Без права на ошибку. Том 2

Глава 1

Рене Эсель

Без права на ошибку. Том 2

— Нам надо поговорить.

Стараюсь казаться решительной, только получается плохо. Нервные нотки проскакивают в голосе.

О какой решимости речь? Я репетировала наш разговор двести раз, но так и не смогла подобрать правильные слова перед зеркалом. Даже наедине с собой, меня охватывал стыд.

— Валяй, но быстро, — равнодушно кидает и оглядывается куда-то внутрь квартиры. — Я занят.

— Заметила, — недовольно бурчу, и тут же хватаюсь руками за дверь.

Потому что Шершнев вот-вот хлопнет ею перед моим носом. Чувствую знакомый запах жженой сосны. Невольно втягиваю его глубже, будто он способен придать мне сил.

— Я беременна! — выкрикиваю на одном дыхании.

Он замирает. Рука расслабляется, напряженные мышцы под белой футболкой словно сдуваются. На идеальном лице не сквозит ни одной эмоции. С надеждой цепляюсь в любимые черты, но ничего там не вижу.

А я-то надеялась…

Теперь нет нужды бороться за дверь. С облегчением вздыхаю и протягиваю сжатый лист медицинского заключения. Вижу, как дрожат пальцы.

Шершнев же проходится равнодушным взглядом по нему и вновь смотрит на меня. Изумрудный блеск его радужек так холоден, что невольно ежусь. Под теплым пуховиком и свитером по спине бегут мурашки.

Сейчас он жуткий, но я помню его другим. Нежным, мягким. Где-то за неприступной крепостью под горой скульптурных мышц прячется горячее сердце романтика и музыканта Олега Шершнева.

И вся надежда только на него.

— И?

Реакция выбивает из колеи. Ошалело хлопаю ресницами, соединяю картинку в голове и человека, стоящего передо мной.

Не сходится.

Но не все сразу.

Набравшись смелости, выпрямляю спину и смотрю ему в глаза.

Услышь меня, Олег Шершнев.

— Я беременна, — повторяю с нажимом и, не выдержав, пихаю ему в руки сжатый лист.

Не смотрит. Даже бровь не дергается. Но я не сдаюсь.

— Это твои проблемы, детка. Обращайся за помощью к своему Женечке. Или папочке… Ах, погоди. Папочка, кажется, снова болен?

Его слова бьют наотмашь хуже пощечины. С каждым ударом все сложнее морально подняться. Хочу забраться в темную пещеру, лишь бы не видеть презрения в его взгляде.

Низ живота тянет. Отступаю, прижимаю к нему ладонь и замечаю, как расплывается образ Шершнева из-за слез. Мне некуда идти. Остался только он.

— Пожалуйста, Олег. Мне больше не к кому обратиться. Я сделаю все, что ты скажешь.

Щурится. Замечаю, как его взор прилипает к животу.

— Ты же не такой, Олег, — шепчу, отступаю и цепляюсь за перила. — Не бросишь своего ребенка?

— Откуда мне знать, что он мой? Ты у нас дама, необремененная моральными принципами, — усмехается, а я смаргиваю горячие слезы.

— Понимаю твое недоверие, — голос дрожит, ноги становятся ватными. — Сделаю хоть пять тестов ДНК.

Кажется, что я сейчас упаду. В голове потоком проносятся слова врача.

«Вам лучше лечь на сохранение».

Когда? Все свободное время занимает работа. Каждый день прошу прощения у своего еще не родившегося ребенка и уговариваю потерпеть. Потому что дедушке нужна наша помощь.

Странное чувство для меня — быть будущей матерью. Никогда не видела себя в этой роли. Но с каждым днем все больше и больше привязываюсь к малышу. С нетерпением жду новое УЗИ, чтобы посмотреть, какого он теперь размера.

Если его папа нам поможет.

Широкие ладони обхватывают за плечи и не дают упасть. Со спины валится огромный булыжник. Вижу, как он летит между лестничными пролетами, затем приземляется и оставляет после себя огромный кратер.

Сомневалась, что Шершнев поможет.

Наш последний разговор закончился не в мою пользу.

— Сделаешь, — рычит в ответ и убирает руки, словно я заразная. — Пошли.

Он разворачивается и исчезает в квартире, а я неуверенно семеню следом. Цепляюсь за пару женских сапог. Красных, на шпильке. Лакированных и абсолютно безвкусных. Мода на них давно прошла, но от их вида внутри все переворачивается.

— В свою комнату. Быстро, — рявкает Шершнев, и я киваю. — Приду позже.

— Хорошо, — выдавливаю из себя, пока стягиваю пуховик. — Я не помешаю.

— Само собой.

Он исчезает в глубине квартиры, а я давлю в себе желание пойти за ним. Потому что не имею право на осуждения. Мы же не пара.

Только почему мне так горько?

Остатки настроения летят в трубу. Сколько ни уговариваю себя, что все хорошо, мантра не помогает. Шершнев меня не выгнал — это уже плюс. Не позвал же в квартиру для того, чтобы с позором вышвырнуть обратно?

С трудом отыскиваю любимые тапки в глубине ящика. Они заброшены так далеко, словно кто-то желал от них избавиться. От вида потрепанной бежевой ткани щемит под ребрами. Я определенно становлюсь сентиментальной.

— Спасибо, что дождались меня, — с трепетом расправляю помятую подошву.

— Олег, а ты кого-то пригласил? — незнакомый женский голос острым кинжалом впивается в грудь.

Глава 2

Ответ Олега не слышу.

От желания познакомиться поближе с хозяйкой противного тембра сводит судорогой горло. Красная пелена окутывает разум, пульсирует яростью в носоглотке. С силой сжав кулаки, остаюсь на месте.

Считаю до десяти и тенью скольжу в свою прошлую комнату. Женский смех доносится до меня в тот момент, когда закрываю дверь. Тяжело вздохнув, я, не сдержав эмоции, громко хлопаю.

Нужно быть благоразумной.

В животе противно ноет от резкого движения. Ойкнув, приземляюсь на краешек дивана.

— Папа дурит, малыш, — посылаю уничтожающий взгляд на дверь. — Но он хороший и нам обязательно поможет.

Только я в это не верю, несмотря ни на что.

Кто та баба?

Рисую ее образ в голове. Подобная вульгарность в виде обуви напрягает. Перед глазами проносятся имена всех наших с Олегом знакомых, но никого не вспоминаю. Неужели эскорт? Покрутив в голове мысль, отодвигаю ее подальше. Олег не похож на того, у кого есть необходимость в подобных услугах.

Только свистни — это про него.

Тогда кто та дешевка в красных сапогах?

Догадка, похожая на успокоение, тонкой иголкой колет сознание. Кого попало Олег в дом не тащит. Кто-то из его прошлого? Детства? Ведь он не всегда крутился среди людей из высшего общества.

Его слова про что-то более важное, чем положение, вспыхивают в сознании. Сердце противно ноет от понимания, что в квартире сейчас находится, вероятно, важный для всемогущего Шершнева человек.

Чем дальше я уплываю в свои мысли, тем больнее мне становится. Изучаю интерьер вокруг, чтобы отвлечься. Вижу, что Шершнев сдержал обещание. Избавился от всего, что было связано со

Теперь вместо широкой кровати, посередине стоит зеленый диван, а напротив него расположился проектор. Гардеробной нет, зато есть мини-библиотека. Комната напоминает больше домашний кинотеатр, а не спальню.

Разглаживаю на коленях снимок и прохожусь взглядом по выученным наизусть линиям. Последнее время это занятие действует на меня успокаивающе. Словно крохотное существо своим существованием решает все проблемы.

В уголках глаз опять собираются слезы, сердце переполняет нежность. Тяну снимок к губам и целую, будто дракон драгоценное сокровище. Малышу всего два месяца, а он значит для меня так много. Удивительно.

Ребенок стоит больше всяких денег. Плевать на Олега и его подругу. Лишь бы помог. А там пусть делает все, что его душе угодно. Мы с малышом сами прекрасно справимся.

— Семью я не брошу, — голос Олега режет слух.

Испуганно вздрагиваю, прижимаю снимок к груди, словно защищаю. Странно, я даже не заметила, как он вошел.

— Тебе придется хорошо постараться, чтобы доказать, что вы моя семья.

Недоуменно моргаю, пока Шершнев сверлит меня взглядом. Не понимаю, что ему нужно. Он смотрит голодным волком, отчего внутри разливаются противоречивые эмоции. Дыхание учащается, когда Олег оказывается рядом и прижимает меня к дивану. Зарывается пятерней в волосы, дергает на себя.

