.

—Tesoro mio, — шепчу я, касаясь её горла. —Il mio cuore.

Моё сокровище. Моё сердце.

Слова, которые я не думал, что скажу снова, но с ней это просто выходит естественно.

— Скажи мне, что ты этого хочешь, — требую я, мне необходимо это услышать. — Скажи, что ты уверена.

— Я хочу, — она смотрит мне в глаза без колебаний, и доверие, которое я там вижу, перехватывает моё дыхание. — Я хочу тебя, Маттео. Всего тебя — и твою тьму, и свет.

Я не торопясь любуюсь чёрным кружевом на её бледной коже. Бюстгальтер явно дорогой — я бы предположил, La Perla, — но именно её тело в нём заставляет мой рот пересохнуть от жажды. Её грудь вздымается и опадает с каждым быстрым вдохом, и кружево почти не скрывает заострившихся сосков.

— Ты пялишься, — шепчет она, и румянец спускается по её шее к груди.

— Как я могу не смотреть? — мои пальцы обводят край кружева, чувствуя, как она вздрагивает. — Ты же восхитительна.

Я дотягиваюсь до застёжки сзади, расстёгивая бюстгальтер с отточенной лёгкостью. Она позволяет ему упасть, и у меня перехватывает дыхание. Её грудь идеальна — полная, но не слишком большая, с тёмно-розовыми сосками, которые так и манят мои губы. Когда я обхватываю их ладонями, оценивая вес, она ахает.

— Чувствительная, — отмечаю я, проводя большими пальцами по затвердевшим соскам. Всё её тело выгибается навстречу прикосновению. — Я запомню.

Леггинсы должны стать следующими. Я медленно стягиваю их, открывая дюйм за дюймом мягкой кожи, пока она не остаётся передо мной только в чёрных кружевных трусиках, в тон отброшенному бюстгальтеру. Мои руки обхватывают её талию, прежде чем скользнуть вниз, чтобы сжать мягкие бёдра.

Её руки дрожат, когда она тянется к моему ремню, и этот лёгкий трепет в пальцах вызывает в моей груди что-то первобытное. Когда кожаный ремень расстёгивается, у неё перехватывает дыхание. Она так нервничает, но полна решимости,

— Позволь мне помочь, — бормочу я, направляя её руки к моей ширинке. Прикосновение её костяшек к телу, даже через слои ткани, напрягает мои мышцы. Она стягивает мои брюки, и я сбрасываю их, оставаясь только в чёрных боксерах, которые ничуть не скрывают, как сильно я её хочу.

Её глаза расширяются, когда она опускает взгляд на очевидный бугор, и румянец, к которому я становлюсь просто зависим, окрашивает её щёки в нежный розовый цвет. Господи, эта невинность опьяняет. Когда её пальцы нерешительно цепляются за пояс моего нижнего белья, я вынужден схватить её за запястья.

— Вместе, — говорю я ей, потянувшись к её трусикам. — Всё честно,piccola.

Последние барьеры падают, и вот она наконец, великолепно обнажена передо мной. Она — шедевр, мягкие изгибы и элегантные линии, которые заставили бы плакать скульпторов эпохи Возрождения. Её талия резко сужается, переходя к слегка округлённым бёдрам, а ноги кажутся бесконечными.

Когда она, наконец, видит меня полностью обнажённым, её румянец становится ярче, но она не отводит взгляда. Она впитывает каждую деталь: мышцы, отточенные годами тренировок, шрамы, которые отражают мою жестокую историю, и совершенно очевидное свидетельство моего желания. Я замечаю момент, когда её взгляд задерживается на моём размере, губы слегка приоткрываются, а глаза расширяются.

— Тебе нравится то, что видишь,piccola? — дразню я нежно, пытаясь разбавить её нервозность.

Она удивляет меня, протягивая руку, чтобы коснуться мышц пресса, её пальцы следуют по чётким линиям с оценкой художника.

— Ты красивый, — шепчет она, затем сразу же смущается. — Я имею в виду... привлекательный? Я не знаю, как правильно сказать...

Я ловлю её руку, прижимая поцелуй к её ладони.

— От тебя я приму и "красивый".

Когда я притягиваю её к себе, мы оба ахаем от первого полноценного обнажённого контакта. Её груди прижимаются к моей груди, мягкие изгибы встречаются с твёрдыми мышцами, и ощущение её наготы на моей коже почти невыносимо. Она идеально подходит мне, словно создана для меня, и каждая точка соприкосновения горит, как огонь.

— Маттео, — выдыхает она, и моё имя никогда не звучало так — как молитва.

Я привлекаю её губы обжигающим поцелуем, пока рука скользит между её бёдер. Она уже влажная, тело дрожит, пока я исследую её самые сокровенные места. Когда я обвожу пальцем чувствительный пучок нервов, она прерывает поцелуй со стоном, голова запрокидывается на подушки.

— Вот так, — поощряю я, наблюдая за её лицом, пока проникаю сначала одним пальцем внутрь, затем другим. Она тесная, влажный жар вокруг моих пальцев, и мысль о том, чтобы оказаться внутри неё, сводит с ума. — Дай мне услышать тебя,piccola.

Её стоны становятся громче от моих игр с телом, я пытаюсь точно узнать: как её касаться, куда нажимать, как сгибать пальцы, чтобы заставить её выгибаться над кроватью. Когда мой большой палец снова находит её клитор, она выкрикивает моё имя, руки сжимают простыни в кулаки.

Мои пальцы работают медленно, размеренно. Она такая влажная, такая отзывчивая на каждое прикосновение, её тело шепчет мне свои желания, а она изо всех сил пытается их озвучить.

— Да,piccola, — подбадриваю я, наблюдая за её лицом на пике удовольствия. — Выпусти это для меня.

Разрядка застаёт её врасплох: в один момент она дрожит на грани, в следующий — кричит моё имя, сжимаясь вокруг моих пальцев. Она великолепна в своём удовольствии: раскрасневшаяся кожа и отчаянные всхлипы.

Прежде чем она успевает прийти в себя, я скольжу вниз по её телу, прижимаясь поцелуями к внутренней стороне её бёдер. Её глаза распахиваются, когда она понимает, что собираюсь делать.

— Маттео, что... — Она пытается свести ноги, но я мягко удерживаю их открытыми.

— Доверься мне, — бормочу я у её чувствительной кожи. При первом же касании её мы оба стонем. — Боже, ты идеальна на вкус.

Она извивается подо мной, руки сжимают простыни в кулаки, пока я исследую каждое местечко, которое заставляет её выкрикивать моё имя. Когда я сосредоточиваюсь на её клиторе, чередуя нежное всасывание и твёрдые мазки языка, её бёдра начинают дрожать. Я снова проникаю двумя пальцами внутрь, загибая их вверх, пока ласкаю её ртом.

— О, Боже, Маттео, пожалуйста... — Её голос срывается на моём имени, когда второй оргазм накрывает сильнее первого. Я не останавливаюсь, растягивая её удовольствие, пока она не начинает оттягивать меня за волосы, сверхчувствительная и измученная.

Когда я, наконец, возвращаюсь вверх по телу, её глаза отяжелели от удовольствия, губы приоткрылись в попытках отдышаться. Я захватываю её рот глубоким поцелуем, позволяя ей попробовать себя на моём языке. Вместо того чтобы отстраниться, она стонет, притягивая меня ближе.

— Внутрь, — умоляет она между поцелуями. — Ты мне нужен внутри.

— Посмотри на меня, — требую я, располагаясь у её входа. Когда эти ореховые глаза встречаются с моими, я вижу доверие, смешанное с отчаянной нуждой. — Скажи, если будет слишком.

Она кивает в знак согласия, а я начинаю медленно входить, наблюдая за её лицом в поисках любого признака дискомфорта. Доверие, которое она оказывает мне, ошеломляет: эта красивая, яростная женщина, которая знает, кто я, что я сделал, и всё равно отдаётся мне без остатка. Когда я вхожу полностью, заставляю себя замереть, позволяя ей приспособиться к моему размеру. Ощущение её тесного жара вокруг меня головокружительно, но я заставляю себя двигаться медленно, чтобы она привыкла к происходящему.

— Всё хорошо? — спрашиваю я, когда вхожу полностью. Каждый мускул моего тела дрожит от усилия оставаться неподвижным.

— Лучше, чем в хорошо, — выдыхает она, неуверенно качая бёдрами. Движение заставляет нас обоих ахнуть. — Двигайся, Маттео. Пожалуйста.

Я раскачиваю медленный, глубокий ритм, от которого она выгибается подо мной, встречая каждый толчок. Её руки гладят мою спину, мои плечи, изучая меня так же тщательно, как изучаю её я. Когда я слегка меняю угол, она закрывает глаза и кричит, ногти царапают мою кожу.

— Открой глаза, Белла, — мягко командую я. — Посмотри на меня.

Она делает это, и от того, что я вижу, перехватывает дыхание. Никто никогда не смотрел на меня вот так: не со страхом, не с выгодой, не с политическим расчётом, а с чистым принятием. Даже София, до того как предала меня, не смотрела на меня с таким доверием. Эта хрупкая девушка, этот художник, который видит красоту в темноте, который знает худшее во мне, но всё ещё хочет меня…

Она инстинктивно подстраивается под мой ритм, словно мы делали это тысячу раз, словно наши тела были созданы друг для друга.

— Давай,piccola, — поощряю я, чувствуя, как она начинает снова сжиматься. — Ещё раз. Кончи для меня.

Её разрядка застаёт нас обоих врасплох: в один момент она задыхается, произнося моё имя, как молитву, в следующий — содрогается подо мной, увлекая с собой за край. Я заглушаю свой стон в её шее, крепко обнимая, пока мы оба дрожим от экстаза. Ничто и никогда не ощущалось так — так естественно, так правильно.

Позже, когда мы лежим, сплетясь в простынях, она выводит узоры на моей груди, пока я играю с её волосами. Озеро отражает лунный свет сквозь окна, окрашивая всё в серебристые тени. Она выглядит неземной в этом свете, как нечто, чего я не заслуживаю, но убью, чтобы удержать.

Её пальцы находят шрам возле моих рёбер — старый, посеребрённый временем.

— Расскажи мне о своём детстве, — тихо говорит она.

— Мой отец был приверженец сурового воспитания, — это всё, что я говорю, но тело непроизвольно напрягается под её прикосновением. Я замечаю, что делаю так всегда: называю его «отец», папой никогда. Всегда формально, всегда отстранённо. Словно такие слова могут удержать воспоминания.

Она, кажется, чувствует моё напряжение, потому что меняет позу, прижимая нежный поцелуй к моему сердцу.

— Что теперь?

— Теперь спать, — Я целую её в висок, вдыхая запах жасмина, секса и нас. — Завтра мы встретимся с Джонни и со всем остальным миром.

— Вместе? — Слово содержит так много надежды, так много доверия.

Я крепче обнимаю её.

— Вместе.

Но даже когда она засыпает на моей груди, я смотрю в потолок, вспоминая слова Джонни на приёме. Потому что есть ещё одна правда, которую я не сказал: настоящая причина, по которой София должна была умереть. И когда эта правда вскроется, я могу потерять этот наш покой навсегда.

Но на данный момент у меня есть это: моя невеста в моих объятиях, доверяющая, нежная и моя. Что бы ни принесло завтра, сегодня ночью я буду крепко её обнимать и притворяться, что заслуживаю того, как она на меня смотрит. Притворяться, что я — тор мужчина, которого она видит, а не монстр, которым я себя считаю.

— Спи,il mio cuore, — шепчу я ей в волосы. Моё сердце. Моё спасение. Моя вероятная погибель.

Да поможет нам Господь, когда она узнает остальное.

Глава 13. Белла

Солнечный свет струится сквозь панорамные окна, окрашивая озеро в утреннее золото. На мгновение я забываю, где нахожусь, — затем все ощущения нахлынывают одновременно. Восхитительная боль между бёдер, лёгкое жжение от щетины на шее, воспоминание о руках и рте Маттео, исследующие каждый сантиметр моего тела. Жар заливает щёки, когда вспоминаю, как я тянулась к нему, как молила о большем, как он заставлял меня рассыпаться снова и снова, пока я уже не могла вспомнить своего имени.

Я томно потягиваюсь, чувствуя, как мышцы, о существовании которых даже не подозревала, протестуют. Простыни рядом холодные — Маттео, должно быть, встал уже несколько часов назад. Типично. Даже разделив нечто настолько интимное, он сохраняет дистанцию. Эта мысль вызывает неожиданную боль в груди.

Его нарядная рубашка со вчерашнего вечера лежит брошенная возле кровати, жертва нашей страсти. Я натягиваю её, вдыхая оставшийся запах, пока застёгиваю пуговицы: специи, сандал и что-то уникально его, отчего мой пульс учащается даже сейчас. Шёлковая подкладка всё ещё хранит его тепло, и воспоминания вспыхивают в сознании: как нежен он был сначала, потом как отчаян; итальянские ласковые слова, которые он шептал на мою кожу; то, как он смотрел на меня этим пристальным взглядом, пока окончательно заявлял на меня права.

В зеркале я с трудом узнаю себя. Исчезла испуганная художница, прячущаяся от мира своей семьи. Женщина, смотрящая в ответ, выглядит... другой. Тёмные отметины усеивают шею и ключицу — способ Маттео пометить свою территорию, полагаю. Мои губы всё ещё распухшие от его поцелуев, а волосы — буйство волн, которое никакое расчёсывание не усмирит. Массивный бриллиант на пальце ловит утренний свет, как постоянное напоминание о моей новой реальности.

Но что-то конкретно не даёт мне покоя, пока я изучаю своё отражение. Прошлой ночью Маттео наконец рассказал мне правду о Софии — или, по крайней мере, свою версию. Самооборона, как он заявил. Это она достала пистолет.

Но почему что-то в этой истории кажется странным? Возможно, художник во мне всегда ищет тени под поверхностью, места, где свет и тьма встречаются, чтобы создать нечто более глубокое.

Голоса доносятся снизу: низкий рокот Маттео, который заставляет моё тело трепетать даже после всего, что он уже дал прошлой ночью и ещё один, который я не узнаю. Второй голос резкий, гневный, не похожий на контролируемые тона Маттео. Что-то в напряжении их разговора заставляет меня подкрасться к вершине лестницы, босые ступни бесшумно передвигаются на паркете.

—...ничего не меняет, — говорит Маттео, его голос несёт тот оттенок угрозы, который я только учусь улавливать. — Сделка в силе.

— Сделка, — выплёвывает другой голос с едва сдерживаемой яростью, — была основана на лжи. Ты думаешь, Джонни не воспользуется этим? Не расскажет ей всё?

Моё сердце спотыкается при упоминании Джонни. Даже в новобрачное утро опасности следуют за нами по пятам.

— Пусть попробует, Алессандро, — Тон Маттео становится ниже, смертоноснее. — Она моя. Под защитой.

Это собственническое заявление должно вызвать гнев — я не чья-то собственность, — но что-то в том, как он это говорит, вызывает прилив жара внизу живота. Пока следующие слова незнакомца не превращают этот жар в лёд.

— Как ты защищал Софию? — Следует резкий смех. — Очнись, Маттео. Ты повторяешь историю, и мы оба знаем, чем это в прошлый раз закончилось.

Моя нога надавливает на скрипучую доску, и разговор резко обрывается. К моменту, как я спускаюсь по лестнице на дрожащих ногах, Маттео уже один на кухне, готовит кофе, как ни в чём не бывало. Он без рубашки, одет только в чёрные брюки, которые низко сидят на бёдрах, и, несмотря на растущее беспокойство, моё тело по-новому реагирует на вид всей этой мускулистой кожи, помеченной моими ногтями прошлой ночью. Волосы влажные после душа, и капельки воды всё ещё капают на плечи. Он выглядит очаровательно, опасно и слишком красиво для моего душевного спокойствия.

— Доброе утро,piccola, — Его глаза одобрительно темнеют, когда он оглядывает меня в своей рубашке. — Хорошо спала?

Нежность в его голосе только все усложняет.

— С кем ты говорил? — Я стараюсь, чтобы мой голос оставался твёрдым, но страх всё равно заставляет его дрожать. Всё кажется таким хрупким этим утром: моё новообретённое доверие, моё понимание, даже моё собственное сердце, которое предательски влюбляется в мужчину, который хранит слишком много секретов.

Он не унижает меня, отрицая разговор, что я ценю, даже если в животе по-немногу скапливается ужас.

— Бизнес. Тебе не о чем беспокоиться.

— Я теперь твоя жена, — напоминаю я ему, слово всё ещё странно слетает с языка, пока я подхожу к кофеварке. Прошлой ночью он заявил права на каждый сантиметр моего тела, но утром уже отрезает меня. — Твои секреты должны быть и моими секретами.

Его руки обхватывают мою талию, притягивая к своей груди. Жар его кожи через тонкую рубашку заставляет моё дыхание прерваться, воспоминания о прошлой ночи нахлынывают радушным потоком.

— Некоторые секреты защищают тебя, — бормочет он, губы касаются моего уха так, что я вздрагиваю. — Некоторые уничтожили бы тебя.

— Как, например, настоящая причина смерти Софии? — Слова вылетают изо рта, прежде чем я могу их остановить.

Его тело становится твердым, каждая мышца напрягается. Прежде чем он успевает ответить, наши телефоны взрываются уведомлениями. Мои руки дрожат, когда я тянусь к своему и моё дыхание прерывается от заголовка, который меняет всё:

Наследник Калабрезе обнародовал шокирующее видео: Правда о смерти Софии ДеЛука.

На записи с камер наблюдения видна София в этом самом доме, пятящаяся от кого-то за кадром. Даже в низком качестве виден ужас на её лице, руки подняты в знак капитуляции — она не держит пистолет, как утверждал Маттео. Она умоляет, просит о пощаде. Мой желудок сжимается, когда я осознаю произошедшее.

Мужчина, которому я отдалась прошлой ночью, мужчина, в которого начинаю влюбляться, солгал о том, что убил свою жену в целях самообороны.

— Маттео? — Мой голос звучит тихо, сломленно. — Ч-что это?

— Не надо, — Он отпускает меня, подходя к окнам со смертоносной ловкостью. — Не смотри это. Не читай ничего.

— Почему? — Я следую за ним, сжимая телефон, как спасательный круг. Прошлой ночью я доверила ему своё тело, моё сердце, моё доверие, и теперь это? — Что ты мне не договариваешь? Ты сказал, что она достала пистолет, что это была самооборона. Но эта запись...

— Показывает именно то, что Джонни хочет, чтобы она показывала, — Он поворачивается ко мне, и что-то в его глазах — отчаяние, возможно, или страх — заставляет моё сердце сжаться. — Доверься мне, Белла. Пожалуйста.

— Доверие должно быть взаимно, — Я держу телефон, ненавидя, как дрожит мой голос. — Видеовезде. Каждая семья в Нью-Йорке смотрит его прямо сейчас. Какая бы правда ни скрывалась, она вот-вот выйдет наружу. Не предпочёл бы ты, чтобы я услышала её от тебя?

На мгновение я вижу всё на его лице: войну между правдой и сомнением, между доверием и страхом. Его челюсть напрягается, пока он борется с чем-то, и я думаю, что он действительно может рассказать мне всё. Затем звонит его телефон — тон Антонио прорезает атмосферу, как нож.

Краска сходит с его лица, пока он слушает, и мой мир трескается ещё до того, как он успевает заговорить.

— Одевайся, — приказывает он, уже двигаясь к лестнице. — Мы уезжаем.Немедленно.

— Почему? Что случилось? — Я изо всех сил стараюсь поспеть за его огромными шагами.

— Твоя мать мертва.

Телефон выскальзывает из моих онемевших пальцев, стуча по паркету. Звук кажется очень далёким, словно я под водой. Этого не может быть. Только не моя мать. Не сейчас.

— Что?

— Кто-то проник в её пентхаус прошлой ночью. Инсценировал неудачное ограбление, — Его голос слегка смягчается, и нежность в нём ломает что-то во мне. — Мне жаль,piccola.

Комната злостно кружится. Я хватаюсь за кухонную стойку, колени грозят подкоситься. Воспоминания нападают на меня: едкие замечания матери о моём искусстве, да, но также то, как она расчёсывала мои волосы, когда я была маленькой, как пела мне итальянские колыбельные, гордость в её глазах на моей первой художественной выставке, хоть она и критиковала мою одежду.

О Боже, оба моих родителя погибли. Менее чем за неделю я стала сиротой.

— Семья Калабрезе? — с трудом спрашиваю я сквозь спазм в горле.

— Скорее всего, — Он уже говорит по телефону, отдавая приказы на итальянском. — А это значит, ты следующая в их списке. Нам нужно...

Окно наверху разбивается, звук словно лёд ломается в голове. В один момент я утопаю в горе, в следующий — лечу в воздухе, когда Маттео сбивает меня на пол. По дому разносится стрельба, шум оглушителен в современном пространстве. Стекло дождём сыплется вокруг нас, как смертоносные бриллианты, ловя утренний свет, неся смерть.

— Лежи! — кричит Маттео, доставая откуда-то пистолет и открывая ответный огонь.

Но мой глаз художника, натренированный замечать детали, которые другие пропускают, ловит то, чего он не видит: красную точку, появившуюся на его груди, словно смертоносный мазок кисти. Не раздумывая, повинуясь чистому инстинкту, я резко толкаю его. Мы вместе перекатываемся за кухонный остров, как раз когда пули обстреливают место, где он только что стоял.

Мы падаем, и я оказываюсь сверху, его пистолет зажат между нами, и на сюрреалистическое мгновение всё, о чём я могу думать, это как мы были сплетены всего несколько часов назад. Наши лица находятся в дюймах друг от друга, пока снаружи раздаются новые выстрелы. Запах пороха смешивается с его одеколоном, с кофе, который он готовил, с оставшимися следами нашей близости — обыденное и необычное сталкиваются в этом моменте хаоса.

— Ты спасла мне жизнь, — грубо говорит он, стряхивая стекло с моих волос свободной рукой. Даже сейчас, даже после видео, после лжи, он пытается защитить меня.

— Если я позволю тебе умереть, — с трудом говорю я сквозь стучащие зубы, горе, страх и адреналин заставляют меня дрожать, — кто расскажет мне, что на самом деле было на этом видео?

Его смех больше похож на дыхание, скользит по моему лицу.

— Когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе всё. Я клянусь.

— Если, — поправляю я, слыша хруст шагов по разбитому стеклу. О Боже, они уже внутри. — Если мы выберемся.

Его свободная рука обхватывает мою щеку, большой палец касается моей нижней губы жестом настолько нежным, что моё сердце ноет. Даже когда смерть идёт за нами, он касается

— Когда, — настаивает он. — Потому что теперь у меня есть ради чего стоит жить.

Нежность этого момента резко контрастирует с окружающим нас ужасом. Разбивается ещё больше окон, и шаги становятся ближе. Я должна быть в ужасе —я в ужасе, — но почему-то, находясь в объятиях Маттео, чувствую себя в безопасности, даже когда мир рушится. Как я могу доверять ему, всё ещё хотеть его, когда он солгал мне? Когда моя мать убита, и я, вероятно, следующая?

Прежде чем я успеваю разобраться в своих запутанных эмоциях, он переворачивает нас, прикрывая моё тело своим, а кухня взрывается хаосом. Его сердцебиение грохочет у моей щеки, пока пули пролетают над головой, и я осознаю нечто, что пугает меня больше, чем стрельба: я влюбляюсь в мужчину, которому не могу доверять, и мы оба можем умереть, прежде чем я пойму, хорошо это или плохо.

Пули свистят над головой, пока Маттео прикрывает моё тело своим. Кухонный остров не защитит нас надолго — уже летят куски мрамора от пуль, попадающих в него. Насыщенный запах кофе смешивается с порохом и разбитым стеклом, создавая сюрреалистический кадр, который мой мозг не может не каталогизировать даже в кризисной ситуации.

— Когда я скажу беги, — выдыхает Маттео у моего уха, — направляйся к гаражу. Не останавливайся, не оглядывайся.

Я хочу доверять ему. Прошлой ночью, когда он был внутри меня, шепча итальянские ласковые слова, доверие казалось таким лёгким. Теперь, когда видео с Софией свежо в моём уме, а смерть моей матери — кровоточащая рана в моей груди, всё кажется неправильным. Но какой у меня выбор?

— Три, — Его рука сжимается вокруг меня. — Два, — Пуля попадает опасно близко, осыпая нас мраморными осколками. — Один.

Мы двигаемся как единое целое, он стреляет, пока мы мчимся к двери гаража. Мои босые ступни едва чувствуют режущее их стекло — адреналин притупляет всё, кроме ощущения Маттео за моей спиной. До гаража тридцать шагов. Двадцать. Десять.

Фигура выходит из-за колонны. Не думая, я хватаю тяжёлую хрустальную вазу с приставного столика и швыряю её в голову мужчины. Мужчина падает, пистолет с грохотом отлетает в сторону. Одобрительное ворчание Маттео заставило бы меня зардеться, если бы я не была так сильно напугана.

— Внутрь! — Он толкает меня к ждущему Bentley, когда раздаются новые выстрелы. Я ныряю на заднее сиденье, пока он скользит за руль. Двигатель с рёвом оживает как раз в тот момент, когда пули начинают отскакивать от пуленепробиваемого стекла.

Мы вырываемся через дверь гаража в ливне раздробленного дерева. Пока мы мчимся по частной дороге, я рискованно оглянулась на дом. Дым клубится из разбитых окон, и тёмные фигуры движутся сквозь разруху, как тени. Моя мать мертва, убийцы отца охотятся за мной, и я замужем за мужчиной, который, возможно, обо всём мне лжёт.

— Ты обещал мне правду, — говорю я, когда мы выезжаем на главную дорогу, мой голос дрожит. — Всю.

— Я знаю, — Его глаза встречаются с моими в зеркале заднего вида, и то, что я вижу там, заставляет моё сердце остановится. Страх, да, но и что-то более глубокое. Что-то, что заставляет меня верить ему, несмотря ни на что. — И ты её получишь. Но сначала нам нужно выжить.

Bentley мчится сквозь утренний свет, унося нас к шаткому будущему. Я прижимаю руку к окну, наблюдая, как дом у озера исчезает позади. Прошлой ночью я отдала Маттео своё тело. Этим утром я спасла ему жизнь, даже узнав о его лжи. И теперь, когда мы бежим от людей, пытающихся нас убить, я думаю, что все ещё могу отдать ему своё сердце — если ему хватит смелости довериться мне.

Я просто молюсь, чтобы мы выжили, чтобы узнать, возможно ли это.

Глава 14. Маттео

Кровь тонкой струйкой стекает по руке, пока я веду Bentley по извилистым проселочным дорогам. Каждый поворот продуман, чтобы сбить преследователей. Утреннее солнце вспыхивает сквозь осеннюю листву, создавая стробоскопический эффект, который затрудняет отслеживание чёрных внедорожников в зеркале заднего вида. Плечо горит там, где меня оцарапала пуля, но я и не такое переживал. Чего я не могу вынести, так это видеть Беллу в таком состоянии: её босые ноги усеяны крошечными порезами от разбитого стекла.

Она прижимает мою помятую рубашку крепче к телу, пытаясь прикрыть хоть как-то наготу. У нас не было времени толком одеться — как только появилась возможность, я втолкнул её в машину. Вид этих маленьких ран на её идеальной коже вызывает ураган гнева в груди. Я должен был её защищать, а вместо этого она ранена, без одежды и в бегах, спасает свою жизнь менее чем через сутки после того, как стала моей женой.

— Ты истекаешь кровью, — говорит она, голос твёрже, чем ожидается после едва удавшегося побега. Даже сейчас, после всего, что она видела, она беспокоится обо мне. Из-за этого в груди что-то больно сжимается.

— Царапина. Ничего серьёзного, — Я делаю ещё один резкий поворот, шины протестуют, когда мы едва не пролетаем мимо ограждения. Дорога впереди простилается через густой лес — идеальное место, чтобы сбить хвост, если знаешь местность. А я знаю каждый дюйм этих дорог. — Позвони Антонио. Быстрый набор три.

Она тянется к моему телефону, но он уже звонит — на экране мигает имя Елены. Белла немедленно отвечает, включая громкую связь. Моя челюсть сжимается. У нас нет на это времени.

— Би, слава Богу! — Голос Елены звучит истерично. — Ты читаешь новости? Они говорят, твоя мать...

— Я знаю, — Самообладание Беллы слегка трескается, и ноты боли в её голосе воспламеняют желание кого-нибудь убить. Например, Джонни Калабрезе. — Елена, мне нужно, чтобы ты была осторожна. Они могут прийти и за тобой.

— Я уже в безопасности. Твой друг отец Романо вывез меня как раз вовремя. Кто-то пытался проникнуть в мою квартиру час назад, — Наступает пауза, от которой кровь стынет в жилах. — Би, видео, которое они опубликовали... ты должна его увидеть. Полностью.

Мои руки сжимают руль, пока костяшки не белеют. Чёрт бы побрал Елену и её гиперопеку. Некоторые секреты лучше оставить там, где они покоятся.

— Елена, повесь трубку. Сейчас же.

— Мистер ДеЛука, при всём уважении, ей нужно знать, что...

— Повесь. Трубку. — Я вкладываю весь свой авторитет в эти слова; тон, который заставляет закалённых убийц подчиняться без вопросов.

Но слишком поздно. Белла уже открыла видео на своём

— Белла, не надо...

— Я заслуживаю знать, — прерывает она меня, нажимая «воспроизвести». Такой решительной она напоминает мне Софию и на мгновение моя грудь сжимается.

Запись с камер наблюдения заполняет экран её телефона, зернистая, но все равно чёткая, перенося меня обратно в ту ночь. София в доме у озера, живая. Она спорит с кем-то за кадром, её голос сиплый от слёз, которые я когда-то считал искренними.

— Я не буду этого делать! — кричит София с крошечного экрана, её голос возвращает воспоминания, которые я десятилетиями хоронил. — Не заставляй меня выбирать.

— Выбирать что? — шепчет Белла рядом, но я молчу, делая ещё один резкий поворот, который разбрасывает гравий. Внедорожники отстают, но моё внимание опасно рассеянно между дорогой и видео, которое вот-вот всё разрушит.

Запись перескакивает вперёд, и моя хватка на руле становится почти болезненной. София теперь у окна, пистолет в руке, но она не целится им в меня, как я утверждал. Она отступает, с ужасом на лице. Это до сих пор преследует мои сны.

— Пожалуйста, — умоляет она на экране. — Записи были спрятаны не просто так. Если кто-то узнает, что на самом деле случилось...

Запись обрывается, оставляя автомобиль в удушающей тишине. Я чувствую взгляд Беллы на себе и практически слышу, как работают шестерёнки в этом шустром уме. Она собирает всё воедино, и, Господи, она слишком умна, чтобы не увидеть правду.

— Что за записи? — Она поворачивается ко мне, с бледным лицом в утреннем свете. Порезы на ногах перестали кровоточить, но их вид всё ещё выводит меня из себя. — Что на самом деле случилось той ночью, Маттео?

Прежде чем я могу ответить — прежде чем мне приходится выбирать между ложью моей новой жене и разрушением жизни моей дочери — пули осыпают заднюю часть автомобиля. Одна выбивает заднее стекло, осыпая нас осколками. На этот раз я даже благодарен за то, что нас прервали. Я резко дёргаю руль, уводя нас на узкую грунтовую дорогу, о существовании которой мало кто знает.

— Держись, — приказываю я, доставая пульт из центральной консоли раненой рукой. Острая боль пронзает плечо, но боль — мой старый друг. Я научился управлять ею, позволяя ей обострять рефлексы, а не притуплять их. Маленький пульт ощущается слишком тяжёлым в ладони, когда мы выезжаем из леса.

Я нажимаю кнопку и мир позади нас взрывается. Взрыв окрашивает утреннее небо в пламя, массивный огненный шар распускается, как некий смертоносный цветок. Оба внедорожника исчезают в этом аду, взрывная волна сотрясает и наш автомобиль. В зеркале заднего вида разрушение окрашивает лицо Беллы в оттенки оранжевого и красного, делая её похожей на некоего ангела мщения.

— Господи, — выдыхает она, и я улавливаю в её голосе смесь ужаса и трепета.

— Самодельные взрывные устройства, — коротко объясняю я, уже просчитывая следующий ход. — Я установил их на всех своих дорожках для отступления.

— Ну конечно, ты так и сделал, — В её голосе заметна нотка истерии, из-за чего я захотел притянуть её в объятия. Но она замолчала лишь на мгновение, прежде чем ответить: — Ты до сих пор не ответил на мой вопрос. Что на самом деле случилось той ночью, Маттео?

Я повернул автомобиль на частную взлётно-посадочную полосу, где уже ждёт мой самолёт, двигатели запущены. Солнце ловит полированный металл самолёта, заставляя его блестеть, подсвечивая нашу надежду на побег. Пилот стоит в ожидании у трапа, и я замечаю, как люди Антонио занимают оборонительные позиции.

— Не здесь. Как только мы поднимемся в воздух…

— Нет, — Звук расстёгивающегося ремня безопасности заставляет меня напрячься. Она поворачивается ко мне полностью, и, Господи, её вид обезоруживает меня. Эти бесконечные ноги, обнаженные под моей рубашкой, тёмные волосы, растрёпанные после побега, крошечные капельки крови, усеивающие её кожу, как рубины.

Даже в критичной ситуации она — самое красивое, что я когда-либо видел.

— Я только что видела, как расстреляли дом у озера. Моя мать мертва. Я сижу в твоей кровавой, чёртовой рубашке без обуви и сотней порезов от разбитого стекла. Я думаю, что заслужила, чёрт возьми, правду. Сейчас же.

Восходящее солнце ловит её обручальное кольцо, и воспоминания о другом кольце, другой женщине, другом невозможном выборе атакуют мой разум. Я глушу двигатель, зная, что у нас ничтожно мало времени, прежде чем кто-нибудь выследит нас. Но она заслуживает правды, даже если это уничтожит нас обоих.

— София нашла кое-что, — Я выдавливаю слова, каждое из которых на вкус как пепел.

Резкий вдох Беллы прорезает утренний воздух. Её ум уже соединяет точки, которые я годами пытался путать для людей.

— Что нашла?

— Документы, которые уничтожили бы не только меня, но и будущее Бьянки в нашем мире, — Я заставляю себя встретиться с этими ореховыми глазами, которые видят меня насквозь. Будущее моей дочери или доверия моей новой жены… и впервые я выбираю честность. — София собиралась использовать их, чтобы заставить меня уйти, передать всё Джонни.

— Потому что Бьянка не от тебя?

Её быстрая догадка не должна была меня удивить, но удивила. Молчание затягивается, пока я изучаю её лицо, гадая, как она собрала это воедино так быстро.

— Правда об её отце... это хуже, чем просто скандал о кровных узах.

Вдалеке воют сирены — напоминание о том, что наше время на исходе. Белла долго молчит, переваривая. Но ее следующий вопрос лишь показал то, почему я так быстро влюбился в неё, вопреки своим благими намерениям.

— Бьянка знает? Хоть что-нибудь?

— Нет, — Слово выходит резко, командно. — И она не должна узнать. — Я снова завожу машину, подъезжая к трапу самолёта. — Теперь ты понимаешь, почему это видео меняет всё. Почему нам нужно уехать. Сейчас же.

— Потому что, как только люди начнут копать... — Её ум работает быстро, заполняя пробелы, которые я годами пытался скрыва т. — Они найдут то, что обнаружила и София.

— Они разорвут нас на части, — Я помогаю ей выйти из машины, замечая, как она прислоняется ко мне, несмотря на всё, что только что узнала. Доверие в этом маленьком жесте заставляет сдавливает грудь. — Начиная с тебя.

— Тогда зачем было рассказывать мне это? — Её глаза ищут мои; ищут истину в мужчине, который построил свою жизнь на лжи. — Почему не позволил мне верить твоей первоначальной истории?

Я обхватываю

— Потому что я не начну наш брак с той же лжи, которая разрушила прошлый.

Что-то мягкое пробегает по её лицу, что-то, что заставило меня подумать: возможно, просто возможно, у нас ещё есть шанс. Но прежде чем она успевает ответить, из линии деревьев раздаётся стрельба. Звук нарушает утренний покой, как бьющееся стекло.

Я толкаю её к трапу самолёта, пока команда по безопасности открывает ответный огонь. Устойчивая очередь оружия заполняет пространство и тело движется на чистом инстинкте, ведь десятилетия насилия отточили мои реакции до автомата.

— Бегом! — кричу я, толкая её вверх по ступенькам. Мои руки оставляют кровавые отпечатки на белой рубашке, которую она носит — моей рубашке, — и этот вид заставляет ярость гореть в моей груди. — Я прямо за тобой.

Но когда я поворачиваюсь, чтобы стрелять по нападавшим, движение у деревьев привлекает моё внимание. Знакомое лицо появляется в прицеле винтовки, и моя кровь стынет. Не Джонни — кое-кто гораздо хуже.

Кармин Руссо улыбнулся мне за своим прицелом, и в этот момент понимание ударило почти физически: всё это время дело было не в видео Софии. Дело во власти, в контроле, в мужчине, который убьёт свою невестку и племянницу, чтобы забрать то, что, по его мнению, должно принадлежать ему.

Утреннее солнце поблескивает на его прицеле, когда я поднимаю своё оружие и я молюсь, чтобы Белла уже была внутри самолёта. Потому что её дядя сейчас узнает, что происходит с теми, кто угрожает тому, что принадлежит мне.

Я целюсь в Кармина как раз в тот момент, когда он стреляет. Пуля со свистом проносится у моего уха, так близко, что я почувствовал колебания воздуха. Мой ответный выстрел попадает в ствол дерева, когда он ныряет за него. Дерево расщепляется ровно там, где была его голова. Вокруг нас воздух прорезает перекрёстный огонь — мои люди против его, пули рисуют смертельные узоры в утреннем свете.

— Ты действительно хочешь играть вот так, Кармин? — кричу я, используя шасси самолёта как прикрытие. — Родную племянницу, а?

Его смех разносится по взлётному полю, холодный и расчётливый.

— Мой брат был слабаком. Его дочь ещё слабее. Семья Руссо заслуживает лучшего, а. не художницу, играющую в донну.

Раздаются новые выстрелы. Один попадает в мою уже раненую руку, разрывая мышцу. Боль мгновенная, обжигающая, но я игнорирую её. Я терпел и хуже. Позади слышу, как Белла кричит моё имя из дверного проёма самолёта. Глупая, храбрая женщина — она должна прятаться.

— Маттео! — Страх в её голосе вызывает к чему-то первобытному в моей груди. — Сзади!

Я разворачиваюсь как раз в тот момент, когда один из людей Кармина появляется из-под самолёта. Моя пуля попадает ему в плечо, заставляя его рухнуть, но дальше идёт ещё больше. Их слишком много. Они хорошо всё спланировали, ублюдки.

— Твоё время вышло, ДеЛука, — кричит Кармин. — Сначала ты, потом твоя драгоценная дочь. Как только все узнают, что нашла София...

Рёв ярости заглушает его слова, когда я опустошаю свою обойму в его направлении. Но он уже сдвинулся и моя травма сбивает прицел. Свежая кровь пропитывает рукав, делая хватку на пистолете скользкой.

— Босс! — Голос одного из моих людей прорезает хаос. — Нам нужно уходить! Сейчас!

Он прав. Мы слишком уязвимы и я теряю слишком много крови. Сделав последний выстрел в сторону Кармина, я отступаю к трапу. Двигатели ревут, пока я поднимаюсь по ним, перепрыгивая через две ступеньки, пули отскакивают от металла рядом.

Дверь самолёта резко запечаталась, как только я рухнул на ближайшее сиденье. Руки Беллы немедленно оказываются на мне, прижимая что-то к ране, а самолёт резко трогается. Сквозь окно я вижу, как Кармин выходит из деревьев, наблюдая за нами с хладнокровием, пока мы отчаливаем.

— Держитесь, — кричит пилот, когда мы набираем скорость. Много пуль попадает в фюзеляж, но укрепленный металл держит удар.

Я притягиваю Беллу ближе здоровой рукой, когда мы взлетаем, оставляя Кармина и его людей позади. Она дрожит — от адреналина, или страха, или ярости, я не знаю. Возможно, от всего сразу.

— Ты ранен, — говорит она, голос твёрд, несмотря на дрожащие руки, которыми она ощупывает мою рану.

— Я переживу, — Я прижимаюсь губами к её виску, вдыхая запах. — Но это не конец.

— Я знаю, — Она смотрит в мои глаза. — Но в следующий раз мы справимся со всем вместе.

Самолёт резко кренится на запад. Где-то внизу Кармин уже планирует свой следующий ход. Но прямо сейчас моя жена в моих объятиях и мы живы. И этого вполне достаточно.

Я просто молюсь, чтобы всё так и оставалось.

Глава 15. Белла

Самолёт набирает высоту в турбулентной зоне, каждая встряска посылает ударные волны боли по моему потрёпанному телу. Крошечные порезы от разбитого стекла жгут под принесенной одеждой: леггинсами и кашемировым свитером, который, вероятно, стоит больше, чем месячная арендная плата моей старой квартиры. Роскошь кажется сюрреалистичной, как и всё остальное в моей новой жизни. Неужели всего лишь вчера я рисовала в своей студии, беспокоясь о дипломной работе? Теперь я на высоте десяти тысяч метров, убегаю от тех, кто хочет моей смерти.

Напротив сидит Маттео, совершенно неподвижно, пока стюардесса — строгая на вид женщина со стально-седыми волосами и руками, двигающимися с военной точностью, — чистит и перевязывает его руку. Кровь уже пропитала его новую рубашку, багровое пятно — резкое напоминание о том, как близка я была к тому, чтобы потерять его. Его лицо ничего не выражает, но я учусь читать тонкие признаки его беспокойства: напряжение на челюсти, то, как его пальцы барабанят по бедру, когда он обдумывает что-то серьёзное.

Бортпроводница работает методично, отработанные движения показывают, что она не первый раз зашивает пулевые ранения на высоте десяти тысяч метров. Она снимает его рубашку с клиническим безразличием, открывая полный масштаб повреждения.

Пуля прорвала мышцу, оставив гневную борозду, от вида которой мой желудок сжимается. Но и другие шрамы привлекают мой взгляд: старые раны, которые документируют его жестокую историю на коже, словно какое-то мрачное созвездие.

— Это был Кармин, — говорит он наконец, отпуская стюардессу резким кивком. Слова падают между нами, как камни, тяжёлые от катастрофы — Он всё организовал: смерть твоей матери, нападение на

— Мой дядя? — Мои руки дрожат так сильно, что я чуть не роняю виски, который Маттео подлил. Янтарная жидкость ловит утренний свет, льющийся через окна самолёта, создавая узоры, которые напоминают мне об огне. О взрывах. Обо всём, что я оставила позади. — Почему?

— Власть, — Маттео пересаживается рядом, забирая стакан, чтобы отпить, прежде чем вернуть его. Непринуждённая интимность совместного питья не должна так сильно на меня влиять, не после всего, что мы разделили, но прикосновение его пальцев к моим посылает электричество по телу. — Со смертью твоего отца и твоим браком, он потерял шанс контролировать территорию Руссо. Если только...

— Если я тоже не умру, — Слова на моём языке на вкус как пепел. Мой дядя — мужчина, который приносил мне мороженое после воскресной мессы, который учил меня водить свой Mercedes, который плакал на моей первой художественной выставке. Всё это ложь, тщательно созданная, чтобы скрыть монстра. — Дай угадаю: трагический несчастный случай во время медового месяца?

— С уликами, указывающими на меня, как на твоего убийцу, — Его смех лишён юмора, и этот звук заставляет мою кожу покрыться мурашками. — История повторяется. Джонни выпускает видео о Софии, выставляя меня человеком, который убивает своих жён. Кармин вмешивается, чтобы отомстить за свою любимую племянницу, взяв под контроль обе семьи в итоге.

— А моя мать? — Вопрос жжёт горло, как виски. Я вижу её лицо в своей голове — идеально накрашенное даже при смерти, я уверена. При всех наших разногласиях, всей её критике, она всё равно была моей матерью.

— Слишком много знала, наверное. Или отказалась сотрудничать, — Он колеблется, и я вижу, как темнеет его лицо. — Белла, есть кое-что ещё, что ты должна знать о её смерти.

Я поворачиваюсь к нему полностью, замечая свежую кровь, проступающую сквозь повязку. Его вид заставляет моё сердце сжаться.

— Ещё секреты?

— Она звонила мне вчера, до приёма, — Его слова выходят медленно, осторожно, словно он обезвреживает бомбу. — Сказала, что у неё есть доказательства того, что Кармин работает с семьёй Калабрезе. Вот почему я устроил аварию водопровода — чтобы вывести всех, прежде чем...