Обоняние обжигает его аромат, низ живота приятно тянет.

Он так близко.

Выгибаюсь навстречу. В памяти вспыхивает мерзкий голос другой женщины, и на меня обрушивается ледяной душ. Я привыкла к мысли, что Шершнев — моя территория. А сейчас все иначе.

— На этот раз все будет, как я сказал, — рычит в ухо, вызывая волну предательских мурашек.

— Согласна.

— Вот и отлично, — резко выпрямляется.

Ойкаю. По инерции тянусь за ним, но тут же с трудом удерживаю себя на месте. Он все видит. Подмечает, насмешливо приподнимает бровь, обжигает изумрудным пламенем глаз.

— Пульт, — крутит в руках маленькую черную коробочку и кивает мне за спину. — Провалился в диван.

Осоловело хлопаю ресницами, недоуменно оглядываюсь. На глубокую щель. Похоже, что туда и завалился.

Ты за пультом лез?

Скрипнув зубами, оборачиваюсь и зло смотрю на довольного Шершнева.

— Мне не до шуточек, Олег, — нервно бросаю я ему в лицо. — И не до просмотров кино. Если ты не понял: наш ребенок в опасности. Я сделаю все, что ты скажешь, но пренебрежения к его состоянию не потерплю. Если тебе плевать, то мы с малышом не будем на тебя рассчитывать.

Поднимаюсь с места, растерянно кошусь на него.

Ну же, ледяная глыба. Выдай хоть одну эмоцию.

Скрестив руки на груди, смотрит так холодно и отстраненно, что все надежды таят.

Неужели ему и правда плевать?

Замираю, когда Шершнев отступает в сторону, освобождая мне путь.

— На выход.

В животе бурлит желчь и поднимается по пищеводу. Плечи опускаются, и я прокручиваю его слова вновь и вновь.

Конец.

Веки печет, а я непроизвольно сжимаю руки на животе, словно так могу чем-то помочь своему несчастному малышу. Сил и хватает только на то, чтобы кивнуть и двинуться к выходу.

Неужели я ошиблась в нем?

Его ладонь внезапно падает на плечо и обжигает кожу сквозь плотный свитер.

— У тебя все анализы с собой?

Вопрос застает врасплох. Поднимаю голову, но толком ничего не вижу. Опять реву как дура. А Шершнев протяжно вздыхает в ответ.

— Да, — на автомате киваю, когда он подталкивает меня в спину.

— Отлично. Врач сказал, чтобы мы все привезли.

Неуверенно смотрю на Шершнева.

— Нам выбили окно в плотном графике, — шипит в ответ. — Опаздывать нельзя, так что пошевеливайся, — толкает снова и недовольно бурчит: — И прекрати реветь. Угробишь моего ребенка.

Глава 3

— Ничего нового я вам не скажу, — Виталий Петрович, поправив на переносице очки, откладывает бумаги в сторону и задумчиво смотрит на меня.

Упорно делаю вид, что все в порядке. Разглядываю мятно-белые стены, потираю мягкие подлокотники удобного кресла. В знакомой клинике с вывеской «ЛабМед» мне становится понятно, чем закончится наша поездка.

Очередное место, где тянут деньги из людей, вроде Шершнева. Однако свои мысли я не озвучиваю. Покупает он те же препараты, но с другими названиями и в три раза дороже? Пусть. Бога ради. Я никого ни неволю.

Только надежда на благополучный исход испаряется так же быстро, как улыбчивый персонал, который за ручку водит тебя из кабинета в кабинет.

— Я исключил тяжелую форму анемии. Показатели гемоглобина растут, динамика прослеживается, значит, терапия работает. Увеличу дозировку железа и выпишу препарат, ускоряющий его усвоение. Понаблюдаем.

— А задержка в развитии ребенка вас не смущает? — шиплю и складываю руки на коленях.

Я права, как и всегда. Но почему так разочарована? Неужели понадеялась на Виталия Петровича. А ведь он выглядит таким внушительным специалистом в свои сорок с небольшим лет, что надежда по-прежнему не покидает меня.

Думаю, чем же он вызывает доверие. Про себя отмечаю сходство с отцом при ближайшем осмотре: нос, брови, губы. Виталий Петрович очень напоминает его чертами лица и безукоризненной вежливостью.

Обреченно вздыхаю. Типично женское. Бесит.

Сжав кулаки, подаюсь вперед под слабый скрип обивки, и наши глаза оказываются на одном уровне.

Вешайте лапшу на уши кому-нибудь другому, Виталий Петрович.

— Я знаю точную дату зачатия. Если вы утверждаете, что показатели в пределах нормы, чтобы меня успокоить, то не получится. Мне уже месяц говорят…

На лице Виталия Петровича застывает усталая улыбка, и я осекаюсь. От его оскала становится некомфортно. Будто сейчас спрыгну с места и убегу подальше, а к ребенку никого из персонала этой клиники больше не подпущу.

В поисках поддержки осторожно кошусь на Шершнева.

«Разве я преувеличиваю?»

Молчаливый вопрос тонет во внимательном взгляде, что сканирует Виталия Петровича. Шершнев напряжен до предела. Все вижу по заострившимся чертам и тому, как трепещут его ноздри.

— Моя жена задала вопрос, — яростно цедит, а меня прошибает холодом с головы до пят.

Виталий Петрович откидывается на спинку кресла, затем двигает к нам несколько снимков УЗИ.

— Смотрите сюда.

— Чего я там не видела, — недовольно бурчу. — Вы ответите или нет?

— Лена, — звенит голос Шершнева на весь кабинет.

Посмотрите, какой папаша.

— Сначала на порог не пускал, теперь такой грозный, — рявкаю я и прижимаю ладонь к напряженному животу.

— А что так тихо? — огрызается Шершнев, поднявшись с места. — Всему городу расскажи о наших проблемах!

Истерично смеюсь.

— Боюсь, что устану, пока дойду до конца списка.

— Успокойтесь, дорогие родители, — Виталий Петрович поднимает ладони верх, чем привлекает наше внимание.

Посылаем друг другу гневные взгляды. От чувства глубокой несправедливости зудят пальцы. Растираю ладони, пока кожа не

— Вот, — вздыхает Виталий Петрович и тычет карандашом в снимок. — Смотрите сюда.

С некоторой обреченностью поднимаюсь и подхожу к столу, чтобы взглянуть на малыша. На Шершнева, остановившегося рядом, не смотрю. Козел. Даже в кабинете у врача устраивает показательные разборки.

— У вас небольшая аномалия в месте прикрепления плодного яйца, — Виталий Петрович обводит темное пятно. — Из-за этого при стандартной процедуре УЗИ ребенок кажется меньше. Но я посмотрел повнимательнее и сделал снимок с другого ракурса.

Грифельный кончик передвигается дальше. Недоуменно хлопаю ресницами, а Шершнев что-то старательно разглядывает. Переведя взор с меня на Шершнева, Виталий Петрович отодвигает все документы.

— Нет у вас задержек в развитии плода. Только угроза гипоксии из-за анемии, — отсек он и развернулся к экрану монитора. — В крайнем случае сделаем переливание.

Вздох облегчения вырывается из груди, пока я с удивлением рассматриваю Виталия Петровича. Неужели повезло? Прихожу в себя.

— С малышом все в порядке?

— Переливание? — Шершнев хмурится.

Виталий Петрович обреченно стягивает очки и кладет их на стол. Чувствую себя двоечницей, которую строгий учитель пристыдил за смех на последней парте. Мнусь, вновь и вновь оглядываюсь на дверь.

— Меня больше беспокоит ваш гипертонус, — проигнорировав наши вопросы, он зажимает дужку очков. — Вижу, что вам назначен курс необходимых препаратов, включая успокоительные. Только не понимаю, почему они не работают. Рекомендую посетить психотерапевта, и лечь в стационар.

— В стационаре я точно перенервничаю, — поджав губы. — У меня папа серьезно болен. Если попаду в больницу, а родители узнают о моем состоянии, то мне никто не скажет…

Слова путаются, вязнут в потоке мыслей и скопившейся во рту слюне. Всхлипнув, прижимаю ладонь ко рту, затем запрокидываю голову. Главное — не разреветься здесь.

— Согласен, — задумчивый голос Шершнева пробирается шторм неукротимых мыслей и эмоций. — Устройте Лене условия стационара дома.