Он обрывает фразу, сжимая челюсть, но я заканчиваю мысль в своей голове. Прежде чем они убиьют её на моём свадебном приёме. Осознание просто взрывает мой мозг. Моя мать пыталась предупредить нас, пыталась защитить меня по-своему. И теперь она мертва из-за этого.

Тошнота поднимается к горлу, пока воспоминания атакуют сознание: её замечания о моём искусстве внезапно кажутся не столько неодобрением, сколько отчаянным желанием удержать меня подальше от последствий. Её настойчивость на идеальном свадебном платье, идеальной причёске, идеальном всём... Неужели она пыталась подарить мне последний красивый день, прежде чем всё развалится?

— Я должен был действовать быстрее, — говорит Маттео, его голос хриплый. — Защитить её.

— Как ты защитил Софию?

Слова вылетают, прежде чем я могу их остановить, острые, как стекло. Маттео замирает, и я чувствую, как температура в салоне падает на десять градусов.

— Мне жаль, — шепчу я, инстинктивно протягивая руку к нему. — Это было несправедливо.

— Нет, это было совершенно справедливо, — Он берёт стакан с виски, осушая его одним глотком. Утреннее солнце ловит его профиль, подчёркивая серебро на висках, едва сдерживаемую опасность в его фигуре. — Я не смог защитить Софию, не смог защитить твою мать. У тебя есть полное право сомневаться в том, что я смогу защитить тебя.

— Это не... — Я останавливаюсь, по-настоящему глядя на него. За опасным фасадом, за властью и контролем, которые исходят от него, как жар, я вижу то, что разбивает моё сердце. Вина. Неприкрытая и глубокая, съедающая его заживо. — Ты действительно веришь в это, да? Что ты подвёл их?

— А это не так? — Уязвимость в его голосе заставляет мою грудь ныть.

— Ты спас Бьянку, — Я тянусь к его руке, переплетая наши пальцы. Его кожа тёплая, огрубевшая от многих тяжёлых лет, но всё равно почему-то нежная, когда он касается меня. — Ты предпочёл защитить свою дочь, а не жену. Поставил её выше своей репутации и власти. Это не провал, Маттео. Это любовь.

Он смотрит на наши соединённые руки, словно они хранят ответ, который он искал.

— Любовь делает тебя слабым. Из-за неё люди гибнут.

— Любовь делает тебя человеком, — Я придвигаюсь ближе, прижимая свободную руку к его щеке. Щетина под моей ладонью напоминает о прошлой ночи, о том, каково было ощущать её на моих бёдрах. Жар заливает моё тело от воспоминания. — И прямо сейчас мне нужно, чтобы ты был и тем, и другим: безжалостным доном, который может сохранить нам жизнь, и человеком, который сделает всё, чтобы защитить тех, кого он любит.

Его глаза темнеют, когда он поворачивает лицо навстречу моему прикосновению. Мужчина, которого я увидела прошлой ночью, появляется снова и моё дыхание прерывается.

— А как насчёт тебя,piccola? Какое твоё место во всём этом?

— Я твоя жена, — Слова выходят легче, становясь более реальными с каждым часом. С каждой разделённой опасностью. С каждым мгновением, пока я влюбляюсь сильнее в этого сложного мужчину. — Что означает: твои битвы — мои битвы. Твои враги — мои враги.

— Даже когда если во врагах течёт твоя собственная кровь? — Его голос понижается, посылая дрожь по спине.

— Кармин перестал быть семьёй в тот момент, когда приказал убить мою мать, — Жёсткость просачивается в мой голос, удивляя нас обоих. — Точно так же, как он перестал быть семьёй в тот момент, когда он решил убить меня в мой медовый месяц.

Рука Маттео сжимает мою почти до боли.

— Я не позволю этому случиться.

— Я знаю, — Я наклоняюсь, прижимая лоб к его лбу. Его одеколон окутывает меня, смешанный с порохом и чем-то его природным, отчего кружится голова. — Потому что на этот раз мы вместе. Больше никаких секретов, никакой лжи. Только мы против них.

— Мы, — вторит он, словно пробуя слово на вкус. Его свободная рука скользит в мои волосы, хватка нежная, несмотря на тьму в его глазах. Когда он целует меня, так голодно, так отчаянно, так полно от всего того, что мы не можем сказать. Я таю в нём, открываясь его губам, позволяя ему завладеть мной снова.

Каким-то образом мы добираемся, спотыкаясь, до туалета самолёта, животная потребность пересиливает здравый смысл. Он прижимает меня к стене, оборачивая мои ноги вокруг его талии. Кашемировый свитер падает на пол, за ним быстро следуют

— Моя, — рычит он у моего горла, и, Господи, я так люблю, когда он становится собственником.

— Твоя, — соглашаюсь я, справляясь с его ремнём. — Вся твоя.

Туалет невероятно мал, весь в хроме и роскошной отделке, но нам всё равно. Каждое прикосновение усиливается адреналином и страхом, знанием того, что у нас может не быть другого шанса. Его руки везде, распаляя за собой огонь. Когда он входит в меня мощным толчком, моя голова откидывается назад, ударяясь о стену.

— Посмотри на меня, — требует он и я делаю это. В мягком освещении его глаза почти чёрные от желания, сосредоточены полностью на мне, словно я — единственное, что держит его в моменте. Его рука упирается в стену для поддержки, в то время как другая ладонь впивается мне в бедро, подталкивая меня, пока он двигается; каждый толчок стирает тени страха и опасности, которые бушуют вокруг нас, оставляя только это — нас, здесь, сейчас.

Ритм становится неистовым, отчаянным танцем, движимым потребностью почувствовать что-то настоящее, что-то определённое. Его тело неумолимо, и моё отвечает, соответствуя каждому движению возрастающей интенсивностью, голодом, который я не могу сдержать. Когда напряжение достигает пика, удовольствие пронзает меня, и я впиваюсь зубами в его плечо, сдерживая свои крики, пока рассыпаюсь вокруг него. Через мгновение он следует за мной, его собственная разрядка прорывается, пока он бормочет моё имя — благоговейное обещание, которое отдаётся эхом в тишине.

Когда мы приводим одежду в порядок, его глаза ловят мои в зеркале.

— Ты хоть представляешь, как опасна для меня?

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, голос пилота трещит по интеркому:

— Сэр, у нас проблема. Диспетчеры воздушного движения приказывают нам вернуться. Они говорят...

Остальное прерывается, когда самолёт внезапно резко кренится влево, бросая меня на Маттео. Его руки замыкаются вокруг меня в защитном жесте, когда кислородные маски выпадают с потолка, как зависшие вопросительные знаки. Роскошный салон мгновенно превращается в сцену из моих худших кошмаров.

— Кармин, — рычит Маттео, потянувшись за телефоном, когда мы вернулись на свои места. Он притягивает меня на колени его тело напряжено подо мной; натянут, как хищник, готовый к удару. — У него люди в диспетчерской вышке.

Моё сердце колотится о рёбра. Только я подумала, что мы в безопасности, только я позволила себе поверить в наше будущее...

— Они могут вынудить нас приземлиться?

— Могут попытаться, — Он набирает номер на быстром наборе, другая рука всё ещё обнимает меня, когда самолёт содрогается при очередном повороте. — Антонио? План Б. Сейчас.

Сквозь окно я вижу то, что заставило мою кровь застыть в жилах. Два военных самолёта подлетают к нам, так близко, что я смогла разглядеть пилотов в кабинах. Утреннее солнце блестит на их крыльях, как на ножах, и меня пронзает внезапное, ужасающее понимание того, что влияние моего дяди простирается гораздо дальше, чем мы себе представляли.

Самолёт снова кренится, на этот раз сильнее. Желудок сжимается, когда мы теряем высоту, облака проносятся мимо окон с тошнотворной скоростью. По салону начинают реветь сигналы тревоги — пронзительные, тревожные звуки, которые заставляют мой пульс подскочить. Стюардесса пристёгивается, её прежде невозмутимое поведение наконец-то показывает трещины беспокойства.

Прежние слова Маттео отдаются эхом в моём сознании:«Любовь делает тебя слабым. Из-за неё люди гибнут». Но, чувствуя, как его сердце колотится в такт моему, а его руки всё ещё крепко обнимают меня, несмотря на раненое плечо, я знаю, что слишком поздно защищаться от этой сладкой опасности.

— Держись за меня, — бормочет Маттео у моего уха, несмотря на хаос, его голос твёрд, как якорь в шторме. — И что бы ни случилось дальше, помни: мы вместе.

Я сжимаю его рубашку, вдыхая его запах, пока самолёт содрогается вокруг. Военные самолёты всё ещё там, окружают нас, как хищники, сгоняющие добычу. Один наклоняет крылья — предупреждение или угроза, я не уверена. Жест делает всё внезапно ужасающе реальным.

Мой отец мёртв. Моя мать мертва. Мой дядя хочет убить меня в мой медовый месяц. А сейчас мы можем погибнуть при экстренной посадке, сбитые военными самолётами над воздушным пространством Нью-Йорка. Абсурдность всего этого обрушивается на меня, и мне приходится сдержать истерический смех.

Аварийные огни вспыхивают красным по салону, пока мы продолжаем терять высоту. Сквозь окна я наблюдаю, как облака рассеиваются, открывая проблески пейзажа внизу. Мы теперь над водой — тёмное пространство Атлантики бесконечно простирается впереди. Каждый момент приближает нас к тому, что запланировал Кармин, каждая миля отмечает обратный отсчёт до побега или катастрофы.

— Я не позволю им забрать тебя, — говорит Маттео, прижавшись к моим волосам, и даже сейчас, даже здесь, я верю ему. Что бы ни случилось дальше, что бы ни задумал мой дядя, мы встретим это вместе.

Я просто молюсь, чтобы мы оба дожили до завтра.

Давление в салоне внезапно меняется, отчего закладывает уши. К хору присоединяются новые сигналы тревоги, создавая симфонию опасности, которая заставляет стиснуть зубы. Голос стюардессы раздаётся по интеркому, спокойный и профессиональный, несмотря на ситуацию:

— Пожалуйста, наденьте кислородные маски и приготовьтесь к возможному резкому снижению.

— Маттео? — Я ненавижу, как тихо звучит мой голос, но страх сжимает горло, когда военные самолёты приближаются. Их ракеты теперь видны чётче, смертоносное обещание того, что может случиться, если мы не подчинимся.

— Доверься мне, — говорит он, но его глаза прикованы к телефону — он читает что-то, что заставляет его челюсть сжаться. Его руки крепче обнимают меня, когда самолёт снова кренится, на этот раз так резко, что незакреплённые предметы скользят по полу салона.

Треск статики наполняет салон, за которым следует голос, который я узнаю. Мой дядя.

— Изабелла, — голос Кармина раздаётся из динамиков, сочась фальшивой заботой. — Прояви благоразумие. Позволь самолёту приземлиться. Мы просто хотим поговорить.

Как он «просто хотел поговорить» с моей матерью? Ярость прорывается сквозь страх, горячая и пронзающая. Этот мужчина — монстр с лицом моего дяди — убил моих родителей, пытался убить моего мужа и теперь думает, что может заставить меня приземлиться и что? Довериться ему?

— Твой отец был слаб, — продолжает Кармин, когда мы не отвечаем. — Твоя мать была глупа. Не совершай их ошибок.

Телефон Маттео снова вибрирует. Что бы он ни прочитал, его глаза опасно заблестели.

— Держись крепче,piccola, — бормочет он. — И что бы ни случилось, не отпускай меня.

Военные самолёты внезапно разрывают строй, один отворачивает влево, другой опускается под нас. Движение кажется отрепетированным, хореографическим —

— Они загоняют нас в угол, — Голос Маттео напряжён. — Оттесняют к Кеннеди.

Туда, где, вероятно, ждёт Кармин. Туда, где может быть устроена «авария». Туда, где я исчезну, как моя мать, лишь ещё одна трагическая жертва в мире насилия, к которому я никогда не хотела быть причастна.

Глава 16. Маттео

Истребители сопровождают нас с обеих сторон, так близко, что я вижу лица пилотов сквозь стекло кабины. Слишком близко. Опасно близко. Белла всё также сидит у меня на коленях, пальцы впиваются в мои плечи, пока наш пилот выполняет очередной манёвр. Рана на руке пульсирует при каждом движении, кровь проступает сквозь свежую повязку, но я едва замечаю это. Всё моё внимание сосредоточено на том, чтобы вытащить свою жену живой.

Утреннее солнце сверкает на крыльях самолётов, облачая смертоносных металлических ангелов, обрамляющих наш путь. Они загоняют нас, понимаю я. Как волки, кружащие вокруг добычи, ожидая команды на убийство.

— Они загоняют нас в угол, — с трудом говорю я. — Оттесняют к Кеннеди.

— Сэр, — голос пилота трещит по интеркому, напряжение очевидно даже сквозь статику. — Они угрожают сбить нас, если мы не подчинимся.

— Они блефуют, — отвечаю я, хотя не совсем уверен. Тот факт, что Кармин владеет военной поддержкой, говорит о том, что его влияние простирается далеко за пределы того, что я думал. Мой дядя-зять, по-видимому, планировал этот переворот гораздо дольше, чем мы предполагали. — Держите курс на полосу в Монреале.

— Топливопровод пробит, — мрачно сообщает пилот. Через окно я вижу жидкость, струящуюся из нашего крыла тёмной лентой на фоне неба. — Мы не дотянем до Монреаля.

Белла напрягается в моих объятиях, но её голос твёрд, когда она спрашивает:

— Варианты?

Я почти улыбаюсь, несмотря на наше отчаянное положение. Моя жена, уже думающая как стратег. Джованни гордился бы ей.

— Антонио, — говорю я в телефон, просчитывая расстояние и возможности, — как мы близко к запасной точке?

— Двадцать минут, Босс. Но есть проблема, — Голос Антонио напряжён так, что моя кровь стынет. — Бьянка пропала.

Слова бьют меня, как удар, хуже любой пули.

— Что значит пропала?

Моё сердце колотится о рёбра, пока в сознании проносятся сценарии — каждый хуже предыдущего. Бьянка, моя дочь, моя глубочайшая уязвимость. Единственный человек, которого я семнадцать лет защищал от правды о её происхождении, о том, что сделал мой отец, о том, почему София действительно должна была умереть.

— Она так и не добралась до убежища, — Голос Антонио содержит нотки, которые я никогда не слышал от него прежде: беспокойство, страх, вина. — Её охрана была найдена мёртвой десять минут назад.

Рядом со мной Белла резко вдыхает. Она близко и слышит обе стороны в разговоре, достаточно близко, чтобы почувствовать, как моё тело напряглось. Военные самолёты приближаются, но они внезапно становятся наименьшей из моих забот.

— Джонни или Кармин? — спрашивает она тихо, её ум уже соединяет точки. Её рука находит мою, мягко сжимая. Жест заземляет меня, помогает думать, преодолевая панику, которая пытается затуманить рассудок.

— Ни один из них, — Фрагменты складываются с тошнотворной ясностью. — Она ушла добровольно. Не так ли, Антонио?

— Запись с камер наблюдения показала, как она встречалась с кем-то на частной взлётно-посадочной полосе три часа назад, — Антонио делает паузу, и я уже знаю, что он собирается сказать. Чувствую это нутром. — Это был отец Романо.

— Священник с нашей свадьбы? — Брови Беллы хмурятся, но я вижу, как понимание озаряет её глаза. Потому что, конечно, кто лучше сможет манипулировать девочкой-подростком, как не священник, знавший её с рождения? Мужчина, который слушал её исповеди, вытирал её слёзы, стал той отцовской фигурой, которую, как она думала, я не смог ей дать.

Моя челюсть сжимается так сильно, что я чувствую привкус меди.

— Он был близок к нашей семье годами. Близок к Бьянке, — Слишком близок. Священник знал Джузеппе, слышал его исповеди, знал, что докажут те медицинские записи. И что они сделают с Бьянкой, если она когда-нибудь узнает правду.

— Держи друзей близко, а врагов ещё ближе, — Ярость обжигает мои вены, пока части головоломки десятилетней давности, наконец, выстраиваются в ряд. — Отец Романо был духовником моего отца. Он знает всё... о моём отце, о Софии…

Эта новость оседает, как кислота, в моём желудке. Все эти годы я думал, что защищаю Бьянку, держа её рядом. Вместо этого я подтолкнул её на блюдечке к единственному человеку, который знал каждую тёмную тайну нашей семьи.

— Теперь они используют её против тебя, — заканчивает Белла, её аналитический ум бьёт прямо в суть. Что-то тёмное омрачает её лицо, и я знаю, что она думает о видео, о последних минутах жизни Софии. Но чего она ещё не понимает, так это то, что видео — это не столько о смерти Софии, сколько о том,почемуона должна была умереть, о том, что сделал мой отец, о секретах, которые могут уничтожить не только меня, но и всё, что я построил, чтобы защитить Бьянку.

Самолёт внезапно дёргается, теряя высоту так быстро, что мой желудок поднимается к горлу.

— Сэр, — голос пилота снова прорезается, напряжённый от едва сдерживаемой паники. — Мы теряем высоту. Нам нужно приземляться. Сейчас.

Мой разум перебирает сценарии, каждый хуже предыдущего. Если мы приземлимся в обычном аэропорту, люди Кармина будут там. Если мы разобьёмся... Мои руки инстинктивно сжимаются вокруг Беллы. Я уже потерял свою дочь из-за этого хаоса; я не потеряю и свою жену.

— Озеро, — внезапно говорит Белла. — Вон там, — Она указывает в окно, где большой водоём блестит на солнце, как серебряное спасение. — Мы сможем сесть на воду?

Ответ пилота немедленный:

— Рискованно, но возможно. Лучше, чем разбиться в лесу.

— Делай это, — приказываю я, уже потянувшись к аварийному набору под своим сиденьем. Годы паранойи — планирования на все непредвиденные обстоятельства — могут спасти нам жизнь. Внутри водонепроницаемой сумки оружие, наличные и документы. Всё, что нужно, чтобы исчезнуть, стать призраками, пока не найдём Бьянку.

— Ты делал это раньше, — замечает Белла, помогая мне подготовиться. Её руки твёрды, несмотря на страх, который я вижу в её глазах. Страх, который она пытается скрыть от меня, точно так же, как я пытаюсь скрыть свой ужас за Бьянку.

— Ты умеешь им пользоваться?

— Отец научил, — Она обращается с оружием с удивительной уверенностью, проверяя магазин, словно делала это тысячу раз. Ещё один секрет, который Джо хранил — подготовка своей дочери к нашему миру, притворяясь, что держит её подальше от него. — Хотя он, вероятно, не думал, что мне понадобятся эти навыки в мой медовый месяц. — Несмотря на военные самолёты на хвосте, пропавшую дочь, топливо, вытекающее из крыла, — я чувствую, как мои губы дёргаются в улыбке.

— Не тот романтический отпуск, который ты себе представляла?

— Я тебя умоляю, — Ей удаётся изобразить ухмылку, когда самолёт резко снижается, заставляя всё, что не прикручено, скользить к кабине пилота. — Большинство женщин получают розы и шампанское. Я получаю перестрелки и посадку на воду.

— Когда это закончится, — обещаю я, обхватывая её лицо свободной рукой, запоминая каждую деталь на случай, если это наши последние мгновения, — я подарю тебе такой медовый месяц, какой ты только захочешь.

— Я просто хочу, чтобы мы оба были живы, — Она прислоняется к моей руке, и, чёрт, доверие в её глазах обезоруживает меня. — И Бьянка была в безопасности.

Тот факт, что она включает мою дочь — после всего, что она узнала о происхождении Бьянки, о лжи, которую я говорил, — делает что-то с мной, что я не могу себе позволить сейчас. Не тогда, когда наша смерть кладётся всё ближе с каждой секундой.

— Приготовиться к удару! — кричит пилот.

Я крепко притягиваю Беллу, прикрывая её своим телом, когда самолёт ударяется о воду. Удар жестокий, словно столкновение с бетоном на скорости. Шум оглушает: скрежет металла, бьющееся стекло, рёв воды, хлынувшей через повреждённый фюзеляж. Моя раненая рука кричит от боли, пока я удерживаю Беллу, но я едва чувствую это сквозь адреналин.

— Двигайся! — приказываю я, помогая ей выбраться из кресла, когда ледяная вода начинает затапливать салон. Солнечный свет, струящийся через разбитые окна, окрашивает прибывающую воду в розовый цвет, словно мы тонем в крови. — К аварийному выходу. Сейчас!

Она не спорит, не колеблется. Мы шлёпаем через поднимающуюся воду к выходу, мы между ней и военными самолётами, всё ещё кружащими над головой, как стервятники. Вода шокирующе холодная. Мы выходим на крыло и металл стонет под нашими ногами, когда самолёт начинает тонуть.

— Нам нужно убраться, прежде чем он утонет, — кричу я сквозь ветер и звук двигателей над головой. Вода разбрызгивается вокруг нас, когда самолёты делают ещё один круг. — Ты умеешь плавать?

— Лучше, чем стрелять, — отвечает она, уже скользя в воду. Вид её — моей невесты менее двух суток, — ныряющей в ледяное озеро под обстрелами, заставляет меня хотеть убить голыми руками всех, кто довёл нас до этого.

Мы бросаемся к берегу, стараясь оставаться как можно больше под водой, чтобы избежать обнаружения сверху. Озеро больше, чем казалось с воздуха, каждый гребок — это битва с холодом и промокшей одеждой. Моя раненая рука ведёт себя так, словно её разрывает на части при каждом движении, но боль лишь помогает сосредоточиться. На выживании. На спасении Беллы. На поиске Бьянки, пока не стало слишком поздно.

Наконец, мы вытаскиваем себя на каменистый пляж и оба задыхаемся. Вдалеке наш самолёт совершает свою последнюю посадку, ныряя под поверхность, как умирающий зверь. Доказательства нашего побега исчезают вместе с ним — именно так, как было задумано.

По крайней мере, хоть что-то идёт по плану.

— Пилот и стюардесса? — спрашивает Белла между вдохами, вода стекает с её волос. Даже намокшая и дрожащая, она думает о других. От этого мне хочется поцеловать и встряхнуть её одинаково.

— У них свои пути выхода, — Я помогаю ей встать на ноги, отмечая, как она пытается скрыть свою дрожь. — Они встретят нас в оговореном месте.

— Где именно?

Внезапно на дороге над пляжем виднеются фары. Я рынком тащу Беллу за большой валун, прижимая между своим телом и холодным камнем. Её сердце колотится о мою грудь, соответствуя моему ритму, когда до нас доносятся голоса.

— Найдите их, — Знакомый голос Кармина прорезает утренний воздух. Мой дядя-зять звучит теперь немного иначе — исчез елейный шарм и заменился чем-то холодным, более расчётливым. — Мне нужны доказательства их смерти до полуночи.

— А если нет? — Ещё один голос, от которого вскипела моя кровь: отец Романо. Человек, который благословил мой брак с Беллой менее двух дней назад, который слушал каждую мою исповедь с четырнадцати лет, который одурачил нас всех, как идиотов.

— Тогда мы переходим к плану Б, — Шаги Кармина хрустят по каменистому пляжу. — Как наша страховка?

— Усыпили, но она в безопасности, — Ответ священника заставляет мои мышцы сжаться от ярости. — Бьянка расстрилась из-за несчастного случая с её отцом...

Рука Беллы находит мою, сильно сжимая, чтобы я пришел в себя и не сделал глупость — как, например, вышел из укрытия и голыми руками разорвал горло Романо. У них моя дочь. Они накачивают еенаркотиками.

И они собираются использовать её, чтобы уничтожить всё.

— Проверьте берег, — приказывает Кармин. — Они должны были выйти на сушу где-то здесь.

Мы прижимаемся плотнее к валуну, едва осмеливаясь дышать. Мокрое тело Беллы дрожит у моего, но я не уверен, от холода или от страха. Вероятно, от всего сразу. Вода капает с её волос на мою шею, а луч света проходит в считанных сантиметрах от нас, и я чувствую, как она задерживает дыхание.

Мой разум перебирает возможные варианты и каждый хуже предыдущего. Мы в ловушке между вооружёнными людьми и глубоким водоёмом, а моя раненая рука не позволяет плыьь обратно. Пистолеты, которые мне удалось сохранить сухими во время заплыва, профессионального класса, но нас численно превосходят. Минимум по пять на каждого, судя по шагам, которые я посчитал.

Но не это заставляет мою кровь застыть в жилах — а небрежное упоминание Кармина о том, что Бьянка под препаратами. Моя дочь, которая уже потеряла одного родителя, которая не знает правды о себе, о том, почему София действительно умерла. Теперь она под наркотиками и используется как пешка в игре Кармина за власть.

Ярость, которая нарастает в моей груди, почти невыносима. Я хочу выйти из-за скалы и выпустить обе обоймы в Кармина и Романо. Хочу заставить их страдать за то, что тронули мою дочь, за то, что угрожают моей

Белла, должно быть, чувствует моё напряжение, потому что она поворачивает своё лицо к моей шее, её губы касаются моей кожи, когда она беззвучно произносит: «Вместе?»

Я встречаюсь с её глазами, видя там доверие, несмотря на всё, что она узнала обо мне, всё, что она потеряла из-за меня. Моя свободная рука обхватывает её затылок, когда я киваю один раз, доставая оба пистолета.

Что бы ни случилось дальше, мы встретим это как одно целое. Потому что Кармин и Романо забыли кое-что важное: раненое животное наиболее опасно, когда защищает свою семью.

А они угрожали и моей жене, и моей дочери.

Да поможет им всем Господь.

Глава 17. Белла

Вода неустанно стекает с одежды, пока я сижу за валуном с Маттео. Его тепло — единственное, что удерживает меня от неконтролируемой дрожи. Вода пропитала одежду, и каждый вздох — это борьба со стучащими зубами. Лучи фонарей шарят по пляжу, словно щупальца, сопровождаемые хрустом ботинок на гравии. Надо мной голос дяди продолжает отдавать приказы, каждое слово — напоминание о том, как сюрреалистично мой мир рухнул за эту неделю.

Я рискую выглянуть из-за края валуна, и моё сердце сжимается от одного его вида. Силуэт Кармина Руссо на фоне тусклого солнца, весь его вид — могущественный мафиози в идеально сшитом костюме. Даже сейчас, промокнув до костей и прячась, спасая жизнь, я замечаю эти детали глазами художника: как солнце ловит серебро на висках, как его итальянские кожаные туфли кажутся нетронутыми скалистым рельефом. Это мужчина, который играл со мной в карты, который учил меня водить Mercedes, который помогал мне избежать наказания, когда я делала что-то запретное.

А теперь он пытается меня убить.

— Ничего нет, — кричит один из поисковиков, его ботинки хрустят, приближаясь к нашей позиции. — Они могли утонуть.

— Найдите тела, — рявкает Кармин, и голос его тоже изменился: исчезло тепло, которое окрашивало его тон, когда он называл меняnipote. На его месте теперь что-то холодное, расчётливое, совершенно чуждое тому дяде, которого я, как мне казалось, знала. — Мне нужны доказательства, а не домыслы.

Рука Маттео снова находит мою, крепко сжимая. Даже сквозь хаос его прикосновение заземляет меня. Я знаю, о чём он думает: у нас закончились варианты. Поисковики методично движутся вдоль пляжа и их свет приближается с каждой секундой. Скоро они дойдут до нашего укрытия, и тогда...

Над нами жужжит телефон, звук резко прорезает тишину.

— Да? — отвечает Кармин, и что-то в его тоне заставляет мою кожу покрыться мурашками.“Это он настоящий”, понимаю я. Монстр, который прятался под маской любящего дяди. — Хорошо. Держи её под препаратами. ДеЛука будет более... сговорчив, когда узнает, что у нас его драгоценная дочь.

Я чувствую, как Маттео напрягается, каждая мышца сжимается от готовности к кровопролитию. Его хватка на пистолетах усиливается, и сквозь тусклый свет я вижу тот самый взгляд в его глазах — тот, который напоминает, что он именно тот хладнокровно убийца, о котором все говорят. Он рассчитывает риски, подсчитывает врагов, решает, сможет ли он вырубить их всех, прежде чем они окликнут Кармина.

Прежде чем они смогут навредить Бьянке.

Пляж открыт, солнце выглядывает из-за облаков, лишая нас теней. Я смогла насчитать как минимум шесть вооружённых человек, все с автоматами. Даже смертоносный Маттео не сможет справиться с ними всеми, пока кто-то не сделает удачный выстрел. Не с раненой рукой, из которой уже проступает кровь через самодельную повязку.

В моём сознании формируется идея: безрассудная, возможно, самоубийственная, но, скорее всего, это наш единственный шанс. Художник во мне видит композицию сцены, риски и возможности. Мой отец научил меня не просто стрелять, — он научил меня видеть возможности там, где другие видят только препятствия.

— Подожди, — выдыхаю я Маттео в ухо, так тихо, что только он может услышать. Его кожа лихорадочно горяча на моих губах. — Доверься мне.

Его глаза встречаются с моими в тусклом свете, глядя пристально и с вопросом. На мгновение я вижу там всё: страх за меня, ярость на них и что-то более глубокое, отчего моё сердце колотится. Спустя мгновение он коротко кивает. Доверие в этом простом жесте придаёт мне смелости.

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоить дрожащие руки, затем выхожу из-за валуна.

— Дядя Кармин! — кричу я, поднимая руки. — Меня ищешь?

Шесть дул немедленно поворачиваются в мою сторону. Солнце окрашивает сцену в оттенки синего и золотого, превращая озеро позади меня в огонь. В этом свете я вижу Кармина отчётливее —по-настоящемувижу его. Дорогой костюм — Brioni, его фирменный стиль. Лысеющая голова идеально причёсана, несмотря на ранний час, а римский нос и сильная челюсть — отражение моего отца.

Но его глаза... Господи, как я никогда не замечала, насколько холодны его глаза?

— Белла, — Его голос сочится фальшивой заботой, когда он начинает спускаться по скалистой тропе. — Слава Богу, ты жива. Мы так волновались.

Периферийным зрением я вижу, как Маттео бесшумно движется, используя моё отвлечение. Каждый художник знает о негативном пространстве — местах, куда люди не смотрят, потому что что-то более яркое привлекает их внимание.

Сейчас я — яркое отвлечение.

— Ты волновался? — Я делаю несколько шагов вперёд, удерживая их внимание на себе. Босые ноги ноют на каменистом пляже, но я отказываюсь показывать слабость. — Также, как волновался о моей матери?

Что-то мелькает на его лице: досада? Или вина?

— Смерть твоей матери была трагедией. Ещё одна жертва ДеЛука, как и его первая жена, — Кармин выходит на пляж, отец Романо — сразу за ним. Четверо вооружённых мужчин расходятся полукругом, все направляют оружие на меня. Никто из них не замечает смертоносную тень, движущуюся за их спинами. — Пойдём со мной,nipote. Позволь мне защитить тебя, прежде чем тебя постигнет та же участь.

— Защитить меня? — Я выдавливаю горький смех, собирая всё презрение, на которое способна. Моё сердце колотится так сильно, что, уверена, они должны это слышать. — Как ты защитил моего отца?

Он выходит на пляж, его итальянские кожаные туфли каким-то образом преодолевают коварные камни с идеальной грацией. Четверо вооружённых мужчин создают смертоносную дугу вокруг меня, их оружие нацелено прямо на моё сердце. Отец Романо маячит у плеча Кармина, как тёмный ангел, его воротник священника — насмешка над всем, что он должен нести.

— Твой отец сделал свой выбор, — мягко говорит Кармин, и, Господи, в его голосе всё ещё

— Исповеди Джузеппе ДеЛука было интересно слушать, — Улыбка Романо становится жестокой в слабом свете, превращая его красивые черты в нечто гротескное. — Так много... грехов на отпускание.

Позади них я вижу, как силуэт Маттео напрягается в тенях, его рука с пистолетом дрожит — впервые я вижу, как он теряет самообладание. Эта маленькая подсказка посылает лёд по венам.

Что могло заставить Маттео ДеЛука, самого контролируемого мужчину, которого я знаю, так переживать?

Я заставляю себя сосредоточиться, продолжая играть свою роль.

— Он рассказал мне всё. — Ещё один шаг вперёд, уводя их дальше от тропы. Каждое движение теперь просчитано, смертоносный танец. — А это гораздо больше, чем ты когда-либо делал. Бьянка знает, почему ты на самом деле её забрал? Что ты планируешь с ней сделать?

Что-то уродливое вспыхивает на лице отца Романо, искажая его черты в нечто демоническое.

— Девочка в безопасности. Пока.

— Разве? — Я смотрю в его глаза твёрдо, молясь, чтобы Маттео был готов. — Ты в этом уверен?

Позади них хрустит ветка. Когда они поворачиваются к звуку, Маттео взрывается действием, как некий ангел мщения. Звучат два выстрела в идеальной синхронизации: точные, смертоносные. Двое людей Кармина падают, до того, как кто-либо успевает среагировать, их тела глухо ударяются о каменистый пляж. Я ныряю в укрытие, когда вокруг нас вспыхивает хаос.

Пляж превращается в зону боевых действий. Вспышки выстрелов освещаются, как смертоносные фейерверки, звук стрельбы отдаётся эхом от поверхности озера. Я перекатываюсь за валун, навыки отца берут верх. Когда один из оставшихся мужчин появляется из-за края, я не колеблюсь. Мой выстрел попадает ему в плечо, отдача проходит по руке, пока он спотыкается назад с криком.

— Белла, вниз! — Голос Маттео прорезает перестрелку с повелительным беспокойством

Я мгновенно падаю, пули осыпают скалу, где мгновения назад была моя голова. Осколки камня дождём сыплются на меня, пока я перекатываюсь к лучшему укрытию. Сквозь хаос я ловлю проблески Маттео в действии: он движется, как нечто из сна, каждое движение точное и смертоносное. Его пистолеты лают в унисон, каждый выстрел находит свою цель. Он красив в своей жестокости, ужасен и великолепен одновременно.

Но Кармин и Романо уже отступают вверх по тропе, используя своего последнего оставшегося человека в качестве живого щита. Лицо дяди искажено яростью и чем-то ещё — страхом, возможно. Он знает, на что способен Маттео.

— Это не конец! — кричит Кармин, когда дверцы машин захлопываются наверху. Его голос разносится над озером, полный яда и мрачных обещаний. — Спроси его о правде, стоящей за смертью Софии! О секретах Джузеппе! О том, что твой драгоценный муж скрывал все эти годы!

Двигатели ревут, а затем и они исчезают, оставляя только звук волн, плещущихся о берег, и наше прерывистое дыхание. Запах пороха тяжело висит в воздухе, смешиваясь с металлическим запахом крови и свежим утренним бризом с озера.

Маттео появляется рядом, как призрак, его руки хаотично скользят по моему телу, проверяя на ранения. Его прикосновение нежное, несмотря на смертоносную грацию, которую он проявил мгновения назад.

— Это было невероятно глупо, — рычит он, но я слышу страх под его гневом, вижу в напряжённых линиях вокруг его глаз. — Они могли убить тебя, чёрт возьми.

— Они могли убить нас обоих, если бы я отвлекла, — Я морщусь, когда его пальцы находят царапину на руке, которую не заметила в пылу битвы. Адреналин спадает, проявляя всё острее, больнее. — К тому же, теперь мы знаем, что Бьянка жива. И под седацией, что значит — она где-то поблизости. Они не стали бы рисковать, увозя её далеко, если она ценна, как рычаг давления.

Его руки замирают на моей руке. Свет ловит кровь на его костяшках — его или чью-то ещё, я не знаю.

— Ты сделала всё это... ради Бьянки? — В его тоне есть что-то, что заставляет моё сердце пропустить удар.

— Я увидела твоё лицо, когда Кармин упомянул, что она под наркотиками, — Я встречаюсь с его взглядом твёрдо, пытаясь передать всё, что не могу выразить словами. Как сильно я понимаю, что такое защищать семью, на какие меры мы идём ради тех, кого любим. — Я знала, что ты собираешься сделать что-то безрассудное. К тому же, она твоя дочь, родная или нет. Что делает её семьёй. Даже если она ненавидит меня.

Что-то мелькает в его глазах при слове “родная” — тот затравленный взгляд, который появляется всякий раз, когда упоминается Джузеппе. Между нами всё ещё так много секретов, ещё многого я не понимаю. Но прежде чем я могу всё обдумать, он притягивает меня так близко к себе, зарываясь в волосы. Его сердце грохочет у моей щеки, напоминая, что при всей его смертоносности, он всё ещё просто человек. Всё равно уязвимый, когда дело доходит до тех, кого он любит.

Внезапно на дороге над пляжем появляются фары, и мы оба напрягаемся. Тело Маттео мгновенно меняет положение, ставя себя между мной и потенциальной опасностью. Но знакомый голос окликает:

— Босс? Территория чиста. Но нам нужно поторопиться — местная полиция скоро будет здесь.

Облегчение захлёстывает меня при голосе Антонио. Маттео помогает мне подняться на ноги, держа близко, пока мы поднимаемся по каменистой тропе. Мои босые ступни кровоточат, я замечаю это слегка отстранённо, оставляя багровые следы на камнях. Его команда безопасности работает с отработанной эффективностью, уже убирая все свидетельства перестрелки. Эти люди — профессионалы: они знают, как заставить тела и пули исчезнуть без следа.

— У нас есть штаб в тридцати минутах отсюда, — говорит Маттео, когда мы подходим к ждущему SUV. Его рука обхватывает мою поясницу, поддерживая. — Медикаменты, сухая одежда, всё, что нам нужно.

Я прислоняюсь к его теплу, внезапно усталость наваливается, как волна. События последнего часа кажутся выдуманными: авиакатастрофа, плавание, противостояние дяде, перестрелка. Сколько жизней я прожила с тех пор, как стала женой Маттео? Художник, невеста, жертва, боец.

— И что потом? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он притягивает меня ближе, его губы касаются моего виска жестом, который кажется одновременно защитным и собственническим.

— Потом мы найдём мою дочь. И заставим их пожалеть, что они вообще тронули нашу семью.

Собственническая нотка в его голосе посылает дрожь, не связанную с мокрой одеждой. Потому что вот кто мы теперь: семья.

Пока SUV отъезжает от озера, я ловлю себя на том, что наблюдаю за профилем Маттео. Солнце окрашивает его черты в оттенки золота и тени, подчёркивая противоречие самого человека: смертоносный, но нежный, контролирующий, но страстный, скрывающий секреты, но отчаянно желающий доверять.

Всё ещё есть тайны, которые предстоит раскрыть о Софии и Джузеппе ДеЛука. Прощальные слова Кармина отдаются эхом в моём сознании, намекая на темноту, с которой я не уверена, что готова столкнуться. Но прямо сейчас ничто из этого не имеет такого значения, как поиск Бьянки. Как оберегание нашей хрупкой, новорождённой семьи.

Единственный вопрос, который преследует меня, пока мы мчимся по дороге: во что обойдутся нам эти секреты, когда они наконец выйдут наружу?

Потому что в нашем мире правда всегда требует платы кровью.

Глава 18. Маттео

Штаб — это на самом деле роскошный пентхаус в центре Монреаля, занимающий два верхних этажа здания, которым я владею через подставные корпорации. Окна от пола до потолка доминируют на каждой стене, отбрасывая длинные тени на итальянские мраморные полы. Этот вид вызывает нежелательные воспоминания о моём детском доме. Там тень Джузеппе, казалось, простиралась бесконечно, касаясь всего и отравляя всех. Я отгоняю воспоминания, сосредотачиваясь вместо этого на Белле, которая осматривает пространство.

Пентхаус — это великолепие власти и роскоши: ровные линии и утончённый минимализм. Лестница из стекла и стали изгибается на второй этаж, в то время как основной этаж представляет собой огромную комнату, где доминирует модернистская мебель в оттенках кремового и угольно-чёрного. Скрытое освещение подчёркивает тщательно отобранные предметы искусства — большинство из них оригиналы, приобретённые не совсем законными способами. Кандинский здесь, маленький Пикассо там. Коллекция, от которой смотрители музеев плакали бы в три ручья.

Но именно реакция Беллы пленит меня. Даже насквозь мокрая и дрожащая, она движется по пространству, как будто принадлежит ему, её глаза ловят детали, которые я давно перестал замечать. Она замирает перед Кандинским, голова наклоняется, что означает, что она анализирует композицию и цвет. Вода неуклонно капает с её одежды на мраморный пол, каждая капля отдаётся эхом в огромном пространстве, но она, кажется, не обращает внимания на этот дискомфорт.

Вся сцена кажется сюрреалистичной: моя без двух суток жена, изучает бесценное искусство, пока мы бежим, спасая наши жизни. Пока моя дочь спрятана Бог знает где, под наркотиками и до смерти напугана. Мысль о Бьянке болезненно сжимает мою грудь. Я подвёл её, точно так же, как подвёл Софию.

— Ванная комната вон там, — говорю я ей, с гримасой стряхивая свой мокрый пиджак. Каждое движение цепляет мою травму, постоянное напоминание о нашем едва удавшемся побеге. — Всё, что тебе нужно, должно быть в гардеробной.

Главная ванная — это чудо из мрамора и хрома, с отдельно стоящей ванной, в которую поместилось бы четыре человека, и душевой системой, которая стоит больше, чем большинство автомобилей. Я спроектировал её как ещё одну демонстрацию богатства и власти, как и всё остальное в этом месте. Но сейчас, глядя, как Белла кивает, пока вода скапливается у её ног, это кажется пустым. Как будто вся роскошь в мире не может компенсировать тот факт, что моя дочь пропала.

— У тебя снова кровотечение, — Её голос вырывает меня из мрачных мыслей. Эти глаза ничего не упускают, включая свежую кровь, проступающую сквозь мою самодельную повязку.

— Всё в порядке, — Ложь выходит автоматически. Голос моего отца отдаётся эхом в моей голове: «Мужчины ДеЛука не показывают слабости».

— Нет, — Она подходит ближе, протягивая руку к моей раненой руке нежными ладонями, которые опровергают силу, которую я видел в ней сегодня. — Позволь мне помочь.

— Белла...

— Пожалуйста, — Что-то уязвимое вспыхивает на её лице, что-то, что заставляет мою грудь сжаться. — Мне нужно... мне нужно сделать что-то полезное.

Теперь я понимаю: ей нужен контроль над чем-то, над чем угодно, в хаосе, которым стала наша жизнь. Точно так же, как мне нужно возвращать контроль, когда всё рушится. Когда моя дочь в опасности, а все тщательно спрятанные секреты угрожают всплыть.

— Аптечка в кухне, — соглашаюсь я, наблюдая, как она движется по пространству, словно запоминая его. Кухня самая современная: нержавеющая сталь и чёрный гранит, с видом на Мон-Рояль через окна от пола до потолка. Как и всё здесь, она предназначена, чтобы впечатлять. Запугивать.

Она возвращается с припасами, предлагая мне сесть на один из итальянских кожаных диванов. Предмет, вероятно, стоит больше, чем большинство автомобилей, но всё, на чём я могу сосредоточиться, это её прикосновение, когда она снимает мокрую повязку. Её пальцы нежные, но уверенные, руки художника теперь нацелены на исцеление. Ирония не ускользает от меня: сколько раз эти руки обрабатывали раны, вызванные моим миром?

— Нужно наложить швы, — замечает она, очищая рану с чёткостью, удивляя меня.

— Ты умеешь? — Я изучаю её лицо в мягком свете от встроенных светильников над головой. Вода всё ещё капает с её волос, завиваясь вокруг её лица так, что мне хочется протянуть руку и прикоснуться. Убедиться, что она реальна.

— Мой отец позаботился о том, чтобы я могла оказать неотложную медицинскую помощь, — Её голос слегка надрывается на слове «отец», и я ненавижу, что именно я — причина того, что ей приходится произносить это слово в прошедшем времени. — Сказал, что художественная студия может быть такой же опасной, как перестрелка, если не быть осторожной.

Я наблюдаю, как она старается, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме мыслей о Бьянке. О том, что они могут с ней делать.

Я убью их всех.

Пальцы Беллы двигаются слаженно, когда она накладывает швы, каждый из них аккуратный и ровный. Ламповый свет ловит бриллиант на её пальце — не кольцо Софии, никогда — и на мгновение уютность этой сцены угрожает обезоружить меня. Моя жена обрабатывает мои раны в нашем убежище, пока моя дочь...

— Почему ты на самом деле устроила ту сцену на пляже? — спрашиваю я наконец, нуждаясь в том, чтобы сосредоточиться на чём-то, кроме грызущего страха за Бьянку. Вопрос горел в моём сознании с тех пор, как она вышла из-за того валуна. Такая, чёрт возьми, храбрая. Такая, блядь, безрассудная.