— Нет, Олег Константинович, вы меня не услышали, — настойчивость в голосе Виталия Петровича намекает на бессмысленность спора.

Обреченно склоняю голову.

— Нет, — испуганно оборачиваюсь на Шершнева.

Он спокоен как удав, расслаблен и уверен в себе. Не терпит отказа. Вновь смотрю на врача, но с некоторой гордостью за моего мужчину.

— Это вы меня не услышали, Виталий Петрович. Я жду варианты, а не оправдания.

Тишина растягивается. После минуты молчания Виталий Петрович трет переносицу и вновь переносит внимание на монитор.

— Что-нибудь придумаем, — бросает в ответ.

Глава 4

— На каком сроке делают ДНК тест? — вопрос Шершнева застает врасплох.

Морщусь от неприятного ощущения. Меня тычут в лужу, которую я не делала, словно котенка. Оборачиваюсь, сминаю в кулаке пустой пакетик сахара. Он с невозмутимым видом расправляет крышку на картонном стаканчике из-под кофе.

— Почему в больнице не узнал? — шиплю в ответ, затем оглядываюсь по сторонам.

Стоящий рядом мужчина заинтересованно щурится. Низкая полная женщина в солнечных очках что-то шепчет ему на ухо, а потом тычет в нашу сторону.

Ежусь. Никогда бы не думала, что окажусь в такой ситуации.

Не уверена, что вопрос Шершнева прозвучал так громко. Но от взгляда незнакомцев становится некомфортно.

Расслабься, Лена. Просто они вас узнали.

Дело не в том, что он сказал. Успокоительная мантра не помогает. В ушах поднимается гул. Кручу головой сильнее. Кажется, что все люди на заправке смотрят только на нас. И каждый слышит, о чем мы говорим.

Стая невидимых муравьев забирается под пуховик и маленькими лапками топчется по воспаленной коже. Глубокий вдох не дает ощутимого результата, облегчение не приходит. Сжимаюсь, чтобы спрятаться от безжалостных взглядов толпы.

— Третья колонка, девяносто пятый заправилась! — спасительный голос кассира в красной кепке отвлекает незнакомца со спутницей.

— Чего на улицу не заорал? — бурчу и двигаюсь поближе к Шершневу. Цепляюсь за рукав его пальто и на всякий случай натягиваю на лицо ослепительную улыбку. — На нас все пялятся. Желаешь стать героем желтой прессы?

— Я мелькаю там на постоянной основе — Шершнев подносит стаканчик к губам и морщится после глотка. — Ты не ответила, что с тестом?

Подхватываю его под локоть и под собственный смех тяну к выходу. Если ему плевать на репутацию, то мне нет. Оказаться под натиском журналистов — это не предел мечтаний. Последнее время моя семья на своей шкуре познает прелести жизни знаменитостей.

Оно неизбежно. Когда отец заболел, мы чудом сохранили все в тайне. Но ситуация в корне изменилась после его отправки в Израиль. Мы понимали, что будет сложно, но ситуация приняла неожиданный оборот.

В попытке найти сенсацию журналисты подстерегали нас повсюду. Как стая голодных собак, от которой не спрячешься, они накинулись на нашу семью. Каждое слово выворачивали наизнанку, вырывали фразы из контекста, публиковали случайно сделанные фотографии.

Иногда даже шли на откровенное вранье. Мне постоянно приписывали новые романы, маме — молодых или влиятельных любовников. Досталось всем нашим знакомым. Александр Самуилович Лазарев попадал под раздачу так часто, что вместо злорадства я испытывала к нему только жалость.

Папу ушлые журналисты похоронили трижды. Один раз на Ваганьковском кладбище. Правда, так и не определились, где точно: рядом с Вициным или Абдуловым.

А отцу такое внимание льстило. Он с огромным удовольствием проглатывал новости и давал опровержения.

«Дочка, пусть развлекаются. Одним нужно зарабатывать на хлеб, а другим ежедневно читать сказки. Если я промолчу, они их придумывают сами. А так, представь, как эти псы передерутся перед публикацией моего “последнего интервью”».

Только меня не обманешь. Папа просто не хочет доставлять проблем своими переживаниями.

— В интернете написано, что с десятой недели, — засунув телефон в карман, отворачиваюсь к окну и наблюдаю за лениво ползущими автомобилями. — Достаточно сдать кровь обоим родителям.

— Отлично.

Шершнев включает поворотник, чтобы перестроиться в соседний ряд. То, с каким спокойствием он спрашивает о подобных вещах, невольно выбивает из колеи. Нервно барабаню пальцами по дверной ручке. Вопрос крутится на языке, но я то и дело кошусь на него.

— Зачем помогаешь? — не выдержав напряжения, разворачиваюсь и цепляюсь за подлокотник. — Отвалил кучу денег за анализы.

— Проблемы решаются по мере их поступления.

Округляю глаза. Шершнев так равнодушен, что мне по себе.

Речь же о нашем ребенке.

Неужели произошедшее в клинике — игра для сохранения репутации? В голову лезут вскользь брошенные слова про журналистов. От них сердце сжимают ледяные пальцы призрачного монстра паники.

Все не по-настоящему?

Трясу головой, отгоняю страх. Какая разница? Главное, что сейчас он помогает. Значит, после теста ничего не изменится.

— Я не тот зверь, каким ты меня видишь, Лен. Ты заявилась ко мне на порог в печальном

— Но не веришь, что малыш от тебя, — обреченно стекаю по сиденью.

— Нет, — дергает головой Шершнев, отчего на высокий лоб падает прядь. — Но, если ребенок все-таки мой, значит, я помогу. Или стану самым хреновым человеком на планете.

— Ты хороший, когда не изображаешь кретина.

— Прости, а у меня есть основания тебе доверять?

Шершнев резко ударяет по тормозам и поворачивается ко мне. Повисаю на ремне, вцепляюсь пальцами в сиденье. Выдыхаю, затем падаю обратно и недоуменно щурюсь, глядя на то, как по его лицу расползаются красные пятна.

— Олег, я ничего такого…

Кровь стынет в жилах, когда он наклоняется. Мороз пробирается под кожу и обжигает внутренности. В груди становится тесно, дыхание перехватывает. Еще немного, и изо рта вырвется облачко пара.

— Какого, Лена? Какого «такого» ты не имела в виду? — цедит Шершнев, а я невольно жмусь к двери. — До сих пор не поняла, что натворила?

Глава 5

От его напора теряю дар речи. Кажется, что любой мой ответ вызовет новую волну агрессии. Понимаю, почему он злится, но на душе все равно мерзко.

Отвожу взгляд и с трудом беру себя в руки. Нельзя избегать разговора вечно. Дамокловым мечом он висит над нашими головами, пока не обрушится в самый неподходящий момент. Никакого удачного времени не наступит.

Когда еще? После рождения ребенка станет поздно.

Собрав волю в кулак, шмыгаю носом и прочищаю горло.

— А у меня имелись основания тебе доверять? — поджимаю губы.

— Конечно! — Шершнев всплескивает руками и запрокидывает голову. — Обсудим тебя любимую.

Такая реакция совсем не удивляет. Он взвинчен, зол и обижен, однако его колкие слова все равно жалят похлеще осиного яда.

— Ты ошибаешься, думая, что я не понимаю последствий своего поступка.

Напряжение в салоне мешает разговору, и все вокруг стремительно окутывает густое облако. Ничего не видно, а наш самолет несется вперед без оглядки. Системы отказали, турбулентность зашкаливает. Еще немного, и нам конец.

В голове проскальзывает позорная мысль о побеге. Мне бы забить на проблемы и умчаться за горизонт, однако я теперь не одна. Отвечаю не только за себя. Да и трусихой никогда не была, если уж честно.

Набравшись смелости, вновь смотрю на Шершнева.

— Ты не думал, почему я так поступила?

По его лицу проносится тень недоумения, похоже, он явно не ожидает ответного нападения.

— После всего произошедшего ты обвиняешь меня в эгоизме? — горькая усмешка растягивает потрескавшиеся на морозе губы. — Говоришь о доверии? На каком основании?

Густые брови Шершнева от удивления ползут вверх.

— Мне перечислить?

— Не передергивай.

Прикладываю ладонь ко лбу и чувствую, как боль охватывает голову. Каждое слово пулей пробивает череп.

Бесполезно. У нас нет шансов.

— А что такое? — в голосе Шершнева звенят яростные нотки. — Лен, это даже не смешно.

— Я договаривалась с Лазаревым до нашей сделки, — сцеживаю весь накопившийся яд. — Представь себя на моем месте в тот момент.