Её руки замирают на мгновение, прежде чем возобновить работу. В мягком свете от светильников из муранского стекла я вижу каждую эмоцию,

— Я же сказала тебе — ради Бьянки.

— Правду, Белла, — Мой голос выходит грубее, чем я хотел. Слишком много эмоций борются внутри: страх за дочь, беспокойство за жену, ярость на тех, кто хочет им навредить.

Она закрепляет последний стежок, прежде чем встретиться с моими глазами. Прямота её взгляда напоминает мне о девушке, которая впервые вошла в мой кабинет: вызов и скрытая сила.

— Потому что я увидела твоё лицо, когда Кармин упомянул, что она под седацией. Потому что я знала, что ты собираешься сделать что-то глупое и, вероятно, убьёшь себя. — Она тяжело сглатывает, и я наблюдаю за движением её горла. — Потому что я ещё не готова стать вдовой.

Последнее предложение сказано почти шёпотом.

Признание повисает между нами, тяжёлое от всего невысказанного. От всех секретов, которые я всё ещё храню. Секретов о Джузеппе, о том, что на самом деле произошло, о том, почему участие отца Романо пугает меня больше всего. Я протягиваю руку, заправляя влажный локон за её ухо. Её кожа всё ещё прохладная от озёрной воды, но она прислоняется к моему прикосновению, словно ищет тепла.

— Я думал, ты ненавидишь этот брак, — Мой голос тих.

— Ненавидела. Ненавижу. Я... — Она прислоняется к моему прикосновению, несмотря на противоречие, конфликт, который я понимаю слишком хорошо. — Я ничего больше не понимаю. Всё происходит так быстро, и я не могу понять, какие чувства настоящие, а какие — просто адреналин и инстинкт выживания.

— И что твой инстинкт говорит тебе сейчас? — Может ли она слышать, как громко колотится моё сердце?

Вместо ответа она целует меня. Этот поцелуй отличается от наших предыдущих: менее отчаянный, более чуткий. Моя здоровая рука скользит по её талии, притягивая её ближе, пока она не оказывается у меня на коленях. Она на вкус как озёрная вода, порох и что-то уникально Беллино, и на мгновение я позволяю себе забыть обо всём. Забыть о том, что Бьянка под наркотиками. Забыть о Семьях, собирающихся оспаривать моё лидерство. Забыть обо всех грехах, которые знает отец Романо, обо всех секретах, которые могут уничтожить всё.

Её руки находят мою шею, пальцы запутываются в моих волосах, и я не могу сдержать стон, который вырывается, когда её тело плотнее прижимается к моему.

Я целую её снова, медленнее на этот раз, наслаждаясь теплом её губ, мягкостью её кожи под моими руками. Я позволяю пальцам скользить вверх по её спине, проводя по мокрой ткани её рубашки, прежде чем стянуть её, прослеживая изгиб позвоночника. Белла выгибается навстречу, тихий стон срывается с её губ и это посылает прилив жара прямо сквозь меня.

Я хочу дать ей всё, показать, как много она для меня значит, как сильно я в ней нуждаюсь.

Я немного отстраняюсь, мои губы едва касаются её губ, когда я говорю:

— Ты уверена?

Её глаза встречаются с моими, и в её ответе нет колебания.

— Да, Маттео. Я уверена.

Это всё, что мне нужно было услышать. Я целую её снова, глубоко и нежно, прежде чем осторожно опрокинуть её на спину. Её тело растянулосб подо мной на диване. Она смотрит на меня, губы опухли от поцелуев, щёки раскраснелись от желания, и она никогда не выглядела прекраснее.

Мои руки двигаются медленно, благоговейно, пока я раздеваю её. Я не тороплюсь, наслаждаясь каждым новым сантиметром обнажённой кожи, прижимая нежные поцелуи к её ключице, её плечам, её животу. Белла дрожит под моим прикосновением, её пальцы переплетаются в моих волосах, направляя меня, пока я целую её тело.

Когда она, наконец, обнажена подо мной, я останавливаюсь на мгновение, просто любуясь. Тем, как её грудь поднимается и опускается с каждым вдохом; мягким изгибом её бёдер; тем, как её глаза темнеют от желания.

Она идеальна — лучше, чем я мог себе представить.

— Ты так красива, — шепчу я, мой голос полон эмоций.

Глаза Беллы прикрываются, мягкая улыбка появляется на её губах.

— И ты тоже, — бормочет она, и это посылает ещё одну волну тепла сквозь меня.

Я наклоняюсь, прижимая поцелуй к её губам, её шее, её груди, пока полностью не теряюсь в ощущении. Мои руки исследуют каждую часть её тела, губы следуют тем же путём, и тихие стоны Беллы наполняют комнату, поощряя меня, подталкивая дальше.

Когда я, наконец, скольжу внутрь неё — медленно, намеренно, каждое движение наполнено нежностью. Белла ахает, её руки сжимают мои плечи, ноги обхватывают мою талию, притягивая глубже. Я чувствую её сердцебиение напротив моего, тепло её тела, окружающее меня, и это ошеломляет.

Мы двигаемся вместе, сначала медленно, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым поцелуем. Без спешки, без нужды ни в чём, кроме этого момента, только мы вдвоём, погружённые друг в друга. Её ногти впиваются в мою спину, пока я толкаюсь глубже, а задыхающиеся стоны подстёгивают меня.

Я зарываюсь лицом в её шею, вдыхая запах, мягкость её кожи под моими губами.

— Белла, — стону я, мой голос хриплый от нужды. — Мне так хорошо.

— Мне тоже, — шепчет она в ответ, задыхаясь от желания. Она сильнее сжимает ноги на мне, притягивая ещё ближе и я чувствую, как она неожиданно сжимается, балансируя на краю.

Я задвигался быстрее, рукой скользнув туда, где мы соединены. Большим пальцем я коснулся её клитора и Белла закричала, тело выгнулось над диваном, когда она кончила, сжимаясь сильнее и увлекая меня за край вместе с ней.

Я кончаю, входя глубже и моё тело задрожало, когда волна за волной удовольствия обрушились на меня. Я рухнул на неё, прижимая грудью, пока мы восстанавливали дыхание.

На мгновение мы просто лежим так, сплетённые воедино. Я чувствую, как её пальцы выводят ленивые круги на моей спине и она сопит теплым дыханием мне в шею, после чего нежно прижимается поцелуем к моей щеке.

— Нам нужно одеться, — шепчет она. — Прежде чем кто-нибудь войдёт.

Меня бесит, что она права.

Мы одеваемся в тишине, Белла натягивает мою рубашку через голову. Что-то собственническое расцветает в моей груди при этой картине. Её кожа всё ещё блестит от секса, и, несмотря на то, что всё вокруг нас рушится, она — самое красивое, что я когда-либо видел.

— Ты слишком много думаешь, — тихо говорит она, ловя моё отражение в панорамных окнах. Горизонт Монреаля создаёт драматический фон позади нас, огни мерцают, как звёзды на темнеющем небе.

—

Она поворачивается в моих объятиях, протягивая руку, чтобы обвести шрам над моей бровью.

— Мы найдём её, Маттео. Бьянку. Мы вернём её домой.

Такая чистая вера в её голосе едва не губит меня. После всего, что она узнала обо мне, всего, что потеряла из-за меня, она всё ещё верит в меня. Всё ещё доверяет мне.

Покашливание в дверном проёме прерывает романтику. Антонио, который стоит там с планшетом в руке, профессионально не реагирует на очевидно интимный момент. Огромная комната внезапно кажется меньше, теснее, несмотря на шестиметровые потолки и стены из стекла. Моё тело мгновенно напрягается от его выражения — он не прервал бы, если бы это не было критически важно.

— У нас есть зацепка по мисс Бьянке, — говорит он, пока Белла отходит от меня, поправляя свои волосы. — Камеры видеонаблюдения зафиксировали машину отца Романо, направляющуюся в сторону Мон-Трамблан.

Мороз пробегает по спине при новости.

— Монастырь, — Слово на моём языке на вкус как пепел. Сколько раз я наблюдал, как мой отец исчезал за этими тяжёлыми деревянными дверями, только чтобы выйти часами позже с тем самым выражением в глазах? С тем взглядом, который появлялся каждый раз перед тем, как с наступлением темноты начинались уроки о том, как быть мужчиной ДеЛука.

— Какой монастырь? — спрашивает Белла, каким-то образом заставляя мою помятую рубашку на ней выглядеть элегантно.

— Сент-Бенедикт. Он был связан с семьёй Калабрезе на протяжении многих поколений, — Мой разум перебирает последствия, возможности, угрозы. — Отдалённый, защищённый... — Я тянусь за своим телефоном, уже всё просчитывая. — Сколько человек мы можем отправить туда через час?

— В этом и проблема, Босс, — Выражение лица Антонио напрягается так, как я редко видел за пятнадцать лет службы. — Мы только что получили сообщение: Семьи собираются совет сегодня вечером. Они будут голосовать о признании твоего лидерства после выхода видео.

— Пусть голосуют, — рычу я, ярость нарастает в моей груди. Семьи могут идти к чёрту. Мою дочь прячут в том месте, в том же монастыре, где грехи моего отца якобы были прощены, но на самом деле просто хранились, как боеприпасы. — Моя дочь...

— Умрёт, если мы будем действовать слишком быстро, — Голос Беллы прорезает мою ярость, как лезвие, острый и точный. Она подходит к окнам, её отражение накладывается на огни города. — Подумай, Маттео. Это именно то, чего они хотят: заставить тебя выбирать между Бьянкой и твоей властью.

— Она права, — соглашается Антонио, и что-то в его тоне заставляет меня присмотреться к нему. Он волнуется — не только о Бьянке, но и о чём-то ещё. — Если мы войдём с оружием наперевес, другие Семьи увидят в этом доказательство того, что ты потерял контроль. Они поддержат Кармина.

Мои руки сжались в кулаки. Я знаю, что они правы, но мысль о Бьянке, накачанной наркотиками, одинокой в том зловещем месте… Образы пронеслись в сознании: Джузеппе, выходящий с исповеди с той жестокой улыбкой; понимающие взгляды отца Романо; тяжесть секретов, которые могли уничтожить всё, что я построил.

Холодные пальцы переплелись с моими, и я оторвал взгляд, чтобы посмотреть на Беллу, которая смотрела на меня глазами, которые видят слишком много. Порой я задавался вопросом, может ли она разглядеть каждую мою мрачную мысль, каждый похороненный грех, просто одним взглядом.

— Что, если мы разделимся? — предложила она, и что-то в её голосе заставило мою кровь застыть.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, хотя уже понял. И не мог вынести того, куда вела эта мысль.

— Ты отправишься на встречу, чтобы сохранить контроль, — Её большой палец выводил узоры на моей ладони, одновременно успокаивая и нервируя. — А я пойду в монастырь с Антонио. Лишь для разведки. Никаких действий без твоего прямого приказа.

— Категорически нет, — Слова вылетели резче, чем я хотел. Мысль о ней рядом с этим местом — где всё ещё витал мрак Джузеппе, где Романо хранил свои ядовитые секреты — вызвала первобытный всплеск ярости в моей груди.

— Это разумно, — Она сжала мою руку, и я увидел тактический отблеск Джованни в её глазах. — Они ждут, что ты отправишь лучших бойцов, чтобы найти Бьянку. Они не ожидают, что ты отправишь свою жену.

— И именно поэтому это слишком опасно, — Окна отражали нас: она всё ещё в моей рубашке, я с голым торсом и свежими повязками. Мы выглядели просто. Человечно. Так, как я не мог позволить себе выглядеть.

— Опаснее, чем позволить им забрать всё, что ты построил? Всё, чем ты пожертвовал ради защиты? — Она подошла ближе, её голос упал до того тона, который каким-то образом обходил все мои защитные барьеры. — Доверься мне, Маттео. Дай мне помочь спасти нашу семью.

Нашу семью. Эти слова пошатнули меня, словно грузовик. Хрупкая девушка, которую принудили выйти за меня замуж менее двух суток назад, которая потеряла всё из-за меня, теперь считала мою сломленную семью своей. Заявила права на Бьянку, несмотря ни на что. Несмотря на все секреты, которые всё ещё были между нами.

— Босс, — тихо прервал Антонио, — нам нужно принять решение. Встреча через три часа.

Я всмотрелся в лицо жены в мягком освещении ламп: решимость в её ореховых глазах, упрямый изгиб челюсти. Она уже не та девушка, что вошла в мой кабинет неделю назад. Она стала чем-то большим, чем-то опасным, прекрасным и моим.

Но отправить её в этот монастырь... Место, где пустил корни мрак Джузеппе, где Романо десятилетиями хранил грехи ДеЛука...

— Два условия, — сказал я наконец, каждое слово напоминало капитуляцию. — Первое: ты берёшь нашу лучшую команду. Без обсуждений.

Она кивнула, облегчение осветило её черты.

— А второе?

Я обхватил её лицо своими руками, не обращая внимания на присутствие Антонио. Кожа её была тёплой, раскрасневшейся, живой, что моя грудь заныла.

— Вернись ко мне. Что бы ты там ни нашла, какие бы секреты ни открылись. Пообещай мне, что вернёшься.

Что-то мягкое отразилось на её лице — понимание, возможно, всего того, что я не произносил вслух. Того, как много я уже потерял в том месте, и как много ещё могу потерять.

— Обещаю, — сказала она.

Я поцеловал её, резко и

— Иди, — прошептала она, разглаживая мои плечи руками, которые теперь знали, как стрелять, как исцелять, как любить такого монстра, как я. — Покажи им, почему ты самый опасный человек в Нью-Йорке.

— А ты? — Мой большой палец коснулся её полной нижней губы, запоминая это ощущение, на случай если оно будет последним. На случай если секреты Романо окажутся слишком разрушительными, на случай если грехи моего отца наконец настигнут, требуя плату.

Опасная улыбка изогнула её уста — та, что делала прежнюю Беллу неузнаваемой.

— А я покажу им, почему я твоя жена.

Наблюдая, как она уходит с Антонио, я старался не думать о последнем человеке, которого отправил в тот монастырь. Старался не вспоминать слова отца о семье, жертве и цене власти. Старался не представлять, какие секреты Романо может прошептать моей жене на ухо.

Потому что некоторые грехи не прощаются, независимо от того, сколько исповедей ты совершишь.

Глава 19. Белла

Монастырь Святого Бенедикта нависал на фоне темнеющего неба, словно из готического кошмара. Сквозь бинокль я изучала каждую деталь глазами художника: потрёпанные каменные стены, казалось, поглощали остатки дневного света, шпили пронзали облака пурпурного оттенка, словно обвиняющие персты, а древние окна хранили невесть сколько тёмных секретов.

Что-то в этом месте ощущалось неправильным, словно даже сами камни пропиталсиь десятилетиями мольб и исповедей.

Территория монастыря простиралась под нашей точкой наблюдения, как нечто из средневековой картины. Каменные стены, изъеденные веками суровых канадских зим, возвышались не меньше чем на десять метров. Горгульи сидели на равных интервалах, их гротескные лики, казалось, следили за каждым нашим движением. Двор был вымощен древней брусчаткой, неровной и коварной, создающей тени, идеальные для укрытия.

Наблюдая за тем, как охранники обходят дозором, я не могла не думать обо всех своих уроках истории искусства. Сколько раз я изучала подобные здания в учебниках? Анализировала их архитектуру, их предназначение? Но это место ощущалось иначе.

Я присела рядом с Антонио в точке наблюдения, окружённая сосновыми иглами и осенним холодом. Лес обеспечивал хорошее прикрытие, но в воздухе витало что-то угнетающее. Словно за нами наблюдают не только охранники, но и нечто более древнее. Нечто более тёмное.

— Двое у главных ворот, — пробормотала я, считая оборонительные позиции, точно как учил меня отец. Воспоминание ударило неожиданно: дни, которые я считала просто времяпрепровождением отца и дочери на стрельбище, теперь оказались тщательной подготовкой именно к такой ситуации.

Голос отца звучал в моей голове, пока я считала оборонительные позиции:«Всегда отмечай пути отхода, bella mia. Изучай их маршрут. Находи их слабые места». Тогда я думала, что он просто параноик. Теперь я задавалась вопросом, как давно он знал, что этот день настанет.

— Трое патрулируют периметр. Камеры наблюдения охватывают весь двор.

— Меткий глаз, — Антонио звучал впечатлённо, несмотря на свою сдержанность. — Босс хорошо тебя научил.

— Мой отец научил, — Я сменила позу, сосновые иглы хрустнули под моими ботинками, когда я нашла лучший угол обзора восточного крыла. Что-то горькое поднялось в горле. — Хотя я начинаю думать, что они оба готовили меня к этой жизни, хотела я этого или нет.

Движение в окне верхнего этажа привлекло моё внимание. Сердце подпрыгнуло, когда фигура в рясе священника прошла мимо стекла, за ней последовал другой мужчина, несущий, по-видимому, медицинское оборудование. Этот вид вызвал дрожь по спине: что за монастырь нуждается в медикаментах?

— Там, — прошептала я, передавая бинокль Антонио. — Третий этаж, восточное крыло. Это должно быть то место, где они держат её.

Окно было большим, с готической аркой, его витраж был частично выбит, словно кто-то хотел получить более ясный вид внутрь. Или наружу. Эта мысль заставила мою кожу покрыться мурашками.

Он долго изучал окно, его обветренное лицо стало мрачным.

— Согласен. Но проникнуть туда...

— Нам не нужно проникать, — Я достала телефон, быстро набрасывая план монастыря. Моя художественная подготовка оказалась полезной, пока я отмечала точки входа и позиции охраны. Годы изучения перспективы и композиции теперь использовались для планирования потенциальной спасательной миссии.

Это то, что мой отец видел во мне? Тактический ум, скрытый за глазами художника?

Мой телефон завибрировал — Маттео. Сообщение было кратким.

“Встреча начинается. Береги себя.”

Я быстро отправила согласие, стараясь не думать о том, с чем он столкнется. Другие Семьи, саботирующие его лидерство, политические манёвры Кармина, видео Софии, всё ещё гуляющее в сети... А под всем этим — шёпоты о Джузеппе ДеЛука. Что мог натворить его отец, что началось такое?

— Движение, — голос Антонио вернул меня в реальность. — Северная сторона.

Я перевела туда внимание, когда чёрный внедорожник въехал через железные ворота, а его фары прорезали сгущающиеся сумерки. Вышел отец Романо, а с ним ещё один священник, которого я помнила с нашей свадьбы. Их чёрные рясы, казалось, поглощали остатки дневного света, пока они двигались, склонив головы в заговорщицкой близости.

— Мы можем подобраться ближе? — спросила я, чувствуя, как в груди нарастает разочарование. Больше секретов, больше шептаний, которые, казалось, держали ключ к разгадке всего. — Может быть, послушать, что они говорят?

Антонио покачал головой.

— Слишком рискованно. Но... — Он достал небольшое устройство. — Мы можем попытаться перехватить их телефонные разговоры. Босс приказал отследить их частоты после свадьбы.

Словно по команде, голос Романо затрещал в устройстве:

—...становится беспокойной. Седативные перестают действовать.

— Держи её под контролем, — ответил голос Кармина, и ненависть обожгла мою грудь при звуке дяди. — ДеЛука, должно быть, уже на встрече. Как только Семьи проголосуют за его отставку, мы перейдём ко второму этапу.

— А что насчёт записей Джузеппе? Анализов ДНК? — нетерпеливо спросил Романо.

Опять это проклятое имя. Джузеппе ДеЛука. Каждый раз, когда кто-то упоминал отца Маттео, словно тень пролетала по комнате. Что это был за монстр? Что он мог натворить, что стоит всего этого?

— Эти файлы могут уничтожить всё, что построили ДеЛука, — продолжил Кармин, его голос стал холодным. — Как только мы докажем, что он сделал... — Он сделал паузу, и я слышала улыбку в его голосе. — Драгоценная семья Маттео рухнет.

— А девочка? Его жена?

— Белла оказалась изобретательнее, чем я ожидал, — услышала я Кармина. — Но есть вещи, которые даже она не сможет простить.

Мои руки сжались вокруг бинокля, ярость

Движение во дворе привлекло моё внимание. Медицинская команда везла каталку через каменную арку, направляясь к восточному крылу. От того, что я увидела, застыла кровь. Бьянка лежала без сознания, тёмные волосы рассыпались по белым простыням, как чернила. Даже на таком расстоянии я различала черты Маттео на её лице. Она бледная, но дышит, капельница была прикрепилась к руке, как некий мрачный спасательный круг.

Я быстро сфотографировала это и руки слегка дрожали, когда я отправляла снимок Маттео с нашими координатами. Его ответ пришел немедленно:“Еду. Не вступать в бой”.

— Нам пора, — тихо сказал Антонио. — У нас есть всё, что нужно.

Но я не могла оторвать взгляд от спящей фигуры падчерицы. Медицинское оборудование, которое они переносили, выглядело гораздо масивнее, чем требуется для простого введения седативных. Сквозь бинокль я смогла различить конкретные приборы — не только аппаратуру для мониторинга, но и принадлежности для забора крови, наборы для генетического тестирования. Оборудование, необходимое для проведения анализа ДНК.

— Что они с ней делают?

— Миссис ДеЛука...

— Посмотрите, — Я указала на место, где медицинская команда остановилась, консультируясь с отцом Романо под готической аркой. Современное медицинское оборудование выглядело неуместно на фоне древних камней, словно столкновение двух миров. — Они не просто дают седативные. Это более серьёзная аппаратура.

Антонио напрягся.

— Думаешь, они...

— Проводят спец-тестирование на что-то, — Части головоломки начали складываться, но всё же не до конца. Это все напоминало абстрактную картину, где различимы формы, но смысл каждый раз ускользает. — К чему такие хлопоты? Какие анализы стоят такого риска?

— Те, что могут уничтожить семейное наследие, — Голос Антонио был осторожным, размеренным. — Есть вещи, о которых Маттео никогда не говорит.

Что-то в его тоне заставило меня внимательно посмотреть на него. Он что-то знает, но не раскрывает это.

Я вспомнила, как Маттео реагировал на упоминание Джузеппе: всё его тело напрягалось, словно он готовился к удару. Как он держал старую семейную фотографию отвернутой в кабинете. Как отец Романо улыбался, упоминая исповеди Джузеппе.

В этих воспоминаниях таится что-то тёмное, что-то, что заставляет вздрагивать даже самого грозного человека Нью-Йорка.

Медицинская команда провезла через двор ещё больше оборудования: центрифуги, ПЦР-машины, сложное тестовое оборудование, которое казалось диким анахронизмом в месте, предназначенном для молитв. Мой разум лихорадочно работал, каталогизируя каждый предмет, пытаясь понять, что могло потребовать столь высокого уровня технологий в монастыре.

За нашей спиной хрустнула ветка. Мы резко обернулись и увидели отца Романо с пистолетом, чётко нацеленным мне в голову. В угасающем свете его воротник словно светился на фоне чёрной рясы, насмехаясь над всем, что он должен был олицетворять.

— Умная девочка, — тихо произнёс он, и в его голосе не было и тени той нежности, что звучала на моей свадебной церемонии. — Слишком умна, к большому сожалению. Руки так, чтобы я их видел, оба.

Пистолет священника не дрогнул, когда он подошёл ближе. В угасающем свете мой глаз не мог не замечать детали: дорогая отделка его сутаны, золотой крест на шее, который, вероятно, стоил больше, чем годовой доход большинства приходских священников.

Это был не простой человек Божий. Это был человек, жадный до власти.

Антонио попытался шагнуть вперёд, чтобы прикрыть меня, но из тени щёлкнул ещё один курок. Они окружили нас, когда мы были сосредоточены на монастыре. Дилетантская ошибка.

— Ты очень похожа на своего отца, — заметил священник, слегка наклонив голову. — У Джованни был такой же взгляд, когда он разгадывал загадки. Та же неспособность оставить всё в покое.

— Мой отец мёртв, — холодно ответила я, — из-за секретов, таких же, что храните вы.

— Знаешь, — продолжил священник, словно я и не говорила, — всё может обернуться даже лучше, чем мы планировали. Вместо одной девчонки, теперь у нас есть и жена ДеЛука. — Он улыбнулся, и от этого стало не по себе. — Джузеппе ДеЛука оставил за собой множество секретов. Пойдёшь мирно и узнаешь, как глубоко они были похоронены.

Я вспомнила слова Маттео:«Вернись ко мне».О его поцелуе перед расставанием, таком отчаянном и таком властном. О Бьянке, лежащей без сознания на той каталке, проверяемой на Бог знает что. О секретах, которые, казалось, кружили вокруг нас, как волки, готовые к нападению.

Я приняла решение в одно мгновение.

— Антонио, — тихо сказала я. — Передай моему мужу, что мне жаль.

Затем я вышла вперёд, подняв руки в знак капитуляции. Потому что иногда единственный способ защитить свою семью — это предать их доверие.

Иногда единственный способ узнать правду — это войти прямо в логово дьявола.

Глава 20. Маттео

Приватный обеденный зал в ресторане «Ле Сен-Мартен» гудел от напряжения — такого, от которого у людей помельче дрожат руки. Хрустальные люстры отбрасывали мрачные тени на массивный стол из красного дерева, свет отражался от граней хрустальных бокалов, наполненных вином, которое стоило дороже месячной зарплаты большинства людей. Каждая поверхность кричала о больших деньгах, большой власти: от расписанных вручную шёлковых обоев до антикварного ковра Обюссон под ногами.

Я сидел во главе стола — позиция, выбитая кровью и хитростью. Внешнее спокойствие было лишь маской, которую я тренировал десятилетиями, скрывая ярость, горящую в груди. Вокруг собрались самые могущественные Семьи Нью-Йорка: двенадцать донов, чей альянс мог перекроить весь преступный мир города. Каждый из них видел видео с Софией. Каждый гнилой глаз взвешивал мою ценность, мой контроль, моё право на лидерство.

Дон Вителли сидел по правую руку — старая гвардия, традиционный, опасный в своей жёсткой приверженности традициям. Серебряные волосы блестели под светом люстры, пока он вращал в бокале свой Бордо, рубиновая жидкость ловила свет, словно кровь. По левую руку сидел Альберто Маркони — моложе, голоднее, просчитывающий, какую выгоду принесёт ему моё потенциальное падение. Он был здесь вместо своего отца, которого Белла очаровала на нашей свадьбе.

Пока я осматривал стол, бросалось в глаза отсутствие Джонни Калабрезе. Он всегда представлял свою семью на этих встречах — его садистская натура идеально подходила для политических игр нашего мира. Но ни он, ни Дон Калабрезе не сидели на своих обычных местах. Вместо них место Калабрезе занимал молодой человек — Энтони, племянник Джонни и он, вероятно, едва старше Беллы.

У него была типичная привлекательность дяди: острая челюсть, аристократический нос, — но не было

— Любопытный выбор представителя, — холодно заметил я, наблюдая, как Энтони пытается не дёргаться под моим взглядом. — Семья Калабрезе, должно быть, занята...

Дон Розетти — всегда жаждущий выслужиться перед более сильными союзниками — тут же встрял с ухмылкой.

— Возможно, они слишком заняты наркотиками и шлюхами, чтобы заняться реальным делом.

Лицо Энтони вспыхнуло, он полупривстал со стула.

— Объяснись, старик.

— Я не объясняю ничего детям, которые играют во взрослых людей, — фыркнул Розетти, вращая вино с нарочитой небрежностью. — Возвращайся, когда вырастут яйца.

Температура в комнате упала на десять градусов. Рука Энтони дёрнулась к пиджаку, а его телохранители шагнули вперёд. Вокруг стола охрана зеркально повторила движение, руки исчезли под строгими костюмами. Щелчок снятых предохранителей отразился от шёлковых обоев.

Я откинулся на спинку стула, потягивая скотч и наслаждаясь зрелищем. Пусть они ссорятся и угрожают — каждая минута, которую они тратят на конфликты, это минута, когда они они не думают о моем правлении. Кроме того, было даже занимательно наблюдать за тем, как новое поколение наступает себе на ноги в наших смертоносных танцах.

— Господа, — Наконец, состарившийся голос Дона Вителли прорезал атмосферу, когда он резким движением поставил своё вино. — Хоть я и нахожу эту демонстрацию тестостерона забавной, у нас есть более насущные вопросы, — Его бледные глаза остановились на мне. — А именно, видео, что ходит в наших кругах. Которое хранит последние мгновения жизни Софии ДеЛука.

Веселье, которое я чувствовал от позёрства молодняка, испарилось. Вокруг стола атмосфера сменилась с угрожающей на расчётливую.

— И как это касается Семей? — осторожно спросил я, мой голос был ровным.

— Проблема, — продолжил Вителли, проводя пальцем по ободку своего бокала, — не только в видео. Она в масштабе обмана.

— Масштабе? — Я сохранял голос под контролем, он был ледяным. Температура в комнате, казалось, упала ещё на десять градусов.

— Сначала смерть Софии. Теперь матери твоей новой жены. И вот теперь дочь пропала... — Вителли развёл руки над белой скатертью. Его перстень поймал свет — напоминание о многовековой власти его семьи. — Это выглядит не очень, Маттео.

— Осторожнее, старый друг, — Я вложил в последние два слова столько яда, что несколько молодых донов неловко заёрзали в кожаных креслах. Вителли, может, и из старой гвардии, но он забывает, кто именно сделал его таким богатым для преобретения подобных колец.

— Но он прав, — Добавил мелкий дон — Сальваторе, одно из недавних приобретений Кармина. Он слегка вспотел, несмотря на комфортную температуру в комнате. Дилетант. — Семьям нужна стабильность. Если ты утратил хватку...

— Утратил хватку? — Мой смех заставил нескольких донов вздрогнуть, вино плеснулось в бокалах. В панорамных окнах огни города простирались внизу, как ковёр из звёзд, напоминая мне обо всём, что я построил. Обо всём, что поставлено на карту. — Позвольте мне внести ясность. Кармин Руссо организовал убийство своей свояченицы. Он держит мою дочь в заложниках. А вы сидите здесь и обсуждаете моё влияние?

— Смелые обвинения, — ровно произнёс Кармин. — Где доказательства?

Он стоял возле богато украшенной двойной двери, безупречно играя свою роль. Его костюм Brioni, вероятно, стоил больше, чем Сальваторе зарабатывал за год — кровавые деньги, купленные ценой смерти моей тёщи. Смертью моего лучшего друга. Свободой моей дочери.

Мой телефон завибрировал у груди и что-то внутри меня уже знало, что там написано. Сообщение Антонио выбило почву из-под ног:“Она у них. Мне жаль, Босс.”

Следом загрузилась фотография: Беллу ведут в монастырь под дулом пистолета. Даже в плену она держалась с тем холодным достоинством, что впервые привлекло моё внимание. Подбородок высоко поднят в вызове, спина прямая, несмотря на пистолет у её спины. Моя красивая, упрямая, глупая жена, идущая прямо в ловушку. В тот самый монастырь, где пустила корни тьма; где секреты, которые я семнадцать лет хоронил, затаились, словно свернувшиеся змеи.

Ярость, которая захлестнула меня, не была похожа ни на что, что я чувствовал со дня смерти Софии. Требовалось всё моё самообладание, чтобы не пустить пулю в череп Кармину прямо здесь, наплевав на последствия. Но контроль — это то, что отличает таких мужчин, как я, от обычных убийц.

Контроль — это то, что сохранит моей семье жизнь.

— Нет доказательств? — Я позволил голосу стать шелковисто-опасным, поднимаясь со стула. Я заметил, кто вокруг стола напрягся, а кто незаметно потянулся за оружием. Рука старого Вителли исчезла под скатертью. Маркони сместил вес, готовый скользнуть в укрытие. Отлично. Пусть вспомнят, почему они меня боялись. — Скажи-ка, Кармин, как там моей жене в монастыре?

Краска сошла с его лица так быстро, что это почти меня обрадовало. Другие доны неловко заёрзали в креслах, почувствовав смену атмосферы. Игра изменилась, фигуры встали на свои финальные позиции.

— Верно, — Я направился к дяде своей жены, каждый шаг был размеренным и твёрдым. Ковёр заглушал мои шаги, но напряжение в комнате возрастало с каждым движением. — Я знаю, где ты держишь их. Я знаю о медицинских проектах, которые ты проводишь над моей дочерью. Я знаю всё.

Как загнанное животное, Кармин оскалил зубы. Отшлифованная маска светского дона сползла, обнажая отчаяние.

— Ты ничего не знаешь, — прорычал он, и я увидел, как та же безумная ярость, что поглотила Джузеппе, начала разъедать его самого. — Ты даже не в курсе, что натворил твой отец. Что ты помог скрыть.

— Просвети меня, — За столом другие доны замерли, наблюдая за нашим смертельным танцем. Вителли не убрал руку с оружия. Глаза Маркони метались между нами, словно он смотрел теннисный матч, но со смертельной ставкой.

— Ты всё ещё не понимаешь, что нашла София, а? Что доказали те записи? — Улыбка Кармина стала жестокой, и на мгновение я увидел своего отца в его чертах. То же извращённое удовольствие от власти над другими. — О той ночи. О том, почему Джузеппе так спешил с браком.

Слова обрушивались как пули, каждая из которых угрожала проломить контроль, который я совершенствовал всю жизнь. Семнадцать лет тайн, защиты Бьянки от правды — всё балансировало на лезвии ножа. Но я не дрогнул. Просто не мог. Не тогда, когда двенадцать самых могущественных мужчин нашего мира выжидают любой признак слабости.

— Медицинские записи можно подделать. Анализ ДНК можно подделать. Единственный вопрос в том, что именно ты собираешься доказать о моей дочери?

— Ты ничего не понимаешь, — прорычал Кармин, пятясь, пока не упёрся в расписанные вручную обои. Пот выступил на его лбу, несмотря на идеальную температуру в комнате. Дилетант. — О Софии. О том... — Он резко замолчал, осознав, что болтнул слишком много.

Я надавил сильнее, используя его промах в своих интересах.

— Зачем было ждать десять лет, чтобы использовать смерть Софии против меня? Зачем тебе Бьянка и Белла? — Каждый вопрос загонял его дальше в угол, как в прямом, так и в переносном смысле. — Можешь проводить любые тесты. Ты никогда не найдёшь того, что ищешь.

Другие доны подались вперёд, скрежет их стульев по паркету был почти оглушительным в напряжённой тишине. Это то, ради чего они пришли: правда, стоящая за играми власти, реальные ставки в нашей смертельной игре.

— Ты всё ещё защищаешь его, — Голос Кармина был сиплым, отчаянным. Его пальцы потянулись к пиджаку. — Даже сейчас ты защищаешь наследие лжи Джузеппе. О Софии. О том, кто Бьянка на самом деле...

— Бьянка, — выдохнул Дон Вителли со своего места состарившимся голосом. — Она вовсе не твоя дочь, не так ли, Маттео? Она — Кармина. От Софии.

Обвинение повисло в воздухе на один, на два удара сердца. Я почти ощущал предвкушение, с которым другие доны затаили дыхание, ожидая моей реакции. Так много теорий за эти годы, каждая из них была неверной, но опасной по-своему. Каждая угрожала всему, что я построил, чтобы защитить её.

Кармин двинулся внезапно, потянувшись за своим пистолетом с отчаянием человека, который знал, что уже труп. Но я был быстрее. Я всегда был быстрее.

Первый выстрел эхом разнёсся по обеденному залу, звук усилился элегантной акустикой. Кармин отшатнулся, красное пятно расцвело на его костюме, словно мрачная роза. Его кровь запачкала расписанные вручную обои — шедевр какого-то дизайнера из Милана теперь испорчен навсегда.

Отлично.

— Это за мать моей жены, — сказал я холодно, наблюдая, как жизнь уходит с его лица. Ещё один выстрел — на этот раз выше. — Это за Джованни. — И финальный выстрел, прямо в центр груди. — А это за то, что ты втянул мою дочь в свои игры.

Он сполз по стене, оставляя за собой багровый след. Его последние слова вышли с влажным смешком, кровь окрасила его зубы:

— Думаешь, это конец? Секреты Джузеппе выйдут наружу. Спросите Маттео... спросите его, почему его отец настоял на том браке. Почему София должна была умереть...

Затем он ушёл, унося секреты с собой. Ну, так он думал.

Я повернулся лицом к шокированным донам, отмечая, кто выглядит напуганным, а кто — задумчивым. Власть не терпит полутонов, и смерть Кармина создаст раскол. Но это уже другая проблема.

— Остались вопросы о моём контроле?

Ответом мне служила тишина. Один за другим, доны покачали головами. Даже Вителли держал рот на замке относительно происхождения Бьянки. Умный старик.

— Хорошо, — Я поправил манжеты, уже направляясь к двери. Кровь Кармина запачкала мой рукав — итальянская шерсть испорчена, но оно того стоило. — Тогда это собрание объявляется закрытым. Мне нужно спасти семью.

Голос Вителли остановил меня на пороге:

— Девочка — Бьянка. Если она не твоя...

— Она моя во всех смыслах, которые имеют значение, — Я не обернулся, но мои слова несли столько угрозы, что завибрировал бы хрусталь. — Любой, кто скажет обратное, не доживёт до следующего вздоха.

Мой телефон снова завибрировал, когда я добрался до машины. Ещё одно фото из монастыря: Беллу ведут в восточное крыло, где держат Бьянку. Но что-то в её позе привлекло мой взгляд. Я сильно увеличил изображение и на губах появилась лёгкая улыбка, несмотря на происходящее

Моя блестящая жена сумела незаметно подсветить записку в поле зрения камеры. Её элегантным почерком два слова:Третий этаж.

Она подсказывала мне именно то, что нужно. Даже в плену она думала на три шага вперёд.

Моя опасная, красивая жена, превращающая плен в преимущество.

— Держись,piccola, — пробормотал я, вызывая свою группу захвата во время движения. Горизонт Монреаля простирался передо мной, огни мерцали, как упавшие звёзды. Где-то в этих огнях монастырь хранит мою семью. Хранит секреты, которые могут уничтожить всё.

Они забыли первое правило нашего мира: никогда не угрожай семье мужчины, если не готов к войне.

А я вёл войны ещё до того, как они родились.

Глава 21. Белла

Келья, где меня держали — бывшее жилище монаха — была каменной камерой около трёх метров в ширину, стены которой, казалось, дышали веками молитв и секретов. Узкое окно, скорее бойница, чем проём, пропускало тонкие ленты лунного света, рисующие серебряные полосы на грубом полу. Я ходила по комнате, считая шаги — восемь длинных шагов в одну сторону, шесть в другую, — пытаясь не думать о том, что может происходить с Бьянкой в медицинском крыле.

Образ лица падчерицы без сознания преследовал меня, она была так похожа на Маттео во сне, что от этого сжималась грудь. Странно, как быстро она стала мне семьёй, несмотря на первоначальную ненависть. А может, и не странно. В конце концов, мы обе — продукт этого жестокого мира, обе пешки в играх, которые ведут могущественные мужчины.

Мой разум неустанно прокручивал путь, по которому меня сюда вели. Даже с пистолетом у затылка я запоминала каждый поворот, каждый дверной проём, каждый возможный путь к бегству — точно как учил меня отец.

— Двигайся, — Хватка охранника оставила синяки на руке, когда он вёл меня по древним каменным коридорам. Но пока они ожидали страха или покорности, я делала то, чему была обучена с детства: наблюдала. Я рисовала план в своём сознании, словно заполняла холст.

Первый этаж: Массивная деревянная дверь отделяла главный вход, её петли были старыми, но хорошо смазанными. Трое охранников дежурили там, все с автоматами. Входной зал разделялся на два пролёта: восточное крыло направо, куда выгружали современное медицинское оборудование, и западное крыло налево, где, судя по слабому запаху старого дыма и трав, витавшему в камне, находились древние монастырские кухни.

Второй этаж: Меня подняли по винтовой лестнице, ступени которой были отполированы от веков использования.

Через окно я мельком увидела двор внизу, мысленно нанося на карту маршруты патрулирования. Четверо охранников, вероятно, меняются каждые пятнадцать минут. Предсказуемо. Уязвимо.

Третий этаж: Здесь держат Бьянку, судя по количеству охранников и медицинского персонала. Мы остановились у тяжёлой двери и тогда я мельком увидела падчерицу через двойное окно. Её вид заставил мою кровь вскипеть, но я заставила себя сосредоточиться. Считать повороты. Отмечать камеры. Находить слепые зоны.

Наконец, меня втолкнули в келью монаха, но я уже построила карту в своей голове, добавляя детали, словно мазки кисти на холсте. Потому что именно этому отец учил меня все эти годы: не просто стрелять или драться, а видеть. Как превратить наблюдение в выживание.

И теперь эти мысленные мазки могут стать решающим между жизнью и смертью.

На одной из стен висело древнее деревянное распятие, его тень трепетала в слабом свете, словно мрачный страж. Я думала о монахе, который когда-то жил здесь, искал покоя и спасения в этом суровом пространстве. Нашёл ли он его? Или он тоже бодрствовал по ночам, преследуемый тяжестью секретов, которые впитали эти стены?

Тяжёлый железный замок щёлкнул, и вошёл отец Романо. Он сменил рясу священника на дорогой костюм, который, вероятно, стоил больше, чем годовой доход большинства приходских священников. Чёрный Brioni сидел на нём идеально, но в светской одежде он выглядел угрожающим. Притворство святости отброшено, обнажая скрытого хищника.

— Удобно? — В его голосе не было и намёка на тепло, которое звучало на моей свадебной церемонии, но было больше того, что я слышала на пляже после крушения самолёта. Его глаза — бледно-голубые и холодные, как арктический лёд — изучали меня с клинической холодностью.

— Прекрасное место, — Я прислонилась к грубой стене, демонстрируя светскую грацию моей матери. Эта мысль вызвала неожиданный укол в груди — её уже похоронили? Неужели я была так поглощена выживанием, что не смогла оплакать её должным образом? — Хотя над гостеприимством стоило бы поработать. Как Бьянка?

— Проснулась, — Его улыбка напомнила мне о документальных фильмах, которые я смотрела про больших белых акул: одни только зубы и бездушные глаза. — И зовёт своего отца. Она не понимает, почему он до сих пор не пришёл за ней.

Насмешка была нацелена на то, чтобы заставить меня сомневаться в Маттео. Вместо этого она дала мне надежду. Если Бьянка проснулась и задаёт вопросы, она сильнее, чем они ожидали. Как её отец — кровный или выбранный, — она не сломается.

— Что вы пытаетесь найти? — Я подошла к окну, сохраняя движения небрежными, несмотря на учащённое сердцебиение. Через узкий проём я рассмотрела двор монастыря тремя этажами ниже. Охранники патрулировали по заданным маршрутам, их оружие было заметно даже с такой высоты. — Должно быть, это что-то важное, если вы рискнули навлечь на себя гнев Маттео.

— Умная девочка, — Романо подошёл ближе, и что-то в его движенях напоминало змею, готовящуюся к удару. Дорогой парфюм, которым он воспользовался, не смог скрыть основной запах — что-то лекарственное и такое горькое, отчего желудок сжимался. — Ты уже разгадала часть загадки, не так ли? О Софии?

— У меня есть догадки, — Я повернулась к нему, замечая, как лунный свет ловит серебро на его висках, подчёркивая черты, которые могли бы быть привлекательными, если бы не были искажены жестокостью. Небольшой шрам пересекал его левую бровь — старый, от истории, которую я, вероятно, не хотела бы знать. — Но я думаю, вы хотите мне что-то рассказать. Вы же поэтому приказали привести меня сюда? Чтобы похвастаться как наконец уничтожили Маттео ДеЛука?

Он долго изучал меня, держа голову наклонённой, как хищная птица, оценивающая свою следующую жертву.

— Ты совсем не похожа на Софию. Она была... хрупкой. Легко поддавалась манипуляциям. А вот ты... — Его рука дёрнулась, словно желая коснуться моего лица и мне потребовалось всё моё самообладание, чтобы не отшатнуться. Его пальцы были ухоженными, гладкими — руки, которые не знали настоящей работы, только причинение боли людям.

Я стойко держалась, хотя инстинкты кричал отступить.

— Скажите, что вы нашли в тех медицинских записях. Что стоило убийства?

— Грехи Джузеппе ДеЛука страшнее, чем ты думаешь, — Его голос понизился до шёпота, но в каменной келье он, казалось, отдавался бесконечным эхом. — Спроси себя, почему он заставил своего сына жениться на беременном подростке.

Слова поразили меня, подкосив колени.

— О чём ты?

— О том, что некоторые секреты писаны кровью, — Он медленно обошёл меня, словно акула, загоняющая в круг охоты. Его обувь не издала ни звука на каменном полу — дорогая итальянская кожа, той же марки, что предпочитает Маттео. — Но Кармин... он увидел в этом возможность. Способ защитить Софию, дать её ребёнку законный статус. Тайный брак, заключённый прямо здесь, в этом монастыре.

Мой разум лихорадочно работал, пытаясь переварить услышанное.

— Ты хочешь сказать, что Кармин женился на Софии первым? До Маттео?

— Что делает их брак недействительным. А шансы Бьянки на империю ДеЛука — ничтожными, — Его улыбка расширилась, обнажая слишком много зубов. — Хотя её претензии на наследие Руссо сохраняются. Забавно, как всё получилось.

Стоп, что захрень? Бьянка... она моя двоюродная сестра?

Но что-то всё равно не сходится. То, как Маттео реагирует на любое упоминание своего отца. Время, когда всё это произошло. Взгляд Софии на той записи... Здесь кроется нечто большее, нечто тёмное и что-то мне подсказывает, что откровение Романо о Кармине лишь отвлекающий манёвр.

— Всё дело в этом? В наследстве?

— Власть, дорогая. Дело всегда во власти, — Он подошёл к двери, его движения были плавными и отточенными. — Я оставлю тебя подумать, что это может значить. В конце концов, если брак Маттео с Софией был недействителен, то что это делает с твоим браком?

Дверь закрылась за ним с тяжёлым глухим стуком, щелчок замка отдался эхом в каменной келье. Я подождала, пока его шаги полностью стихнут, прежде чем начала действовать. Невидимка-заколка, которую Елена настояла, чтобы я всегда прятала в рукаве (ещё одно воспоминание, от которого сжимается грудь: моя лучшая подруга, вероятно, сходит с ума от беспокойства), легко досталась. Её голос постоянно звучал в моей голове, пока я возилась с замком:«У каждой дамы всегда должен быть план побега, Би. Особенно в нашем мире».

Замок поддался после двух минут прилежных

Коридор простирался передо мной, как нечто из готического кошмара: сплошной изношенный камень и тени, освещённые прерывистыми лентами современных светодиодных светильников, которые выглядели непристойно на фоне средневековой архитектуры. Контраст вызывал тики у глаза художника: клинический белый свет резко контрастировал со стенами, словно прошлое вело войну с настоящим. В воздухе пахло ладаном и антисептиком — ещё одно резкое несоответствие.

Я бесшумно двинулась в сторону медицинского крыла, вспоминая путь, по которому меня вели. Каждая тень могла скрывать охранника, но я продвигалась вперёд, движимая потребностью добраться до Бьянки. Мои ботинки не издавали ни звука на каменном полу. Сквозь узкие окна лунный свет создавал узоры, которые мой разум автоматически пытался запечатлеть: как бы я нарисовала это? Какие цвета передали бы эту смесь древней святости и современной коррупции?

Охрана медицинского крыла была сосредоточена на внешних угрозах: охранники у главных дверей, камеры, охватывающие проходы снаружи. Но они были слишком самоуверенны в отношении внутренней безопасности — ещё один признак высокомерия Романо. Я проскользнула через служебную дверь, идя на звук пиканья медицинских мониторов.

Звук привёл меня в отдельную комнату, от вида которой меня бросило в холод. Это пространство, возможно, когда-то было кельей другого монаха, но теперь оно превратилось в нечто кошмарное. Современное медицинское оборудование загромождало маленькое помещение: кардиомониторы, стойки для капельниц и более зловещие машины, о предназначении которых я не хотела даже думать. Резкое флуоресцентное освещение делало всё болезненным и нереальным.

Бьянка лежала посреди этого технологического абсурда, словно сломанная кукла. Её одели в больничную рубашку, которая делала девушку на вид младше своих семнадцати. Трубки и провода соединяли её с различными аппаратами, чей ровный писк казался насмешкой над сном. Тёмные синяки покрывали сгибы рук, где у неё брали кровь — слишком много раз, судя по цветам разных стадий заживления.

— Бьянка? — прошептала я, подходя ближе. Вблизи сходство с Маттео было ещё поразительнее: те же резкие скулы, те же тёмные волосы. Даже без сознания она источала грацию ДеЛука.

Кровная или нет, она дочь своего отца.

Её глаза затрепетали и открылись, являя миру те стально-голубые глаза, что в точности совпадали с глазами Маттео.

— Белла? — Её голос звучал грубо, словно она много кричала. Эта мысль вызвала острый гнев в моей груди. — Что... что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебя, — Я начала вытаскивать провода из мониторов дрожащими пальцами. Каждый из них словно нарочно насмехался своими ровными звуками. — Ты сможешь идти?

— Думаю, да, — Она попыталась сесть, морщась. Новые синяки выглянули из-под рубашки: они явно не церемонились со своими «тестами». — Они брали образцы. Кровь, ткани... Они постоянно спрашивали о моей матери.

— Я знаю, — Я помогла ей встать, поддерживая. Она казалась слишком лёгкой, словно её совсем не кормили. Ещё один грех в растущем списке Романо. — Но сейчас нам нужно торопиться. Твой отец уже едет, но сейчас мы должны помочь себе сами.

— Мой отец... — Её голос слегка дрогнул, уязвимость просочилась сквозь фасад ледяной принцессы. — Это правда? Они говорили, что он не...

— Эй, — Я повернула её к себе, обхватив подбородок, как делает Маттео, когда хочет донести свою мысль. — Послушай меня. Семья — это не кровь. Это те, кто остаётся, кто борется за тебя, кто любит тебя, несмотря ни на что. Твой отец боролся за тебя с того дня, как ты родилась. Вот что имеет значение.

Слёзы скатились по её щекам, разбавляя бледность кожи.

— Почему ты помогаешь мне? После того, как я относилась к тебе...

— Потому что мы семья. А я защищаю свою семью, — Слова дались легко, естественно, удивив нас обеих своей искренностью. Я проверила коридор — всё ещё чисто. — А теперь — ты сможешь бегать?

Тень дерзкой улыбки Маттео появилась на её лице, за одно мгновение делая из жертвы выжившую.

— Попробуй остановить меня.

Мы прошли три коридора и один пролёт по лестнице, прежде чем завопили сирены — пронзительный электронный крик, который, казалось, пронзил древний камень, как кинжалы. Звук отдавался эхом от сводчатых потолков, делая невозможным услышать откуда появится погоня. Я повела нас к старой монастырской кухне, следуя ментальной карте, которую создала во время своего пленения. Голос отца звучал в голове:«Ты всегда должна знать где выход, bella mia. Всегда имей план».

— Стой, — Бьянка остановила меня возле современной двери безопасности, которая выглядела непристойно на фоне средневековой кладки. Несмотря на слабость, её хватка была сильной — проявилась стойкость ДеЛука. — Лаборатория. Нам нужно уничтожить образцы.

— Бьянка…

— Пожалуйста, — Сталь в её голосе мгновенно превратила её из напуганного подростка в принцессу мафии. — Я не позволю им использовать меня против моего отца. Против нашей семьи.

Нашей семьи... Слова отозвались эхом моих собственных слов из нашего разговора и что-то тёплое разлилось в груди, несмотря на опасность. Я кивнула, меняя курс. Лаборатория была недалеко — я запомнила её местоположение раньше, мои глаза автоматически наносили на карту несуразные современные атрибуты в древнем пространстве.

Сама лаборатория была резким вторжением хрома и флуоресцентного освещения в сакральное пространство монастыря. Ряды сложного оборудования выстроились вдоль стен: центрифуги, ПЦР-машины, генетические секвенаторы, которые, вероятно, стоили дороже, чем могли позволить себе большинство больниц. Воздух пропитался химикатами, обжигая нос и вызывая слезотечение.

Пока Бьянка двигалась по комнате уверенно и с удивительной чёткостью, уничтожая образцы и жёсткие диски, я стояла на страже. Её руки слегка дрожали, но движения были точными, продуманными. Ещё одна черта, которую она унаследовала от Маттео: способность сосредоточиться сквозь страх, превратить ужас в топливо для действия.

Топот бегущих ног отдавался эхом в каменных коридорах, приближаясь.

— Нужно уходить, — настояла я, уже продумывая пути отхода.

Но когда мы повернулись, чтобы уйти, отец Романо появился в дверном проёме, словно демон, материализовавшийся из тени. Пистолет в его ухоженной руке выглядел неуместно — слишком современно, слишком жестоко для рук, предназначенных для благословения. Его дорогой костюм теперь слегка помялся, маска вежливости соскользнула, открывая монстра под ней.

— Куда-то собрались? — Его голос всё ещё покрывала та ложная нежность, от которой моя кожа покрывалась мурашками.

— Вообще-то, — раздался знакомый голос из-за его спины, — собрались.

Глаза священника расширились, когда пистолет Маттео прижался к его черепу. Облегчение захлестнуло меня при виде мужа: такого опасного и красивого в своей ярости.

— Как... — начал Романо, но Маттео

— Тебе стоит проверить систему безопасности, — Голос мужа был смертоносно спокойным, а это заставляет умных людей буквально дрожать. Его глаза нашли мои через лабораторию и от интенсивности его взгляда перехватило дыхание. Гордость, обладание и облегчение боролись в этих стально-голубых глубинах. — Записка Беллы оказалась очень полезной.

— Папа, — прошептала Бьянка и мягкость этого единственного слове сказала о многом. Она всё ещё видела в нём отца, кровного или нет. Всё ещё доверяла ему, несмотря на яд, который Романо пытался влить ей в мозг.

Но прежде чем кто-либо из нас успел пошевелиться, Романо рассмеялся — ужасный, спокойный смех, который, казалось, развращал сам воздух.

— Убей меня, если хочешь, ДеЛука. Правда уже вышла наружу. О Софии, о твоём отце, о том, что на самом деле произошло той ночью в монастыре. О том, что ты скрываешь о своей драгоценной дочери...

— Мой настоящий отец, — перебила Бьянка, её подбородок поднялся с тем вызывающим видом, который она унаследовала от Маттео, — здесь. — Она шагнула к нему, и даже в больничной рубашке она излучала силу ДеЛука. — Остальное — просто ДНК.

Что-то в лице Романо исказилось: ярость, безумие и десятилетия секретов боролись за контроль. Он двинулся внезапно, повернувшись к Маттео с нечеловеческой скоростью. Два выстрела прозвучали одновременно, звук оглушил в замкнутом пространстве.

Оба мужчины упали.

Глава 22. Белла

— Папа! — Крик Бьянки отдался эхом от каменных стен, когда Маттео рухнул на пол. Я двинулась прежде, чем сознала это. Мышечная память от многих лет опыта оказания первой помощью взяла верх и я опустилась на колени рядом с мужем. Резкий свет ламп в лаборатории делал цвет его крови почти чёрной на фоне белой рубашки, но его глаза оставались ясными и сосредоточенными, впиваясь в мои.

— Я в порядке, — прорычал он, хотя бледность его кожи выдавала правду. — Проверь Романо.

— Он мёртв, — Голос Бьянки дрожал, когда она опустилась на колени по другую сторону от Маттео. Даже при таком освещении я видела, как она бессознательно повторяет его манеры, грация ДеЛука присутствовала в каждом её движении. — Твой выстрел... прямо в сердце.

— Отлично, — Маттео попытался сесть, сквозь стиснутые зубы вырвался стон боли. — Тебе входит в привычку спасение моей жизни, piccola.

Руки дрожали, пока я разрывала его рубашку, открывая рану на плече. Вид его крови вызвал что-то первобытное в моей груди, гнев и страх боролись в душе.

— Прекрати болтать. Тебе повезло — ранение сквозное, ничего жизненно важного не задето, — Я схватила марлю из лабораторной аптечки, прижимая её к входному и выходному отверстиям. — Бьянка, найди что-нибудь, чтобы перевязать.

Она двинулась с врождённой грацией, вернувшись через мгновение с полосами, оторванными от дорогого пиджака Романо. Вместе мы старались остановить кровотечение, наша общая тревога за Маттео временно стёрла всякое напряжение. Её руки не дрожали, когда она помогала мне перевязывать раны и я рассмотрела настоящую жёсткость под её подростковым фасадом — ту же жёсткость, которую видела в её отце.

— Команда зачищает здание, — сообщил Маттео, его свободная рука накрыла мою, прижатую к его ране. Тепло его кожи заземлило меня, напоминая, что он жив, несмотря на кровь, пачкающую мои руки. — Но нам нужно торопиться. Семья Калабрезе уже близко.

— Тебе нужно в больницу, — возразила я, хотя уже знала, что это бесполезно.

— Что мне нужно, так это доставить семью в безопасное место, — Его глаза метались между Бьянкой и мной, тая бурю чувств, от которой у меня перехватывало дыхание. — Вас обеих.

Слово «семья» застало нас всех врасплох. После всего, что было раскрыто о происхождении и наследии, оно должно было потерять смысл. Вместо этого оно стало реальнее, чем когда-либо — словно сталь, выкованная в огне, ставшая крепче благодаря закалке.

— Нас обеих? — Голос Бьянки зазвучал моложе её семнадцати лет, уязвимость просачивалась сквозь её обычный фасад ледяной принцессы. — Даже если я не...

— Тымоядочь, — Голос Маттео принял тот тон, который заставляет закалённых убийц подчиняться без вопросов. — Некоторые узы значат больше, чем кровь. Наши собственные выборы определяют нас, а не те, что сделаны за нас.

Слёзы полились по щекам Бьянки, когда она бросилась в его объятия, не обращая внимания на кровь. Он обнял её здоровой рукой, прижимая поцелуй к тёмным волосам. Жест был настолько нежным, настолько отеческим, что сжимало грудь. На мгновение её профиль на фоне флуоресцентного света напомнил Джузеппе — то же властное присутствие, как и у той отвернутой фоторамки в кабинете.

Момент разрушился приближающимися шагами. В дверном проёме появился Антонио, с пистолетом наготове.

— В здании чисто, Босс. Но приближается несколько автомобилей с юга.

— Пора уходить, — Маттео попытался встать, но ноги подкосились. Потеря крови брала своё, хотя он никогда этого не признает.

Я поймала его, прежде чем он упал, перекидывая его здоровую руку через свои плечи. К моему удивлению, Бьянка зеркально повторила мой жест с другой стороны, осторожничая с его раной. Доверие в наших действиях — оба позволяют мне помочь, подпускают меня — вызвало тёплое чувство в груди.

— Вместе, — твёрдо сказала я, встречаясь с ними взглядами. — Мы пойдём вместе.

Прежде чем уйти, я приостановилась у тела Романо. Его мёртвые глаза смотрели в никуда, дорогой костюм пропитался кровью. Пистолет в его ухоженной руке так и выглядел неуместно, так что я забрала его.

В нашем мире не угадаешь, когда может понадобиться ещё одно оружие.

Мы пробирались по извилистым коридорам монастыря, команда Антонио обеспечивала прикрытие. Снаружи раздалась стрельба: отрывистые очереди эхом отдавались от древнего камня, объявляя о прибытии семьи Калабрезе пулями и кровью. Каждый выстрел заставлял меня вздрагивать, воспоминания о смерти отца ещё слишком свежи.

— Маршрут? — спросила я, поправляя хватку на Маттео. Его кожа горела от лихорадки, хотя он не признает слабости.

— Система подземных тоннелей, — с трудом произнёс он сквозь стиснутые зубы. Пот выступил на его лбу и я чувствовала дрожь, проходящую по его телу. — Соединяется со старыми винными погребами. Транспорт уже ждёт на другой стороне.

— Ну конечно, тут есть секретные тоннели, — с досадой пробормотала Бьянка, но её хватка на отце оставалась твёрдой. Её больничная рубашка была теперь забрызгана его кровью, делая её ещё моложе, уязвимее. — Что ещё я не знаю об этом месте?

— Позже, — оборвала я, когда ещё больше выстрелов прозвучало ближе, достаточно близко, чтобы осыпать нас каменной пылью с древних стен. — Обсудите потом, сейчас выживание.

Мы нашли

Мы двигались медленно из-за его ранения, но никто не предложил разделиться. Мы все на горьком опыте усвоили, что происходит, когда семья отдаляется. Воздух в тоннеле был тяжёлым от вековых секретов, тяжёлым от веса земли над нами. Где-то в темноте за аварийным освещением капала вода — ровный ритм, как сердцебиение умирающего.

— Стойте, — Бьянка внезапно остановилась, её тело напряглось. — Прислушайтесь.

Шаги отдавались эхом позади нас, а за ними следовали голоса — специфический тон Джонни Калабрезе, проносящийся по тоннелю, как отравленный мёд. Звук заставил мою кожу покрыться мурашками от воспоминаний, как он смотрел на меня через окно студии, словно я была чем-то, что нужно сломать.

— Продолжайте идти, — приказал Маттео, хотя его голос стал слабее. — Команда Антонио задержит их...

— Нет, — Я помогла ему прислониться к грубой стене, решение уже принято. — Они последуют за нами прямо к выходу. — Я вытащила пистолет Романо, проверяя магазин. Шесть патронов. Этого должно хватить. — Бьянка, веди отца к машинам. Я задержу их.

— Белла, не надо... — Маттео потянулся ко мне своей здоровой рукой, кровь уже просачивалась сквозь самодельную повязку. Этот вид лишь укрепил мою решимость.

— Доверься мне, — прошептала я, повторяя его слова с нашей брачной ночи, с каждого момента, когда он просил меня поверить ему. — Как я доверилась тебе.

Прежде чем он успел возразить, я поцеловала его — резко и быстро, вливая в поцелуй всё, что не могла произнести: как быстро я стала нуждаться в нём, как боюсь потерять его, как сильно смогла полюбить его, несмотря ни на что. Когда я отстранилась, увидела Бьянку, смотрящую на нас с непроницаемым выражением.

— Позаботься о нём, — сказала я падчерице, этой девочке, которая самым странным образом стала моей семьёй.

К моему удивлению, она кивнула; в глазах ДеЛука мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Позаботься о них, — Она вложила что-то мне в руку: небольшое взрывное устройство, явно снятое с одного из людей Антонио. Улыбка изогнула её губы и на мгновение я увидела женщину, которой она станет. — Сделай это эффектно.

Шаги приближались, а Бьянка помогала Маттео уйти глубже в тоннель. Я ждала, пока они завернут за угол, затем установила заряд там, где проход сужался. Таймер даст мне две минуты — более чем достаточно, чтобы создать отвлечение, которое либо спасёт мою семью, либо убьёт меня.

— Я чувствую твой парфюм, художница, — Голос Джонни эхом отдавался от каменных стен, наводя жути. — Жасмин, не так ли? Как и у Софии. Это носят все женщины ДеЛука перед смертью.

Я отступила от заряда, нарочно позволяя услышать свои шаги. Моё сердце колотилось так сильно, что, уверена, оно отдавалось эхом от стен, но мои руки твёрдо сжимали пистолет Романо.

— Попробуй, найди, — сказала я.

Я успела пройти не больше десяти метров, когда они появились: Джонни и трое его людей, Их тени гротескно и массивно растягивались в свете аварийного освещения. Его улыбка напомнила мне акулу, почуявшую кровь, — зубы и бездушные глаза. Этот вид дёрнул мой палец на спусковом крючке, но я заставила себя ещё подождать. Правильный расчёт времени решает всё.

Он вышел из теней, словно кошмар, воплотившийся в жизнь, а трое его людей следовали за ним. Аварийное освещение окрашивало его черты в болезненно-зелёный цвет, подчёркивая жестокость идеальной улыбки. Он двигался с грацией хищника, каждый шаг был размеренный и вдумчивый.

— Принцесса-художница, — насмехался он, широко разведя руки. — Драгоценная дочь Джованни, которая думала, что сможет избежать своего предназначения, прячась за мольбертами и краской, — Его смех отдавался эхом от каменных стен. — И как, сработало, милашка?

Мой палец сжался сильнее на спусковом крючке.

— Это лучше, чем быть твоей марионеткой, Джонни. Каково быть цепным псом Кармина?

Что-то уродливое мелькнуло на его красивых чертах.

— Ты думаешь, что так много знаешь, малышка. Но ты даже не знаешь, как умер твой отец, не так ли?

Слова ранили, как ножи, пронзившие меня, но я заставила себя оставаться сосредоточенной. Затянуть разговор. Выиграть время.

— Почему бы тебе не рассказать мне?

— В конце он умолял, — Голос Джонни понизился, став шелковистым. — Не о своей жизни — нет, Джованни был слишком горд для этого. Он умолял о твоей. — Он сделал ещё один шаг, и я боролась с желанием отступить. — Хочешь знать, какими были его последние слова?

Сорок секунд. Кровь ревела в ушах, но я заставила себя стоять на месте.

— Ты лжёшь.

—«Только не мою bella mia», — Джонни идеально имитировал акцент моего отца, извращая ласковое слово в нечто непристойное. —«Не мою маленькую художницу».Каким же разочарованием ты, наверное, была для него: наследница империи, убегающая поиграть с кисточками.

— Заткнись, — Слова вырвались из моего горла, прежде чем я смогла остановить. Тридцать секунд.

— Он умер, думая, что ты его подвела, — Улыбка Джонни расширилась, обнажая слишком много зубов. — Думая, что его единственный ребёнок слишком слаб, чтобы возглавить его наследие. И он был прав, не так ли? Посмотри на себя — ручная художница Маттео, играющая в донну, когда мы оба знаем, что ты просто напуганная маленькая девочка с краской под ногтями.

Я вспомнила гордую улыбку отца на моей первой художественной выставке. Его руки, твёрдые на моих, когда он учил меня стрелять. Обо всех уроках, которые он дал мне, и которые я поняла только сейчас.

— Хочешь знать, чему мой отец научил меня на самом деле, Джонни? — Мой голос звучал твёрдо, холодно. Пятнадцать секунд. — Он научил меня видеть весь холст целиком. Искать слабые места. Понимать, что иногда самый опасный игрок — это тот, кого ты недооцениваешь.

Джонни громко рассмеялся в ответ.

— И ты думаешь, что это ты?

Тринадцать секунд.

— Пытаешься задержать нас, пока они убегают? — Он причмокнул, непристойный звук в древнем тоннеле, когда заметил, как я проверяю свои часы. — Храбро, но бессмысленно. Выход только один и мои люди уже там.

Я проверила часы. Десять секунд.

— Уверен? — Адреналин делал всё острее, яснее. Я каталогизировала детали, как для картины: то, как его костюм идеально отглажен, как его перстень ловит тусклый свет, лёгкая дрожь в его руке с пистолетом, выдающая кокаиновую зависимость. — Вы, люди, ничему не учитесь,

— Семью? — Джонни рассмеялся, звук отразился от каменных стен, как битое стекло. — Вы женаты два дня. Что ты знаешь о семье?

— Я знаю, что настоящая семья выбирает друг друга, — Пять секунд. Я сменила вес, готовясь двигаться. — Кровь — это просто генетика. Любовь? Это выбор.

Понимание осенило лицо Джонни ровно в тот момент, когда таймер достиг нуля. Я нырнула за угол, когда взрыв сотряс тоннель, контузия спёрла моё дыхание, пока я откатывалась от падающих обломков. Многовековой камень и земля каскадом обрушились, оборвав на полуслове крик Джонни.

Сквозь оседающую пыль я услышала, как он кашляет, беснуется.

— Ты, чёртова сука! Я найду тебя! Я заставлю тебя смотреть, пока убиваю их обоих — твоего драгоценного мужа и его ублюдочную дочь!

— Нет, — Мой голос пронёсся над звуком осыпающихся обломков. — Не найдёшь. Потому что мой отец научил меня ещё одной вещи, Джонни, — Я сделала паузу, думая о последнем уроке папы — том, которому он научил меня без слов. — Он научил меня, что настоящая власть — это не насилие, не территория и не кровь. Это любовь. Это семья. Это то, что мы сделаем, чтобы защитить людей, которые выбирают нас.

Его ответ потонул в ещё одном грохоте падающего камня, но я уже бежала, следуя за аварийными огнями к выходу. Мои лёгкие горели от каждого вдоха, каменная пыль покрывала горло, но я не замедлялась. Не тогда, когда Маттео истекает кровью, не тогда, когда Бьянка всё ещё слаба от наркотиков, не тогда, когда всё, за что мы боролись, висит на волоске.

Я выбралась в предрассветную темноту и обнаружила, что команда безопасности Маттео ждёт, оружие нацелено на тела, которые когда-то были людьми Калабрезе. Этот вид должен был меня ужаснуть: люди, которым я, вероятно, подавала напитки на своей свадьбе, теперь остывали в грязи. Вместо этого я почувствовала лишь облегчение.

— Миссис ДеЛука, — Антонио помог мне сесть в ожидающий SUV, к Маттео и Бьянке на заднее сиденье. — Всё чисто?

— Джонни отрезан по ту сторону примерно десятью тоннами камня, — Я придвинулась к мужу, сразу проверяя его повязки. — Он, конечно, выберется рано или поздно, но...

— Но нас уже и след простынет, — Маттео притянул меня к себе своей здоровой рукой, прижимая губы к моему виску. Кожа его всё ещё горела от лихорадки, но глаза ясные, когда встречаются с моими. — Ты невероятная, восхитительная женщина.

— Я училась у лучших, — Голос дрогнул, когда события ночи настигли меня. Монастырь, смерть Романо, ловушка Джонни, кровь Маттео, всё ещё запекания на моих руках. — У вас обоих.

Со своего места Бьянка протянула руку, чтобы сжать мою ладонь. Слова были не нужны: в том тоннеле мы выковали нечто более сильное, чем кровь, нечто, что нельзя сломать секретами, ложью или тестами ДНК.

— Куда едем? — спросил Антонио с переднего сиденья, пока мы мчались навстречу рассветающему небу.

Здоровая рука Маттео нашла мою, его обручальное кольцо впивалось в мою ладонь, словно обещание.

— Домой, — просто сказал он. — Вези нас домой.

Пока свет рассвета окрашивал небо в оттенки золота и багрянца, я думала о том, сколько значений может иметь это слово. Дом — это не просто место, это люди, это доверие, это любовь, несмотря на тьму. Или, может быть, благодаря ей.

SUV мчался к безопасности, пока солнце поднималось позади нас, превращая монастырь лишь в тёмный силуэт на фоне утреннего неба. Возможно, мы и сбежали из его древних стен, но я знала: секреты, похороненные там, последуют за нами. Некоторые истины отказываются оставаться погребёнными, сколько бы камней ты на них ни навалил.

Но это битва завтрашнего дня. А сейчас важен мой муж и его кровь на моих руках, доверие моей падчерицы в моём сердце и будущее, которое ужасно, прекрасно и наше.

И пока этого достаточно.

Глава 23. Маттео

Медицинский кабинет поместья дурманил сознание резким запахом антисептика и крови, пока доктор заканчивал обрабатывать моё плечо. Я едва замечал жжение новых швов, слишком поглощённый сценой за окном.

Белла и Бьянка сидели в соседней комнате, их тёмные головы склонились над дымящимися чашками чая, тихо разговаривая. Моя дочь всё ещё была слишком бледной, с синяками под глазами от тех наркотиков, которые Романо вкачал в её организм, но румянец, по-немногу возвращался на её щеки. А Белла... моя невероятная жена приняла небрежную позу, но её глаза постоянно сканировали комнату, проверяя выходы, отслеживая движение снаружи. Она стала защитницей, не уступая в навыкам ни одному из моих обученных охранников.

Вид их вместе делал что-то делал с моей грудью и это не имело никакого отношения к травме. Они бессознательно зеркалили друг друга: одинаковый лёгкий наклон головы, одинаковая манера держать чашки.

Художница и ледяная принцесса, вынужденные объединиться, теперь находили общую почву для выживания.

— Рана заживёт нормально, — сказал доктор Маркус, закрепляя повязку опытными руками. Он был личным врачом семьи со времён Джузеппе, а значит, он знал, что не нужно сильно нравствовать. — Но вам нужен отдых, Босс. Не стрелять ни в кого по меньшей мере неделю.

— Не обещаю, — пробормотал я, уже натягивая рубашку одной рукой. Движение дёрнуло свежие швы, но я переживал и худшее. Гораздо худшее.

Сквозь окно я наблюдал, как Бьянка рассказывает что-то, от чего Белла смеётся — не той отшлифованной светской улыбкой, которую она усовершенствовала за последнюю неделю, а чем-то настоящим и ярким, что преображало всё её лицо. Прелестный звук донёсся сквозь стекло.

Когда в последний раз я слышал такую искреннюю радость в этом доме?

— Они замечательные, — заметил Антонио со своего поста у двери. Мой самый доверенный капо видел за свои годы достаточно и сразу улавливает, когда происходит что-то необычное. — Обе.

— Они такие, — Я осторожно застегнул рубашку, каждое движение служило напоминанием о том, как близок я был к потере всего в том монастыре. Как всё ещё близок с скрывающимся Джонни и столькими секретами, которые ещё предстоит выкопать. — Отчёт о ситуации?

— Джонни Калабрезе пережил обвал тоннеля. Он в бегах, но наши люди отслеживают его, — Антонио сверился со своим планшетом с военной точностью. — Другие Семьи официально признали ваше лидерство после удаления Кармина. И анализ крови мисс Бьянки чист: что бы они ни тестировали, они этого не нашли.

— Они тестировали специфические генетические маркеры, — тихо сказал я, наблюдая за профилем дочери сквозь стекло, видя

Семнадцать лет я потратил на её защиту, убеждаясь, что она растёт зная, что её любят, её ценят, её защищают. Убеждаясь, что она никогда не почувствует того страха, который знал я в детстве.

— Босс?

— Я делал эти тесты несколько лет назад, — Я повернулся к нему, тщательно выбирая слова. Антонио был со мной достаточно долго, чтобы понять серьёзность того, что я собираюсь обнародовать. — Результаты были... однозначными. Но не такими, как ожидалось.

Понимание осветило его обветренное лицо. Он был с нами со времен правления Джузеппе и видел, как развивались события с Софией.

— Вот почему ты позволил всем верить в официальную версию. Чтобы защитить её.

— От правды, — Моя челюсть сжалась, когда нахлынули воспоминания: слёзы Софии, ярость Джузеппе, тяжесть выбора, который будет отдаваться эхом десятилетиями. — София знала, что докажут медицинские записи. Вот почему она пыталась использовать их против меня, думая, что сможет заставить меня принять её условия.

— Но ты выбрал Бьянку, — Это не был вопрос.

— Я всегда буду выбирать её, — Слова вышли грубо, проникнутые семнадцатью годами психозащиты и жертв. — Она моя с того дня, как родилась. Остальное — всего лишь детали.

Антонио, прослуживший семье достаточно долго, чтобы понять, когда не следует продолжать, просто кивнул. Сквозь стекло Бьянка снова рассмеялась над словами Беллы и моя грудь сжалась от этого звука. Так долго этот дом был наполнен мраком и тишиной. Теперь, каким-то образом, эти две женщины вернули в него свет.

— Сэр? — Антонио прочистил горло. — Есть ещё кое-что. Мы нашли это в кабинете отца Романо в монастыре.

Он передал толстый конверт из плотной бумаги, который по ощущениям содержал секреты и порох. Внутри я обнаружил фотографии, от которых моя кровь похолодела: снимки Беллы. Она на художественной выставке, тёмные волосы развеваются, пока она жестикулирует возле своих картин. В колледже, склонив голову над альбомами для набросков в кампусной кофейне. С Еленой в их любимом бистро, обе смеются над чем-то, что теперь потеряно во времени. Все снимки датированы до смерти Джованни.

— Они наблюдали за ней годами, — тихо пояснил Антонио. — Планировали использовать её против вас ещё до того, как умер её отец. Записи Романо показывают, что они знали, что вы тоже следили за ней.

Я поблагодарил Антонио кивком, когда он вышел. Мои руки сжались вокруг фотографий, сминая края. Я действительно следил за ней, хотя никогда никому в этом не признавался. Ежемесячные изучения её успехов в колледже, в художественных выставках, в её жизни. Говорил себе, что это ради Джованни, просто способ защитить дочь моего друга. Но правда гораздо опаснее, гораздо эгоистичнее.

— Ты любил её уже тогда, не так ли?

Моя голова резко повернулась на голос дочери. Бьянка стояла в дверном проёме, Белла — в нескольких шагах за ней. Обе женщины смотрели на меня с удивительно похожими выражениями: частично вызов, частично понимание. Когда они начали двигаться в унисон?

— Бьянка... — Я не хотел ссоры. Не сейчас.

— Всё в порядке, — Моя дочь подошла ближе, забирая фотографии из рук. Её пальцы обвели лицо Беллы на одном из снимков: беззаботное, запачканное краской, красивое. — Ты ждал её. Когда она закончит колледж.

— Я не... — Но отрицание застыло на моих губах, когда Белла вошла в комнату. Потому что моя дочь права. Я ждал, наблюдал, защищал издалека. Не решаясь действовать, но не в силах отвести взгляд. Словно мотылёк, влекомый к пламени, который знает, что оно сожжёт, но всё равно летящий поближе.

— Вот почему ты так быстро согласился на брак, — тихо сказала Белла, и что-то в её голосе заставило моё сердце замереть. — Не только из-за обещания моему отцу.

— Твой отец знал, — Признание давалось тяжело, но они заслуживали правду. Всё во мне хотело протянуть к ней руки, притянуть ближе и заставить её понять. — Он знал, что я к тебе чувствую. Поэтому он попросил меня лично защитить тебя, если с ним что-то случится.

Воспоминание всплыло с внезапной ясностью: тот последний вечер с Джованни на моей террасе, всего за несколько дней до того, как всё изменилось.

— Если со мной что-нибудь случится, Маттео, — сказал он, глядя в сгущающуюся темноту, — защити её. Изабелла... это единственное хорошее, что есть в моей жизни. Не дай нашему миру разрушить это.

— Ты же знаешь, что я это сделаю, — пообещал я и это вышло автоматически после стольких лет защиты её издалека. Но Джо повернулся ко мне и в его тёмных глазах светились понимание, отчего моё дыхание перехватило.

— Я видел, как ты смотришь на неё, — тихо сказал он. Моё сердце остановилось, пальцы сжались на стакане так, что я подумал, он может разбиться. Но в его голосе не было ни обвинения, ни ярости — только странное понимание. — На её художественных выставках. На семейных торжествах. Когда ты думал, что никто не смотрит.

— Джованни, я бы никогда... — Паника сдавила горло, десятилетия дружбы внезапно повисли на лезвии ножа.

Но он просто улыбнулся и своеобразное спокойствие всё ещё исходило от него.

— Ты думаешь, я не знал, что ты приставил людей следить за ней в колледже? Что ты защищал её все эти годы? — Он отпил ещё немного скотча, янтарная жидкость блестела, словно огонь, в угасающем свете. — Отец всегда знает такие вещи, друг мой.

— Я никогда...

— Конечно, нет. Ты слишком порядочен для этого, — Он повернулся ко мне полностью. — Вот почему я доверяю тебе её будущее. Потому что ты любишь её достаточно, чтобы защитить, но и уважаешь, что позволит ей выбрать свой собственный путь.

Я смотрел на него, на человека, который был моим лучшим другом двадцать лет, гадая, не ударил ли скотч ему в голову.

— Ты не злишься?

— Злиться? — Он реально рассмеялся. — Маттео, ты единственный мужчина, которому я когда-либо доверял безопасность моей дочери. Почему я не должен доверить тебе её сердце? — Его выражение лица стало серьёзным. — Просто пообещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно.

— Позволь ей рисовать. Позволь ей творить. Не пытайся превратить её в то, кем она не является, — Его глаза смотрели прямо в мои. — Она не София, друг мой. Она сильнее, чем мы думаем.

Теперь, глядя на лицо Беллы, я признаю и вижу, что именно Джованни имел в виду. Она не София —

— Он знал, что я к тебе чувствую, — продолжил я мягко, наблюдая за эмоциями, играющими на её лице. — Поэтому он попросил меня лично защитить тебя, если с ним что-то случится.

— И что ты чувствуешь ко мне? — Она шагнула ближе, бесстрашная, как всегда. Солнечный свет, струящийся сквозь окна, ловил золото в её ореховых глазах, заставляя их почти сверкать. — Теперь, когда не наблюдаешь издалека?

Воздух между нами затрещал от напряжения. Краем глаза я увидел, как Бьянка незаметно вышла, закрыв за собой дверь. Умница. Она знала, когда нужно сражаться, а когда — отступить; ещё одна вещь, которую она получила от меня.

— Ты знаешь, что я чувствую, — сказал я грубо, борясь с желанием притянуть её в объятия. Швы на плече горели, но это ничто по сравнению с болью в моей груди.

— Неужели? — Она подошла ещё ближе и её жасминовый парфюм окутал меня, словно заклятие. — Потому что за последнюю неделю много всего произошло. Брак по принуждению, покушения, семейные секреты... — Её голос слегка дрогнул. — Я уже не понимаю, где реальность.

Я обхватил её подбородок своей здоровой рукой, приподнимая лицо к моему. Её кожа шелковистая под моими мозолистыми пальцами, а доверие в её глазах едва не сломило меня.

— Вот это реально. Ты, спасающая мою жизнь. Сражающаяся за нашу семью. Смотрящая на меня так, как ты смотришь прямо сейчас...

— И как я на тебя смотрю? — Это был шёпот.

— Будто ты тоже можешь любить меня, — признался я.

Слова повисли между нами на удар сердца, тяжёлые от сомнения, страха и надежды. Затем Белла приподнялась на цыпочки, прижимая губы к моим. Поцелуй отличался от прежних: мягче, покорнее, полный обещания. Им не двигало насилие, не было отчаянной потребности что-либо доказывать. Только мы, выбирающие друг друга.

— Может быть, — прошептала она в мой рот, руки обхватили моё лицо. — Господи, кажется, люблю.

Я поцеловал её по-настоящему, вливая в поцелуй всё, что не мог произнести. Моя здоровая рука обхватила её талию, притягивая на колени, пока её руки сжимали мою рубашку в кулаки. Она была на вкус как чай и надежда, и что-то уникально Беллино, отчего кружилась голова. Всё, чего я когда-либо хотел, всё, чего, как я думал, не заслуживал, теперь здесь, в моих объятиях.

Её руки скользили по моей груди, и каждое прикосновение вызывало ток, посылая искры тепла, прорезающие холодный ужас, который окутывал моё сердце за всю жизнь.

Я углубил поцелуй и мой язык исследовал её с такой жаждой, что Белла застонала. Здоровая рука скользнула ниже, касаясь её талии, её бёдер и она выгнулась навстречу, явно желая большего. Наше дыхание смешалось, движения стали неистовыми, пока мы терялись друг в друге. Мои губы скользнули по её шее, слегка кусая кожу и стон, который она издала, свёл меня с ума. Это всё подстёгивало меня.

— Маттео! — задыхалась Белла, наклоняя голову, чтобы дать мне лучший доступ. — Я хочу тебя.

Я отстранился, чтобы посмотреть на неё. Боже, она так красива.

— Хочешь или нуждаешься,piccola?

— Нуждаюсь, — снова задыхалась она, её изящные руки уже расстёгивали мою рубашку. — Определённо, нуждаюсь.

Это всё, что мне нужно было услышать. Её рот слегка приоткрылся, и я принял приглашение, углубляя поцелуй. Наши языки встретились и это ощущение послало дрожь по спине. Я чувствовал её вкус, сладкий и опьяняющий и это заставило меня желать её ещё сильнее. Моё сердце колотилось в груди, каждый удар отзывался желанием, которое пронизывало меня.

Тело Беллы прижималось к моему, идеально подходя, словно мы были созданы друг для друга. Я чувствовал изгиб её талии, как её грудь поднимается и опускается на моей, и это сводило с ума. Мои руки скользили ниже, обхватывая её бёдра, притягивая ещё ближе, пока между нами не осталось свободного пространства.

Я прервал поцелуй лишь на мгновение, наши лбы соприкоснулись, пока мы оба задыхались. Её глаза потемнели от страсти, отражая огонь, который я чувствовал внутри.

— Белла, — прошептал я, мой голос был грубым от желания. — Я люблю тебя.

Она ответила мне ещё одним поцелуем, столь же пылким и отчаянным, как первый. Мои руки нашли подол её рубашки, потянули вверх, и она подняла руки, чтобы помочь снять её.

Наша одежда слетала в безумном порыве, каждый слой отбрасывался без раздумий, но моя рубашка осталась, чтобы защитить швы. Её кожа была тёплой и манящей, её прикосновение — пламя.

Я скользнул рукой к её лону и она ахнула, бёдра дёрнулись в ответ, когда я согнул пальцы внутри. Чёрт, она такая влажная.

— Ты всегда такая влажная, Белла, — прошептал я ей на ухо.

— Маттео... — выдохнула она, прежде чем прикусить губу, заглушая крик. — О, пожалуйста,не останавливайся.

Электричество меж наших тел вспыхнуло. Мы были двумя ненасытными зверями, поглощёнными желанием доставить удовольствие друг другу.

Её руки прокладывали себе путь вниз по моему телу, пока я ласкал её, поглаживая мой живот, прежде чем, наконец, обхватить мой напряжённый член.

Я отвечал на её страсть с жаром. Мы оба двигались в одном ритме, доставляя друг другу удовольствие, неустанно возводя страсть всё выше и выше, пока хор тихих стонов не пронёсся по медицинскому кабинету.

Я нажал пальцами сильнее и она вцепилась в мою спину, пока я проникал рукой глубже, каждое движение подталкивало нас к вершине кульминации.

— Я хочу быть внутри тебя, — прошептал я ей на ухо, прежде чем вынуть руку из её влагалища, вызвав всхлип.

Без предупреждения я вошёл в неё и это ощущалось как возвращение домой, её тепло окутало меня, втягивая глубже внутрь.

Ощущение ошеломляющее — её теснота вокруг меня, то, как она сжималась и расслаблялась, скользкий жар, который окружал меня. Каждый толчок казался раем, каждое движение сближало нас. Её стоны были приглушены о мои губы, но я чувствовал, как они вибрируют, свидетельство того удовольствия, которое я ей дарил. Она потерялась в нём, глаза закрыты, тело выгнуто, и это сводило меня с ума, ведь я — тот, кто доводит её до такого экстаза.

— Я люблю тебя, — прошептал я, мой голос напряжён от эмоций.

Глаза Беллы закрылись, мягкая улыбка появилась на губах.

— Я тоже люблю тебя, — пробормотала она, и это послало ещё одну волну тепла сквозь меня.

Мы двигались вместе, ритм стар, как мир, наши тела

И когда я, наконец, достиг края, когда удовольствие достигло вершины, я рассыпался, а на моих губах было её имя, её лицо заполнило моё зрение.

Я рухнул, уткнувшись лицом между её грудей, а комната наполнилась звуками нашего тяжёлого дыхания, пока мы пытались отдышаться. Моя рука горела и пульсировала, но мне было всё равно.

Масштаб того, что мы только что разделили, оставил меня ошеломлённым и уязвимым. Всё за эту неделю — страх, насилие, отчаянная потребность защитить то, что моё — вылилось в эту близость. Её тело дрожало, мы оба ловили ртом воздух после страсти, которая была яростнее и одновременно нежнее, чем всё, что мы до этого делили.

Я отстранился немного, чтобы посмотреть на неё, впитывая вид женщины на моих коленях. Её тёмные волосы рассыпались вокруг, как чернила и послеполуденное солнце окрасило её кожу золотом. Она самое прекрасное, что я когда-либо видел: не потому, что она совершенна, а потому, что она настоящая. Потому что она знала в точности, кто я, что я сделал, и всё равно смотрела на меня вот так.

Слёзы заблестели в её глазах, когда она прошептала: «Я люблю тебя».

Это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Три слова, которые, как я думал, никогда не услышу после Софии, никогда и не захочу услышать. Но эта любовь другая. Всё в Белле другое.

Там, где София была лишь договорным браком, построенным на долге, Белла ворвалась в мою жизнь, как стихийное бедствие. София играла роль идеальной мафиозной жены и двойного агента, просчитывая каждый свой шаг, но Белла же неустанно бросает мне вызов. Сражается. Спасает. Побуждает меня быть лучше, при этом принимая мою тьму.

Яростная потребность пылала внутри, требуя взять её снова, услышать, как она кричит моё имя, пока это не станет единственным словом, которое она знает. Но мне нужен контроль. Мы оба должны одеться, чтобы достойно встретить любую проблему, которую принесёт последний ход Джонни.

Я помог ей подняться и мы оба задвигались медленно, неохотно. Её кожа вся помечена доказательством страсти — маленькие следы расцветали на шее. Собственническое удовлетворение боролось с нежностью, пока я смотрел, как она одевается и каждый предмет одежды скрывал доказательство того, что мы разделили.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо, в её голосе был оттенок интимности, от чего моя грудь заныла.

— О том, что я никогда не думал, что у меня будет всё это, — Я натянул свою одежду, слегка морщась, когда движение потянуло швы. — После Софии... я закрылся. Убедил себя, что мне будет лучше одному.