— Я спас тебя в сложной ситуации. Мы все обсуждали тысячу раз. Если тебе угодно, то мне помощи никто не предлагал.

— Ты меня купил! — взвизгиваю и подпрыгиваю на месте. — Неужели не понимаешь? Загнал в угол и не оставил выбора! О каком доверии сейчас речь?!

— Бедная, бедная Леночка, — смотрит с наигранной жалостью. — Конечно, как можно доверять такому зверю, как я.

Обреченно вздыхаю и закрываю ладонями лицо.

— Ты не слышишь никого, кроме себя.

— И кого же мне это напоминает, — издевательски растягивает гласные Шершнев.

— Я ничего о тебе не знала, — повторяю в тысячный раз. — Ни-че-го. Как ты построил империю? Как получил акции отца? Я спрашивала, но ты не отвечал. У меня имелись все основания тебе не доверять!

— Но ты узнала.

Его шепот грохочет в тишине салона, как взрыв бомбы. Вздрагиваю, кошусь на него, а он отворачивается к стеклу. Прячет взгляд, уходит в свои мысли. Тонкая нить, словно рыбацкая леска, незримо связывает нас друг с другом. Вижу ее блеск в полумраке салона и чувствую себя рыбой на крючке.

Буравлю взглядом его затылок.

Не убегай от меня, пожалуйста.

— Ты видела, на что я способен, — будто услышав мои мысли, продолжает Шершнев. — Пусть доверия я не заслужил, но уж точно опроверг все обвинения.

— Да, — лепечу в ответ.

— Почему не рассказала? Не попросила Лазарева все отменить?

Сколько раз я задавала себе этот вопрос? Перебирала варианты, искала оправдания. Работа, постоянный стресс, стремительно проносящиеся будни — всегда что-то мешало. В итоге дотянула до момента, когда стало поздно. Терпение Лазарева лопнуло.

Возможность сказать правду есть всегда. А я просто лгунья, которая прячется в крепкий панцирь и обвиняет всех, кроме себя. Поэтому на вопрос Шершнева у меня нет ответа. До сих пор.

— Не знаю.

— А я знаю. Ты хотела получить все, ничего не отдав взамен.

— Я боялась твоей реакции! — взвинчено вскрикиваю, а Шершнев давит смешок.

— Естественно.

— Мне требовалось время на раздумья.

— Несомненно.

Меня трясет от его равнодушия. Шершнев отбивает каждую фразу, как профессиональный игрок в теннис. Не оставляет шанса на объяснения. Зачем спрашивает, если не слушает?

— Ты сказал, что между нами нет никаких чувств! — рявкаю в ответ. — Я, знаешь ли, мечтала не о таком будущем!

Шершнев поджимает губы и обреченно вздыхает.

— Какая же ты дура.

— А ты у нас академик, — шикаю в ответ и бросаю бестолковые попытки достучаться до него.

Плевать. Пусть думает все, что хочет. Мне нужна только его помощь, а с остальными проблемами я справлюсь сама. Растут же дети без отцов. Руки, ноги целы.

«Что поделать, малыш? Наш папочка строит из себя обиженку».

Выныриваю из вороха размышлений и понимаю, что не знаю, куда мы едем. Когда Шершнев выехал из города? Вокруг припорошенные снегом деревья да изредка встречающиеся жилые комплексы.

— Где мы?

Волнение вибрирует на кончиках пальцев.

Вдруг Шершнев прикопает меня в ближайшей лесополосе?

— В дом, — отвечает с неохотой. — Виталий Петрович сказал, что тебе требуется свежий воздух.

— У тебя есть дом, а ты живешь в унылой квартирке? — заинтересованно прищуриваюсь и цокаю языком. — Ужас, Шершнев. Ты ничего не понимаешь в красивой жизни.

— Замолчи, а?

— Пожалуйста, — фыркаю в ответ и ненадолго прилипаю к окну, чтобы через минуту засыпать его вопросами: — А он большой? Бассейн есть? Сад?

— Лена! — раздается рык.

— Молчу, молчу.

Глава 6

Настроение стремительно летит вверх, стоит приблизиться к дому.

Он совершенно не соответствует моим ожиданиям.

Я представляла себе нечто мрачное, готическое и при этом помпезное. Высеченное в камне на склоне горы

Уютный двухэтажный дом из бруса под миленькой зеленой черепицей местами покрытой снегом разбивает вдребезги все накрученные в голове ужасы.

Приятный запах Шершнева раскрывается здесь по новому. Он словно, как и это здание, часть умиротворяющего пейзажа вокруг.

— Неожиданно, — краем глаза кошусь на Шершнева и выдыхаю на холодные ладони.

Мы стоим совсем недолго на улице, но пальцы совсем закоченели. С сожалением вглядываюсь в покрасневшую кожу. Нужно было надеть перчатки. День пролетел слишком быстро, а я не рассчитывала попасть на ночные заморозки.

— Вперед, — бас Шершнева прерывает мои сожаления.

Теперь он всегда будет указывать.

Ощущение, что передо мной хоть и уютная, но клетка, сжимает ребра. На языке крутиться пламенный протест. Стиснув зубы, чтобы удержаться от колких замечаний, верчу головой.

Где здесь вход?

Территория совсем небольшая, но зрение в темноте подводит.

Да и сложно что-то углядеть, когда в затылок грозно пышет«самый завидный жених этого года»по версии одного известного журнала.

Шершнев цепляет меня за плечи и направляет к припорошенной снегом лестнице.

— Под ноги смотри. Здесь может быть скользко.

Если бы не обстоятельства — здорово здесь остаться.

— У меня с собой вещей нет! — споткнувшись от озарения, хватаюсь за перила. — Завтра рабочий день, а ноутбук остался у родителей!

Паника распространяется по телу со стремительной силой. Перед ней отступает и холод, и страх быть запертой. Контрастными приливами подобно морским волнам она обрушивается на меня и норовит утянуть за собой в пучину.

Я не могу потерять работу.

— Я никуда не поеду, — отбривает Шершнев и толкает вперед. — Ты и так порушила все мои планы на сегодня.

В памяти всплывают уродские красные сапоги. Ярким пятном слепят, заставляют глаза слезиться в немой ярости.

Планы я ему видите ли испортила.

Гневно изгибаю губы.

— Можно вызвать курьера, — иронизирую в ответ.

За перила держусь двумя руками. Игнорирую тычки Шершнева. Стою, как вкопанная и с вызовом смотрю в сияющие бешенством глаза.

Сильно не толкнет.

А толкнет — пожалеет.

— Оплатишь его сама, — скрипит Шершнев и проходит мимо, не забыв задеть меня плечом.

— И оплачу! — кричу ему вслед, поддавшись эмоции.

Шершнев будто и не слышит. Насвистывает что-то себе под нос из Рождественского да наскоро отпирает дверь.

— Тоже мне, завидный жених, — обиженно бубню под нос.

— Ты идешь?

Шершнев оглядывается. Насмешливые зеленые искры в его глазах только сильнее раздувают пламя моего недовольства.

Его планы рушить нельзя, а мои — можно?

Насупившись, колким ежонком устремляюсь вперед. Оказавшись рядом с Шершневым едва сдерживаюсь, чтобы не показать ему язык. Похоже, что он все читает на моем лице.

Потому что по растянутым губам видно, как он удерживает себя от смеха.

Вернуться к разговору решаю позже.

Сейчас Олег не настроен. Он ничего не объясняет ни про мое нахождение в доме, ни про какие-либо наши дальнейшие действия. Даже дом не показывает. Протаскивает по витиеватой лестнице наверх, выдает полотенца, постельное и исчезает.

И я не задаю вопросов.

Он уставший, злой и ошарашенный новостью. Вряд ли к нему каждый день приходят беременные девушки с просьбой о помощи.

В итоге стоны пустого желудка толкают меня на поиски еды.

Обшарив все на втором этаже и не найдя ничего, похожего на место с продуктами, я решаюсь изменить цель.

Сам сюда приволок, а то, что кормить нужно — забыл.

Храп Шершнева приводит меня на кухню совмещенную с гостиной. Взглянув на диван, ощущаю неприятное жжение в груди. Шершнев спит прямо в одежде. Подложив руку под голову, согнувшись в неестественной позе, сопит, распыляя по дому запах перегара. Полупустая бутылка виски стоящая возле только усиливает чувство беспокойства.

Разве Олег пил?