— А сейчас? — Она подошла, чтобы помочь мне с пуговицами, её руки были нежны.

— Теперь я знаю, что ошибался. То, что я чувствовал к Софии... — Я поймал её руки, прижимая их к своему сердцу. — Это было не так.Никогдане было.

Стук в дверь прервал наш разговор. Мы медленно, неохотно отстранились, чтобы увидеть стоящую там Бьянку. Выражение лица дочери было смесью веселья и беспокойства, что жутко напомнило мне её мать.

— Простите, что прерываю, — сказала она, совсем не извиняясь, — но Антонио сказал, что у нас проблема. Джонни заметили... в квартире Елены.

Слова протрезвили, как ведро ледяной воды. Потому что внезапно я вспомнил: Елена привлекла внимание Джонни на свадебном приёме, когда схлестнулась с пьяной Бьянкой. А у Джонни Калабрезе очень специфический способ справляться со своими увлечениями.

— Соберите всех, — приказал я Антонио, уже потянувшись за своим пиджаком. — Я хочу...

— Нет, — Голос Беллы прорезал комнату, как лезвие. — Ты ранен, а Бьянка всё ещё восстанавливается после наркотиков. Это моё дело.

— Белла...

— Он использует мою лучшую подругу, чтобы выманить меня? — Её улыбка теперь буквально сочилась угрозой, сталь Руссо, завёрнутая в изящество художницы. — Отлично. Дадим ему то, что он хочет.

Глядя на неё сейчас — мою художницу, мою воительницу, моё спасение — я понял, что никогда не любил её сильнее. И никогда так не боялся потерять её.

Потому что некоторые выборы невозможно отменить. И некоторым чувствам нельзя отказать.

Даже если они уничтожат нас обоих.

Глава 24. Белла

— Категорически нет, — Голос Маттео наполнил кабинет, словно грозовая туча: мрачный и угрожающий. Он спорил на протяжении полутора часов, с тех пор как я заявила о своём намерении спасти Елену. Его протест имел бы значение, если бы он не был всё ещё слаб от потери крови, а плечо не было туго перевязано под идеально сшитой рубашкой.

Я проверила свой пистолет — теперь мой, а не Романо. Вес его ощущался иначе, словно оружие было создано для моей руки. Неужели мой отец чувствовал то же самое перед битвой? Находил ли он такое странное утешение в холодной стали, зная, что у него есть возможность защитить своё?

— Я иду не одна, — Я заправила оружие в плечевую кобуру, движение уже стало естественным. Ещё одно изменение, которое принесла эта неделя: художница теперь одинаково комфортно чувствует себя и с кистями, и с автоматом. — Команда Антонио будет на позициях. Но именно я должна выйти на контакт.

— Потому что ты приманка, — Его здоровая рука сжалась на столе, костяшки побелели. Я заметила мускул, дёргающийся на его челюсти, — верный признак едва сдерживаемых эмоций. — Он хочет использовать тебя, чтобы причинить мне боль.

— Нет, — Я подошла, положив руки на его грудь. Ровный стук его сердца под моими ладонями заземлял меня, напоминал, ради чего я борюсь. Я почти улыбнулась его попыткам: этот опасный мужчина, который заставляет закалённых убийц дрожать, теперь сходил с ума от беспокойства из-за одной маленькой художницы. — Он хочет использовать Елену, чтобы причинить боль мне. Разница есть.

— Я её не вижу, — Слова вышли словно гравий, грубые от страха, который он никогда не признал бы.

— Разница, — сказала я тихо, разглаживая лацканы его пиджака, — в том, что он не знает, на что я способна. Он всё ещё видит отчуждённую дочь Джованни Руссо. Художницу, играющую в жену мафиози.

Понимание осветило его стально-голубые глаза, превращая их в грозовые тучи. Он теперь

— Но ты уже не та, — сказал он.

— Я не та с того момента, как сказала «да» в твоём кабинете. — Я поднялась на цыпочки, чтобы быстро поцеловать его, ощущая вкус скотча и беспокойства на его губах. — Ты научил меня этому. Ты и Бьянка: показали, что мы сами выбираем, кем стать, независимо от крови или происхождения.

— Позволь мне пойти с тобой, — Его свободная рука обхватила моё лицо и почти молящий тон в его голосе говорил о том, что он на грани. Маттео ДеЛука не умоляет. Никогда. — Пожалуйста,piccola.

— Ты едва можешь поднять руку, — Я повернулась, чтобы поцеловать его ладонь, вдыхая знакомый запах его кожи. Оружейное масло и сандал, и что-то его, отчего мой пульс каждый раз учащался. — К тому же, ты нужен мне здесь. Чтобы защитить Бьянку на случай, если это очередной отвлекающий манёвр.

— Бесит, что ты права, — Слова с трудом вырывались из него.

— Я знаю, — Я отступила, оценивая свой образ в позолоченном зеркале кабинета. Моя мать бы гордилась: исчезли джинсы в краске и недельная растрёпанная причёска. Вместо этого предстала донна в чёрном костюме Armani, который стоил дороже ежемесячной аренды моей старой квартиры.

Строгий крой пиджака скрывал плечевую кобуру, одновременно подчёркивая каждый изгиб. Волосы ниспадали аккуратными волнами ниже плеч, а лёгкий макияж сделал мои ореховые глаза огромными на бледном лице. Даже туфли Louboutin были специфичны: десятисантиметровые шпильки на крайний случай могут послужить оружием.

— Как я выгляжу? — спросила я.

— Как донна, — Он выражал гордость и страх, пока жадно осматривал мой вид. — Как моя жена.

Стук прервал то, что он хотел сказать дальше. Вошла Бьянка, неся что-то, завёрнутое в чёрный шёлк. Моя падчерица двигалась с врождённой грацией, но в плечах виднелось напряжение, которого не было до монастыря.

— Я хочу, чтобы ты взяла это, — сказала она, разворачивая свёрток и являя взору богато украшенный кинжал. Лезвие зловеще блестело в свете, рукоять была инкрустирована перламутром и, похоже, настоящими изумрудами. Изысканное исполнение — это было не просто оружие, а произведение искусства, созданное для убийства.

— Это кинжал моей матери. Папа дал ей его для защиты, но... — Она тяжело сглотнула. — Она так и не воспользовалась им. Может быть, ты будешь храбрее, чем была она.

Подарок был отягощён принятием, признанием, семьёй. Я осторожно взяла его, закрепляя ножны в рукава пиджака. Лезвие скрепило кожу, словно обещание.

— Я верну его, — пообещала я.

— Верни себя, — поправила Бьянка, удивляя меня яростным объятием. В её руках чувствовалась сила, хоть и ещё остаточно действовали наркотики — Я только привыкла к мачехе. Не хочу искать новую.

Я обняла её в ответ, встречаясь глазами Маттео поверх плеча дочери. Любовь, которую я увидела там, перехватила моё дыхание. Как мы к этому пришли? Неделю назад я была обычной студенткой, пытающейся сбежать из этого мира.

Теперь я добровольно шла навстречу опасности, тренировками отца и доверием его дочери.

— Пора, — сказал Антонио из дверного проёма. — Сосед Елены сообщил о людях в её квартире.

Последний поцелуй для Маттео, последнее объятие для Бьянки и я последовала за Антонио. Mercedes летел сквозь манхэттенский трафик, как акула сквозь тёмную воду. Я обдумывала план во время поездки, замечая, как изменился город, в котором я прожила всю жизнь. Каждая тень может скрывать угрозу, каждое блестящее окно может скрывать прицел снайпера.

Неужели мой отец так и видел мир? Так Маттео видит его?

Дом Елены возвышался передо мной: сияющая башня из стали и стекла, которую я всегда считала островком безопасности. Сколько ночей я провела в её квартире, распивая вино и мечтая о собственной галерее? Сейчас лишь одно окно светилось на десятом этаже — маяк или ловушка, я не уверена.

— Помни, — сказал Антонио, когда мы заняли позицию, — приказ Босса — забрать Елену и уйти. Никаких бессмысленных рисков.

Я проверила оружие в последний раз: пистолет на плече, нож на щиколотке, запасной ствол прикреплён к бедру.

— Уточни, что значит бессмысленных? — спросила я.

Прозвучал мрачный смех.

— Просто постарайся вернуться невредимой. Он просто невыносимый, когда ты в опасности.

— Что, был уже опыт? — поддразнила я его.

— Я никогда не видел его таким, — Голос Антонио смягчился. — Даже с Софией.

Это сравнение должно было меня задеть, но не задело. Потому что теперь я понимаю: София его прошлое, она была его уроком доверия и предательства. А я? Я — его будущее. Та, которую он выбрал, так же, как и я выбрала его.

Мой телефон завибрировал от сообщения с неизвестного номера. От прикреплёного видео я застыла: Елену привязали к одному из дизайнерских обеденных стульев, её тушь размазана по её лицу. Нижняя губа разбита, на левой щеке темнеет синяк. Но её глаза... глаза свирепо блестели, несмотря на страх.

“Приезжай одна”, гласила подпись.“Или она умрёт, как твоя мать.”

Мои пальцы не дрожали, когда я печатала:“Поднимаюсь. Только тронь её и я покажу тебе чему научилась у Маттео ДеЛука.”

— Готова? — спросил Антонио, когда я вышла из машины.

Я думала о стратегиях Маттео, о яростном принятии Бьянки, о голосе отца, учившего меня стрелять. О Елене, которая оказалась в опасности только потому, что любила меня и осталась рядом, когда узнала правду обо мне.

— Готова.

В вестибюле было жутко тихо: не было ни швейцара на посту, ни входящих и выходящих жильцов. Мои каблуки цокали по мраморному полу, отполированному до зеркального блеска, звук отдавался эхом от стен, которые обычно гудели от элиты Манхэттена. От тишины волосы на затылке встали дыбом. Сколько людей Джонни за мной наблюдает? Сколько прицелов наведено на меня прямо сейчас?

Поездка на лифте дала мне время, чтобы сосредоточиться и стать той, кем мне нужно быть. Не художницей, не напуганной девушкой, вынужденной выйти замуж. А женой Маттео. Донной по праву.

Я поймала своё отражение в зеркальных стенах: чёрный костюм, идеальный макияж и глаза, которые увидели слишком много за слишком короткий срок.

Моя мать гордилась бы тем, как я выгляжу.

Мой отец гордился бы тем, почему я здесь.

Дверь Елены была слегка приоткрыта, когда я подошла. Запах её фирменного парфюма — Chanel № 5 — смешивался с чем-то металлическим, отчего желудок сжался. Кровь. Глубоко вздохнув, я шагнула в квартиру, которая годами была моим вторым домом.

Пространство превратилось в нечто

Он уже был не такой опрятный, как на моей свадьбе. Обвал в тоннеле оставил свой след: глубокий порез над глазом и то, как он держался за левую сторону. Но его улыбка блистала, как бритва, обещая красивое насилие.

— Белла, — с трудом произнесла Елена сквозь разбитые губы. Даже связанная и истекающая кровью, она сохраняла светскую выдержку. — Прости. Он сказал, что просто хочет поговорить, и я...

— Заткнись, — Джонни сильнее прижал пистолет к её виску. — Ну и ну. Художница стала солдатом. Кстати, мне нравится костюм. Ну прямо донна.

— Отпусти её, Джонни, — Я держала голос ровным, так, как слышала от Маттео бесчисленное количество раз. Словно обсуждала погоду, а не жизнь и смерть. — Она не имеет к этому отношения.

— О, имеет, — Его улыбка расширилась, обнажая слишком много зубов. — Видишь ли, я узнал кое-что о тебе, Белла ДеЛука. Ты не похожа на Софию — слабую, ведомую. Нет, ты гораздо интереснее. — Он обошёл кресло Елены, как акула, почуявшая кровь. — Ты действительно любишь его.

— Дело не в Маттео, — сказала я.

— Дело всегда в Маттео, — Джонни двинулся за стул Елены, используя её как щит. Умно. Он знал, что я не рискну попасть в неё. — Он забрал у меня всё. Территорию моей семьи, мой шанс на власть, даже Софию. А теперь? Теперь я заберу всё у него. Начиная с тебя.

— Ты уже пытался, — Я сделала осторожный шаг вперёд, фиксируя детали глазами художника, но с намерением убийцы. Расстояние до стула Елены. Направление пистолета Джонни. То, как его ранения влияли на равновесие. — Как тебе обвал тоннеля?

Его красивое лицо потемнело от ярости. Капля пота скатилась по виску, несмотря на нормальную температуру в квартире. Возможно, ломка. Кокаиновая зависимость семьи Калабрезе давно не секрет.

— Храбрая маленькая художница. Но ты совершила одну ошибку, — Пистолет сместился с Елены на меня, и я заметила, как его рука слегка дрожит. — Ты пришла одна.

Я встретилась с Еленой взглядом. Она едва заметно кивнула.

— Уверен? — спросила я.

Слова едва успели слететь с губ, как я начала действовать. Кинжал Софии скользнул в мою руку, словно был создан для неё и изумруды ловили свет, пока он летел. Глаза Джонни расширились на долю секунды, прежде чем лезвие вонзилось в его плечо — не смертельный удар, но этого достаточно, чтобы заставить его отшатнуться с проклятиямм.

— Давай! — закричала я и всё произошло одновременно.

Елена откинулась в сторону — точно как мы планировали, когда я поймала её взгляд, — как раз в тот момент, когда люди Маттео ворвались через окна и двери. Звук разбитого стекла пролился дождём, словно смертоносная музыка, но я не стояла на месте.

Люди Джонни материализовались из дверных проёмов и из-за мебели, их автоматы наполнили безупречную квартиру Елены оглушительным громом. Я нырнула за опрокинутый мраморный обеденный стол, как раз когда пули выбили осколки по его краю. Итальянский камень, которым Елена так гордилась, теперь стал моим щитом.

— Убейте всех! — Голос Джонни поднялся над стрельбой, напряжённый от боли и ярости. — Но шлюху ДеЛука оставьте мне!

Я рискнула выглянуть из-за края стола. Сквозь пороховой дым и летящие обломки я высчитала позиции: двое мужчин у кухни, ещё один возле ванной, сам Джонни использовал дизайнерский книжный шкаф Елены для прикрытия. Голос отца звучал в моей голове: “Рассматривай всё поле битвы, bella mia. Находи их слабые места».

Мужчина появился слева от меня, думая, что застал меня врасплох. Но меня учили лучшие. Я перекатилась, когда он выстрелил, а Louboutins нашли опору на залитом кровью мраморном полу Елены. Мой пистолет, казалось, вынулся сам, мышечная память взяла верх. Два выстрела — один в колено, другой в плечо. Не смертельно, но эффективно. Как учил меня Папа.

— Белла, ложись! — Голос Антонио прорезал хаос.

Я мгновенно упала, пули обстреляли место, где мгновения назад была моя голова. Ваза, которая, вероятно, стоила дороже моей старой машины, взорвалась прямо надо мной, осыпая хрусталём и розами. Запах любимых цветов Елены смешался с кордитом и кровью.

— Девчонку! — крикнул Джонни и я увидела, как двое его людей двинулись к Елене, всё ещё привязанной к опрокинутому стулу.

— Ни за что, — Я поднялась, стреляя и попала одному в бедро. Другой рухнул, когда выстрел Антонио попал ему в грудь. Но отвлечение дорого мне обошлось: Джонни воспользовался моментом, чтобы подобраться ближе.

Его кулак ударил мне в челюсть, заставляя отшатнуться. Пистолет вылетел из руки, скользя под импортный шведский диван Елены. Но мой отец учил меня не только стрелять — он учил меня драться. Я использовала спотыкание, как инерцию, оборачивая вес Джонни против него самого. Мой локоть нашёл его горло, когда я развернулась, выбивая воздух из его лёгких.

— Неплохо, маленькая художница, — прохрипел он, кровь из раны на плече заливала костюм от кутюр. — Но всё равно недостаточно.

Он снова ринулся на меня, но его замедляли ранения. Я видела, как он придерживает левый бок — повреждение от обвала в тоннеле, которое не успело зажить. Мой следующий удар ногой пришёлся по этому слабому месту, заставляя его согнуться. Но Джонни Калабрезе пережил слишком много, чтобы вот так легко умереть. Его рука сомкнулась вокруг моей лодыжки, выводя из равновесия.

Мы рухнули вместе, катясь по испорченному полу Елены, пока люди Маттео вступали в бой с последним подкреплением Джонни. Моя голова ударилась о что-то твёрдое — вероятно, о тот самый мраморный стол, который спас мою жизнь. Звёзды взорвались перед моими глазами, когда руки Джонни нашли мою шею.

— Я буду наслаждаться этим, — прорычал он, его красивое лицо исказилось ненавистью. — Заставлю его смотреть, как жизнь уходит из твоих красивых глаз. Прямо как и с Софией...

Имя мёртвой жены Маттео превратилось в бульканье. Потому что Джонни совершил ту же ошибку, что и другие: он недооценил меня. Запасной пистолет, прикреплённый к бедру, незаметно скользнул в руку. Дуло уперлось ему под подбородок, глаза расширялись от удивления.

— Я не София, — сказала я чётко, убедившись, что он слышит каждое слово. — И никогда не была Софией.

Выстрел отдался эхом в внезапно притихшей квартире. Тело Джонни безвольно упало

Но Елена жива. И это единственное, что имеет значение. Я бросилась к ней.

— Я с тобой, — успокаивала я, пока возилась с путами, мои пальцы ни капли не дрожали, несмотря на происходящее. Пластиковые стяжки врезались в запястья, оставляя ярко-красные следы, отчего гнев горячо вскипел в моей груди. — Ты в безопасности, Эл. Я с тобой.

— Босс ждёт, — сказал Антонио, его голос прорезал тишину после битвы. Стрельба прекратилась, остался только хрустальный звук оседающего разбитого стекла и тихие всхлипы Елены. Едкий запах кордита тяжело висел в воздухе, смешиваясь с пролитыми духами из разбитой коллекции и медным привкусом крови.

Я посмотрела на него снизу, стоя на коленях рядом с Еленой, мой дизайнерский костюм был испорчен кровью и пороховым нагаром. Тело Джонни лежало в нескольких футах, его красивые черты навечно застыли в последнем моменте удивления. Мои руки должны были дрожать после того, как я лишила жизни человека, но они оставались твёрдыми, когда я держала свою лучшую подругу.

— Скажи моему мужу, что угроза устранена. Навсегда.

— А ты? — Осторожный вопрос.

Я коснулась царапины на руке, куда попала его последняя пуля. Рана жгла, но адреналин, всё ещё циркулирующий по моей крови, притуплял боль до фонового шума.

— Скажи ему, что его жена и друг едут домой. Туда, где нам самое место.

Осторожно поднявшись, я осмотрела масштаб разрушений вокруг, пока Антонио передавал сообщение. Кровь — часть Джонни, часть его людей, часть моя — пачкала шведскую мебель и итальянский мрамор. Это было её святилище, её побег от нашего мира, а теперь она ещё одна жертва жизни, в которой я родилась. Жизни, от которой я, наконец, перестала убегать.

— Мне так жаль, — прошептала я ей в волосы, помогая встать. Моё тело болело от борьбы, но я игнориррвала боль. — Это всё моя вина.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и, несмотря на разбитую губу и испачканные тушью щёки, несмотря на то, что она видела, как я убила человека в её гостиной, я увидела в её глазах решимость.

— Не смей извиняться. Ты пришла за мной. Ты спасла меня.

— Как всегда, — Мой голос слегка дрогнул, когда я поддержала её на нетвёрдых ногах. — Это то, что делает семья.

Потому что именно в этом всегда смысл: в принадлежности. В поиске себя не только в мире Маттео, но и в самой себе. В том, чтобы стать не той, кем меня принуждали быть, а той, кем я сама выбрала. Осознавая, что иногда самое прекрасное рождается из разрушения. Иногда самые важные решения принимаются в моменты жестокости.

Сирены завыли вдали, когда команда Антонио приступила к уборке. К тому времени, как прибудет полиция, они найдут лишь неудачное ограбление, но никаких подозреваемых. Елена будет надёжно спрятана в поместье, пока мы не убедимся, что других угроз не осталось. А я...

Я выбираю это. Эту семью, эту жизнь, эту любовь. Тяжесть пистолета на плече, кинжал, извлечённый из трупа Джонни, обручальное кольцо, которое теперь значит гораздо больше, чем неделю назад.

Я выбираю быть и художницей, и донной, созидателем и разрушителем, женой и воином.

Как бы там ни было, пока смерть не разлучит нас.

Уходя из квартиры Елены, я отправила мужу одно сообщение:Едем домой. Все мы.

Его ответ пришёл сразу же:Поторопись. Некоторые из нас не умеют ждать.

Я улыбнулась, несмотря на обстоятельства, потому что услышала то, что он не сказал. Он любит меня. Он доверяет мне. Он гордится мной.

И это стоит каждой капли крови, каждого трудного выбора, каждого шага в эту опасную новую жизнь, которую мы строим вместе.

И каждая пуля — наш шаг в будущее.

Глава 25. Маттео

Я расхаживал по кабинету, словно загнанный хищник, каждый шаг посылая свежие волны боли в раненое плечо. На мониторе безопасности видно, как три чёрных SUV приближаются к воротам особняка, но я не мог дышать нормально, пока не увижу её. Пока не коснусь её, обниму, пойму, что она настоящая, целая и живая.

— Она сделала это, — сказала Бьянка со своего места на столе, наблюдая за трансляцией с напускной небрежностью. Но я видел, как её пальцы вцепились в край, выдавая напряжение. — Конечно, сделала.

— Конечно, — отозвался я, но мои руки сжались, когда нахлынули воспоминания: сломленное тело Софии, закрытый гроб Джованни, фотографии с места преступления Шер Руссо. Я потерял слишком много, похоронил слишком многих, чтобы расслабляться. Мысль о Белле, в одиночку противостоящей Джонни, даже с командой Антонио, вызывала первобытную ярость в моей груди.

Дверь кабинета открылась, и внезапно она оказалась здесь: живая, яростная и моя. Но вид её заставил мою кровь вскипеть: её элегантный костюм был забрызган кровью и пороховым нагаром, челюсть темнела от того, что скоро станет внушительным синяком. Порез над бровью всё ещё кровоточил, а то, как она стояла, говорило о других травмах, которые она пыталась скрыть.

Она помогла Елене добраться до медицинского кабинета, проинструктировала охрану, организовала уборку — во всём донна. Но когда её глаза встретились с моими, она была просто моей женой, моим спасением, моим сердцем в её руках.

— Джонни? — спросил я, хотя Антонио уже доложил. Мне нужно было услышать это от неё.

— Мёртв, — Она подошла ко мне и я притянул её своей здоровой рукой, вдыхая её запах сквозь порох и кровь. Жасмин, краска и жизнь. — Он больше не будет угрожать нашей семье.

Наша семья... Слова всё ещё вызывали тепло в моей груди, особенно когда Бьянка соскользнула со стола, чтобы присоединиться к нашим объятиям. Моя дочь, которая когда-то ненавидела даже саму идею этого брака, теперь идеально вписывалась в наш невероятный круг.

— Елена отдыхает, — продолжила Белла, одной рукой обнимая каждого из нас. Голос её был твёрд, но я чувствовал, как по её телу пробегает лёгкая дрожь: начинался адреналиновый спад. — Доктор говорит, она будет в порядке — в основном ушибы и шок. Она хочет помочь, доказать свою преданность.

— Она уже доказала, — заметила Бьянка, и я услышал восхищение в голосе дочери. — Тем, что выжила. Тем, что не сломалась под пытками Джонни.

Я почувствовал, как Белла напряглась при слове «пытки», но лишь

— Ей понадобится защита. Семья Калабрезе не оставит смерть Джонни просто так.

— Пусть, — Улыбка Бьянки была чистой опасностью и на мгновение моя грудь сжалась от того, как сильно она похожа на меня. — Мы защищаем своих.

— Говоря о защите, — Я усадил Беллу в кресло, игнорируя её протесты, пока осматривал её раны. Каждая отметина на её прекрасной коже вызывала нарастающий гнев в моей груди. Что кто-то осмелился коснуться её, причинить ей боль... — Ты ранена.

— Немного поцарапалась, — Но она не остановила меня, когда я нежно прикоснулся к её челюсти, её виску, где кровь слипла волосы. Её рука поднялась к моей груди. — Твоё плечо снова кровоточит.

Я взглянул вниз, чтобы увидеть красное пятно, проступающее сквозь рубашку.

— Оно того стоит.

— Стоит чего?

— Того, чтобы держать тебя в объятиях, — Я обхватил её лицо своей здоровой рукой, осторожно касаясь ушибов. Мой большой палец обвёл её нижнюю губу, и я почувствовал, как её дыхание замерло. — Смотреть, как ты возвращаешься ко мне.

— Всегда, — прошептала она, прислоняясь к моей руке. Глаза её смотрели в мои, полные того, что мы всё ещё учились произносить. — Я всегда буду возвращаться к тебе.

Бьянка издала преувеличенный звук тошноты.

— И это мой сигнал проверить, как там Елена. Постарайтесь не зачать никаких братьев и сестёр, пока меня нет.

Она выскользнула прежде, чем кто-либо из нас успел ответить, но в её поддразнивании не было злобы. Наоборот, в нём была привязанность — принятие того, как много изменилось за неделю.

Оставшись одни, я поднял Беллу на ноги, нуждаясь в её близости. Вид её травм вызвал что-то в моей груди.

— Ты могла умереть сегодня.

— Ты тоже мог, в монастыре, — Её пальцы работали с пуговицами моей рубашки с отточенной грацией, проверяя мою рану осторожными руками. Прикосновение её кожи к моей посылало электричество по телу, несмотря на гнев, несмотря на страх. — Бьянка тоже могла. Это то, кто мы, такова наша жизнь.

— И ты согласна? С той жизнью, к которой тебя принудили?

— Меня не принуждали, — Она посмотрела в мои глаза твёрдо, и убеждённость в её взгляде поражала. — Ты дал мне выбор в тот день в твоём кабинете, помнишь? Я выбрала это. Выбрала тебя.

— Из-за желаний твоего отца...

— Потому что что-то во мне тянулось к чему-то в тебе, — Её пальцы обвели мою грудь над сердцем, оставляя за собой след. — То же самое, что заставило тебя присматривать за мной, что заставило тебя выбрать Бьянку превыше всего, что заставило тебя довериться мне, чтобы я сама разобралась с Джонни.

Я поймал её руку, прижимая сильнее к своей груди, чтобы она почувствовала моё сердцебиение — ритм, который существовал только для неё.

— Когда ты успела стать такой мудрой,piccola?

— Где-то между произнесением «согласна» и метанием ножа твоей мёртвой жены в плечо Джонни Калабрезе, — Её улыбка стала порочной, хотя и растянула разбитую губу. — Кстати, твоя дочь подарила мне прекрасный свадебный подарок.

— Наша дочь, — поправил я, наблюдая, как удовольствие мелькает на её лице при этих словах. Несмотря на травмы, несмотря на кровь, всё ещё пачкающую её одежду, она была самым прекрасным, что я когда-либо видел. — И ты более чем заслужила своё место в этой семье.

— Неужели? — Она приподнялась на цыпочки, губы коснулись моих с изысканной мягкостью. — Может быть, ты покажешь мне, что это за место.

Рычание вырвалось, когда я притянул её вплотную к себе, игнорируя протест плеча. Держать её в объятиях, живую, яростную и мою, стоило каждой травмы.

— Осторожнее со своими желаниями, жена.

— Почему? — Её руки скользнули в мои волосы, ногти слегка поцарапали кожу так, что жар скопился в животе. — Боишься, что не справишься?

Вместо ответа я накрыл её рот своим. Поцелуй отличался от наших прежних: глубокий и уверенный, но мучительно нежный. Она ответила мне с чувством, зубы прикусили мою нижнюю губу так, что я застонал. Её вкус — чай, медь и что-то уникально Беллино — заставил голову кружиться.

— Нам нужно проверить твоё плечо, — задыхаясь, прошептала она, когда мы оторвались, но руки продолжали исследовать мою грудь.

— Позже, — Я уже отступил, увлекая её к двери, соединяющей кабинет с комнатой. Каждый шаг ощущался как возвращение домой. — Прямо сейчас мне нужно показать моей жене, где именно её место.

— И где же это?

Я остановился, изучая её лицо: раскрасневшееся от желания, но всё ещё смотрящее теми глазами, которые видели слишком много, понимали слишком хорошо. Даже с ушибленной челюстью и волосами, слипшимися от крови, она была самым прекрасным, что я когда-либо видел.

— Здесь, — просто сказал я. — Со мной. С нашей семьёй. Так долго, как ты захочешь, чтобы это было твоими.

Её улыбка просияла, несмотря на разбитую губу.

— Пока смерть не разлучит нас?

— Даже дольше,piccola, — Мой голос надломился, слова огрубели от всех чувств, которые я не смог выразить. Я поцеловал её снова, вливая в поцелуй всё, что не мог сказать. Страх от того, что почти потерял её, гордость за её силу и любовь, которую я думал, никогда не почувствую вновь. Мой большой палец коснулся мягкого изгиба её челюсти, стараясь не давить сильно на ушибленное место.

Она ответила с тем же пылом, руки сжались на моей рубашке, словно она боялась, что я исчезну, если она отпустит. Когда мы расстались, она прислонилась лбом к моему, с тёплым дыханием на моих губах.

— Пойдём, — пробормотал я, скользя рукой по талии, чтобы провести её в спальню. Шаг за шагом мы вошли внутрь, где послеполуденное солнце лилось сквозь окна от пола до потолка. Золотой свет омывал всё теплом, ловя блики на её волосах и коже, делая её похожей на нечто божественное. Я хотел поклоняться каждому сантиметру её тела, но сначала...

— Дай мне обработать это, — пробормотал я, доставая аптечку, которая теперь есть в каждой комнате. Её глаза следили за мной, пока я обрабатывал её раны: порез над бровью, разбитую губу, синяк, темнеющий на челюсти. Каждая отметина вызывала нарастающий гнев в моей груди, но я оставался нежен.

Её глаза не отрывались от моих, наблюдая за каждым моим движением со смесью доверия и тихой страсти. Я добрался до разбитой губы, промокая её влажной тканью. Её дыхание замерло, когда я коснулся уголка рта и я замер, думая, что сделал ей больно.

— Я в порядке, — прошептала она,

Я кивнул, возобновляя работу, но с каждым новым синяком и ссадиной, поднималась острая волна гнева в груди. Когда я дошёл до темно-фиолетового синяка, омрачающего её челюсть, я замер, а пальцы задрожали. Она положила свою руку поверх моей, заземляя меня.

— Всё в порядке, — тихо сказала она. — Я здесь.

— Твоя очередь, — сказала она, когда я закончил, помогая мне снять рубашку. Её пальцы обвели края моей повязки с точностью художника. — Мы та ещё парочка.

— Так и есть, — Я поймал её руку, прижимая её к своему сердцу. — Моя храбрая, красивая, невероятная жена.

— Твоя жена, — повторила она, притягивая меня для пламенного поцелуя. — Покажи мне, что это значит.

Я не медлил. Мои руки нашли пуговицы её жакета, расстёгивая их одну за другой. Дизайнерская ткань испачкалась кровью, как мрачное напоминание обо всём, что мы пережили. И когда жакет упал, я сосредоточился только на ней — на мягких изгибах её тела, золотом сиянии её кожи в солнечном свете. Её блузка последовала за ним, соскользнув с плеч, чтобы открыть больше синяков, больше следов битвы, которую она пережила. Каждая травма была напоминанием о том, как близок я был к потере её, но каждый вздох, каждое биение сердца доказывало, что она здесь, живая, моя. Когда она, наконец, обнажилась подо мной, я поклонялся ей губами и руками, шёпотом преданности на итальянском.

— Каждая отметина, — пробормотал я, касаясь губами тёмного синяка, расцветающего на её ключице, — доказательство твоей силы.

Её дыхание прервалось и руки потянулись к моему ремню, пальцы ловко справились с пряжкой. В её движениях не было колебаний, только тихая решимость, когда она освободила кожу и отложила ремень в сторону. Когда она посмотрела на меня, её глаза светились.

— Твоя очередь, — сказала она снова, на этот раз с намёком на вызов.

Я позволил ей стянуть мои брюки, ткань собралась у моих ног, когда она откинулась назад, чтобы осмотреть меня. Её руки не бездействовали, изучая мою кожу, словно запоминая меня для картины. Каждое прикосновение оставляло за собой огонь, строя между нами нечто одновременно нежное и опустошающее.

Когда она откинулась на подушки, я приблизился. Мои руки скользнули по её бокам, пальцы зацепились за пояс брюк. Я стянул их вниз, сантиметр за сантиметром, пока она не осталась обнажена подо мной. От её красоты перехватило дыхание.

Я прокладывал поцелуи вдоль её тела, начиная с ключицы и продвигаясь ниже. Руки ласкали каждый изгиб, каждую впадину, узнавая её заново. Её кожа была мягкой под моими ладонями, тёплой и живой, и я не мог перестать бормотать нежные слова на итальянском: похвалу, молитвы, признания в любви.

—Ti amo, — шепнул я ей в шею, пробуя на вкус её пульс. —Ti amo, tesoro mio.

Я люблю тебя, моё сокровище.

Её руки запутались в моих волосах, ногти царапали мою голову, пока она выгибалась подо мной. Её тело отвечало на каждый поцелуй, каждое прикосновение, дыхание учащалось. Когда её голос сорвался на шёпот: — Покажи мне, — я не смог больше удерживать крупицы контроля.

Я скользнул вверх по её телу, захватывая губы в нетерпеливом и глубоком поцелуе. Когда я наконец соединил наши тела, эта связь ощущалась как возвращение домой. Мы двигались вместе, захватывая каждое ощущение, каждое разделённое дыхание. Это было иначе, чем в наши прежние разы: менее отчаянно, более нежно. Празднование жизни, любви и принадлежности. Её руки запутались в моих волосах, пока я поклонялся ей губами и языком, изучая каждый звук, который она издавала, каждое движение.

Её разрядка нарастала медленно, прекрасно, пока она не рассыпалась подо мной, шепча моё имя, как молитву. Вид её — раскрасневшейся и идеальной, доверяющей мне своё удовольствие — увёл меня за грань вслед за ней. Мой лоб покоился на её лбу, пока мы оба дрожали от послевкусия. На мгновение мир сузился до нас двоих, до этого момента, до любви.

После я крепко обнял её, пока наши сердца замедляли ритм. Садящееся солнце окрашивало нашу комнату в оттенки золота и багрянца, но всё, что я видел — это она: моё спасение, моё будущее, моё сердце.

Стук прервал нас — Антонио с новостями о реакции семьи Калабрезе на смерть Джонни, о заявлении Елены, о тысяче вещей, которые требовали нашего внимания.

Но сейчас я просто крепко обнял свою жену, чувствуя её сердцебиение. Потому что теперь у нас есть время. Время любить, исцеляться, строить нечто более сильное, чем кровь, долг или брак по договорённости.

У нас есть вечность.

И вечность, как я понял, — это только начало.

Глава 26. Белла

Через четыре недели после смерти Джонни я стояла посреди студии в особняке, изучая свою последнюю работу. Холст возвышался надо мной: два метра эмоций, вылитых маслом на лён. В центре из водоворота тьмы и света возникали три фигуры — мужчина, женщина и девушка, их черты скорее угадывались, чем чётко различались. Я использовала каждый оттенок синего и чёрного в своей коллекции, накладывая слои теней, которые, казалось, задышали. Золотая фольга ловила свет там, где он прорывался сквозь темноту, словно надежда, рождающаяся из хаоса. Защитная поза мужчины, протянутая рука женщины, поднятый подбородок девушки — семья, защита, принадлежность — все темы, которые поглотили меня с того дня в кабинете Маттео.

Кисть выскользнула из моих перепачканных краской пальцев, когда накатила волна головокружения. Я слишком долго работала голодная, потерявшись в потоке творчества. Я прислонилась к рабочему столу, глубоко вздохнув. Знакомый запах скипидара и масла, который обычно успокаивал, теперь был просто невыносим.

— Эта отличается от твоих других работ.

Я повернулась и увидела Елену в дверном проёме. Она выглядит лучше, хоть в глазах ещё и таились тени. Синяки на её лице поблекли до жёлтых оттенков, но я замечала, как она всё ещё вздрагивает от резких движений. Её дизайнерское платье было, как всегда, идеальным — чёрное от Chanel, которое делало её ещё стройнее, чем обычно, — но она стояла теперь иначе. Осторожнее. Осознаннее.

Как выжившая, а не жертва.

— Это хорошо или плохо? — спросила я, вытирая краску с рук испачканной тряпкой. Некоторые привычки слишком трудно искоренить, даже будучи донной.

— Сильно отличается, — Она подошла ближе, изучая картину глазами куратора. Её рука очертила воздух возле холста, следуя за стремительными линиями золота сквозь тьму. — Меньше скрытности, больше правды. Прям, как и ты.

Я улыбнулась, вспоминая наш разговор всего несколько недель назад о том, чтобы

— Миссис ДеЛука? — В дверном проёме появилась Мария, серебристые волосы аккуратно уложены на затылке, а накрахмаленная униформа резко контрастировала с моим растрёпанным видом. Тёплые глаза экономки выражали смесь привязанности и беспокойства, когда она осматрела меня. — Мистер ДеЛука ждёт вас в своём кабинете. Прибыли представители семьи Калабрезе.

Я обменялась взглядом с Еленой. Эта встреча должна решить — смерть Джонни привела к войне или миру; примет его семья доказательства его преступлений или будет жаждать мести.

— Мне следует переодеться, — сказала я, глядя на свою одежду. Краска пачкала мои любимые джинсы и объёмный свитер Маттео, украденный из гардероба сегодня утром.

— Нет, — Голос Елены нёс строгость, которую я никогда раньше не слышала. — Пусть они увидят тебя именно такой, какая ты есть. Художницей, которая стала донной. Женщиной, которая убила их наследника, чтобы защитить семью.

Понимание возникло между нами, когда я кивнула. Следуя за Марией по коридорам особняка, я вдыхала знакомые запахи: кожа и полироль для дерева, свежие цветы из оранжереи, следы одеколона Маттео. Дверь его кабинета приоткрылась и моё сердце каждый раз замирало, стоило увидеть его за столом.

Мой муж выглядел сегодня истинным доном в угольном костюме Brioni, подчёркивающем широкие плечи. Его волосы были идеально уложены, несмотря на то, что он иногда запускал в них руку, когда нервничал, а серебро на висках ловило послеполуденный свет. Он перестал щадить своё раненое плечо, хотя я знала, что оно всё ещё болит сильнее, чем он признаёт.

Бьянка стояла по его правую руку — точно его дочь, независимо от кровных связей. Она сменила повседневный стиль на тёмно-синее платье-футляр, выглядя старше своих семнадцати. Тёмные волосы были элегантно заколоты, подчёркивая скулы, которые были точным отражением отцовских. Последние четыре недели изменили и девушку — теперь она держалась прямо, увереннее ощущая своё место в нашей семье.

Они оба подняли головы, когда я вошла, и на их лицах промелькнуло выражение гордости. Елена была права: в этом была сила, в том, чтобы быть именно тем, кто я есть. Пусть семья Калабрезе видит краску под моими ногтями, — творческий дух, отличающий меня от их безупречных светских жён.

— Дон Калабрезе, — поприветствовал Маттео пожилого мужчину, сидевшего напротив. — Вы, конечно, помните мою жену.

Глаза дона сузились, осматривая мой забрызганный краской вид, но он поднялся с уважением. Он был элегантно одет в костюм от итальянских мастеров, серебристые волосы безупречно уложены. Но в тёмных глазах таилось что-то хищное, слишком напоминающее мне Джонни.

— Миссис ДеЛука, — Голос дона нёс в себе десятилетия власти и угрозы, обёрнутые в вежливость. — Мои соболезнования по поводу потери вашей матери.

— И мои — по поводу вашего сына, — ровно ответила я, становясь по левую руку от Маттео. Я поймала движение за спиной дона: Энтони Калабрезе, племянник Джонни, тихо стоял, наблюдая. Он был моложе, чем я ожидала, лет двадцати пяти, с приятной внешностью и утончённостью, которой не хватало его дяде. — Впрочем, мы оба понимаем, что поступки Джонни не оставляли другого выбора.

— Разве? — Улыбка дона была холодной, змеиной. — Сын мёртв, наследник семьи потерян... Кое-кто может счесть, что это требует возмездия. — Угроза повисла в воздухе, словно дым, делая знакомый запах кабинета Маттео — кожи, сандала и власти — угнетающим.

— Кое-кто, возможно, — согласился Маттео, его тон был полон смертельного спокойствия, что заставляло умных людей дрожать. — Но другие могут принять во внимание доказательства, которые мы собрали в монастыре. Медицинские записи, показывающие склонность вашего сына к насилию над жёнами. Видеозапись его нападения на невинную организатора мероприятий.

Я почувствовала, как Бьянка напряглась, когда Елена тихо вошла, занимая своё место у двери. Глаза дона следили за её движениями, как змея, отмечая бледнеющие синяки на лице. Но именно реакция Энтони привлекла моё внимание: лёгкое смягчение черт, то, как его руки сжались, словно он боролся с желанием потянуться к ней.

— Джонни был... сложным человеком, — признал Дон Калабрезе наконец. Его ухоженные пальцы отбивали ритм по подлокотнику кресла. — Но он был моей кровью.

— Кровь — это не всё, — вступила Бьянка, подбородок поднят с присущей ей дерзостью. — Семья — это те, кого мы выбираем. Те, кто выбирает нас.

Что-то изменилось во взгляде дона, пока он изучал нас — невероятную семейную ячейку, выкованную в огне и сознательном выборе, а не в генетике. Его взгляд задержался на Бьянке, и я поняла, что он слышал о её кровном происхождении. Солнечный свет словил его перстень, когда он задумчиво погладил подбородок.

— Возможно, — сказал он медленно, — настало время для новых альянсов. Мой внук, Энтони, займёт место наследника. Он немного старше вашей дочери, но через несколько лет...

— Нет, — Голос Маттео не терпел возражений. Мышца на его челюсти дёрнулась — единственный признак того, как близко он к насилию. — Бьянка выберет свою судьбу сама. Свою семью — тоже.

Дон склонил голову, но я уловила хитрость в его глазах. Они напоминали акулу: холодные, древние, медлительные.

— Конечно. Тогда, возможно, мы обсудим другие возможности. Соглашения по территориям, деловые партнёрства...

Переговоры продолжались, тонкие угрозы завернулись в вежливость, столь же дорогую, как их костюмы. Я наблюдала за всем: играми власти, осторожными словами, тем, как Маттео удавалось обеспечить мир, не уступая ничего по-настоящему ценного. Каждое движение в этой комнате было хореографией, смертельным танцем, где один неверный шаг мог начать войну.

Движение у двери привлекло моё внимание. Елена незаметно вышла, но я увидела, как она обменялась взглядом с Энтони Калабрезе. Жар в этом взгляде, едва скрываемое влечение, вызвали в моём животе знакомое волнение. Сколько раз история повторится?

— Мы достигли понимания, — сказал Дон Калабрезе, поднимаясь с той хищной грацией, от которой моя кожа покрывалась мурашками. Его глаза окинули нас в последний раз, задержавшись на Бьянке на долю секунды дольше, чем следовало. — Хотя знайте, у семьи Калабрезе долгая память. И ещё более дальнее влияние.

— Как и у нас, — ответил Маттео, его голос нёс ту смертоносную мягкость, которая заставляла замирать даже закалённых убийц. — Я полагаю, вы вспомните это, когда будете обсуждать будущие... договорённости.

Угроза повисла между ними, словно дым. Энтони шагнул вперёд, предлагая руку своему деду. В этот момент семейное сходство стало поразительным: те

— Скажите, миссис ДеЛука, — внезапно сказал дон, с холодной улыбкой. — Вы всё ещё рисуете? Я слышал, вы... талантливы. Будет очень жаль, если что-то помешает такому... утончённому занятию.

Слова запустили ледяную дрожь по моим венам. Он напомнил нам, что они наблюдали, собирали информацию, изучали наши маршруты и уязвимые места. Рука Маттео нашла мою, и сжала, пока Антонио провожал гостей.

Как только они ушли, напряжение покинуло комнату, словно физическая субстанция. Бьянка рухнула на кожаный диван, сбрасывая туфли.

— Ну, это было ужасно.

— Ты молодец, — сказал ей Маттео, гордость ярко слышалась в его голосе, когда он направился к барной тележке. Хрустальный графин отразил свет, когда он налил на три пальца скотча. — Отстояла свою позицию относительно личного выбора.