В голове проносятся прошедшие годы. Даже в университете, Шершнев оставался оплотом благоразумия. Он мог выпить, но обычно совсем немного. Я видела его пьяным всего пару раз в жизни.

На цыпочках, отступаю подальше к кухне. Дискомфорт перемещается вниз живота. Привычно кладу ладонь и успокаивающе поглаживаю.

«Папа перенервничал, малыш. Я тоже была в шоке, когда узнала, что ты у меня есть».

Улыбаюсь. Немой разговор с ребенком помогает прийти в себя. Да и некогда мне переживать из-за Шершнева.

Малыш останется голодным — это гораздо важнее.

Нащупав выключатель, окидываю взглядом будущий фронт работы. Кухня небольшая, но трехэтажная. При всем желании, до верхнего яруса так просто не дотянуться. Отложив изучение этих полок на последок, засучиваю рукава колючего свитера и двигаюсь к холодильнику.

Провозившись где-то с полчаса, обреченно падаю на табурет и оглядываю итоги стараний. Крупы, макароны и десяток яиц сомнительной свежести. Причмокнув, упираюсь взглядом в проклятую спинку дивана.

За это, Шершнев, ты мне ответишь.

— Да, с таким питанием мы долго с тобой не протянем, — тяну, барабаня по столу.

Гипнотизирую светлую макушку, выглядывающую сбоку спинки.

Будто он проснется от одного грозного взгляда. Спит, как сытый здоровый младенец, пока его ребенок умирает от голода.

Прикидываю остаток средств на карте. Паша платит хорошо, но последнюю отложенную крупную сумму я отдала маме.

Махнув рукой, открываю приложение с выбором ресторанов.

Сегодня мы можем себе это позволить, но если завтра я не успею поймать Шершнева…

От размышлений становится хуже. Встряхиваю волосами и всматриваюсь в экран смартфона.

— Закажем что-нибудь вкусненькое, — наигранно бодро поясняю недовольно бурчащему животику, — А папе твоему завтра голову откручу.

Глава 7

Всю ночь я кручусь в новой кровати, словно бешеный червяк. Белье кажется колючим, будто сатин пропитался ненавистью Шершнева.

Сказывается нервное напряжение. Ненавижу пропускать работу без объяснения причин. Только деваться некуда, оттого и злюсь. Это не похоже на меня, чересчур безответственно. Пишу Паше, но тот уже спит. Периодически хватаюсь за телефон, проверяю уведомления.

Ответ приходит в пять утра.

«Все нормально. Завтра выйдешь?»

Если бы я знала.

Грохот на кухне гонит из кровати.

Злорадно щурясь, кутаюсь в свитер и натягиваю шерстяные носки. В доме тепло, но другой одежды у меня нет.

По лестнице я лечу вниз на горючем из праведного гнева и наступающего голода. На меня накатывает моральное удовлетворение, когда вижу в полумраке шатающуюся фигуру Шершнева. Скольжу по нему взглядом, подпитывая ехидного зверька, который злорадно урчит в груди.

Так тебе и надо.

На цепочках спускаюсь ниже, задерживаюсь в тени. Еще не хватало, чтобы он заметил меня раньше времени. Мне бы насладиться моей местью сполна.

Голый по пояс Шершнев склоняется над раковиной так низко, что золотая цепочка шее бряцает о каменную поверхность. Включает кран на

— Полотенчико принести? — приторным голосом мурлычу, как только покидаю свое убежище. — Нет, постой. Я же не знаю, где его взять.

Щелкаю выключателем. От вспышки света Шершнев щурится и что-то гневно шипит сквозь зубы.

Вода больше не шумит.

Сажусь на табурет так, чтобы видеть его профиль, перекошенный от злости. Закидываю ногу на ногу, расправляю складки прозрачной пленки на столе.

— Доброе утро, Лена, — отлипает от раковины и с громким вдохом разворачивается ко мне.

— Доброе утро, Олег, — дублирую его приветствие с кукольной улыбкой. — Ты, наверное, голоден? Всю кухню перевернул в поисках еды.

Притворно щелкаю языком и качаю головой. Недоумение во взгляде Шершнева подпитывает мое самолюбие. Терпеливо наблюдаю за тем, как его, наконец, осеняет догадка. Лицо корчится в сожалении, а зубы громко скрипят в образовавшейся тишине.

— Черт, — протяжно стонет Шершнев и, запрокинув голову до мягкого соприкосновения с кухонным шкафчиком, трет глаза.

Снисходительно киваю и поднимаюсь с выдержкой истинной королевы. Окидываю его презрительным взглядом.

— Обладательница красных черевичек тоже осталась голодна?

— Не твое дело, — огрызается и вновь нацепляет на себя непроницаемую маску безразличия. — Если была голодна, то заказала бы что-нибудь. Тебе не пять лет, Лена.

Его слова больно задевают, подогревают тлеющие угли подозрений. Прячу обиду за бешеным пламенем злости, отпускаю поводок и даю ей свободу. Дергаюсь вперед и врезаюсь пальцем в каменную грудь Шершнева.

— Слушай внимательно! — рычу в перекошенное лицо. — Во-первых, сейчас собираешься, и мы едем делать тест ДНК. Хочу, чтобы ты понял, насколько безответственно относишься ксвоемуребенку. Во-вторых, мне нужен нормальный доступ в интернет и все необходимое для работы. В-третьих…

— Не многовато условий? — со смешком перебивает Шершнев, а я придвигаюсь ближе.

— …Твой алкоголизм — личный выбор. Ты сказал, что решишь все сам, и я согласилась. Повторю, мне плевать на все, что ты делаешь. Но за жизнь и здоровье ребенка откушу тебе голову. Последнее предупреждение. Слышишь?

Он гневно щурится.

— А если нет, что ты сделаешь?

Я распахиваю рот, но теряюсь с ответом. Лицо Шершнева стремительно приближается. Забываю, как дышать, когда кончик его носа соприкасается с моим. По телу проходит электрический импульс, подобный мягкому прикосновению медузы.

Зеленое сияние в радужках гипнотизирует и обезоруживает. Взгляд опускается на приоткрытые губы Шершнева.

— Любопытно, — он подхватывает выбившийся из пучка локон. — И куда пойдешь, Лен? Кому ты нужна с больным папашей, горой проблем и чужим ребенком?

Его слова ядом жалят кожу. Они травят, ослабляют, выводят, подчиняют себе. Ломают мою волю, превращая в послушную молчаливую игрушку. Температура тела подскакивает от неожиданного возбуждения, вызванного его близостью и пламенем нашей ненависти.

Как бы не так, Шершнев.

Дергаю подбородок вверх. Так сильно, что мои губы цепляют его. Черные зрачки мигом поглощают изумрудную радужку для меня. Вот оно. Знак его капитуляции.

Давлю смешок. Удовлетворенно улыбаюсь, пока саму внутри трясет от страха.

— Тебе же нужна, Шершнев, — выплевываю ему в лицо. — Если ты не в состоянии мне помочь, значит, нет смысла быть с тобой. Я тебе нужна, а не ты мне. Последнее предупреждение, Олег. Прекрати надо мной издеваться, или больше нас не увидишь.

Гнев в его взгляде подобен взрыву сверхновой. Меня бросает в ледяной колодец, из которого не выбраться.

В панике не успеваю спастись бегством. Твердые пальцы обхватывают шею, и все тело пронизывает ужас. Первобытный, жуткий. Тону в бесконечной темноте, царапаю его запястья, чтобы освободиться и вырваться из плена.

Кажется, воздух больше не поступает в легкие, но я чудом дышу полной грудью. Жду удара или боли, однако их тоже нет.

Шершнев просто держит за шею, а мне хочется сбежать от него на край света.

— Не много ли на себя берешь, любимая? — рявкает, и я вижу, как раздуваются его ноздри. — Забыла, с кем связалась?

Глава 8

— «Пожалуйста, Олег. Мне больше не к кому обратиться. Я сделаю все, что ты скажешь», — пищит Шершнев, пародируя мой голос. — Забыла?

Закрываю глаза, глубоко дышу.

Вдох через нос, выдох ртом. Медленно, чтобы не расплакаться. Губы предательски дрожат. Из-под отекших век вот-вот брызнут слезы.

Рука исчезает. Хватаюсь за шею и судорожно тру пострадавшее место. На ней удавка, а ее конец у Шершнева. Отступаю, но все равно нахожусь в уязвимой зоне. Он нависает надо мной грозной тенью, вжимает в край стола.

Широкие ладони обрушиваются на столешницу по обеим сторонам от меня. Мечусь, как бабочка под стеклянным куполом, но везде натыкаюсь на Шершнева.