— Да уж, — Она бросила мне взгляд, наполовину благодарный, наполовину лукавый. — Я училась у лучших. После того, как Белла одолела Джонни, а не дала себя прогнуть — ну, это помогает расставить приоритеты.

Я подошла к столу Маттео, нуждаясь в комфорте. В комнате всё ещё витал запах его одеколона, смешанный с ароматом кожи и выдержанного дерева. Взгляд снова зацепился за ту отвёрнутую фоторамку: молодой Маттео с рукой отца на плече, жест, который всегда почему-то казался мне неправильным.

Теперь я понимала, почему он держит снимок отвёрнутым, почему тень Джузеппе до сих пор омрачает даже наши самые светлые моменты.

— Они следят за нами, — сказала я, присев на край стола. — Судя по комментарию о моей картине, следят уже давно.

— Пусть следят, — Голос Бьянки нёс ту самую сталь ДеЛука. — Теперь мы защищаем своих.

— Говоря о защите, — Маттео протянул мне стакан воды вместо скотча — он заметил, что я не пила в последнее время. Этот жест вызвал трепет в моём сердце. — Тот взгляд между Еленой и Энтони...

— Елена сильнее, чем была моя мама, — заметила Бьянка, накручивая прядь тёмных волос на палец — жест, столь похожий на отца, что у меня сжалась грудь. — А Энтони кажется... не таким, как Джонни.

— Всё равно, — Челюсть Маттео сжалась. — Мы наблюдаем. Мы ждём. Мы защищаем.

— Всегда, — Бьянка встала, поправляя платье. — А теперь, если вы меня извините, у меня свидание по FaceTime с Софи Мартинес. — Увидев наши поднятые брови, она добавила: — Что? Даме нужны и нормальные друзья. Даже принцессам мафии.

Она поцеловала нас обоих в щёку, прежде чем уйти, её дизайнерские каблуки зацокали по паркету. Звук стих, оставляя нас наедине в сгущающихся сумерках.

Заходящее солнце окрашивало его кабинет в оттенки золота и багрянца, превращая пространство в нечто из картины Возрождения. Свет ловил блики на его перстне, пока он подходил к столу, чтобы встать позади него — могущественный дон, если бы не его глаза, которые смягчались, встречаясь с моими.

— Ты тоже это видела? — спросил он, притягивая меня на колени. Его одеколон окутал меня и на мгновение мне пришлось бороться с волной тошноты, не связанной со стрессом.

— Елена и Энтони? — Я провела пальцем по шраму на его плече сквозь рубашку, вспоминая, как близка была к потере. — Да. История повторяется?

— Нет, — Он поймал мою руку, прижимая поцелуй к ладони, что послало электричество по телу. — Потому что на этот раз мы на опыте. На этот раз мы защищаем своих.

— Говоря о своих... — Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и положила его руку на мой всё ещё плоский живот. — Возможно, нам понадобится освободить ту комнату рядом с Бьянкой.

Я почувствовала, как он замер подо мной.

— Белла? — Он едва дышал.

— У меня задержка, — Я встретилась с его глазами, видя в них свою собственную смесь страха и надежды. — И доктор подтвердил сегодня утром. Шесть недель.

— Со дня нашей свадьбы, — выдохнул он, рука его собственнически легла на живот. На мгновение что-то тёмное промелькнуло на его лице — старые страхи, старые раны, — я только начинала его понимать. Я видела, как он взглянул на отвёрнутую фотографию отца, затем снова на меня. Его рука слегка задрожала на моём теле.

— Поговори со мной, — прошептала я, обхватив его лицо своими ладонями. — О чём ты думаешь?

— Я думаю... — Голос его был грубым от эмоций. — Я думаю о том, как ужасно боюсь стать им. О том, что подведу этого ребёнка, как отец подвёл меня.

— Не подведёшь, — Я прижалась лбом к его лбу. — Ты совсем не похож на Джузеппе. Посмотри, как ты ведёшь себя с Бьянкой: как ты защищаешь её, поддерживаешь, позволяешь ей выбирать свой путь.

— Ребёнок, — прошептал он у моих губ, и изумление прорвалось сквозь страх. — Наш ребёнок. — Его вторая рука скользнула в мои волосы, обнимая голову, словно я была чем-то драгоценным. — Ты уверена?

Я кивнула, наблюдая, как радость наконец отгоняет тени в его глазах.

— Я знаю, что мало времени прошло, и после всего, что произошло...

Он оборвал меня жарким поцелуем. Когда мы отстранились, я увидела на его лице всё: затаённый страх перед влиянием отца, яростный защитный инстинкт, который уже нарастал, и под всем этим — глубокую, ошеломляющую любовь, от которой заныло моё сердце.

— Ты понимаешь, что это значит? — пробормотал он, обеими руками обнимая мой живот. — Больше никаких перестрелок. Никакого одиночного противостояния убийцам.

Я рассмеялась, несмотря на слёзы, наворачивающиеся на глаза.

— Я и так не планировала делать это постоянно.

— Хорошо, — Он поцеловал меня снова, нежнее на этот раз. — Потому что вы оба должны быть в безопасности. Вы все должны быть в безопасности.

— Ты счастлив? — Живот мой сжался, но это не имело отношения к токсикозу.

— Напуган до смерти, — поправил он, прижимая меня ближе. — Но да, piccola. Чертовски счастлив.

Мы замерли так на мгновение: его рука защитно лежала на нашем ребёнке, моя голова покоилась под его подбородком. За окном солнце садилось над нашей империей — империей, построенной на крови и жертвах, но питающейся выбором и любовью.

— Мы должны рассказать Бьянке, — сказала я наконец. — Прежде чем кто-либо узнает.

— Вместе?

Я улыбнулась, вспоминая все разы, когда это слово спасало нас. Все разы, когда оно балансировало нас между выживанием и разрушением. Между страхом и надеждой. Между долгом и любовью.

— Вместе.

Потому что вот кто мы теперь: невероятная семья, созданная из-за опасности, но сохранённая выбором. Художница и дон, дочь и наследница,

Вместе.Навсегда.

И через восемь месяцев наша семья пополнится ещё одним выбором, ещё одной любовью, ещё одним шансом доказать, что не кровь делает семьей.

А любовь.

Глава 27. Маттео

Я не мог перестать касаться жены. Даже сейчас, спустя несколько часов после её признания, ладонь сама находила путь к пока ещё плоскому животу, когда мы лежали в постели. Белла свернулась у меня на груди; дыхание ровное, но она не спала — я понимал это по тому, как пальцы рассеянно выводили узоры на моей коже, по лёгкому напряжению в плечах, говорившему о том, как скачут её мысли.

Ребёнок. Эта мысль снова взбодрила, как физический толчок: ужас и радость. Я расправил ладонь шире на животе, словно уже мог почувствовать крошечную жизнь, которую мы создали. Шесть недель. С нашей брачной ночи. С тех пор, как всё изменилось.

Всплыли воспоминания о другой беременности — София, едва ли семнадцатилетняя и досмерти перепуганная, когда пришла ко мне. Обстоятельства зачатия Бьянки остались тёмным пятнои в моей памяти, но с того момента, как я согласился жениться на Софии, признать ребёнка своим, ничто не имело значения. Кровь, ДНК, шёпот за спиной — всё это меркло перед яростной любовью, охватившей сердце, когда я впервые взял дочь на руки.

Я помнил каждую деталь того дня: тяжесть крошечного тельца в руках, то, как пальчики обхватили мои с удивительной силой, то, как она перестала плакать, стоило мне её прижать. София была слишком накачана лекарствами, чтобы держать её, но я стоял на страже у той больничной люльки три дня подряд, бросая вызов любому, кто посмел бы усомниться в моих правах на это совершенное создание, ставшее всем моим миром.

Теперь, семнадцать лет спустя, мне предстояло пережить это снова. Но на этот раз с женщиной, которую я по-настоящему люблю, в браке, построенном на выборе, а не на обязательствах. В этот раз всё иначе.

Если только...

Непрошеные мрачные мысли прокрались в сознание. Голос Джузеппе эхом отдался в голове:«Дети — это слабость, мальчик. То, что враги используют против тебя». Я помнил, как наблюдал за ним, расхаживающим по больничному коридору, когда родилась Бьянка, холодный расчёт, когда он изучал её черты, выискивая то, что я отказывался видеть.

Рука инстинктивно сжалась вокруг Беллы. Нет. Этот ребёнок никогда не узнает страха, манипуляций. Этот малыш родится в любви, под защитой, в семье, которая выбирает друг друга каждый день.

И всё же... образ беременной и уязвимой Беллы поселил холод внутри. Беременная донна — главная мишень, способ надавить на дона, поставить даже самого могущественного на колени. Нужно усилить охрану, возможно, ускорить подготовку виллы в Тоскане. Где-то в безопасности, вдали от нью-йоркской политики и вендетт.

— Она будет счастлива, — пробормотал я у виска Беллы, вдыхая её знакомый аромат. — Как только пройдёт шок.

— Думаешь? — Белла повернулась, чтобы посмотреть на меня и даже в тусклом свете перехватило дыхание. Тёмные волосы рассыпались по моей груди, словно чернила, а глаза художника изучали лицо с привычной проницательностью. — Всё слишком резко изменилось. Весь её мир перевернулся за семь недель. А теперь...

— А теперь это что-то хорошее. — Ладонь снова собственнически легла на её живот, надеясь, что каким-то образом наш ребёнок почувствует, как сильно я его уже люблю. Эмоции застали меня врасплох — эта яростная потребность защищать, эта ошеломляющая необходимость уберечь их обоих. — Что-то, что принадлежит только нам.

Белла накрыла мою ладонь своей, и в лунном свете сверкнули обручальные кольца. От этого простого жеста сжалось сердце.

— Мне страшно, — тихо призналась она. — Не из-за ребёнка, а из-за того, что придётся привести его в этот мир. В наш мир.

Я понимал этот страх, потому что разделял его. Наш мир построен на насилии и мести, где беременная донна становится главной мишенью. Мысль о том, что кто-то может использовать ребёнка — любого из моих детей — как рычаг давления, пробуждала во мне нечто тёмное и смертоносное. Придётся быть осторожным, найти баланс между защитой и удушающей опекой. Белла слишком сильна и независима, чтобы сидеть взаперти в позолоченной клетке.

Я видел, что эта жизнь делает с детьми, как она превращает их в нечто жёсткое и холодное. Но Бьянка каким-то образом избежала такой участи — сердце её осталось открытым и любящим, несмотря ни на что. Возможно, потому что у неё было то, чего не было у меня: отец, который выбрал её, любил без условий и ожиданий.

Но страх всё равно терзал меня. Не из-за предательств или крови — эти сомнения умерли в тот день, когда я назвал Бьянку своей, — а из-за того, каким отцом я смогу стать. Тяжесть наследия давила на плечи.

Каждое решение с тех пор, как я возглавил империю ДеЛука, было просчитанным, взвешенным с учётом последствий. Но это? Крошечная жизнь, созданная с Беллой? Не было никакого расчёта в том, как бешено колотилось сердце при одной мысли об этом. О крошечных пальчиках, первых шагах и шансе сделать всё иначе на этот раз.

С Бьянкой я сам был едва ли не мальчишкой, брошенным в обстоятельства, которые не мог контролировать. Я совершал ошибки — иногда был слишком заботливым, иногда слишком отстранённым, постоянно в ужасе от мысли, что стану тем чудовищем, которое воспитало меня. Но любовь дочери, её непоколебимое доверие, даже когда я этого не заслуживал, каким-то образом сделали меня лучше. Заставили хотеть стать лучше.

Теперь у меня есть второй шанс. Ребёнок, созданный в любви, а не в обязательстве. Но старые страхи шептали голосом Джузеппе:Может ли такой человек, как я, с кровью на руках и тьмой в душе, действительно стать тем отцом, которого заслуживает этот малыш? Смогу ли я защитить его от жестокости нашего мира, не став тем, чего сам боюсь?

Я плотнее прижал ладонь к животу Беллы, пытаясь одним прикосновением передать, как сильно уже люблю это дитя. Как умру, прежде чем позволю кому-то причинить ему вред. Как проведу каждый день, убеждаясь, что он знает: его любят, ждут, выбрали — всё то, чего не было в моём детстве.

Моё собственное прошлое становилось призраком: «уроки» Джузеппе о власти и контроле, тяжесть ожиданий любого намёка на слабость. Я никогда не был для него сыном, только наследником, которого нужно вылепить. Но Бьянка изменила всё. Взяв её на руки в первый раз, я наконец понял,

Этот малыш никогда не узнает этого страха. Никогда не усомнится в собственной ценности или месте в нашей семье. Я позабочусь о том, чтобы он рос в окружении искусства, любви и возможностей — как его мать. Он унаследует моё имя, мою защиту, но не мои грехи. Не отцовское наследие боли.

— О чём ты думаешь? — тихо спросила она, пальцами очерчивая шрам на моей груди. — Ты где-то витаешь.

— Просто думаю о безопасности. — Я поцеловал её в волосы. — И о том, как много изменилось с рождения Бьянки.

— Расскажи мне. — Её просьба была мягкой, полной понимания. — Каково это было стать отцом тогда?

Воспоминания нахлынули — и не все они были мрачными.

— Я был в ужасе, — признался я. — Не потому, что девочка не была мне родной, а потому что внезапно появилось крошечное совершенное существо, которое полностью от меня зависело. От того, кто умел лишь разрушать.

— Но вместо этого ты научился защищать.

— Она научила меня. — Голос огрубел от эмоций. — В ту первую ночь в больнице, когда она обхватила мой палец всей своей ладошкой... Я понял, что сожгу этот мир дотла, лишь бы уберечь её.

Белла на мгновение затихла, осмысливая услышанное. Затем:

— Ты хочешь, чтобы это был мальчик? — В вопросе прозвучала нотка неуверенности, от которой защемило сердце. — Чтобы продолжить род ДеЛука?

— Нет. — Твёрдость ответа удивила нас обоих. Правда заключалась в том, что мысль о сыне пугала меня так, как я не мог выразить словами. Увижу ли я черты Джузеппе в его лице? Узнаю ли в себе голос отца, пытаясь отчитать ребёнка? — То есть, я буду любить этого малыша в любом случае, но... — Я обхватил ладонями её лицо, желая, чтобы она поняла. — Я бы хотел ещё одну дочь. С твоими глазами и рьяным сердцем.

Её смех прозвучал сквозь слёзы.

— Великий Маттео ДеЛука, поставленный на колени дочерьми?

— С удовольствием. — Я нежно поцеловал её, ощущая вкус соли от слёз, которые она пыталась скрыть. Две дочери, которых можно любить, защищать, наблюдать, как они превращаются в сильных женщин, знающих себе цену, — это было именно то, в чём я нуждался, сам того не ведая. Всё то, в чём ошибался Джузеппе. — Хотя, если всё же будет мальчик... — Я заколебался, внезапно занервничав. — Я бы хотел назвать его Джованни. Твой отец был лучшим из людей, которых я знал. — Голос дрогнул, когда всплыли воспоминания о лучшем друге. Обо всех тех моментах, когда он показывал мне, каким должен быть настоящий отец, как безусловно любил дочь, поддерживал её мечты, выбирал краски вместо оружия. Всё то, чем не был Джузеппе. — Ему бы очень понравилось быть дедушкой.

— Он бы избаловал их до невозможности, — прошептала она и я почувствовал её слёзы на своей груди. — Водил бы по художественным музеям, учил стрелять...

— Точно так же, как делал это с тобой. — Я прижал её крепче, пока она плакала, понимая эту смесь радости и горя. Мысли унеслись к Джованни, к тому, как бы он воспринял сегодняшнюю новость. Он был бы вне себя от счастья, вероятно, уже планируя, как переделать мою комнату охраны в художественную студию для внука.

— Он знал, знаешь ли. — Я поймал себя на этих словах, погружённый в воспоминания о лучшем друге. — Что, возможно, появится ребёнок.

Она замерла в моих объятиях.

— Что ты имеешь в виду?

— В тот последний вечер, когда мы курили сигары, прежде чем всё пошло прахом... он говорил о внуках. — Воспоминание было всё ещё свежим, всё ещё болезненным. — Сказал, что надеется: когда придёт время, наши семьи объединит любовь, а не договорённость. Что любое твоё дитя станет... — Голос сорвался. — Станет чем-то светлым в этом тёмном мире.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — прошептала она, цепляясь за меня.

— Я ещё так многого тебе не рассказал. Столько всего, чем хочу поделиться...

Стук прервал то, в чём я мог бы ещё признаться.

— Папа? — Голос Бьянки донёсся из-за двери, напряжение было очевидным даже сквозь преграду. — Вы нужны Антонио. Оба.

Мы оделись быстро: годы полуночных тревог отточили этот процесс до автоматизма. Я следил взглядом за Беллой, пока она натягивала один из моих свитеров поверх шёлковой ночной сорочки. Вид её, тонущей в моей одежде, с волосами, рассыпавшимися по плечам, отозвался болью в груди. Даже в таком виде — или, может быть, особенно в таком — она была самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Мы нашли Бьянку и Антонио в комнате охраны, освещённой лишь синим свечением множества мониторов. Технологическое сердце нашей системы гудело с тихой эффективностью — десятки экранов показывали каждый уголок нашей территории. Многоквартирный дом Елены занимал весь основной дисплей.

— Что случилось? — потребовала ответа Белла, мгновенно насторожившись. Её ладонь нашла мою в полумраке.

— Энтони Калабрезе нанёс ей визит, — доложил Антонио, его обветренное лицо освещалось экранами. Галстук был ослаблен, рукава закатаны — признаки того, что он следил здесь часами. — Принёс цветы, извинился за действия дяди. Пригласил её на ужин.

— И? — Я внимательно изучал запись, замечая, как язык тела Елены меняется от враждебного к заинтересованному. Годы изучения людей помогают мне различать каждый признак, каждое микровыражение.

— Она сказала «да», — в голосе Бьянки звучала тревога. Сидя на краю стола и сосредоточенно нахмурив брови, она была настолько похожа на меня, что становилось больно. — Папа, мы не можем позволить...

— Мы не можем останавливать её, — мягко вмешалась Белла. — Елена взрослый человек и после того, что сделал Джонни... ей необходимо снова почувствовать контроль над собственной жизнью.

— Но мы можем защитить её, — добавил я, заметив, как обе женщины слегка расслабились. Ладонь бессознательно нашла живот Беллы, нуждаясь в прикосновении к нашему ребёнку. К нашему будущему. — Антонио, установи круглосуточное наблюдение за Энтони Калабрезе. Я хочу знать всё: передвижения, контакты, настоящее положение в семье.

— Уже в процессе, Босс, — Антонио вывел на экраны данные о недавней активности объекта. — Похоже, он искренне не согласен с методами «старой школы» деда. Продвигает легальные бизнес-проекты, модернизацию.

— Он может выдавать себя за кого угодно. — Я притянул Беллу ближе, вспоминая Софию. То, как она играла с нами всеми. Тяжесть того обмана всё ещё преследовала меня, вынуждая бояться повторения истории.

Бьянка заметила защитный жест — проницательная, как всегда. Глаза сузились, переводя взгляд с меня на жену, прежде чем остановиться на руке, покоящейся на

— Вы мне что-то не договариваете, — внезапно произнесла она, выпрямляясь во весь рост. В шёлковой пижаме, с небрежным хвостом, она выглядела моложе своих семнадцати лет, но эти глаза — такие же цепкие, как мои, — не упускали ничего. В голосе звучала смесь надежды и неуверенности, от которой защемило в груди. — Что происходит?

Я встретился взглядом с Беллой, видя в нём отражение собственной радости и волнения. Не так мы планировали рассказать дочери, но когда в наших жизнях хоть что-то шло по плану? Я вспомнил, как впервые взял Бьянку на руки, обещая беречь её сердце. Теперь оставалось молиться, чтобы в этом сердце нашлось место для ещё одного человечка.

— Бьянка, — мягко спросил я, — как ты отнесёшься к тому, чтобы стать старшей сестрой?

Она замерла, осмысливая слова. Какое-то мгновение никто не дышал. Даже Антонио, обычно невозмутимый, выглядел ошеломлённо. Я наблюдал, как эмоции сменяют друг друга на лице дочери: шок, изумление и что-то ещё, от чего перехватило горло. Что-то, похожее на чистую радость.

Затем Бьянка бросилась к нам, заключая обоих в невероятно крепкие объятия, заставляя сердце сжаться. Потому что это — именно то, чего я всегда хотел. То, чего, как я думал, у меня никогда не будет. Семья, созданная выбором и любовью, которая становится сильнее с каждым испытанием.

— Ребёнок, — выдыхает она мне в грудь и я слышу слёзы в её голосе. Радость исходит от неё, словно свет. — Реально?

— Шесть недель, — подтверждает Белла, её голос тоже полон эмоций. — Я узнала сегодня утром.

Я смотрел, как рука дочери ложится поверх моей на животе Беллы: много любви и защиты уже окружает эту новую жизнь. Это зрелище едва не лишает меня самообладания. Какая бы тьма ни таилась в прошлом, какие бы грехи ни пятнали душу, должно быть, я сделал в жизни что-то хорошее, чтобы заслужить всё это.

Это моё искупление — не в крови, насилии или власти, а в любви. В том, как Бьянка смотрит на Беллу с чистой сестринской нежностью, в том, как они обе прижимаются к моим объятиям, словно зная, что здесь они в безопасности. В крошечной жизни, растущей под нашими соединёнными ладонями, уже такой любимой, желанной, защищённой.

Это моё наследие. Не империя ДеЛука, не жестокость Джузеппе, а это. Эта любовь. Эта семья. Этот выбор, который мы делаем каждый день: быть лучше, любить сильнее, защищать то, что важнее всего.

— Как раз вовремя, — заметил Антонио с лёгкой улыбкой. — Вилла в Тоскане готова. Несколько недель подальше отсюда пойдут вам всем на пользу.

Я бросил на капо косой взгляд за то, что он испортил сюрприз, но радость на лицах обеих женщин того стоила. И всё же, прижимая семью к себе, я ловлю движение на экранах безопасности — машина Энтони Калабрезе отъезжает от дома Елены. Напоминание о том, что опасность никогда по-настоящему не покидает наш мир.

Но сейчас, в этот момент, я позволяю себе чувствовать только благодарность. За яростную дочь, которая так безоговорочно любит. За храбрую жену, которая носит наше будущее под сердцем. За эту новую жизнь, которую мы создали вместе.

Что бы ни случилось дальше, мы выстоим, как единое целое.

Как семья.

Глава 28. Белла

Я думаю, что “токсикоз” — это не самое точное название. Это следовало бы именовать пыткой, длящейся дни и ночи напролёт. Я прополоскала рот над мраморной раковиной в смежной ванной, пытаясь унять дрожь перед встречей с капо Маттео. Шесть недель беременности превратили тело в поле битвы: каждый запах — атака, каждое движение — потенциальная угроза. Даже аромат любимых духов теперь вызывал приступ дурноты.

— Вот, — Бьянка возникла в дверном проёме, протягивая чашку мятного чая. Она уже оделась к началу дня: тёмно-синий блейзер и шёлковая блузка, всем своим видом — истинная принцесса мафии. Беспокойство в глазах — так похожее на отцовское — заставило сердце сжаться. — Мария сказала, это помогает.

— Ты рассказала Марии? — Я с благодарностью приняла чай, позволяя теплу разлиться по дрожащим пальцам.

— Я тебя умоляю, — фыркнула Бьянка. — Она знала раньше нас всех. — Девушка взгромоздилась на столешницу, небрежно болтая ногой. — Говорит, что всегда такое видит. Есть что-то особенное в том, как светятся будущие матери.

— Я не свечусь. Я зелёная. — Но мне удалось слабо улыбнуться, тронутая заботой падчерицы. Мы прошли путь от едва терпимого отношения друг к другу до этой яростной опеки, которая застала меня врасплох. Вот как и сейчас она тревожно крутится рядом, так похожая на отца в своей потребности всё исправить.

— Папа ждёт в кабинете. Капо прибывают. — Бьянка соскользнула со столешницы, каблуки лабутенов цокнули о мраморную плитку. Тень пересекла её лицо. — Какие-то проблемы в Бруклине.

Желудок сжался, и вовсе не от токсикоза. Бруклин означал старую территорию Марио ДеЛука — ту самую, которую он потерял, когда Маттео изгнал его пять лет назад. Муж редко говорил о сводном брате. По правде говоря, всё, что я знала о Марио ДеЛука, было почерпнуто из подслушанных разговоров отца с капо. Истории, которые всегда заканчивались пониженными голосами и тревожными взглядами.

— Я сейчас приду. — Я выпрямилась, изучая отражение. Женщина в зеркале выглядела бледной, несмотря на тщательный макияж; тёмные круги под глазами не мог скрыть даже консилер Laura Mercier. Чёрное платье от Altuzarra скользило по фигуре, скрывая любой намёк на моё положение — мы ещё не были готовы объявить об этом за пределами семьи. Не тогда, когда вокруг таилось столько угроз.

Я нашла Маттео в кабинете; семеро капо расположились вокруг массивного стола из красного дерева, доминировавшего в одной части комнаты. Аромат дорогого кофе смешивался с запахом кожи и оружейного масла — странно успокаивающая смесь, которая, к счастью, не вызвала тошноты. Каждый капо привносил в комнату свою энергию: Сальваторе с его покрытым шрамами лицом и подозрительными глазами; Альберто, чья молодость скрывала блестяще тактический ум; Виченте, служивший ещё при Джузеппе и всё ещё несший в себе угрозу старой гвардии.

Тихие разговоры мужчин смолкли, когда я вошла; в их выражениях смешались уважение и настороженность. Они научились бояться донну, которая уничтожила Джонни Калабрезе. Но сегодня на их лицах читалось что-то ещё — напряжение, говорившее о ушедшей верности и мятежных сердцах.

Муж стоял во главе стола — истинный дон в безупречно скроенном

Что бы ни произошло с Марио, дело плохо.

— Проблемы? — спросила я, занимая место по правую руку от Маттео. Бьянка встала позади нас, впитывая всё, как губка. Я заметила, как старые капо избегают смотреть на неё. Что бы ни произошло пять лет назад с Марио, дело явно не ограничилось простым изгнанием.

— Марио был замечен на старых территориях в Бруклине. Особенно вокруг объектов, которые оставил ему Джузеппе. — Антонио вывел снимки на экраны в кабинете. Изображения заставили мой глаз художника мгновенно начать фиксировать детали.

Марио ДеЛука унаследовал рост и телосложение брата, но в нём чувствовалась какая-то неотесанность, словно дорогая картина, забытая под проливным дождём. Тёмные волосы небрежно падали на лоб, шрамы метили челюсть и левую бровь — метки насилия, носимые как награды. Но именно глаза притягивали внимание. Тёмные, в отличие от серо-голубых глаз Маттео, они горели дикостью, говорившей о едва сдерживаемом хаосе.

— Встречался с кем-то из «старой гвардии», сохранившей верность ему до изгнания. — Обветренное лицо Антонио выдавало тревогу, пока он листал снимки. Я заметила, как Виченте и двое других пожилых капо обменялись взглядами: преданность Маттео боролась со старыми связями.

— Оставил управлять ими, ты хотел сказать, — поправил Маттео с такой резкостью в голосе, что даже Сальваторе вздрогнул. Между ними проскочило что-то невысказанное — какое-то общее знание, от которого воздух внезапно стал тяжёлым. — Ничего не было отдано по-настоящему.

Следующее изображение заставило кровь застыть в жилах. Марио стоял у офисного здания Елены, прислонившись к её машине с напускной небрежностью. Он улыбался — той самой убийственной улыбкой ДеЛука, которая, похоже, передавалась генетически, — и хотя выражение лица Елены было настороженным, я видела, как она слегка опускает защиту, слушая его. В отличие от контролируемой силы Маттео, Марио излучал дикое обаяние, притягивающее людей вопреки их воле.

Это зрелище напугало меня больше, чем любое столкновение с Джонни Калабрезе.

— Когда это сняли? — Я боролась с тем, чтобы голос звучал ровно, несмотря на бешеное сердцебиение. Елене и так досталось. Последнее, что ей было нужно, — это очередная проблема с семьей ДеЛука.

— Вчера. — Антонио перелистнул на другое изображение, заставившее нескольких капо мрачно пробормотать что-то себе под нос. Марио выходил из кафе с Энтони Калабрезе; оба мужчины были в безупречных костюмах, которые, вероятно, стоили больше, чем большинство людей зарабатывает за месяц. Они смеялись над чем-то, склонив головы в заговоре. От этого непринуждённого товарищества у меня по спине пробежал холодок — это была не случайная встреча.

— Он налаживает связи, — прорычал Сальваторе, сжимая на столе покрытую шрамами руку. — Сначала предательство Кармина, затем смерть Джонни... он видит слабость в нас.

— Марио всегда знал, как использовать хаос, — добавил Виченте, его акцент усилился от эмоций. — Как акула, чующая кровь в воде.

— Слабости нет, — тихо сказал Маттео, но его ладонь нашла мою под столом. Нежное пожатие дало мне опору, даже когда страх сжал горло. — Мой брат сделал свой выбор пять лет назад. Он это был неверный выбор.

— Что он сделал? — Слова вырвались прежде, чем я смогла их остановить. Реакция в комнате была мгновенной и острой. Альберто перекрестился, а лицо Виченте потеряло краски. Даже Антонио, обычно невозмутимый, встревожился. — За что его изгнали?

Тишина опустилась, словно лезвие. Даже привычные городские звуки за окнами приглушились, словно сама природа затаила дыхание. Наконец Маттео сжал мою руку один раз, прежде чем отпустил.

— Он нарушил наше самое священное правило, — произнёс он, и этот голос — тот смертельно мягкий тон, который обычно предшествует насилию, — заставил нескольких капо поерзать на стульях. Один даже ослабил воротник. — Семья прежде всего. Всегда семья прежде всего.

— Он пытался убить папу, — сказала Бьянка позади нас и когда я обернулась, выражение её лица перехватило мне дыхание. Исчезла моя уверенная падчерица, сменившись ребёнком, пережившим тот ужас, который причинил Марио. Её руки задрожали, когда она продолжила: — Использовал меня как приманку, когда мне было двенадцать. И у него бы всё получилось, если бы... — Она замолчала, но смысл был ясен.

Если бы Маттео не выбрал дочь вместо брата.

— И теперь он вернулся. — Я снова посмотрела на фотографии, видя их уже по-новому. Марио с Еленой, с Энтони — не просто плетёт сеть, а тщательно выбирает цели. Людей, которые нам дороги. Людей, с которыми у нас сложные отношения. — Снова использует наших людей против нас.

— Не в этот раз. — Маттео встал, авторитет исходил от него, как жар. Даже старейшие капо инстинктивно выпрямились. В его голосе звучал тон, не терпящий возражений, напоминающий всем, почему он — самый страшный человек в Нью-Йорке. — Антонио, усилить охрану всех членов семьи. Я хочу, чтобы Елену доставили в особняк, пока мы не разберёмся в ситуации. И достань мне всё о передвижениях моего брата с тех пор, как он покинул Нью-Йорк.

Капо мгновенно приступили к действиям, каждый со своими задачами. Вскоре остались только мы четвером — Маттео, Бьянка, Антонио и я. Внезапная тишина стала гнетущей, как воздух перед бурей.

— Вилла в Тоскане, — мягко сказал Маттео, и что-то в его тоне заставило моё сердце пропустить удар. — Это не просто отпуск. Это безопасное место, вне доступа Марио. Там, где они никогда не подумают искать.

— Ты хочешь, чтобы мы бежали? — голос Бьянки сорвался от обиды. Она снова звучит ребёнком, уязвимой настолько, что, вопреки всему, во мне вспыхнули материнские инстинкты.

— Я хочу, чтобы вы были в безопасности. — Он поворачивается к дочери, обхватывая её лицо с той нежностью, от которой у меня всегда сжимается сердце. — Обе. Все вы. — Его взгляд многозначительно скользнул к моему животу, где под итальянским шёлком растёт наш ребёнок. Три жизни, которые теперь нужно защищать. Три потенциальные мишени.

— Вместе мы сильнее, — возражаю я, подходя ближе к ним обоим. Утренняя тошнота теперь кажется далёкой, сменившись ясностью, рождённой страхом. — Стоит нам разделиться, и мы дадим ему шанс.

— Она права, — добавляет Антонио, игнорируя грозный взгляд, который бросает на него Маттео. — Марио ждёт, что ты отошлёшь их. Он будет следить за аэропортами, привычными маршрутами. И если у него уже есть люди внутри нашей организации... — Он позволил намёку тяжело повиснуть в воздухе.

Челюсть Маттео сжалась, но прежде чем он успевает ответить, в дверном проёме появляется Мария. Обычное спокойствие

— Сэр? Доставка для миссис ДеЛука.

Она протягивает небольшую коробку, завёрнутую в чёрную шёлковую бумагу и перевязанную кроваво-красной лентой. Ни открытки, ни пометки, указывающей на отправителя. От этой элегантности у меня мурашки бегут по коже — словно от красивой змеи, свернувшейся перед броском.

Я инстинктивно потянулась к ней, но Маттео оказался быстрее.

— Не трогай, — приказывает он, забирая свёрток сам. В его голосе зазвучала та командная нотка, которая обычно заставляет всех подчиняться беспрекословно. — Антонио...

Но слишком поздно. Пронзительный вой наполняет воздух, механический и неправильный, звук, который издавала бы сама смерть, если бы у неё был голос. Глаза Маттео встречаются с моими на одно застывшее мгновение — страх, любовь и ярость борются в этих стально-голубых глубинах. Затем он сорвался с места, швыряя коробку в окно кабинета.

Взрыв сотряс комнату, разбивая стёкла и извергая пламя. Маттео сбил нас с Бьянкой с ног, укрывая за своим столом, пока в помещение врывалась охрана. Хаос оглушает — выкрикиваемые приказы, звон разбитого стекла, вой далёких сирен. Едкий запах дыма смешивается с порохом и страхом.

Затем на всех наших телефонах одновременно раздаётся сигнал.

От сообщения, высветившегося на экране, кровь застыла в жилах:

”Добро пожаловать в семью, маленькая художница. Пора сыграть в игру.”

Глава 29. Маттео

Дым клубился сквозь разбитые окна кабинета, едкий и резкий в лёгких, пока охрана прочёсывала территорию. Радиопереговоры и тактические манёвры сливаются в знакомую симфонию контролируемого хаоса, но я едва замечаю это. Всё, на чём я могу сосредоточиться, — это драгоценная тяжесть жены и дочери в руках, их тела всё ещё укрыты моим, хотя опасность миновала. Я не отпускаю их — не могу отпустить, — когда сообщение Марио вопит в разуме:«Пора сыграть в игру».

Брат всегда любил игры. Опасные, оставляющие шрамы — как видимые, так и скрытые. Плод интрижки Джузеппе с секретаршей — Марио пришёл в наш мир, с рождения сражаясь за место под солнцем. Его мать сбежала вскоре после родов, оставив мальчика воспитываться рядом со мной в доме, где конкуренция означала выживание. Он рос в моей тени, вечно пытаясь заслужить одобрение отца, доказать, что достоин имени ДеЛука, несмотря на клеймо «незаконнорожденного».

— Я в порядке, — настаивает Белла, пытаясь освободиться из-под моей защиты. Но я не могу разжать объятия — не тогда, когда воспоминание о другом взрыве, другой угрозе семье всё ещё преследует мои сны. — Мы обе в порядке.

Её ладонь защитно легла на живот, где рос наш ребёнок, и этот жест разжёг свежую ярость в груди. Расчёт времени у Марио был слишком идеален, слишком точен. Он знал о беременности, а значит, кто-то из близких предал нас. Кто-то, имеющий доступ к медицинским записям, протоколам безопасности, нашим самым личным моментам.

Ещё одна игра, ещё одна проверка на верность.

Я найду предателя. И когда я это сделаю, его смерть послужит посланием каждому, кто помышляет об измене.

— Территория чиста, — доложил Антонио, убирая оружие в кобуру. Через наушник я услышал скоординированные движения групп безопасности, прочёсывающих местность. На его обветренном лице читалось напряжение — он тоже был там пять лет назад, когда Марио впервые пошёл против нас. — Никаких признаков других устройств. Но, Босс... замечены новые передвижения на старой территории в Бруклине. Марио видели на встрече с некоторыми из твоих бывших капо.

Белла напряглась рядом со мной.

— Те, кто был верен ему до изгнания?

— Не только они. — Антонио вывел фотографии на планшет. Изображения заполнили экраны комнаты — кристально чёткие снимки, от которых вскипала кровь. — Он наблюдал за свадебным приёмом. Это было снято прямо перед тем, как разверзся ад.

Фотографии показывали Марио, скрывающегося в тенях садов во время торжества, наблюдающего за хаосом после вспышки Бьянки. Он выглядел в точности так, как я помнил, — та же расчётливая жестокость в глазах, которую я видел ещё когда мы были детьми. Уже тогда он наблюдал из тени, выжидая моменты слабости. Помню, как однажды нашёл его в кабинете Джузеппе, роющимся в личных файлах в поисках компромата на меня. Когда я прижал его к стенке, он просто улыбнулся холодной улыбкой и сказал:«Знание — это сила, брат. А в этой семье мы хватаемся за ту власть, которую можем получить».

— Он что-то замышляет, — тихо сказала Бьянка. Голос её слегка дрожал — первая трещина в броне, которую я увидел после взрыва. — Использует хаос в нашей семье, чтобы найти слабые места.

— Как он делал раньше. — Лёд сковал мои слова, когда нахлынули воспоминания. Пять лет назад, склад в Ред-Хук, где брат решил вызвать на бой. Я всё ещё чувствовал запах гнилой рыбы и дизельного топлива, всё ещё слышал плеск воды о пирс.

Звонок раздался в полночь — голос Марио нёс ту грань безумия, появления которой я всегда боялся:

—Помнишь, как Отец заставлял нас соревноваться, брат? Как ты всегда побеждал? Что ж, теперь мы играем в мою игру. Твоя империя или твоя дочь. Выбирай быстро — у неё заканчивается воздух.

Я нашёл Бьянку в грузовом контейнере на складе, свернувшуюся калачиком, как сломленная птица. Двенадцать лет, в той же темно-синей школьной форме, в которой её забрали, запястья стёрты в кровь от борьбы с путами. Вид её — моей яростной, гордой дочери, доведённой до такого состояния, — сломал что-то во мне, что так и не зажило полностью.

— Папочка? — Её голос был тогда едва слышным шёпотом, хриплым от крика. — Я пыталась сопротивляться. Как ты учил. Но дядя Марио... он сказал, что это просто игра...

Воспоминание о её слезах, пропитавших мою рубашку, о том, как её тело дрожало, прижимаясь к моему, пока я разрезал путы, питает ярость, растущую в груди сейчас. Марио хотел, чтобы я выбирал между своей властью и ребёнком, так и не поняв, что выбора не было. Не осознав, что настоящая сила исходит из того, что мы защищаем, а не из того, что разрушаем.

Телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении от брата и изображение, заполнившее экран, заставляет кровь застыть. Это мы, выходящие вчера из квартиры Елены: ладонь Беллы защитно покоится на животе, Бьянка смеётся над чем-то и никто из нас не подозревает, что за нами следят.

Новая жизнь приносит новые возможности, брат. Но сможешь ли ты защитить их всех? — М.

Угроза воспламеняет что-то первобытное в груди. Пять лет назад я нашёл дочь, терроризируемую человеком, в чьих жилах течёт

Теперь он угрожает не только дочери, но и жене, и нерождённому ребёнку. Эта параллель заставляет меня притянуть их обеих ближе, вдыхая жасминовый аромат Беллы, чувствуя силу Бьянки, которая стоит прямо, несмотря на страх. Я не позволю истории повториться. Не позволю Марио играть в свои больные игры с ещё одним поколением нашей семьи.

— Дай посмотреть, — требует Белла, тянясь к телефону. Её лицо ожесточается, когда она читает сообщение, осознавая последствия. — Он угрожает ребёнку. Нашей семье.

— Он угрожает всему, — поправляю я, прижимая её к себе. Вот чего Марио никогда не понимал: настоящая власть приходит от защиты того, что важно, а не от уничтожения. — Марио хочет того, чего хотел всегда, — тотального контроля. И он знает: лучший способ получить его — ударить, когда мы уязвимы.

— Мы не уязвимы, — яростно говорит Бьянка, присоединяясь к нашему кругу. — Вместе мы сильнее. Он этого не понимает.

Гордость и страх борются в груди, когда я смотрю на своих девочек: яростную дочь, которая уже однажды пережила игры Марио, и блестящую жену, носящую под сердцем наше будущее. Обе готовы сражаться, а не бежать. Воспоминание о Бьянке на том складе всё ещё преследует меня — как она цеплялась за меня потом, шепча:«Не дай ему снова забрать меня, папочка. Пожалуйста». Я пообещал ей тогда, что Марио больше никогда её не тронет.

Обещание, которое я намерен сдержать.

— Антонио, — рявкаю я, решение принято. — Полная изоляция периметра. Я хочу, чтобы каждая возможная точка входа была перекрыта. И достань мне всё о передвижениях Марио с момента его прибытия в Нью-Йорк. Сейчас же.

— Уже в процессе. Но, Босс... — Антонио колеблется, его рука сжимается на оружии, что говорит о старой преданности и ещё более старых страхах. — Он работает не один. Взрывчатка в той посылке? Военного образца. Кто-то серьёзный прикрывает его.

— Ирландцы. — Фрагменты мозаики складываются воедино: оружие, тайминг, точность слежки. — Вот куда он отправился после изгнания. Наладил связи с семьёй О'Коннор в Бостоне.

— Значит, мы сражаемся не просто с Марио, — понимает Белла, её аналитический ум уже выстраивает карту происходящего. — Мы сражаемся с целой организацией, которая хочет захватить Нью-Йорк.

— Пусть попробуют. — Я пошёл к столу, открывая планы всех наших объектов. Синий свет экранов отбрасывает тени по комнате, превращая дым, всё ещё вьющийся сквозь разбитые окна, в призрачные фигуры. — Антонио, подготовь военную комнату. Брифинг через час. Мы должны точно понять, с чем имеем дело.

— А Елена? — тихо спросила Белла. Тревога в её голосе отозвалась болью в моей груди. — Она в опасности, если Марио следит за нами всеми.

— Я усилю её охрану, — заверил я, хотя сердце сжалось от того, какой бледной выглядела жена, как одна её рука защитно покоилась на нашем ребёнке. — Но сейчас мы должны сосредоточиться на непосредственной угрозе. Марио не станет медлить со следующим ходом.

Я притянул обеих женщин к себе, вдыхая их силу, доверие и любовь.

— Мы спланируем вместе, — сказал я, встретившись взглядом с Беллой и безмолвно моля её понять, — но когда придёт время действовать... — Я не смог закончить мысль. Сама идея того, что она окажется в опасности, что наш ребёнок будет под угрозой, пробуждала во мне нечто ужасное.

— Мы спланируем вместе, но действуешь ты один, — закончила она за меня. Её ладонь нашла мою, коротко сжав. — Маттео… — Голос затвердел. — Покончи с этим. Прежде чем он успеет навредить кому-то, кого мы любим.

— О, он заплатит. — Обещание расплаты насытило мои слова. — Марио хочет поиграть в игры? Отлично. Но на этот раз правила устанавливаем мы.

Я погрузился в планы зданий и протоколы безопасности, отмечая уязвимые точки и потенциальные угрозы. Время текло незаметно, пока я изучал маршруты эвакуации и убежища, прокручивая в голове сценарии. Каждая деталь должна быть безупречной — я не стану рисковать безопасностью семьи из-за того, что что-то упустил.

— Босс, — тихий голос Антонио ворвался в мои мысли. — Миссис ДеЛука ушла около десяти минут назад. Она выглядела... расстроенной.

Я резко вскинул голову, чувство вины захлестнуло грудь. За всеми событиями я забыл, как это может сказываться на ней — только что забеременевшей, едва обретшей счастье в нашей семье и теперь появилась угроза, нависшая над нами.

Я нашёл её в спальне: она смотрела в окно, обхватив себя руками. Плечи содрогались от беззвучных рыданий и это зрелище что-то надломило во мне. Моя яростная, сильная жена наконец позволила себе слабость.

— Иди ко мне, — пробормотал я, голос был низким, но твёрдым и протянул руку. Она поколебалась мгновение, прежде чем пересечь разделяющее нас пространство и позволить заключить себя в объятия. Она растаяла, прижавшись ко мне, её мягкие изгибы идеально совпали с твёрдостью моего тела, словно она была создана для того, чтобы быть здесь.

— Я не позволю ему навредить тебе, — пообещал я, касаясь губами её виска. — Или Бьянке. Или кому-либо ещё. Я защищу вас всех. Всегда.