— Не слышу! — орет, а я пугаюсь его голоса.

— Не-ет, — шепчу, задыхаясь от накрывающих рыданий.

— Кто кому нужен?!

— Ты мне нужен, — всхлипываю и прижимаю ладони ко рту.

Больше не сдерживаю слез. Они прорываются сквозь плотину, пробитую Шершневым.

Он все сломал.

Неконтролируемый поток горечи и сожаления рвется из изнутри, болезненная судорога сводит тело. Оседаю на пол, притягиваю к груди колени. Прячу за ширмой волос лицо, съеживаюсь. Влажные соленые дорожки стекают по голой коже, пока я одергиваю свитер.

Я лепила из Олега монстра, но не подозревала, что он им уже является.

— Лена, — тихий голос Шершнева напряженно звенит рядом, а я мигом сжимаюсь и уклоняюсь от него. — Лен, пол холодный.

— Уйди, — постанываю я сквозь всхлипы и крепче сжимаю руки. — Пожалуйста.

Не слышу шагов, но мне плевать. Эмоции захлестывают с головой. Выходят из меня вместе со слезами, чтобы принести чувство облегчения.

Выпрямившись, я откидываюсь назад. Ножка стола служит опорой и не дает упасть. Боковым зрением замечаю Шершнева. Он сидит точно так же, только складывает руки на коленях и запрокидывает голову. Весь растрепанный рассматривает фиолетовую поверхность кухни.

— Я звонил Семену Вениаминовичу, — Шершнев прикусывает губу и опускает взгляд. — Когда узнал, что произошло.

Вены на его шее набухают от напряжения. Тряхнув волосами, отгоняю подальше шепот невысказанных обид.

— Зачем?

— Хотел помочь, как в прошлый раз, — бесцветным голосом выдает Шершнев.

Я не уверена, что он понимает, о чем говорит. Замираю, чтобы не спугнуть огонек внезапного доверия. А он молчит так долго, будто больше не заговорит.

— В прошлый? — осторожно подталкиваю к продолжению и обращаюсь вслух.

— Да, — не смотрит на меня, лишь кивает своим мыслям. — Он бы никогда не принял помощь просто так. Твой отец много для меня сделал. Всему научил, Лен. Я бы не оставил его в беде.

Не верю своим ушам. Я никогда не лезла в дела отца. Мне известно, что они работали вместе. И то из-за сложившейся ситуации.

Но именно

— Поэтому он передал тебе акции? — цепляюсь обеими руками за показавшийся тонкий хвостик огромного клубка тайн.

— Да, — шепчет и заторможенно моргает. — Я уговорил его оставить тридцать процентов тебе.

— И тогда папа предложил тебе меня? — ошалело распахиваю рот.

Не может быть.

Отец бы так не поступил. Никогда. Он не такой.

Шершнев слегка улыбается и отрицательно машет головой.

— Нет, — зарывается пальцами в волосах, затем отмахивается. — Я пообещал позаботиться о тебе.

Хмурюсь, кусаю губу, судорожно соображаю.

— Подожди. Стоп. Получается, что откажись я… — слова застревают в горле.

— Да, Лен. Не пойди ты со мной на сделку, я бы все равно помог твоему отцу.

— Но ты же говорил…

Хлопаю ресницами, всматриваюсь в красивые черты. Он погружен в свои мысли так глубоко, что до него не добраться без специального снаряжения. Чувствую себя дайвером, у которого кончается кислород перед долгожданной целью на огромной глубине.

— Я тебя обманул, — огорошивает Шершнев и пожимает плечами.

Всматриваюсь в его лицо. Отворачивается, лишает шанса рассмотреть что-либо.

— Твоя мать не в курсе наших договоренностей с Семеном Вениаминовичем. Я просил его не раскрывать подробности. Понаблюдав за нами, она сама сделала выводы, которые были мне на руку. Рассчитывал…

— Постой, — сжимаю пальцы до громкого хруста. — Подожди, Олег, я не понимаю. Зачем я нужна тебе? Если ни компания, ни акции тебе ни к чему.

— Уже неважно, — грубо пресекает дальнейшие расспросы Шершнев. — Остановимся на том, что я чудовище и у меня полно больных фантазий.

Поднимается на ноги, а внутри меня сжимается клубок волнений. Верткий хвостик взаимопонимания выскальзывает из моих рук и исчезает за привычной маской Шершнева. Обреченно вздыхаю и встаю следом.

— Я бы помог Семену Вениаминовичу снова, но ему нечего мне предложить взамен. Для чужого человека, по его мнению, я и так сделал слишком много, — хмыкает и направляется в коридор. — Если тест ДНК подтвердит отцовство, то мы распишемся, и я решу волнующий нас обоих вопрос на правах члена семьи.

Глава 9

Всю поездку молчим.

Односложные вопросы да ответы. Клюю носом, то и дело отключаюсь, как только пересаживаюсь. Шершнев заметно нервничает, пока внимательно слушает объяснения про тестирование от молоденькой девушки на ресепшене. Напряженно кивает, мнет в руках выданную брошюру.

В голове крутится вопрос: какого результата он ждет?

— Он твой, — шепчу перед тем, как войти в процедурный кабинет.

— Надеюсь, — задумчиво тянет и швыряет в мусорку замусоленный лист.

Его слова придают сил. Словно меня, как севший аккумулятор, подключают к сети. Вместо тревожных предупреждений на дисплее горит зеленый индикатор заряда.

Почему-то мне важно, чтобы он хотел нашего ребенка. Или мне, как девочке, выросшей в любви и взаимопонимании, сложно представить иную модель отношений.

У нас, правда, нет ни того ни другого, но есть шанс, что малыш вырастет в любви обоих родителей.

Внимательно наблюдаю за тем, как моя кровь наполняет пробирку. Настоящая магия. Будто эта красная жидкость не принадлежит мне. В ней ДНК Шершнева, что плотно переплетается с моим.

— Вы какая-то бледная, — щебечет медсестра, как только я шагаю к выходу.

— Не выспалась.

Больше ничего не откладывается в голове. После бессонной ночи веки слипаются, словно по ним хорошенько прошлись суперклеем. Отключаюсь, стоит затылку коснуться подголовника в автомобиле Шершнева, и прихожу в себя, когда он тянет меня за руку.

— Давай, Лен, вставай, — ласково гладит по волосам, цепляет щеку, пока я вяло сопротивляюсь и уношусь обратно в царство Морфея. — Здесь скользко, я тебя уроню.

— Еще минуточку, — ежусь от ворвавшегося в салон холодного воздуха. — Только дверку прикрой.

— Мне нужно на работу.

Притворно хныкаю и отрицательно машу головой.

Какая работа? У меня здесь космические войны между кланом грозных кроликов и огненных овец. Одни громко блеют, протестующе заворачиваются в красные туники, а другие смешно дергают носиками и фырчат что-то про ценный мех.

— Ты же их предводитель, — бурчу сквозь сон. — Главный кролик в стаде. Подождут.

Тянусь к дверной ручке, но Шершнев мешается. Наклоняется, перегибается через меня, укрывает собой от сквозняка. И я снова улетаю в самую гущу событий.

— У меня для тебя что-то есть, — он отстегивает ремень, пока главарь кроликов размахивает длинной морковкой.

Зеваю и потягиваюсь, затем хватаюсь за него. Его пальто влажное и холодное, но мне все равно становится теплее. Любопытство шаловливо подталкивает в спину. Вглядываюсь в расслабленное лицо Шершнева сквозь опущенные ресницы.

— Что? — тру глаза, пока он помогает мне выбраться наружу, прогоняя изображение радикально настроенной овцы.

— До дома дойдем — увидишь, — пыхтит в попытках поставить меня на ноги.

— Там что-то вкусненькое?

— Возможно, — Шершнев со смехом подхватывает меня под локоть. — Пойдем скорее.

— Только я не люблю сладкое, — грозно щурюсь, затем останавливаюсь на месте, как вкопанная.

— Я помню, — обреченно закатывает глаза Шершнев и тянет вперед.

— И острое.

— Хорошо.

— Копченое тоже. Мне нельзя.

— Лена, иди уже.

— Ладно, — наваливаюсь всем весом на него. — Веди меня, мой властелин.

Засыпаю два раза по пути и на пороге. Шершнев ругается, но смысл его слов не доходит до моего сознания. Сквозь полудрему вижу, как он стягивает с меня сапоги и подбирает с пола брошенную верхнюю одежду.

Путешествие до дивана вышибает из памяти. Обнаруживаю себя лежащей под мягким пледом и переодетой в новенькую голубую пижаму.

— Поешь, когда проснешься, — увидев, что я открыла глаза, говорит Шершнев и поднимается с корточек. — Там доставка из ресторана приехала. Набор блюд сразу на весь день. Микроволновка работает, так что разогреешь.

— Транжира, — давлю зевок и с удобством устраиваюсь на мягком ложе. — Лучше бы в супермаркет заехали.

Брови Шершнева удивленно летят вверх.

— Задумала меня отравить?

— Быстрее своим ядом захлебнёшься, — обиженно бубню, утыкаюсь носом в подушку, и закрываю глаза. — Я прогрессирую в готовке: мама с папой хвалят. Сначала все горело, конечно, но я быстро учусь. Только кролики не даются. Ты знал, какие у них сильные лапы? Такие мощные и пушистые …

Не разбираю, что говорю. Разум плещется в неге, а я нежусь в лучах солнца, которое пробивается сквозь щели между шторами. Еще очень рано. Скоро в это время будет уже темно. Улыбаюсь ласковой теплоте и разливающему внутри спокойствию.

Мы в безопасности, малыш.

— Лен, — голос Шершнева перемешивается с приятными ощущениями, и я невольно тянусь к нему.

— М-м?

— Я уехал, — напряженно звенит в тишине.

Он где-то рядом со мной. Лень открывать глаза, но я все равно чувствую его присутствие каждой клеточкой. Слышу, как он садится рядом под легкий скрип дивана

— До вечера, — машу ладонью перед собой. — Я сплю.

— Ты делаешь все, что я скажу, — неожиданно раздается следом.

Со стоном закрываю глаза ладонью.

— Конечно, Шершнев. Уговор такой. Или сделка, как ты говоришь. Я делаю все, что ты хочешь в обмен на помощь.

Дыхание Олега перемещается на шею. Вздрагиваю, когда мягкие губы касаются распаленной кожи и будоражат стаю мурашек.

— Лежи смирно, — раздается вместе с прохладным потоком воздуха.

Глава 10

Олег дует на пульсирующую венку.

Выгибаюсь ему навстречу. На кончиках пальцев колко пляшет желание прикоснуться к нему. Так и тянет зарыться в светлые волосы, очертить ладонями сильные плечи, ощутить стальные мускулы под мягкой черной рубашкой.

Сон смешивается с реальностью, и я тону в неповторимом водовороте блаженства.

Прямо как в рекламе «Баунти».

В ушах шумит штормовое море, когда Шершнев цепляет зубами линию челюсти. Растекаюсь вязкой патокой в его руках. Каждый поцелуй в шею обжигает кожу до ярких вспышек в глазах, пока я плавлюсь от его внезапной нежности. Она окутывает меня с головой, пробирается в вены и ароматными цветами распускается в сердце.

Он создан творить.

Лепить, рисовать, писать. Делать из меня новую, совершенно незнакомую мне, но безумно привлекательную Лену. Музыка пронизывает всю его жизнь. Чувствую, как в душе рождается новая неповторимая мелодия.

От прикосновений Шершнева внутри все сжимается до невыносимого хруста. Он дразнится, притягивает к себе, забирается под пижамную кофту и пробегает пальцами вдоль позвоночника. Прижимаюсь к нему, но он не дает себя коснуться.

Судорожно хватаю ртом воздух и хнычу, когда Шершнев вновь отталкивает мои руки:

— Почему тебе можно, а мне нельзя?

В черных зрачках пляшут чертики в огненных шапочках. Кончики их хвостов искрятся изумрудным блеском, когда Шершнев замирает в миллиметре от моих губ и хрипит:

— Потому что я так сказал.

Внизу живота растет огненный шар. Грудь разрывает от противоречивых желаний. Хочу его до безумия: пусть берет, как ему нравится. Но в то же время жажду взять верх и перетянуть одеяло на себя.

Призывно облизываю губы.

Дай мне ураган.

Тот, что столкнул нас в безумном танце при первой встрече. Крышесносный, выжигающий кислород, сметающий все на своем пути.

— Олег, ты жесток. Я соскучилась, — извиваюсь в его руках от нарастающего желания.

— Прости, — Шершнев внезапно отстраняется.

Хватаю ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Широкая ладонь скользит по шее, а в его взоре тлеют угольки сожаления.

— Я тебя не трону, — гладит пульсирующие следы нашей недавней ссоры.

Инстинктивно подтягиваю колени, кутаюсь в плед. Стараюсь, чтобы это не выглядело бегством, но слишком поздно. Он меняется в лице и расстроенно качает головой. Образ тускнеет, словно по нему проводят ластиком.

— Никогда, Лен, чтобы ты не натворила, — говорит Шершнев с нескрываемым сожалением. — Испугалась?

— Кого? Тебя? — фыркаю, а сама сбрасываю призрачную паутину подступившего страха. — Еще чего.

— И ты меня не ненавидишь?

— Это спорный вопрос, — вытягиваю губы трубочкой. — Если исключить красные черевички, твое ужасное поведение вчера, утром и, дай подумать, примерно всегда, то ты приятный парень.

— Спасибо за комплимент, — язвит в ответ. — Ты тоже ничего, когда спишь зубами к стенке.

Недовольно цокаю.

— Вот же! Не выдерживаешь ты, Шершнев, даже получаса. А такое было многообещающее начало.

— Продолжим после результатов теста, — обрубает и поднимается на ноги под скрип дивана.

Разочарованно бью кулаком по подушке, затем укладываюсь на нее и пристраиваю сложенные ладони под щекой. Звон ключей и шарканье подошвы действуют, как снотворное. Меня отключает в тот же миг, когда щелкает замок.

— Поцелуй меня.

Недоуменно распахиваю глаза. Запыхавшийся Шершнев стоит передо мной. Вижу мокрые волосы, влажный шарф и холодные руки, которые касаются моего лица.

Это сон?

Перед глазами все расплывается. Теряюсь, поскольку не понимаю, что происходит. Возбуждение трепещет в груди, обращается в сотню несчастных мотыльков. Они рвутся наружу, пока сердце больно колотится об ребра.

Или нет?

Протест замирает на кончике языка. Перепады настроения Шершнева мне не по душе. Достаточно моих. Но сейчас это неважно. Если протяну еще минуту, то чертовы мотыльки разорвут меня в клочья.

К черту.

Сама этого хочу.

От долгожданного поцелуя сносит крышу. Несчастные насекомые разлетаются по всему телу, вгрызаются во внутренности, щекочут маленькими крылышками. Мое мягкое прикосновение к его губам сметает его напор. Он врывается в рот, скользит по нутру языком, цепляет мягкую плоть зубами.

— Убедила, — Шершнев отстраняется, и я бесформенной кучей валюсь на диван.

Мотыльков не остается. Они обращаются в пепел, когда долетают до долгожданного огня. Я выжата как лимон. Сердце с волнением сжимается, и я даю себе внутренний подзатыльник.

Нельзя терять голову. Шершневу плевать: на меня, мои чувства и на все мои мысли. Он заботится только о малыше. Иначе бы сразу объяснил, что за черевички я видела в его квартире.

А я…

Просто хочу спать.

— В чем?

Задаю вопрос без надежды на ответ. Смотрю на него из-под опущенных ресниц и вижу, как его грудь часто вздымается.

— В том, что будешь послушной, — дергает головой Шершнев, поправляя волосы. — До вечера, Лен.

Ноутбук, мои вещи и продукты на месяц курьер доставляет после обеда. К тому времени я с трудом продираю глаза. Решаю поваляться еще немного, как только человек в желтой форме исчезает, но раздается новый звонок.

Обмотавшись пледом, с сожалением поднимаюсь с дивана, распахиваю дверь и застываю.

Передо мной пошатывается до боли знакомая высокая фигура. В дорогой, но очень грязной одежде и с заляпанной кровью лицом.

— Помоги мне, — шепчет разбитыми губами.

Не успеваю ничего спросить. Со стоном он сползает вниз по дверному косяку и валится на пол.

Глава 11

— Лазарев, ты живой? — склоняюсь над растекшимся бесформенной массой бывшем парнем Кати и тихонько трясу за плечо.

На секунду кажется, что Женя не дышит. Одергиваю руку и в панике верчу головой. Что делать в таких ситуациях?

Звонить в скорую? Шершневу?

Сердце — натянутый барабан. С каждой секундой его дробь становится громче, грозясь разорвать кожаную поверхность.