Её руки вцепились в мою рубашку, пальцы скручивали ткань, словно пытаясь удержать.

— Я знаю, — прошептала она дрожащим голосом. — Но мы только обрели это счастье, Маттео. Нашли друг друга, семью, которую строим. А теперь...

Голос сорвался и я не мог вынести звучащую в нём боль. Я обхватил её лицо, приподнимая подбородок, чтобы встретиться взглядом, прежде чем заставить замолчать поцелуем. Он начался мягко, как нежное утешение, но страх и нужда, бурлящие между нами, быстро превратили его в нечто более яростное.

Её губы разомкнулись под моими и я углубил поцелуй, вкладывая в него каждую каплю любви и отчаяния. Она ответила с равной силой, её пальцы скользнули в мои волосы, потянув, чтобы заставить меня застонать. Её рот был тёплым и требовательным — зубы, язык и обещания, — и я потерялся в нём.

— Я выбираю тебя, — выдохнул я в её губы. — Я выбираю эту семью. Как сделал это пять лет назад с Бьянкой, как делаю каждый день с тех пор, как ты вошла в мой кабинет. — Моя ладонь легла на её живот, где росло наше чудо. — Марио никогда не понимал, что настоящая сила исходит

Её губы снова накрыли мои, похищая остаток слов. Руки скользнули вниз по моей груди, дёргая рубашку, пока не освободили её. Прикосновение было настойчивым, но нежным, ногти слегка царапали кожу, словно она не могла вынести мысли оставить хоть какую-то часть меня нетронутой.

Я поднял её на руки, ноги обвили мою талию, пока я нёс её к кровати. Дыхание её прервалось, когда я опустился на мягкие простыни и замер, украв мгновение, чтобы полюбоваться. Золотой свет играл в её волосах, на раскрасневшихся щеках, припухших губах и она была захватывающе красива.

— Белла, — прошептал я, голос был полон эмоций.

Она не ответила, просто потянулась ко мне: ладони скользнули вверх по груди, обвиваясь вокруг шеи. С мягкой настойчивостью она притянула меня вниз, пока я не навис над ней, а наши тела всё ещё разделяла досадная преграда одежды. Её дыхание было тёплым на моём лице, губы приоткрыты, взгляд отяжелел от слёз.

Руки спустились ниже, кончики пальцев очерчивали каждый бугорок мышц, пока не нашли пуговицы рубашки. Медленно, уверенно она расстегнула их, касаясь кожи и помогла стянуть ткань с плеч. Как только рубашка упала, её ладони вернулись, исследуя каждый сантиметр, словно она запоминала меня заново.

— Твой, — пробормотал я, захватывая её губы в глубоком, поглощающем поцелуе.

Тихий стон стал ответом; ногти царапнули грудь, когда она перешла к поясу моих брюк. Пальцы справлялись с пуговицами с удивительной твёрдостью, даже когда дыхание участилось. Лёгкий скрежет металла о ткань заполнил пространство между нами, когда она стянула брюки с бёдер, позволяя им упасть на пол. Взгляд скользнул вниз, вспышка жара мелькнула в глазах, когда она посмотрела на меня.

Но ждать я больше не мог. Руки переместились к её платью, пальцы слегка дрожали, расстёгивая молнию. Мягкая ткань поддалась прикосновению, дюйм за дюймом открывая гладкую кожу. Я прижался поцелуем к ложбинке на груди, затем ещё одним — чуть ниже ключицы, ощущая едва уловимый вкус соли и её тепло.

— Маттео... — выдохнула она едва слышно, голос был полон нужды.

— Терпение, piccola, — пробормотал я в самую кожу, позволяя губам задержаться на мгновение, прежде чем продолжить путь вниз.

Я стянул платье с тела и оно опало шёлковым облаком рядом с нами. Ладони скользнули по мягкому изгибу её рук, когда я потянулся к застёжке бюстгальтера. Потребовалось лишь мгновение, чтобы расстегнуть его, и бретельки соскользнули с тихим шелестом. Обнажённая кожа сияла в золотом свете, и на миг я замер, ошеломлённый этой красотой.

— Идеальна, — прошептал я, касаясь поцелуем округлости груди.

Дрожь пробежала по её телу, руки нашли моё бельё. Решительным рывком она стянула его вниз, оставляя след жара на коже. Я быстро избавился от последней преграды, затем снова переключил внимание на неё. Ладони легли на пояс её трусиков, пальцы сжали ткань. Я потянул их вниз по бёдрам, костяшки задели кожу, когда я окончательно раздел её.

Наконец она предстала передо мной полностью обнажённой; дыхание участилось, грудь вздымалась и опадала, пока я позволял взгляду окинуть наготу. Солнечный свет, льющийся из окна, играл на изгибах, окрашивая её в золото и я почувствовал, как сбился ритм сердца.

— Ты невероятно красива, — прошептал я, голос огрубел от нужды и обожания.

Я опустился к ней, позволяя нашей обнажённой коже соприкоснуться. Жар её тела послал дрожь по спине, но я не спешил. Вместо этого прижался губами к горлу, прямо под челюстью, где бешено трепетал пульс.

Поцелуи были медленными и намеренными — путь благоговения вниз по шее. Я задержался у ямки на горле, слегка посасывая кожу, оставляя слабую метку обладания. Голова её откинулась назад, давая мне больший доступ, и я жадно воспользовался этим, спускаясь к ключице. Я чередовал мягкие поцелуи с лёгкими касаниями зубов, заставляя её вздрагивать.

Ладони запутались в моих волосах, ногти царапнули голову, когда я продолжал спускаться. Я скользнул губами по грудине, затем кончиком языка очертил изгиб груди, наслаждаясь тем, как прерывается её дыхание. Тело выгнулось навстречу, спина оторвалась от матраса в безмолвной мольбе о большем.

— Ты моя, — пробормотал я прямо в кожу, голос был едва громче шёпота.

Тихий стон послужил ответом; пальцы сжались в волосах, пока я поклонялся каждому дюйму её тела. Ладони скользнули по бокам, запоминая изгиб талии, округлость бёдер, силу, скрытую под внешней мягкостью. Она была сплошным огнём и мягкостью, и я оказался полностью поглощён ею.

— Маттео, — выдохнула она, в голосе смешались мольба и требование.

— Я здесь, — пробормотал я, касаясь поцелуем округлости живота, прежде чем вернуться, чтобы овладеть губами.

Когда я наконец приподнялся для поцелуя, губы её уже были приоткрыты в ожидании. На этот раз поцелуй вышел глубже, жаднее; тела прижались друг к другу так, словно нам всё ещё было недостаточно близости. Каждое прикосновение, каждое скольжение кожи, каждое прошептанное слово стали признанием: она моя, а я — её. Навсегда.

Когда я наконец соединил нас, то сделал это с благоговейной медлительностью; каждое движение было выверенным и наполненным смыслом. Я замер, смакуя изысканное ощущение единства, пока её тепло окутывало меня целиком. Мир вокруг исчез, не осталось ничего, кроме неё: тихих вздохов, дрожащего тела, взгляда, прикованного к моему, полного доверия и желания.

Мы двигались в ритме, казалось, написанном только для нас, на языке, понятном лишь нам двоим. Тело подалось навстречу, бёдра выгнулись в идеальной гармонии с моими движениями. Каждое соприкосновение было осознанным — безмолвное обещание, которым мы обменивались при каждом сближении. Я остро ощущал всё: как ногти чертят линии вдоль мышц спины, как бёдра сжимаются вокруг меня, как тихие, прерывистые звуки срываются с губ.

Ладони блуждали по телу, словно она пыталась запомнить каждый дюйм. Кончики пальцев впились в плечи, оставляя огненный след, а затем скользнули вниз, чтобы обхватить бока и притянуть меня ещё ближе. То, как она двигалась подо мной, как тело уступало моему напору, подводило меня к самой грани.

— Маттео, — прошептала она, голос был прерывистым и хриплым и звук собственного имени на её губах вызвал у меня дрожь.

Наслаждение нарастало медленно, тело дрожало, пока она взбиралась всё выше и выше. Я смотрел на её лицо, заворожённый тем, как хмурились брови, как приоткрывались губы, выпуская тихие крики. Я чувствовал, как ногти впиваются в кожу; их укусы заземляли меня, когда я терялся в ней.

Её голова откинулась назад, шея красиво выгнулась, и с

Я последовал за ней через край, собственная разрядка накрыла меня, словно волна. Тело напряглось, движения сбились, когда удовольствие поглотило меня. Я прижался лбом к её лбу, дыхание смешалось, когда у меня вырвался глубокий стон, а имя её сорвалось с губ, словно молитва.

На мгновение мы не двигались, оставаясь сплетёнными; тела дрожали, сердца бились в унисон. Мир казался далёким, нереальным, пока мы наслаждались отголосками только что пережитой близости. Я осторожно опустился, заключая жену в объятия и прижался поцелуем к влажному виску.

— Ты — это всё, — пробормотал я прямо в кожу, голос был хриплым.

Она ответила тихим вздохом, пальцы лениво выводили узоры на спине, пока мы вместе возвращались с вершины блаженства. Интимность витала в воздухе, окутывая нас, словно защитный кокон. В этот момент не имело значения ничего, кроме неё.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Голова покоилась на моей груди, пальцы выводили ленивые узоры на коже. — Всего тебя. Всю нашу сложную, опасную, прекрасную семью.

Я прижал её крепче, одна рука всё ещё защитно накрывала нашего ребёнка. Снаружи охрана патрулировала территорию, готовая к следующему ходу Марио. Но здесь, в этот момент, я позволил себе чувствовать лишь благодарность. За яростную дочь, которая однажды уже пережила его игры. За храбрую жену, которая сражается рядом со мной. За новую жизнь, которую мы создали вместе.

Что бы ни случилось дальше, мы встретим это как единое целое.

Как семья.

Глава 30. Белла

Оперативный штаб гудел от контролируемого хаоса: все капо Маттео собирались, чтобы спланировать наш ответ на угрозу Марио. Со своего места по правую руку от мужа я каталогизировала детали взглядом художника: как тени от тактических экранов окрашивали лица в меняющиеся оттенки синего, как каждый капо занимал позицию вокруг массивного стола с отработанной точностью. Они двигались словно танцоры в смертельном балете, и каждый знал своё место.

За исключением одного стула, который вызывающе пустовал. Во главе стола, напротив Маттео — старое место Джузеппе. Никто не признавал этого, но никто и не садился туда. Вакуум, который оно создавало, ощущался как наваждение, призрак отца Маттео всё ещё скрыто руководил каждым решением. Я замечала, как глаза старых капо время от времени смещались к этому пустому месту — десятилетия муштры всё ещё управляли их движениями.

Отец научил меня читать эти тонкие игры власти, негласные традиции, управляющие нашим миром.«Следи за тем, как они рассаживаются, bella mia,— говорил он во время семейных сборов. —Каждое пустое место хранит за собой историю».

— Ирландский след меняет всё, — объяснил Антонио, привлекая внимание к карте, доминирующей на главном экране. Красные маркеры усеивали набережную Бруклина, словно пятна крови, каждый обозначал приобретение недвижимости, которое мы только обнаружили. От этой схемы желудок сжался — на этот раз не от тошноты, а от нарастающего ужаса.

— Использует старые схемы Марио, — добавил Маттео, и в голосе прозвучала та сталь, от которой вздрагивали молодые капо. — Капо, которые остались ему верны, бизнесы, которые так и не приняли моё лидерство...

Я изучала карту, в памяти всплывали отцовские уроки о территории и влиянии.«Каждой крепости нужна линия снабжения, bella mia. Найди её, и ты найдёшь их слабость».Маркеры образовывали чёткий узор, создавая коридор от доков вглубь суши, словно кровавая река, текущая через наш город.

— Эти объекты образуют схему, — сказала я, подходя ближе к экрану. — Они создают коридор от доков вглубь города.

Несколько капо посмотрели на меня с удивлением — эти стратегические встречи всегда были мужской прерогативой. Но Маттео мрачно улыбнулся, в глазах смешались гордость и тревога.

— Для поставок оружия. Ирландцы имеют хорошие связи с европейскими торговцами оружием.

— Но это не его конечная цель, — подала голос Бьянка со своей позиции у двери. Даже переодевшись в рваные джинсы и футболку, она выглядела истинной принцессой мафии — спина прямая, несмотря на напряжение в комнате. — Ему плевать на оружие или территорию. Это личное.

— Очень личное. — Рука неосознанно легла на живот. — Он целится в будущее семьи. Особенно с угрозами в адрес ребёнка.

Ладонь Маттео нашла мою под столом, нежно сжав. Прежде чем он успел ответить, вошёл охранник с посылкой — ещё одна доставка, на этот раз помеченная специально для Бьянки. Коробка была завёрнута в дорогую чёрную бумагу с кроваво-красной лентой — отголосок той, что взорвалась в кабинете Маттео.

Комната взорвалась контролируемым хаосом. Виченте перекрестился, бормоча что-то по-итальянски. Двое молодых капо потянулись за оружием. Маттео двинулся со смертоносной грацией, закрывая собой посылку от нас. Но именно реакция старых капо привлекла моё внимание — то, как они смотрели на пустой стул во главе стола, словно ища руководства у призрака Джузеппе.

— Покинуть помещение, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Немедленно.

— Папа... — попыталась возразить Бьянка, но Маттео оборвал её.

— Антонио, уведи их. — Он не сводил глаз с посылки, доставая телефон. — Протокол полной изоляции. Никого не впускать и не выпускать, пока мы не прикажем.

Антонио возник рядом, пытаясь направить нас к двери, но я воспротивилась.

— Маттео...

— Пожалуйста, piccola. — Редкая мольба в голосе мужа заставила меня замереть. — Я не могу мыслить здраво, зная, что ты в опасности. Дай мне разобраться.

Я позволила Антонио проводить нас в бронированную комнату в конце коридора, спроектированную специально для таких ситуаций. Через мониторы мы наблюдали, с какой точностью, рождённой опытом, Маттео координировал действия. Сапёры в полной защитной экипировке прибыли в считаные минуты — они находились в режиме готовности с момента первого взрыва. Посылку переместили в контейнер, просканировали оборудованием, выглядящим как военное.

Лишь когда подтвердилось, что угрозы нет, Маттео позволил нам вернуться. Но эти десять минут ожидания, наблюдения за тем, как он справляется с очередной угрозой семье с такой смертоносной эффективностью, напомнили мне, за кого именно я вышла замуж.

Не просто за дона, вызывающего уважение, а за мужчину, который готов умереть, защищая своё.

Оборудование сапёров подтвердило то, что показало первичное сканирование: ни взрывчатки, ни химикатов, ничего опасного. Лишь одна фотография, от вида которой кровь застыла в жилах, когда нам наконец разрешили открыть коробку.

Бьянка младше, привязанная к стулу на каком-то складе; Марио стоит позади, приставив пистолет к её голове. Снимок датирован пятью годами ранее — та самая ночь, что привела к его изгнанию. Резкий флуоресцентный свет выхватил каждую

Но больше всего преследовало выражение его лица — фирменная улыбка ДеЛука, искажённая в нечто жестокое, говорящее скорее о тщательно спланированной мести, чем о спонтанной жестокости.

— Я не видела... — голос Бьянки сорвался рядом со мной, лицо лишилось красок. Ладонь нашла мою, сжав до боли. — Он вырубил меня, прежде чем сделал этот снимок. Я не знала...

Я наблюдала за реакцией Маттео, видела, как на челюсти заиграли желваки, пока он изучал фото. Кулаки сжались по бокам — единственный видимый признак того, насколько он близок к срыву. Старые капо обменялись понимающими взглядами и снова их взор скользнул к пустому стулу Джузеппе.

— Он играет в психологические игры, — прорычал Виченте, и его покрытая шрамами рука сжалась в кулак на столе. — Пытается расшатать нас, бередя старые раны.

— Нет. — Я обняла падчерицу. В моих руках она казалась хрупкой, несмотря на свой яростный фасад и слегка дрожала, прижимаясь. В отличие от уверенной молодой женщины, которой она была мгновение назад, она внезапно снова стала той двенадцатилетней девочкой. Она не могла скрыть дрожь, не могла спрятаться от прошлого, которое протянуло жестокие пальцы, чтобы снова схватить её.

— Он раскрывает карты, — продолжила я, прижимая её крепче. — Дело не в территории или власти — дело в семье. В том, что он потерял, когда Маттео выбрал Бьянку, а не его.

— А теперь на подходе ещё один ребёнок. — В голосе Маттео звучала та смертельная нотка, которая обычно предшествует насилию. Его взгляд встретился с моим через всю комнату, на мгновение скользнув туда, где под моим сердцем рос наш малыш. — Ещё один выбор, к которому, как он думает, он может меня принудить.

На экранах высветилось новое сообщение:

Помнишь склад, брат? История имеет свойство повторяться. Но на этот раз тебе есть что терять.

Я почувствовала, как Бьянка напряглась в моих объятиях. Сальваторе нарушил напряжённую тишину.

— О'Конноры не просто поставляют оружие. Они хуже любого из нас — ни кодекса, ни чести. Только хаос и кровь.

— Расскажите мне, — попросила я, не разжимая рук вокруг Бьянки. — Что делает их такими опасными?

Капо постарше обменялись многозначительными взглядами, прежде чем заговорил Виченте; его голос был тяжелым от старых воспоминаний.

— На фоне О'Конноров даже самые гнусные ублюдки из нашего мира выглядят прилично. Они начинали свои дела в Бостоне во время Бунта, поставляли оружие ИРА (Ирландская Республиканская Армия). Но дело было не только в оружии — они специализировались на том, что избавлялись от людей. Политики, свидетели, целые семьи. Тел так и не нашли.

— Сейчас делами заправляет Шеймус О'Коннор, — добавил Антонио, выводя на экран фотографии. Мужчина со стальными седыми волосами и холодными глазами заполнил монитор. Несмотря на дорогой костюм, в нём было что-то звериное — словно волк в дизайнерской одежде. Тот тип хищника, который играет с едой перед убийством. — Он модернизировал их операции, вывел на глобальный уровень. Но они по-прежнему предпочитают старые методы, когда дело доходит до решения проблем.

— Какие старые методы? — спросила я, хотя нутро подсказывало, что я не хочу этого знать. Я почувствовала, как Бьянка слегка вздрогнула от этого вопроса.

— Они верят в необходимость посылать «сообщения», — тихо произнёс Маттео. Он не сводил глаз с фотографии юной Бьянки. Я слышала напряжение в его голосе, усилие, которое требовалось для сохранения контроля. — Пять лет назад, когда конкуренты бросили им вызов в Бостоне, О'Конноры не просто убили дона. Они забрали всю его семью — жену, детей, даже пожилую мать. Заставили его смотреть, как они... — Он взглянул на Бьянку и замолчал, но незаконченная фраза тяжело повисла в воздухе.

— Вот почему Марио выбрал их, — добавил Сальваторе, и его покрытое шрамами лицо помрачнело. — Они разделяют его страсть к психологической войне. К ударам по личному.

— Есть кое-что ещё, — сказал Виченте, выглядя неловко. Взгляд метнулся к пустому стулу Джузеппе, прежде чем вернуться ко мне. — О'Конноры проявляют особый интерес к беременным женщинам. Они считают, что отнять будущее семьи — это высшее проявление власти. — Его глаза встретились с моими на миг, прежде чем отвести взгляд. — Вот почему Марио рассказал им о ребёнке. Он знает, что они не смогут устоять перед такой слабостью.

Моя ладонь защитным жестом легла на живот, пока смысл сказанного доходил до сознания. Фотография склада внезапно обрела новое значение — не просто напоминание о прошлой травме, а чертёж будущего насилия.

— Фотография, — внезапно произнесла я, мой тактический ум заработал. — Антонио, можешь поднять записи пятилетней давности? Узнать, кто владел тем складом?

Минуты долго тянулись, пока пальцы Антонио летали над клавиатурой. Экраны заполнялись документами на собственность, подставными компаниями, офшорными счетами — сложная паутина, созданная, чтобы скрыть владельца. Но там, спрятанная в бумагах, обнаружилась связь. O'Connor Holdings LLC, зарегистрированная на Каймановых островах.

— Тот самый склад, где Марио держал Бьянку, — выдохнул Виченте, снова перекрестившись. — Он принадлежал О'Коннорам даже тогда.

— Значит, всё это — изгнание Марио, пять лет в тени... — Я посмотрела на Маттео, видя, как в его глазах загорается осознание. — Он не просто бежал. Он планировал. Налаживал связи. Ждал идеального момента для удара.

— И он настал, — тихо сказала Бьянка. Она отошла от меня, чтобы изучить фото склада; спина прямая, несмотря на бледность. — Когда ожидается новый ребёнок. Шанс воссоздать ту ночь, но с более высокими ставками.

— Он попытается заставить меня выбирать, — в голосе Маттео звучала смертельная грань. — Между империей и семьёй. Снова.

— Нет. — Я подошла и встала рядом, позволяя своей силе перетечь в него через наши соединённые руки. — На этот раз выбора не будет. Никаких игр. Марио хочет использовать прошлое против нас? Отлично. Но он забыл кое-что важное.

— Что именно? — спросила Бьянка, присоединяясь к нам. Несмотря ни на что, она выглядела больше похожей на отца, чем когда-либо, — та же опасная грация, та же способность превращать страх в преимущество.

— Склад на месте, — доложил Антонио, выводя свежие спутниковые снимки. — Недавно куплен через другую подставную компанию, связанную с дублинским офисом О'Коннора.

— Тогда мы знаем, где он сделает свой следующий ход. — Мой разум перебирал возможности, углы и подходы, как я делала со сложными картинами. Каждая деталь имела значение. Каждая тень таила потенциал. — Он будет ждать, что ты отошлёшь нас, попытаешься защитить. Именно тогда он нанесёт удар.

—

— Нет. Мы заставим его думать, что мы разделились. Заставим поверить, что его план сработал. — Я твердо встретила взгляд мужа, видя, как борьба между любовью и рационализмом отражается в стально-голубой глубине. — Пусть думает, что воссоздаёт прошлое. Но на этот раз игру контролируем мы.

Понимание отразилось на лице Маттео, когда кусочки мозаики сложились. Потому что именно этого Марио никогда не понимал — я не просто художница, играющая в донну. Я дочь Джованни Руссо, воспитанная на стратегии и выживании, даже если пыталась сбежать от этого. И теперь, когда на кону всё, что я люблю, эти уроки всплыли, как мышечная память.

— Вместе, — сказал наконец Маттео, и это было одновременно и обещанием, и боевым кличем. Его ладонь нашла мою, затем ладонь Бьянки, образуя нерушимый круг.

— Вместе, — согласилась я, одной рукой всё ещё оберегая нашего ребёнка, а другой прижимая к себе Бьянку.

Потому что Марио и О'Конноры совершили фатальную ошибку. Они думают, что любовь делает нас уязвимыми, что семейные узы можно использовать как оружие. Но они не понимают, что настоящая сила исходит из того, что мы выбираем защищать. Того, за что выбираем сражаться.

И я выбираю эту сложную, опасную, прекрасную семью, которую мы построили. Это будущее, растущее под моим сердцем. Эту любовь, которая превращает страх в силу.

Пусть приходят со своими играми и угрозами. Пусть думают, что что-то понимают в семейных узах и кровных долгах.

Мы покажем им, что значит настоящая семья.

Вместе.

Глава 31. Маттео

Дождь барабанил по пуленепробиваемому стеклу моего SUV, каждая капля — отрывистое напоминание о ночи, подобной этой, пять лет назад. Ритмичный звук смешивался с низким гулом двигателя V8 и шарканьем шин по мокрому асфальту, создавая симфонию напряжения, от которой мои зубы сжимались. Даже знакомый запах кожи и оружейного масла не мог успокоить мои мечущиеся мысли.

Первая фаза нашего плана была запущена. СМИ — стервятники, кружащие над нашей семьёй со смерти Джонни, — тщательно напичканы историями об отъезде Беллы и Бьянки в «безопасное место». Page Six не смогла устоять перед скандалом:«Женщины ДеЛука бегут из Нью-Йорка — проблемы в криминальном раю?»В то время как Daily News выбрала:«Принцесса мафии и новая жёнушка ищут убежища в Италии». Заголовки, которые заставят Марио думать, что его психологическая война работает.

На самом деле обе мои женщины были в безопасности в комнате-убежище под особняком, окружённые охранниками, которых я знал с детства. Мысль о Белле, вероятно, сводящей с ума команду своими предложениями, защищая при этом нашего нерождённого ребёнка, почти заставила меня улыбнуться.

Почти.

— Люди Марио клюнули на наживку, — доложил Антонио с пассажирского сиденья, его обветренное лицо освещалось свечением планшета. — Они следят за ложным конвоем, направляющимся в аэропорт.

Я кивнул, костяшки пальцев побелели на руле, когда мы приближались к складскому району. Индустриальная пустошь вырастала вокруг нас, как кладбище разбитых мечтаний — заброшенные здания с выбитыми окнами, покрытые граффити стены, хранящие слишком много секретов. Пять лет воспоминаний нахлынули, превращая мокрые от дождя улицы в поле битвы призраков.

Каждая тень, каждый угол этого района хранили отголоски той ночи. Как я нашёл Бьянку, привязанную к стулу; её школьную форму разорванную и в крови; слёзы, прорезающие дорожки сквозь грязь на её лице. То, как она всхлипывала: «Папочка», когда я освобождал её, какой лёгкой она казалась в моих руках — моя упрямая дочь, превращённая в нечто крохотное и сломленное человеком, в чьих жилах течёт моя кровь.

— Ты никогда не рассказывал мне, что на самом деле произошло той ночью, — тихо сказал Антонио, его голос едва слышен сквозь дождь. — Почему ты оставил его в живых.

— Потому что убийство доказало бы его правоту. — Челюсть сжалась, когда воспоминания атаковали меня: голос Марио в телефоне, насмехающийся над выбором и достоинством. Уроки Джузеппе о семье и власти, разыгрывающиеся в реальном времени через его сыновей. — Что я именно такой, каким наш отец всегда называл меня — безжалостный, бесчувственный, неспособный на милосердие.

— А сейчас?

— Сейчас он угрожает моей жене. Моим детям. — Лёд сковал мои лёгкие, когда телефон завибрировал от сообщения Беллы:“Камеры безопасности показывают движение на складе. Он там.”

Конечно, он там. У Марио всегда питал слабость к драматическому символизму. Склад, где он потерял всё — где заставил меня сделать выбор, который на самом деле никогда не был выбором, — станет идеальной сценой для его мести.

Другое сообщение пришло сразу же:“Будь осторожен. Вернись к нам.”

Я позволил себе на мгновение представить её с Бьянкой. Моя прекрасная художница, вероятно, ходит из угла в угол, как тигр в клетке, одна рука защитно на нашем ребёнке, пока другая жестикулирует, споря о стратегии с командой безопасности. Образ принёс и утешение, и страх — всё, что я должен защитить, всё, что Марио угрожает уничтожить.

— Босс. — Голос Антонио привлёк моё внимание к складу, нависающему впереди, как готический монстр под дождём. Старое кирпичное строение, казалось, поглощало тьму; его разбитые окна, словно голодные глаза, следили за нашим приближением. Вода каскадом стекала по стенам, создавая занавес, который, казалось, был создан, чтобы скрывать секреты.

Три чёрных SUV выехали из теней, окружая нас с отработанной точностью. Даже их стиль вождения кричал об ирландской подготовке — агрессивный, но контролируемый, не оставляющий места для побега. Сквозь залитое дождём лобовое стекло я наблюдал, как знакомая фигура выходит из центральной машины.

Марио.

Пять лет не изменили его, хотя лицо покрылось новыми шрамами — один особенно неприятный пересекал левую бровь, другой шёл вдоль челюсти. Он двигался с той же хищной грацией, которую мы оба унаследовали от Джузеппе, но теперь в нём было что-то более дикое. Там, где я научился сдерживать свою тьму, направлять её на защиту, его тьма горела открыто в глазах, зеркально отражая мои собственные.

— Брат, — окликнул он, голос с тем отличительным тембром ДеЛука, перекрывая на дождь. Он был одет как я — чёрный костюм, тактическое снаряжение под ним — но если мой был точно подогнан, его имел нарочитую небрежность. Расчётливая демонстрация хаоса. — Ждал меня?

— Учитывая, что ты практически прислал приглашение с гравировкой? — Я сохранял свой тон небрежным, несмотря на дюжину стволов, нацеленных на меня ирландской поддержкой. Я насчитал восемь человек и все с тем жёстким взглядом личной гвардии О'Коннора. — Изысканность никогда не была твоей сильной стороной.

Его смех не был весёлым, лишь десятилетия горечи, кристаллизованные в звук.

— Говорит человек, который отослал свою беременную жену в Италию. Скажи мне, каково это? Знать, что тебе придётся выбирать снова? Семья или власть, брат. Всё всегда сводится к этому.

— Ты всё ещё не понимаешь, — Я изучал его, по-настоящему видя, как годы изгнания вырезали новые морщины вокруг его глаз, ожесточили линию челюсти. Мальчик, которого я когда-то защищал, который заползал в мою кровать во время грозы, исчез. Этот человек, это олицетворение мести с ликом моего брата, был кем-то совершенно другим. — Этого выбора нет. Семья — это власть.

— Семья? — Он выплюнул слово, как яд, но я уловил вспышку неприкрытой боли в его глазах — тот же раненый взгляд, который появлялся у него, когда Джузеппе сравнивал нас, всегда делая его недостаточным. — Ты стал точно таким, как он, выбирая, кто достоин имени ДеЛука. Кто заслуживает называться семьёй.

— Я выбрал невинного ребёнка вместо человека, который причинил бы ей боль, чтобы доказать свою точку зрения, — Мой голос затвердел, хотя что-то во мне дрогнуло от его сравнения с нашим отцом. Потому что разве не этого я боялся больше всего? Стать монстром, который нас вырастил? — Точно так же, как я выберу свою жену, своих детей, каждый раз.

— Твоих детей? — Улыбка Марио стала жестокой, дождь капал с его челюсти, как слёзы — или кровь. — Бьянка даже не твоя. А этот новый ребёнок... ну, несчастные случаи случаются. Особенно с женщинами в нашем мире. Просто спроси Софию. Хотя, полагаю, защита дочерей не является сильной стороной ДеЛука, не так ли, брат?

Слова ударили почти физически, неся в себе больше смысла, чем кажется. Мы оба знали, о чём он на самом деле говорил — об отцах и дочерях, о грехах, которые эхом отдаются через поколения. О наследии боли Джузеппе, от которого мы никогда не сможем полностью сбежать.

— Вечно золотой сын, — усмехнулся он, делая шаг ближе. Его люди напряглись, пальцы сжались на спусковых крючках. Дождь, казалось, пошёл сильнее, превращая пространство между нами в занавес из серебряных игл. — Достойный наследник.

Что-то вспыхнуло во мне — старая боль, которую я обычно держал погребённой под слоями контроля. Воспоминание о тяжёлой руке Джузеппе на моём плече на той фотографии, которую я держу отвёрнутой, его голос — постоянный шёпот ожиданий и угроз. Я быстро скрыл это, но Марио увидел. Он всегда умел читать меня лучше, чем кто-либо.

— Нет? — Его горький смех пронёсся над бурей. — Скажи мне, брат, ты всё ещё держишь его фото отвёрнутой? Или наконец смирился с тем, кто мы?

Я проигнорировал этот конкретный удар ножом, хотя вопрос засел глубоко. Правда в том, что я не уверен, почему вообще держу это фото. Может быть, как напоминание о том, кем не должен стать. Может быть, как епитимью.

— Пять лет, — сказал я вместо этого, наблюдая за ним в поисках знаков, слабости. — Пять лет с ирландцами, налаживание связей, планирование мести. И ради чего? Чтобы воссоздать момент, который ты когда-то проиграл?

— Чтобы забрать всё, что ты любишь, — Марио шагнул ближе, и его люди сместились, как тени под дождём, следуя своему хореографическому танцу смерти. Вода струилась по его лицу, но глаза горели безумием, делая его похожим на одержимого. — Чтобы заставить тебя почувствовать то, что чувствовал я, когда ты изгнал меня. Когда ты выбрал эту маленькую сучку вместо собственного брата. Прямо как он учил нас, не так ли? Всегда выбирать, кто достоин имени ДеЛука?

Молния сверкнула, освещая склад за ним. На мгновение я увидел маленькую фигурку Бьянки, привязанную к тому стулу, услышал, как она зовёт меня. Воспоминание подстегнуло что-то тёмное в моей груди, что-то, что хотело разорвать моего брата голыми руками.

— Тебе не удастся использовать его методы против меня. — Сталь вошла в мой голос, когда гром прогремел над головой. — Я защищаю то, что моё. Кровная или нет, Бьянка — моя дочь. Точно так же, как Белла — моя жена. Точно так же, как эта Семья — моё наследие, не его.

— Наследие? — Смех Марио прозвучал как битое стекло. Дождь прилепил его дорогой костюм к телу, подчёркивая, как изгнание ожесточило его, сделало худым и опасным, как уличного пса. — Посмотри на себя — судишь, как он и учил. Решаешь, кто подходит, а кто нет. Но это пока.

Он поднял свой пистолет с плавной грацией, которой мы оба научились слишком рано. Дуло казалось чёрным, как ночь, на фоне дождя.

— Но после сегодняшней ночи? После того, как я закончу то, что начал пять лет назад? Всё, что ты любишь, исчезнет. И ты наконец поймёшь, каково это — потерять всё, что важно.

Я позволил себе небольшую улыбку, наблюдая, как понимание медленно озаряет глаза моего брата. Потому что он был так сосредоточен на воссоздании идей Джузеппе, на навязывании тех же невозможных выборов, что упустил самую важную деталь. Он всё ещё играл в игру нашего отца, в то время как я научился писать новые правила.

— Ты прав в одном, — тихо сказал я, мой голос был слышен даже под яростью бури. — Семья — это всё. Но теперь мы сами решаем, что это значит. Не он. Больше нет. Вот почему ты уже проиграл.

Прежде чем Марио успел осознать смысл моих слов, выстрелы прозвучали с крыши склада. Его люди падали один за другим — точные выстрелы команды Антонио, уже занявшей позиции. Потому что пока Марио следил за конвоем в Италию, следил за мной, он забыл о самом опасном игроке в этой игре.

Голос Беллы прозвучал в моём наушнике, холодный и ясный:

— Цель захвачена. Покончи с ним, муж.

Моя блестящая, опасная жена. Нахлынули воспоминания о нашем споре по поводу её участия — она стояла в нашей спальне этим утром, глаза горели, пока она заряжала винтовку.«Я была дочерью Джованни Руссо до того, как стала твоей женой», — сказала она, засовывая патрон с

Теперь она сидела на соседней крыше с той же винтовкой, отказавшись остаться в комнате-убежище, несмотря на мои протесты. Как и её отец, она понимала, что некоторые битвы требуют личного участия. Бьянка следила за трансляциями, координируя наши команды с точностью, которая заставляла гордость бороться со страхом в моей груди.

Вместе, как мы и обещали.

Глаза Марио расширились, когда он осознал свою ошибку. Когда он наконец понял, что на этот выбор никогда не принадлежал ему. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с потом, пока он смотрел, как рушится его тщательно срежиссированный план. Его ирландцы лежали в растущих лужах, их кровь окрашивала дождевую воду в розовый.

— Ты действительно думаешь, что она нажмёт на курок? — усмехнулся он, но я услышал дрожь под его бравадой. Его пистолет не дрогнул, направленный мне в грудь, но другая рука слегка тряслась — тот же признак, который был у него в детстве, когда он знал, что просчитался. — Твоя жена-художница? Мать твоего ребёнка? Она слабая, брат. Как и ты стал. Как...

— Да, — Я не вздрогнул, не пошевелился. Через наушник я слышал ровное дыхание Беллы, так похожее на дыхание её отца, когда он прицеливался. — Потому что она понимает то, чего ты никогда не понимал. Настоящая семья защищает своих.

Выстрел эхом прокатился сквозь дождь, как гром. Марио упал, схватившись за плечо, где кровь расцвела на его дорогом костюме — не смертельный выстрел, но точный. Продуманный. Прямо как всё остальное в моей жене.

Я медленно приблизился к своему павшему брату, подняв пистолет. Вода собиралась лужами вокруг его тела, но глаза — мои глаза, глаза Джузеппе — всё ещё горели огнём. Десятилетиямм боли и отвержения, от которых ни один из нас так и не смог полностью исцелиться.

— Последний шанс, Марио, — Мой голос перекрыл шум. — Сдайся, покинь Нью-Йорк, никогда больше не связывайся с нами. Или...

— Или что? — Кровь окрасила его зубы, когда он ухмыльнулся мне снизу вверх и на мгновение я снова увидел того маленького мальчика, вечно пытающегося доказать, что достоин имени ДеЛука. — Убьёшь меня? Докажешь, что отец был прав насчёт того, какой ты на самом деле человек?

— Нет, — Мой голос смягчился, вспоминая другие дождливые ночи, другие выборы, которые сформировали нас обоих. — Я позволю моей жене решить твою судьбу. В конце концов... — Я холодно улыбнулся, когда очередной раскат грома подчеркнул мои слова. — Семья — это всё.

Глава 32. Белла

Медицинское крыло особняка пропахло антисептиком и медью, пока врачи обрабатывали рану на плече Марио. Сквозь смотровое окно я наблюдала, с какой клинической точностью они работали; флуоресцентные лампы придавали коже каждого болезненный синевато-белый оттенок. Мои руки всё ещё ощущали фантомную тяжесть снайперской винтовки: холодный металл, механику, резкую отдачу в момент нажатия на спуск.

До сегодняшней ночи я никогда не стреляла из такого оружия. Учебная стрельба с отцом — это одно: аккуратные бумажные мишени в контролируемых условиях. Но это? Наблюдать через прицел, как красное пятно расплывается по дорогому костюму Марио, зная, что я могла легко сдвинуть ствол на два дюйма влево и оборвать его жизнь? Тяжесть этого выбора давила на грудь.

— Ты не убила его, — тихо произнёс Маттео, появляясь рядом. Он снял мокрый пиджак, но дождь всё ещё темнил его волосы, заставляя их слегка виться на висках. Даже после всего пережитого его вид будоражил меня — власть и опасность, обёрнутые в элегантную жёсткость. — А могла бы.

— Он твой брат. — Я встретилась с его глазами в отражении стекла, видя борьбу эмоций, которую он пытался скрыть. За окном Марио зашевелился на больничной койке, уже борясь с действием седативных веществ. — И я хотела, чтобы он жил со своим провалом. Смерть была бы слишком лёгким наказанием.

Его рука скользнула по моей талии, ладонь защитно легла туда, где рос наш ребёнок. Его тепло у моей спины успокоило ту дрожь внутри, что не унималась с тех пор, как я нажала на курок. Он пах дождём, порохом и чем-то уникально своим, отчего мой пульс всё ещё учащался, несмотря ни на что.

— Ты лучше меня,piccola. — Его дыхание коснулось моих волос, и я откинулась назад, опираясь на его мощь.

— Нет. — Я повернулась в его объятиях, положив ладони ему на грудь, где под итальянским хлопком грохотало сердце. Даже рубашка была всё ещё влажной от дождя. — Просто другая. Ты бы убил его, чтобы защитить нас. Я решила ранить его, чтобы защитить тебя.

Понимание наполнило его взгляд — та редкая мягкость, которую мало кто видел под его опасным фасадом. Потому что он знал, что я права: убийство Марио изменило бы его, подтвердило бы ядовитые уроки Джузеппе о насилии и власти. Таким образом, выбор и милосердие исходили от меня.

— Ирландцы будут не в восторге, — доложил Антонио, присоединяясь к нам у окна. Его морщинистое лицо отразилось в стекле, отмеченное десятилетиями службы и жестокости. — О'Коннор уже угрожает тем, что случается с людьми, предавшими ирландское гостеприимство.

Я снова повернулась в объятиях Маттео лицом к окну, наблюдая, как Марио сопротивляется действиям врачей. Даже раненый, даже под седативными, он излучал ту опасную харизму ДеЛука. Его глаза нашли нас сквозь стекло и что-то тёмное пересекло его черты, когда он разглядел наши объятия и руку Маттео, защитно изогнутую над местом, где рос наш ребёнок.

— Он всё ещё опасен, — заметила я, отмечая, как пальцы Марио дёргаются к фантомному оружию, хоть медсёстры и перевязывали ему плечо. Каждое движение, каждый взгляд несли в себе расчёт. — Даже раненый, даже потерпевший неудачу... он попытается снова.

— Да. — Маттео не стал приукрашивать, его грудь твёрдо прижималась к моей спине. — Но не здесь. Не сейчас.

— Что ты с ним сделаешь? — спросила я.

Прежде чем Маттео успел ответить, в коридоре появилась Бьянка. Она сменила тактическое снаряжение на леггинсы и объёмный свитер, выглядя точь-в-точь как подросток, которым и являлась, а не как принцесса мафии, помогавшая координировать сегодняшнюю операцию. Но спина её была прямой, подбородок вздёрнут в её характерной манере, что говорила о стали под шёлком.

— Отправь его обратно в Бостон, — сказала она, присоединяясь к нашему наблюдению у окна. В резком медицинском освещении я видела, как сильно она похожа на отца: та же интенсивность во взгляде, та же способность скрывать эмоции под маской контроля. — Пусть живёт с ирландцами,

— То я буду целиться не в плечо, — тихо закончила я, чувствуя вкус меди во рту.

Смех Марио донёсся сквозь стекло, резкий и всё понимающий. Он приподнялся на здоровой руке, игнорируя протесты врача.

— Милое воссоединение семьи, — крикнул он. — Но скажите мне: племянник или племянница? Какого ребёнка создали художница и чудовище?

Маттео напрягся, прижавшись ко мне, но я накрыла своей ладонью его руку, покоящуюся на моём животе. Его сердце грохотало у меня за спиной, ярость едва сдерживалась.

— Он пытается спровоцировать тебя. Не позволяй ему.

— Слушай свою жену, брат. — Улыбка Марио была сплошь зубы и старые раны. — Она умнее, чем когда-либо была София. Хотя держу пари, любить её так же опасно.

— Хватит. — Голос Бьянки щёлкнул, как хлыст. — Ты потерял право говорить о нашей семье в тот момент, когда приставил пистолет к моей голове.

— Твоей семье? — Марио снова лающе рассмеялся, но в его взгляде, упавшем на Бьянку, было что-то хитрое. — Это же черта ДеЛука, не правда ли? То, как мы перекраиваем правду, чтобы защититься. То, как мы строим семьи на тщательно возведённой лжи. Некоторые вещи действительно передаются в крови, не так ли, брат?

Его слова таили смысл, который я не совсем понимала, — какой-то скрытый посыл, заставивший Маттео замереть позади меня. Как и все насмешки Марио, эти, казалось, были созданы, чтобы резать глубокие раны.

— Кровь не создаёт семью, — сказала я, встретившись взглядом с Марио через стекло. Его глаза — такие похожие на глаза Маттео, но почему-то более холодные — впились в мои с хищным интересом. — То, на что мы идём, чтобы защитить друг друга; секреты, которые храним; любовь, которую испытываем; выбор, который делаем, — вот что строит семью. То, что ты отбросил в тот момент, когда решил, что месть важнее верности.

— Любовь? — фыркнул Марио, зафиксировав взгляд там, где моя ладонь накрывала руку Маттео поверх нашего ребёнка. — Любовь делает нас слепыми. Заставляет игнорировать знаки, хоронить правду. Просто спроси моего брата о Софии — о том, что сделал отец, чтобы защитить свои секреты.

— Я не София. — Я чертовски устала от её призрака, преследующего каждый уголок нашей жизни. — И Маттео никого не подвёл. Ты сделал всё сам.

Что-то появилось в выражении лица Марио — не совсем уважение, но, возможно, признание. Словно хищник, признающий навыки охотника.

— В одном ты права, художница. Ты совсем не похожа на Софию. — Его улыбка стала загадочной, почти весёлой. — Тыгораздоинтереснее.

От того, как он это произнёс, по спине пробежал холодок. Потому что это была не угроза, не совсем. Это было кое-что похуже — интерес. Тот вид интереса, который подсказывал: это ещё не конец, он увидел во мне нечто, стоящее изучения. Стоящее использования.

— Бостон, — отрезал Маттео, решение было принято. В его голосе звучал тон, не терпящий возражений. — Сегодня же. Антонио, организуй всё.

— Снова выгоняешь меня из города, брат? — Голос Марио сочился насмешкой, но под бравадой мелькнуло что-то уязвимое. На мгновение я увидела младшего брата, которого Маттео, должно быть, когда-то защищал, до того как игры Джузеппе настроили их друг против друга.

— Нет. — Голос Маттео был чистым льдом. — Даю тебе последний шанс выжить. Милосердие было Беллы, а не моё. Помни об этом в следующий раз, когда подумаешь приблизиться к моей семье.

Смех Марио преследовал нас, пока мы покидали медицинское крыло, а люди Маттео входили, чтобы подготовить его к транспортировке. Но именно последние слова эхом отдались в моем сознании:

«Семья — такая хрупкая вещь, не правда ли? Так легко... ломается».

В лифте Маттео притянул меня к себе. Его одежда всё ещё была влажной от дождя, но тело излучало жар.

— Он пытается залезть тебе в голову. Не позволяй ему.

— Я знаю. — Я положила голову ему на грудь, слушая сердцебиение. Ровный ритм заземлял меня, напоминая, за что мы сражаемся. — Но он прав в одном: семья это нечто хрупкое. Драгоценное.

— Вот почему мы её защищаем. — Он поцеловал меня в висок, губы были тёплыми на моей коже. — Вместе.

Двери лифта открылись, показав Елену, ждущую в фойе. Она двинулась ко мне, но замерла, когда позади нас возник шум — выводили Марио в окружении охраны. Несмотря на перевязанное плечо и растрёпанный вид, он двигался с той самой смертоносной грацией ДеЛука.

Узнавание вспыхнуло на лице Елены, когда она поняла, что это тот самый очаровательный незнакомец, который остановил её у офисного здания на прошлой неделе. Его глаза встретились с её, и медленная, понимающая улыбка расплылась по лицу — такая улыбка, которая, вероятно, обрекла на гибель бесчисленное количество женщин.

— Какого чёрта? — Голос Елены дрожал, когда она переводила взгляд с одного на другого. — Откуда вы его знаете? Почему он здесь? — Её глаза зафиксировались на перевязанном плече Марио, на крови, пятнающей дорогой костюм.

— Удивлена меня видеть? — В голосе Марио звучало то опасное обаяние, которое явно заставило её остановиться и заговорить с ним в тот день, вопреки здравому смыслу. — Полагаю, мне следовало представиться должным образом у твоего офиса. Марио ДеЛука, к вашим услугам. — Его улыбка стала шире, когда на её лице отразилось понимание. — Но, видишь ли, фамилия ДеЛука имеет тенденцию усложнять простые разговоры.

Краска сошла с лица Елены, когда она посмотрела на братьев.

— ДеЛука? Вы... — Голос затих, когда она наконец увидела то, что я замечала весь вечер: схожие профили, общие манеры, то, как они бессознательно зеркально повторяли позы друг друга.

— Мой брат, — ровно произнёс Маттео, и что-то в его тоне заставило Елену сделать шаг назад.

Но в выражении её лица было что-то ещё, от чего у меня похолодело внутри — не просто страх, а зачарованность. Её всегда влекло к власти, к опасности — именно это позволяло ей так хорошо ориентироваться в нашем мире. Но это? Эта тяга к Марио? Она могла уничтожить всё.

— Красота и опасность, — продолжил Марио, лаская её взглядом, словно физическим прикосновением. — Очарование ДеЛука, не так ли, брат?

Глаза Маттео были холодны.

— Уведите его отсюда.

Когда люди Маттео уводили Марио, тот замер на пороге. Взгляды обоих братьев притянулись к одному и тому же месту — туда, где когда-то висел портрет Джузеппе ДеЛука, а теперь зияла пустота. В отражении стекла на раме я уловила, насколько похожи их профили, как они бессознательно копируют стойку

— Некоторые вещи никогда не меняются, — тихо сказал Марио, и в голосе под гладкой поверхностью слышались десятилетия боли. — Избранный сын, отвергнутый сын. Хотя полагаю, некоторые решения были приняты задолго до того, как кто-либо из нас понял, что они значат.

— Теперь мы сами делаем свой выбор, — ответил Маттео, его рука защитно легла на плечо Бьянки.

— Разве? — Улыбка Марио была понимающей, почти сочувствующей. — Или мы всё ещё играем роли, которые он нам назначил? Всё ещё защищаем секреты, которые даже не нам хранить?

Марио вытолкали под дождь, но его слова повисли в воздухе, как дым. Как только он исчез, Елена выдохнула.

— Я не понимаю. Он казался таким... когда он остановил меня у офиса, он был... — В её голосе прозвучала нотка удивления, заставившая Маттео резко повернуть к ней голову со смертоносной точностью.

— Он показался обаятельным? Заслуживающим доверия? — Голос Маттео мог резать стекло. Внезапная перемена от защищающего мужа к опасному дону заставила Елену отступить. — Так он действует. Так он уничтожает людей. Сначала София. Потом использование моей двенадцатилетней дочери в качестве приманки. Теперь втягаивает тебя? — Его глаза похолодели так, как я редко видела по отношению к близким. — Позволь мне выразиться предельно ясно. Марио ДеЛука опаснее, чем Джонни Калабрезе когда-либо мечтал стать. Если я увижу тебя ближе чем на пятнадцать метров к нему снова, ты окажешься на первом же рейсе самолёта из Нью-Йорка. В один конец. Мы поняли друг друга?

Холод в его тоне заставила Елену вздрогнуть. Я уловила вспышку боли в её глазах, быстро сменившуюся чем-то более жёстким — почти провокацией. Но прежде чем она успела ответить, Маттео отпустил её и Бьянку кивком, не терпящим возражений.

Его рука легла мне на поясницу, направляя к нашим комнатам, но я не могла отбросить образ лица Елены. Или то, как Марио смотрел на неё — словно мужчина, нашедший новую фигуру для своей игры.

Рука Маттео твердо лежала на моей спине, пока мы поднимались по лестнице. Знакомый аромат спальни — сандал, кожа и наши тела — помог снять часть напряжения с плеч, но я не могла перестать думать о Елене. О том, как быстро увлечение может перерасти в одержимость в нашем мире. О том, как Марио, казалось, мгновенно распознал эту слабость.

Адреналин наконец начал спадать, оставляя после себя дрожь. Я всё ещё чувствовала вес винтовки в руках, всё ещё видела, как кровь Марио расплывается по костюму в прицеле. Всё ещё слышала цинизм в его голосе, когда он говорил о семейных тайнах. Когда смотрел на Елену, словно на подарок, которого не ждал.

Руки Маттео сомкнулись вокруг меня прежде, чем воронка мыслей затянула глубже. Я упала в объятия, тело обмякло, прижимаясь к его крепкому торсу. Его губы нашли мои, поцелуй был неистовым, требовательным — зубы, язык и невысказанная потребность напомнить друг другу, что мы живы, что мы здесь, что мы вместе.

— Я могла убить его, — прошептала я ему в рот, слова дрожали между нами. — Если бы сместила прицел на два дюйма влево...

— Но ты этого не сделала. — Его ладони обхватили моё лицо, большие пальцы стёрли слёзы, о которых я и не подозревала. — Ты выбрала милосердие. Выбрала защитить эту семью, не становясь похожей на него. На Джузеппе.

Я кивнула, но слова не уняли боль в груди. Маттео, должно быть, увидел это в глазах, потому что выражение его лица смягчилось, палец очертил изгиб щеки.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — пробормотал он, голос был низким, почти умоляющим.

Я снова кивнула, и он поцеловал меня ещё раз, медленнее, но не менее интенсивно. Руки скользнули под блузку, пальцы коснулись голой кожи талии. Прикосновение вызвало дрожь, и я судорожно вдохнула ему в рот. Маттео не торопился, снимая с меня блузку, затем бюстгальтер, открывая свету, льющемуся из окон.

Он отступил, взгляд скользнул по телу.

— Прекрасна, — выдохнул он грубым голосом.

Прежде чем я успела ответить, он опустился вниз, губы нашли ямку на горле, оставляя мягкие поцелуи с приоткрытым ртом до самой ключицы. Руки скользнули по бёдрам, ловко расстёгивая брюки и стягивая их вместе с бельём. Я вытащилась из них, прохладный воздух касался обнажённой кожи, пока он стоял и смотрел на меня, словно на святыню.

— Ты идеальна, — прошептал он, ладони скользнули вверх по бокам, останавливаясь на талии.

Он подвёл меня к кровати, усадил, а сам опустился на колени меж моих бёдер. Дыхание перехватило, когда его руки развели мои ноги, пальцы прочертили линию вдоль чувствительной кожи внутренней стороны бедра. Взгляд метнулся вверх, встречаясь с моим, удерживая его, пока он нежно целовал кожу чуть выше колена.

— Маттео... — прошептала я, голос дрожал от предвкушения.

— Доверься мне,piccola, — сказал он тёмным, властным тоном.

Он не стал ждать ответа. Губы проложили пылающую дорожку вверх по бедру, каждый поцелуй всё ближе к тому месту, где я изнывала. Когда рот наконец нашёл лоно, сдавленный крик сорвался с губ. Первое прикосновение языка было подобно электричеству, разряд удовольствия пронзил насквозь.

Маттео не спешил, рот исследовал меня с интенсивностью, от которой я задрожала. Руки удерживали бёдра разведёнными, хватка была твёрдой, но нежной, пока он пожирал меня. Он чередовал долгие, томные движения языка с мягким, сосредоточенным давлением, извлекая из меня тихие стоны и вздохи с каждым касанием.

Мои руки нашли путь к его волосам, запутываясь в тёмных прядях, бёдра инстинктивно приподнялись навстречу.

— Пожалуйста, — выдохнула я, голос сорвался, пока удовольствие скручивалось внутри туже и туже.

Он промычал что-то в ответ, вибрация послала ещё одну волну жара по телу.

— Отпусти, Белла, — пробормотал он в самую кожу, голос был грубым и полным желания.

Это всё, что мне было нужно. Разрядка накрыла, как приливная волна, спина выгнулась над кроватью, крик вырвался из горла. Маттео не останавливался, рот и руки вели меня через каждую пульсацию удовольствия, пока я не осталась дрожать и задыхаться под ним.

Когда я наконец пришла в себя, он прижал последний поцелуй к внутренней стороне бедра, прежде чем подняться. Губы были припухшими, глаза темны от желания, когда он навис надо мной. Я потянула его вниз, целуя, чувствуя вкус самой

Он прижался ко мне, жар тела вновь разжёг огонь, который едва начал угасать.

— Ты нужна мне, — прошептал он мягким голосом.

— Я рядом, — ответила я, слова прозвучали как задыхающееся обещание, а ноги обвили его талию, притягивая ближе.

Взгляд Маттео сцепился с моим, пока он устраивался удобнее; от чувств в его глазах по телу пробежала дрожь. Когда он наконец вошёл в меня, это было медленно и осознанно, каждый дюйм — осторожное, выверенное заявление прав. Ощущение было ошеломляющим — растяжение, наполненность, — вызывая волну удовольствия, от которой перехватило дыхание. Тихий вздох сорвался с губ, когда тело подстроилось под него; глубокое, идеальное единение стало свидетельством того, что мы созданы друг для друга.

Он замер, прижавшись лбом к моему, дыхание — тёплое и неровное на моих губах. На мгновение мы замерли так, соединённые телами, синхронизировав дыхание, впитывая глубину момента. Я чувствовала быстрый стук его сердца о свою грудь, вторящий моему собственному и это заземляло, наполняя пространство между нами чем-то уязвивым и невысказанным.

— Ты моя, — пробормотал он, голос звучал низко, грубо и властно, но в том, как его губы касались моих при этих словах, сквозила нежность, словно он просил о чём-то большем.

— Всегда, — прошептала я в ответ, голос дрожал от тяжести правды, заключённой в этом слове. Ладони сжали его плечи, ощущая упругой мышцы под кончиками пальцев, когда он начал двигаться.

Первый толчок был медленным, намеренным, посылая волну ощущений, которая вытянула тихий стон с моих губ. Он задал ровный ритм, каждое движение неторопливое, но интенсивное, бёдра двигались к моим с точностью, не оставляющей пространства между нами. Жар свернулся внизу живота, распространяясь наружу по мере нарастания трения; каждое движение зажигало меня изнутри.

Я чувствовала каждый его дюйм, тепло кожи, прижатой к моей, мощные мышцы спины, перекатывающиеся под руками при движении. Его ладони блуждали по моему телу жадно — сжимая бёдра, чтобы притянуть ближе, скользя вверх по бокам, чтобы обхватить лицо; большие пальцы касались щёк с нежностью, от которой щемило сердце.

То, как он смотрел на меня, лишало воздуха. Глаза горели интенсивностью, которая обнажала душу, заставляя чувствовать себя значимой, видимой и всецело его. Тело отвечало инстинктивно, выгибаясь навстречу, встречая каждый толчок с голодом, равным его собственному.

Удовольствие нарастало с неумолимой силой, каждое нервное окончание жило ощущением его — его жара, его силы, того, как его тело сливалось с моим, словно мы были созданы друг для друга. Пружина в животе сжалась, дыхание стало поверхностным и прерывистым, когда напряжение стало почти невыносимым.

— Маттео, — выдохнула я, его имя — мольба, молитва, пока руки скользили вверх, чтобы запутаться в его волосах, удерживая ближе.

— Я здесь, — прошептал он, голос хриплый, губы коснулись уха. Движения ускорились, толчки стали глубже, угол посылал искры удовольствия, подталкивая меня ближе к краю.

Когда разрядка наконец обрушилась, это было подобно неумолимой волне, утягивающей на дно и оставляющей после себя дрожь. Спина выгнулась, тело сжалось, с губ сорвался сломленный крик с его именем. Удовольствие было ошеломляющим, всепоглощающим, и я цеплялась за него, словно он был единственным, что удерживало меня от полного распада.

Вид того, как я теряю контроль, подтолкнул его к краю. Движения стали беспорядочными, бёдра с силой прижались к моим, он простонал мне в шею, тело содрогнулось от силы разрядки. Я почувствовала, как его жар изливается в меня, дыхание рваное и неровное, когда он рухнул сверху, его вес заземлил меня после всего пережитого.

На мгновение мир исчез, оставив только звук нашего дыхания и ровный стук его сердца о мою грудь. Он не отстранился; вместо этого заключил в объятия, прижимая крепко, словно боясь отпустить. Рука защитно легла на нашего растущего ребёнка.

Но слова Марио эхом отдавались в голове — о выборе и секретах, о ролях, которые мы играем. О вещах, которые передаются с кровью.

— Перестань думать так громко, — пробормотал Маттео, притягивая меня ближе.

Но я не могла отделаться от чувства, что некоторые секреты глубже, чем кровь, некоторые выборы отдаются эхом через поколения. И это — Марио, Елена, паутина лжи и семейных уз, в которой мы все запутались, — только начало.

Глава 33. Маттео

Рассвет над Манхэттеном занялся, словно пролитая кровь, окрашивая горизонт оттенками багрянца и золота. Из окна кабинета я наблюдал, как пробуждается город: грузовики грохочут по пустым улицам; ранние прохожие спешат, сжимая стаканчики с кофе, как спасательные круги; ровный пульс мира, не подозревающего, что прошлой ночью власть сменилась. Каждая тень этим утром казалась глубже, каждый луч света — почему-то резче.

Или, возможно, так бывает, когда изгоняешь брата. Снова.

Ирландцы уже прислали подтверждение прибытия Марио в Бостон; их сообщение несло тонко завуалированные угрозы о последствиях и нарушенных договорённостях. Слова тяжким грузом осели во входящих письмах:Приём вашего брата будет соответствовать гостеприимству, оказанному в Нью-Йорке.

На прикреплённом фото Марио вели на территорию О'Конноров; плечо перевязано, но спина прямая. Даже раненый, даже побеждённый, он держался как ДеЛука.

Пусть, блядь, угрожают. Прямо сейчас всё внимание было приковано к спящей женщине в нашей постели наверху.

Моя жена. Моё чудо. Ровня мне во всём… Выстрел Беллы прошлой ночью был идеален — достаточно точен, чтобы остановить Марио, не убивая. Так же, как её сердце достаточно сильно, чтобы любить меня, не боясь.

Воспоминания о прошлой ночи заполняли разум: кровь Марио, расплывающаяся по костюму, твёрдая рука Беллы с винтовкой, то, как Елена смотрела на брата — словно он был чем-то завораживающим, а не смертоносным. Так же, как когда-то смотрела на него София, до того как всё полетело к чертям. До того как был сделан выбор, эхо которого звучит сквозь поколения.

Я коснулся отвёрнутой фотографии на столе; Джузеппе нет, но его присутствие всё ещё преследует каждое решение. Каков отец, таковы и сыновья — вечно выбирающие, кого изгнать, кого защитить, кого любить.

— Семьи ждут твоего заявления, — произнёс Антонио из дверного проёма. На обветренном лице читалось напряжение бессонной ночи, обычно безупречный костюм слегка помят. Тёмные круги залегли под глазами — он не спал всю ночь, координируя действия с бостонскими контактами, отслеживая транспортировку Марио. — Они хотят гарантий, что угроза устранена.

— Угроза никогда не будет устранена, — ответил я, отворачиваясь от окна. Вкус меди задержался во рту, хотя я не ел со вчерашнего дня. — Мы просто меняем

— И как мы будем бороться с этой? — В голосе Антонио прозвучала нотка настороженности, которую я редко у него слышал. За тридцать лет службы мало что могло выбить консильери из колеи. Но Марио всегда был особенным — змеёй, которую мы не можем добить, угрозой, которую не можем полностью устранить. Братом, которого я не могу заставить себя уничтожить.

— Став сильнее, чем они ожидают. — Я подошёл к столу, выводя записи о собственности на несколько экранов. Карты Бруклина светились синим в тусклом утреннем свете, каждый маркер обозначал кусок старой территории Марио. — Я хочу полной реструктуризации. Новый бизнес, новое управление, всё новое. Не оставь ирландцам ничего, с чем можно было бы работать.

— Уже делаю. — Планшет Антонио загорелся планами, пальцы быстро двигались по поверхности. Он замер, что-то похожее на беспокойство мелькнуло на лице. — Но, Босс... есть кое-что ещё. Елена задавала вопросы. О Марио.

Челюсть сжалась, когда я вспомнил, как брат смотрел на лучшую подругу Беллы вчера, тот расчётливый интерес, который я знал слишком хорошо. Я когда-то так же смотрел на Беллу — как на увлекательную головоломку, которую нужно решить, слабость, которую можно использовать. Но если мой интерес перерос в любовь, Марио может только уничтожать то, чего желает.

Гнев в глазах Елены, когда я приказал ей уйти, беспокоил меня больше, чем её очарованность. В нашем мире такое неповиновение обычно заканчивается одним из двух — подчинением или уничтожением. А Елена не умеет подчиняться.

Она похожа на Беллу в этом — опасность, скрытая за красотой.

— Усиль её охрану, — приказал я. — Незаметно. И достань мне всё о её контактах с семьёй Калабрезе. Особенно с Энтони. — Его интерес к Елене приобрёл новое значение. Ещё одна нить в этой паутине союзов и предательств, в которой мы все запутались.

— Думаешь, они связаны? — Удивление окрасило тон Антонио.

— Я думаю, в нашем мире ничего не происходит случайно. — Слова Марио эхом отдались в голове — о том, что Белла «интереснее» Софии. От этого сравнения что-то тёмное свернулось внутри. София была пешкой, средством достижения цели. Но Белла? Она королева на этой шахматной доске, сильнее по натуре. Если Марио видит подобный потенциал в Елене... — И я думаю, мой брат уже планирует следующий ход.

Тихий стук прервал нас. Вошла Бьянка, уже одетая в леггинсы и объёмную толстовку NYU, в которой она больше походила на студентку колледжа, чем на старшеклассницу. Я ненавидел это.

Но в её плечах виднелось напряжение, в глазах читалась тревога, от которой пульс подскочил.

— Папа? Белла звала тебя. Ей… — Дочь замялась и от этой крошечной паузы по венам побежал ледяной холод. Бьянка никогда не мнётся. Только если что-то действительно не в порядке. — Ей нехорошо.

Я сорвался с места прежде, чем она договорила, перескакивая через две ступени. Худшие сценарии проносились в голове — осложнения беременности, отложенная реакция на вчерашний стресс, последний акт мести Марио. Моя внутренняя служба безопасности просчитывала минуты до прибытия личного врача, расстояние до ближайшей больницы, самые безопасные маршруты сквозь утренний трафик.

Каждый шаг казался слишком медленным, воспоминания о других потерях грозили захлестнуть меня. Только не снова. Я не могу потерять женщину, которую люблю. Не могу смотреть, как ещё одна семья разбивается вдребезги.

Я нашёл Беллу в нашей ванной, сгорбившейся над унитазом. Тёмные волосы рассыпались по плечам, а кожа приобрела тот болезненно-бледный оттенок, от которого сжалось сердце. Одна из моих рубашек висела на её хрупкой фигуре.

— Я в порядке, — выдавила она между приступами тошноты, но я видел тени под её глазами, лёгкую дрожь в руках. Вчерашний день забрал у неё больше, чем она готова признать: тяжесть снайперской винтовки, бремя выбора, постоянное напряжение от необходимости защищать семью. Нашего ребёнка.

— Иди сюда,piccola.

Я опустился на пол ванной, притягивая её между своих ног так, чтобы её спина упиралась в мою грудь, и облегчение разлилось по телу. Мрамор был холодным, но её тело пылало жаром, прижимаясь к моему. Одна ладонь защитно легла на её живот, другая удерживала волосы. Каждый её вдох помогал успокоить моё колотящееся сердце. Она здесь. Она в безопасности. Они оба в порядке.

— Та ещё из меня донна, — пробормотала она, откидываясь на меня. Тело её слегка дрожало — то ли от болезни, то ли от истощения, я не уверен. — Даже завтрак удержать не могу.

— Ты именно та донна, которая мне нужна. — Я прижался губами к её виску, чувствуя вкус соли на коже. Сердце всё ещё не успокоилось после паники, охватившей меня мгновение назад. Страх потерять её — потерять их обоих — засел в груди ледяным комом. — Достаточно сильная, чтобы ранить моего брата, достаточно мудрая, чтобы не убивать его, достаточно храбрая, чтобы носить нашего ребёнка в таком опасном мире.

Она немного расслабилась в моих руках, прильнув ко мне, словно была создана для этого места. Неустанная дрожь начала утихать, пока я поглаживал её руку. Но даже сквозь истощение её разум никогда не переставал работать. Никогда не переставал защищать.

— Говоря об опасности... Я не могу перестать думать о лице Елены, когда она смотрела, как уходит Марио. То, как она на него смотрела...

— Я знаю. — Руки инстинктивно сжались вокруг неё. Воспоминание о заворожённом выражении лица Елены, так похожем на то, что когда-то было у Софии, заставило холод поселиться в груди. Сколько раз мне ещё придётся наблюдать, как повторяется этот сценарий? Сколько женщин уничтожит мой брат, прежде чем насытится? — Антонио занимается этим.

— Как ты занимался мной? — В её голосе прозвучала улыбка, несмотря на самочувствие. — Наблюдал издалека, защищал, не раскрывая себя?

— Это другое. — Как она может сравнивать нас?

— Разве? — Она повернулась в моих объятиях, и даже бледная и дрожащая, она перехватила моё дыхание. Эти глаза видели слишком много, понимали слишком хорошо. — Или ты увидел во мне что-то, что тебе было нужно? Как Елена может видеть что-то в Марио?

От этой параллели всё похолодело. Потому что она права — я наблюдал за ней годами, влекомый её силой и артистизмом, её способностью существовать в обоих мирах, даже когда она изо всех сил пыталась отвергнуть наш. Если Марио видит похожие качества в Елене...

— Он опасен, — сказал я наконец, слова на вкус были как пепел. — Опаснее, чем я когда-либо был.

— Потому что ему нечего терять? — Её пальцы очертили мою челюсть с точностью художника. — Или потому что

Прежде чем я успел ответить, её тело дёрнулось от новой волны тошноты. Она оттолкнулась от меня, снова поворачиваясь к унитазу. Я держал её всё это время, шепча нежные слова на итальянском ей в волосы. Каждый спазм отдавался ножом в сердце — эта яростная женщина, павшая к слабости, потому что носит нашего ребёнка.

Когда приступ прошёл, она тихо сказала:

— Мы не можем контролировать, кого они выбирают любить. Елена, или Бьянка, или этот малыш. — Её ладонь накрыла мою поверх нашего ребёнка. — Мы можем только быть рядом, когда мы им нужны. Как мой отец был для меня.

— Твой отец привёл тебя прямо ко мне, — напомнил я ей с лёгкой улыбкой.

— Нет. — Она мягко поцеловала меня, и я почувствовал вкус правды в её словах. — Он просто убедился, что я достаточно сильна, чтобы выбрать собственный путь. А уж он равно привёл меня сюда.

Дверь ванной скрипнула, показывая Бьянку с чашкой мятного чая. Резкий, чистый аромат прорезал кислый воздух болезни. Она оценила нашу позицию на полу без комментариев, просто соскользнув вниз, чтобы сесть рядом. В этот момент она выглядела настолько похожей на меня, что становилось больно — тот же защитный инстинкт, та же способность скрывать эмоции.

— Семьи требуют встречи, — доложила Бьянка, передавая чай Белле. Пар завился между ними, ароматный и успокаивающий. — Они хотят знать, что будет дальше.

Я изучал свою невероятную семью — дочь, которая носит моё сердце, храбрую жену, растящую нашего ребёнка под своим сердцем, обе они сильнее, чем кто-либо мог предсказать. Обе стоят всего, чем я пожертвовал, всего, чем мне ещё придётся пожертвовать.

— Дальше, — тихо сказал я, — мы защитим то, что важно. Всё остальное — детали.

Рука Беллы нашла мою, а Бьянка прислонилась к нам обоим. Тяжесть обеих моих девочек заземляла меня, напоминала, за что я сражаюсь. Снаружи город просыпался в новой реальности — той, где семья ДеЛука сильнее, чем когда-либо, связанная выбором, а не кровью.

Но на задворках сознания слова Марио отдавались эхом, как предупреждение:«Семья — такая хрупкая вещь, не правда ли? Так легко... ломается». То, как он смотрел на Елену, секреты, всё ещё похороненные в нашем прошлом, ребёнок, растущий под моей рукой, — так много уязвимостей, так много способов, которыми это счастье можно разбить.

Ирландцы рано или поздно выступят против нас. Очарованность Елены Марио может привести к осложнениям. А где-то в Бостоне брат планирует следующий ход, выжидая, как змея, ждущая броска.

Я поцеловал Беллу в висок, вдыхая запах жасмина сквозь остаточные следы болезни.

— Тебе нужно отдохнуть. Вам обеим. — Моя ладонь накрыла место, где рос наш ребёнок, всё ещё поражаясь тому, что нечто столь драгоценное могло создаться из моей тьмы.

— Мы в порядке, — настояла Белла, закатив глаза, но не сопротивлялась, когда я помог ей встать. — Просто обычные беременные дела.

— Ничего в этой беременности не будет обычным, — сказала Бьянка, и в её голосе прозвучал характер ДеЛука. — Не с ирландцами, угрожающими нам, Еленой, задающей опасные вопросы, и Марио... — Она замолчала, но мы все поняли невысказанные опасения.

— Именно поэтому мы адаптируемся, — сказал я, ведя Беллу обратно к нашей кровати. — Мы укрепляем защиту, исправляем ошибки, защищаем то, что важнее всего.

— А Елена? — спросила Белла, пока я укрывал её одеялом. — Она просто так это не оставит, Маттео. Я её знаю.

— Тогда мы убедимся, что она понимает, что стоит на кону. — Но даже произнося это, я думал о том, как очарование может заглушить инстинкт самосохранения. Как любовь — или то, что мы принимаем за любовь — может ослепить нас перед лицом опасности. — Как я уже сказал, Антонио усиливает её охрану. В остальном...

— В остальном она делает свой собственный выбор, — закончила Белла. — Как сделала я.

— И посмотри, как удачно всё сложилось, — поддела Бьянка, но теперь в голосе дочери звучала искренняя привязанность, когда она смотрела на мачеху.

Семья, собранная из осколков и взвешенных решений. Не то, чего хотел бы Джузеппе, но оттого лишь более крепкая. Лучшая.

Пусть ирландцы плетут интриги. Пусть Елена гоняется за опасными увлечениями. Пусть Семьи требуют ответов.

Прямо сейчас я почти верил, что мы неуязвимы. Что любовь действительно способна победить кровную месть и старые раны. Что выбор важнее генетики.

Но последние слова Марио эхом отдавались в голове, ложась тенью на утренний свет:«Семья — такая хрупкая вещь, не правда ли? Так легко... ломается».

Эпилог. Белла

Спустя месяц после изгнания Марио я стояла в студии, изучая свою последнюю работу — триптих, заказанный Семьями в знак поддержки лидерства Маттео. Ранний утренний свет лился сквозь окна от пола до потолка, играя на ещё влажном масле и заставляя сусальное золото мерцать, подобно огню. Три панели, изображающие власть, защиту и семью, выполненные в моём фирменном стиле, но с новой глубиной. Тени стали гуще, свет — ярче; каждый мазок отражал сложность мира, который я выбрала.

На первой панели дон стоял перед своей империей; лица не видно, но власть исходила от каждой линии. Поза Маттео, хотя я и скрыла черты. На второй — мать, закрывающая собой ребёнка, жест одновременно защитный и яростный. Третья, самая сложная, изображала семью, выходящую из тьмы к свету. Три фигуры, которые могли быть нами — отец, мать, дочь, — но также могли олицетворять любую семью, выбравшую любовь вместо крови.

Рука невольно потянулась к едва заметному животу, пока я изучала работу. В десять недель он был почти невидим для окружающих, но я чувствовала изменения в том, как двигаюсь, как вижу, как творю. Каждая картина, написанная теперь, несла в себе тяжесть наследия.

— Это совсем не похоже на твою дипломную работу.

Я обернулась и увидела Елену в дверном проёме; она выглядела безупречно в костюме от Chanel. В ней что-то изменилось — не только дизайнерская одежда или идеальный макияж, но и новая аура в самом её присутствии. Жёсткость, которой не было до Марио.

Каблуки цокали по паркету, пока она приближалась, каждый шаг был точным и размеренным. С той ночи она с головой ушла в работу, взяв на себя ещё больше обязанности Семьи. Погружаясь всё глубже в жизнь, от которой когда-то помогала мне сбежать.

Но теперь я задавалась вопросом: не погружается ли она туда по скрытым мотивам?

— Теперь всё по-другому, — ответила я, наблюдая, как утренний свет играет на ещё

Лёгкая округлость живота под запачканным краской халатом напоминала, как сильно всё изменилось за столь короткое время.

— Мы другие.

— Разве? — Елена подошла ближе, идеально ухоженный палец очертил воздух возле панели. Её дизайнерские духи — на этот раз Clive Christian, сменившие привычный Chanel, — смешались с запахом масел и скипидара. В тоне прозвучало нечто почти обвинительное, когда она добавила: — Или мы просто наконец становимся теми, кем всегда должны были быть? Кем нам позволено быть?

Лёгкий акцент на слове «позволено» заставил кожу покрыться мурашками. Как и то, как она изучала мои картины — не с привычным восхищением искусством, а с расчётом. Словно искала скрытые смыслы. Послания.

Вопрос содержал смысл, выходящий за рамки очевидного. Я изучала лицо лучшей подруги, вспоминая, как она смотрела вслед уходящему Марио. То опасное притяжение к власти, которое, кажется, течёт в крови ДеЛука.

— А кем суждено быть тебе, Эл?

— Я пока не знаю. — Улыбка Елены не коснулась глаз, хотя помада — идеальный MAC Russian Red — была безупречна. Тот же оттенок, что был на ней на моей свадьбе, теперь окрашен новым смыслом. — Но я устала быть запуганным маленьким организатором мероприятий, которого все недооценивают.

— Быть недооценённой бывает полезно. — Я отложила кисть; серебряное кольцо, подаренное Маттео, поймало свет. Не изумруды Софии — никогда они, — а что-то новое, что-то наше. — Именно так мне удалось подобраться достаточно близко, чтобы выстрелить в Марио.

— Насчёт этого... — Елена заколебалась, пальцы теребили браслет Cartier — нервный жест, знакомый мне с колледжа. — Люди судачат. О том, почему ты его не убила.

— Пусть говорят. — Я вернулась к картине, добавляя ещё один слой тени к центральной фигуре. Каждый мазок теперь казался наполненным смыслом.

— Говорят, это была слабость. Милосердие там, где должно было быть правосудие. — В голосе Елены прозвучала тень, которой я никогда раньше не слышала, — что-то, почти похожее на разочарование.

— Нет. — Голос Маттео донёсся из дверного проёма, заставив нас обеих обернуться. Он стоял там, словно сошедший с полотна эпохи Возрождения: власть и опасность, обёрнутые в мастерски сшитый костюм от Tom Ford. Бьянка была рядом, в своём тёмном блейзере и уверенной позе больше похожая на него, чем когда-либо. — Они говорят, что это была сила. Тот вид силы, который наш мир видит редко.

Он подошёл ко мне с той смертоносной грацией, от которой сердце всё ещё пропускало удар; ладонь привычно легла на живот. Тепло руки сквозь рабочий халат успокаивало, напоминало, ради чего мы сражаемся. Что построили из осколков и осторожных решений.

— Семьи полностью приняли твоё правление, — доложила Елена; теперь в ней говорила одна лишь работа, хотя взгляд задержался на моих картинах. — Проявление милосердия, за которым последовал абсолютный контроль над территорией Марио... это послало правильный сигнал.

— И какой же это сигнал? — спросила Бьянка, изучая Елену теми стально-голубыми глазами, что зеркально отражали отцовские. Она встала так, чтобы оказаться немного между подругой и нами — защитница даже сейчас, даже здесь.

— Что семья ДеЛука сильнее крови. Что выбор и верность значат больше, чем генетика или традиции. — В голосе Елены прозвучало нечто похожее на тоску, отчего у меня сжался желудок. — Что любовь не делает тебя слабым.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые от подтекста. Мы все слышали то, чего она не сказала: как пристально она следила за передвижениями Марио в Бостоне, сколько вопросов задавала о его изгнании. Как жажда власти может маскироваться под любовь.

— К слову о сигналах, — вмешалась Бьянка, переходя к изучению центральной панели. Утренний свет упал на профиль, подчеркнув, как сильно она похожа на Маттео, когда анализирует угрозу. — Энтони Калабрезе спрашивал о тебе.

Выражение лица Елены ожесточилось быстрее вспышки камеры.

— Он не в моём вкусе.

— Нет, — тихо сказала я. — Он недостаточно опасен, верно?

Её резкий взгляд подтвердил всё. Рука Маттео сжалась на моей талии — он тоже это видел. Нарастающее очарование, возможность того, что история повторится. Тот же сценарий: красота, влекомая опасностью, власть, притворяющаяся любовью.

— Семьи собираются сегодня вечером, — произнёс он, меняя тему, хотя напряжение всё ещё рябило под его сдержанным тоном. — Пора представить твою работу, piccola.

— Пора показать им новое лицо нашего мира, — с гордостью добавила Бьянка, но не сводила глаз с Елены. Девушка видела слишком много, потеряла слишком много, чтобы теперь легко доверять.

Я посмотрела на свои картины — на семью, которую изобразила выходящей из тьмы к свету. На силу, запечатлённую в каждом мазке, в каждом слое смысла.

— Не новое, — поправила я, и понимание осело в костях. — Просто наконец увиденное.

Когда мы собирались уходить, Елена задержала меня на мгновение. Что-то в выражении её лица заставило звенеть тревожные колокольчики — тот же взгляд, которым она провожала Марио.

— Говорят, Марио спрашивает о тебе. О ребёнке.

Кровь похолодела от того, как небрежно она упомянула его. От намёка на то, что она слышит вещи, которые слышать не должна.

— А откуда ты знаешь, что говорит Марио? — В моём голосе прозвучал тон, заставивший её слегка вздрогнуть.

Идеальное самообладание Елены пошатнулось лишь на секунду — достаточно, чтобы я уловила вспышку вызова. Обиды.

— Люди поговаривают, Би. Особенно когда Маттео отдаёт такие приказы, как в ту ночь.

Отсылка к тому, как Маттео выгнал её, заставила меня выпрямить спину. Она критиковала моего мужа — отца моего ребёнка, человека, который защитил нас всех.

— Он был прав, сказав то, что сказал. Марио опасен, Эл. Опаснее, чем когда-либо был Джонни.

— Конечно, — ровно ответила она, но что-то в тоне подсказывало, что она не согласна. Что, возможно, она видит опасным именно Маттео. — Семья прежде всего, верно? Разве не в это мы все должны верить?

— Нет. — Я отступила, впервые за время нашей дружбы создавая дистанцию между нами. — Любовь прежде всего. Правда прежде всего. Верность прежде всего.

Не предательство, подумала я, но промолчала. Не секреты и перешёптывания о Марио.

Я присоединилась к Маттео и Бьянке, готовясь встретиться с Семьями и продемонстрировать единство. Ладонь нашла руку мужа. Он прав, опасаясь влечения Елены. Прав, защищая нас от влияния Марио.

Моя рука скользнула туда, где росло наше дитя. Ещё слишком маленькое, чтобы заявить о своём присутствии, но уже меняющее всё. Уже учащее меня

Семья. Выбор. Любовь.

Всё остальное — просто детали.

Эпилог. Дополнение

Марио

Зимний ветер Бостона пронизывал гавань, но я не чувствовал холода. Боль стала старым другом — как постоянная ломота в плече, куда два месяца назад угодила пуля невестки. Пальцы очертили шрам сквозь итальянский шёлк. Какая точность. Какое милосердие. Какое завораживающее сочетание силы и слабости.

Так похоже на брата — найти женщину, которая под стать ему и во власти, и в глупом сострадании.

Фотографии слежки, разбросанные по столу из красного дерева, рассказывали свою историю, каждая — часть моей растущей коллекции. Вот Белла на выставке, играет роль донны, словно была рождена для этого, — но я видел краску, всё ещё пятнающую пальцы, художницу, пытающуюся стать тем, что нужно Маттео. На другом снимке рука брата собственнически лежала на её едва округлившемся животе — всегда такой заботливый, дорогой Маттео. Всегда так уверен, что сможет удержать своё.

Словно отец так и не научил нас, что ничто не вечно.

Бьянка стояла рядом, высоко подняв голову, и о, если бы она только знала правду о своём происхождении. Восхитительная ирония её осанки ДеЛука, несущей в самой крови секреты, способные уничтожить всё, что построил мой брат.

Но именно четвёртая фигура притягивала моё внимание. Елена Сантьяго — всегда чуть в стороне, всегда наблюдающая. Такой голод в глазах, такая едва сдерживаемая ярость. Фотография запечатлела её идеально: дизайнерский костюм, точный, как броня, спина прямая от подавленного вызова.

Она напоминала мне меня самого в этом возрасте, смотрящего, как Маттео наследует всё, в то время как я не получаю ничего. Идеальный сын. Достойный наследник. Если бы они только знали, чего стоило это совершенство.

— О'Коннор теряет терпение, — доложил лейтенант, переминаясь, как нервный пёс. Ирландцы — так предсказуемы в своих амбициях. Так ограничены в видении. — Он хочет знать, когда мы выдвигаемся в Бруклин.

— Мы не едем. — Я говорил мягко, как учил нас отец. Чем тише голос, тем опаснее угроза. Ещё один урок, который Маттео усвоил слишком хорошо. — Пока нет.

— Но территория...

— Никогда не была целью. — Я взял конкретную фотографию — Елена наблюдает, как меня грузят в транспорт, в глазах что-то похожее на узнавание. Тот же взгляд, что я видел в зеркалах, наблюдая, как Маттео играет идеального сына. Я узнал этот голод, эту потребность доказать, что ты нечто большее, чем видят другие. — Цель — семья. Всегда была ею.

Телефон завибрировал от сообщения с неизвестного номера, хотя я уже выучил его наизусть:“Твой брат усилил мою охрану. Снова.”

“Волнуется о тебе, юный стратег”?— написал я в ответ, уже зная, как она отреагирует. Елена так чудесно предсказуема в своём неповиновении. Так идеально расположена, чтобы стать и мечом, и щитом в будущем.

Её ответ был мгновенным:“Беспокоится о том, что я знаю.”

Улыбка скривила губы. Конечно, она копала — о моём прошлом, о смерти Софии, о всех тщательно похороненных секретах, которые семья ДеЛука предпочла бы забыть. Она умна, лучшая подруга жены моего брата. Достаточно умна, чтобы быть опасной. Достаточно голодна, чтобы быть полезной.

Достаточно красива, чтобы сойти за очередную светскую львицу, у которой амбиций больше, чем здравого смысла.

— Ирландцы хотят гарантий, — настаивал лейтенант, как ребёнок, требующий внимания. — Относительно твоей приверженности...

— Чему? — оборвал я его, уже утомлённый ограниченностью подчинённого. — Быть их цепным псом? Инструментом для захвата Нью-Йорка? — Я встал, подходя к окну с видом на гавань. Серые волны под стать серому небу — идеальный холст для грядущего хаоса. — У меня свои планы.

Телефон снова завибрировал — ещё одно фото от моих связей в Нью-Йорке. На этот раз Белла выходила от врача, Маттео вился рядом, как тревожная тень. Всегда защищает, всегда контролирует. Как с Бьянкой, как с Софией. Брат так и не усвоил: чем крепче сжимаешь, тем скорее оно разобьётся.

От следующего кадра кровь запела: Елена следовала за ними на расстоянии, наблюдая, изучая. Какая хорошая ученица. Так жаждет доказать, что она больше, чем просто организатор вечеринок, лучшая подруга, девушка на скамейке запасных.

Она движется сквозь их мир, как призрак, видя всё, оставаясь никем. Идеально.

“Осторожнее, юный стратег”, — печатаю я. —“Любопытство может быть опасно.”

”Как и недооценивать меня”— приходит ответ.

Я тихо смеюсь, и звук эхом отдаётся в пустом кабинете. Конечно, она права. Все недооценивают Елену Сантьяго — точно так же, как когда-то недооценивали меня. Запасной сын, изгнанник, брат, который оказался недостаточно хорош. Величайшей слабостью Маттео всегда было высокомерие, уверенность в том, что он всё знает лучше других. Что способен контролировать всё и всех вокруг. Он видит в Елене лишь очередную потенциальную угрозу, которую нужно нейтрализовать, даже не допуская мысли, что она может стать тем самым оружием, которое его уничтожит.

— Сэр? — Лейтенант неловко переминается с ноги на ногу, напоминая о своём присутствии. — О'Коннор созывает совещание. Хочет обсудить ситуацию в Бруклине.

— Передай, что я буду. — Я не отрываю взгляда от гавани, от города, который почти стал моим. Который будет моим. — И достань мне всё на семью Сантьяго. Абсолютно всё.

— Организатора мероприятий? Но она же не...

— Она важнее, чем кто-либо думает. — Я снова беру фотографию Елены, изучая, как она смотрела на меня в тот день. Такое притяжение во взгляде, такой голод. — Она — ключ ко всему.

Телефон загорается новым сообщением:“Твой брат иногда говорит о тебе. О том, кем ты был. Кем мог бы стать.”

Я провожу пальцами по словам, представляя, как она тайком набирает их, вероятно, в каком-нибудь тёмном уголке поместья ДеЛука. Словно гадюка в их саду — прекрасная и смертоносная. Мой ответ осторожен, продуман:“А что думаешь ты, Елена? О том, кем я мог бы стать?”

От её ответа в груди развернулось что-то тёмное:“Я думаю, ты именно тот, кем и должен быть. А я…?”

Я сохраняю сообщение, добавляя фотографии в растущую коллекцию. Каждая из них — фигура в игре, о которой Маттео даже не подозревает.

Елена права: мы оба становимся именно теми, кем нам суждено быть. Она станет моим мечом, так же как София когда-то была щитом. Но там, где София была слаба, Елена горит тем же огнём, что пожирает и меня. Этой потребностью доказать, что мы нечто большее, чем видят другие.

Глядя через гавань в сторону Нью-Йорка, я позволяю себе мечтать: Елена рядом, такая же острая и опасная, как я

— Семья прежде всего, — бормочу я в темноту, касаясь шрама от пули Беллы. Напоминание о милосердии, которое станет их величайшей ошибкой. — Не так ли, брат?

Телефон вибрирует в последний раз. Снова Елена:“Они сегодня празднуют. Ребёнка, выставку, свою идеальную маленькую семью. Жаль, что ты этого не видишь.”

Улыбка становится жёстче, когда я отвечаю:“О, юный стратег. Я вижу всё. Скоро увидишь и ты.”

Потому что в этом и есть суть семьи — дело не в крови, верности или выборе. Дело во власти. В том, кто готов взять её, овладеть ею, сжечь всё дотла, чтобы заявить свои права.

А я всегда очень любил играть с огнём.