Он же почему-то приполз сюда.

Хватаюсь за телефон. Он вибрирует в руках, не распознает лицо. Пытаюсь вбить код пароль, но не попадаю по цифрам: то камера включается, то фонарик.

А если это с ним сделал Олег?

Зависаю над сенсором. Перед глазами прыгает прыгает счастливое улыбающееся папино лицо. Даже не могу разобрать время: экран блокировки расплывается.

Слабый стон и следующий за ним громкий кашель сдергивают с места. Взвизгнув, отползаю со скоростью раненого гепарда подальше и

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает Лазарев и вопросительно приподнимает разбитую бровь над багровеющим глазом.

— Живой, — выдыхаю и чувствую, как тяжелый груз массой с добрый мешок цемента валится с моих плеч.

— Как видишь, — Лазарев осторожно ощупывает свой нос и морщится. — Черт, опять сломал. Олег где?

— Зачем пришел? — опомнившись, подскакиваю на ноги и с лицом разъяренной фурии перехожу в нападение. — Полз бы сразу в больницу! Там и зашьют, и пришьют и закопают.

— Недолюбливаю врачей, знаешь ли. Спросишь при случае у своей подружки, почему.

Я и так знаю. Сергей, новый Катин мужчина, владелец собственной клиники и какой-то крутой хирург.

— Весь ковер заляпаешь.

— Какой? — усмехается Лазарев и многозначительно указывает взглядом на покрытый ламинатом пол. — Его здесь отродясь не было.

— А теперь будет! — рявкаю в ответ, уперев руки в боки. — С минуты на минуту жду курьера.

— Вот я и помогу его постелить, — хмыкает Лазарев и, насвистывая что-то себе под нос, скидывает ботинки. — Раз Олега нет, я быстренько сполоснусь. А ты чайку сделай мне пока, Ленусь.

Ошарашенная наглостью, смотрю на то, как Лазарев бодро снимает пальто. Затем, держа его двумя пальцами, вытягивает перед собой и со взглядом дотошливой училки придирчиво рассматривает.

— Мда, жалко, — причмокивает Лазарев и откидывает испорченную вещь в сторону. — Новое совсем. Как думаешь, химчистка возьмет?

Хлопаю ресницами не зная, что сказать. А Лазареву и не нужен ни собеседник, ни проводник. Он прекрасно справляется. Уверенно проходит на кухню, открывает с первого раза нужный ящик и вытаскивает коробку с красным крестом. Аптечка формата девяностых. Я помню такие еще в глубоком детстве. Лазарев же бодро стягивает резинку и, пошуршав содержимым, вытаскивает несколько пузырьков и запечатанный бинт.

— Диски ватные у тебя есть? — кидает в мою сторону измученный взгляд, а я недоуменно морщусь.

Запрокинув голову, Лазарев протяжно вздыхает, а затем выпрямляется и трясет передо мной маленьким вытянутым целлофановым пакетом.

— У Олега кончились, — поясняет он.

Отмираю. Кидаюсь к сумке и быстро выуживаю искомое.

Лазарев выхватывает из рук и, кивнув в благодарность, исчезает за неизвестной мне дверью под лестницей. Через минуту раздается шум воды.

Миллиард вопросов в моей голове растягивают время до бесконечности. Я не жажду общения с Лазаревым, но почему-то ощущаю за него беспокойство.

Мы никогда не дружили. Он встречался с Катей и был лучшим другом Олега. Наша единственная связь разорвалась в день, когда он влез в наши с Шершневым отношения.

Но сейчас, как бы не казалось странным, я ощущаю беспокойство. Мне любопытно, что произошло, но не только.

Лазарев выглядит очень паршиво.

Глупо отрицать — меня это волнует.

Чтобы занять себя, мчусь на второй этаж за ведром и тряпкой. Грязь, смешанная с кровью и снегом, слишком быстро растянется по дому, а я люблю чистоту. Закончив с полом, я все же решаю подогреть чайник. Сутра я так ничего и не ела.

В очередной раз даю себе подзатыльник.

Обвиняю Шершнева в безответственности, а сама?

В больнице говорили, что сегодня должно прийти все необходимое, а я так нагло нарушаю режим.

Кладу ладонь на живот и нежно поглаживаю. От него по всему телу растекается тепло, подобно нагретому солнцем пляжному песку. Оно обволакивает все тело в уютный кокон и тревожный барабан внутри, наконец, умолкает.

Прости, малыш. Папа исправляется, и мама исправится.

Женя появляется из ванной тихо, без всяких заявлений. Молча садится за стол и утыкается в уже остывший чай. Вглядываюсь в его лицо. Без кровавой корки, оно выглядит лучше, но все равно видны синяки и многочисленные ссадины.

Взгляд сам сползает на его руки. Исследует костяшки пальцев и тонкие длинные пальцы. Я помню их еще заляпанными графитом. Сейчас они выглядят идеально.

— Ты даже не сопротивлялся? — недоуменно сталкиваюсь с его потухшим взглядом.

— С чего ты взяла? Ты просто не видела того парня, — усмехается Лазарев знакомой цитатой.

Но его глаза не улыбаются вместе с ним. Они остаются холодными, покрытыми затертой ледяной коркой. А под ней то и дело мелькает огонек безумия.

Я не понимаю, что происходит. Лазарев никогда не был слабаком. Защищал Олега, всегда мог постоять за себя.

Но что-то изменилось.

— Твои руки, — киваю. — Ты точно никого не бил.

— Иногда насилие — не выход, — вновь отшучивается Лазарев и прячется за кружкой.

— Женя, — строго говорю я и отставляю в сторону чашку. — Если ты мне ничего не скажешь — я вызову скорую.

— Мне нечего говорить, — пожимает плечами Лазарев и отворачивается.

— Почему ты не защищался? — с нажимом повторяю я, не отводя взгляда от блестящих радужек.

Мы смотрим друг на друга в упор. Я — с нажимом, Женя — равнодушно. Но чем дольше затягивается молчание, тем ярче разгорается что-то в глубине его зрачков. Я вижу, как трескается покрывающий их лед и мне становится страшно.

Кажется, что пламя вот-вот вырвется наружу и выжжет дотла все вокруг.

Но Женя моргает и, вздохнув, отводит взгляд.

— Потому что я не могу ударить своего отца, Лен.

Глава 12

Александр Самуилович очень любил единственного сына.

На каждом интервью он, человек железной воли и стального характера, нежно улыбался и незаметно прикасался к уголкам глаз, стоило завести речь о Лазареве младшем. Он раздувался от гордости, когда речь заходила о Жениных победах, и старательно отстаивал каждое его поражение.

Катя, знакомая с их семьей гораздо ближе, не раз упоминала, как отец Жени всячески старался помочь сыну выстроить достойную жизнь. Ведь Женя с самых ранних лет был задействован в бизнесе отца.

Я всегда удивлялась тому, как Лазареву удавалось совмещать работу и учебу, и при этом оставаться душой компании. Он был таким легким, невесомым, как пух наивысшего качества. Веселый и открытый Лазарев всегда был в центре внимания.

Словно образец идеального парня, Лазарев совмещал в себе все наилучшее.

Его любили все. Кроме меня. Потому что я была уверена: все, чего достиг Лазарев — это результат долгого и сложного родительского труда Александра Самуиловича. Он воспитывал сына один, а тому просто оставалось пожинать плоды отцовской любви.

Лазарев давно изменился. Стал жестче, менее общительным. Это безумное пламя в его глазах — неужели оно было и раньше? Сравнить Женю сегодня и парня из университета — два разных человека.

Но я продолжала думать о нем и его отце так же, вплоть до сегодняшнего дня.

Рассказ Жени настолько жуткий, что лоб покрывают бисеринки холодного пота, а тело прошибает озноб.

То, что делал с Женей собственный отец, то ли

«Он всегда жестоко обращался мамой».

Домашний тиран, настоящий абьюзер, который переключился с любимой женщины на сына, стоило тому исполниться шестнадцать.

«Ты должен стать сильнее. Умнее. Лучше. Мой сын не размазня».

«Ты — будущее. В нем нет места сантиментам. Каждая твоя ошибка — смерть нашего дела».

Он бил его за любую ошибку в бизнесе. Его не волновали ни оценки, ни состояние, в каком приходил Женя домой. Для Лазарева не было запретов.

Кроме одного.

Он не должен ошибаться на работе.

«Бизнес — главное. Ты имеешь право жить, как тебе угодно, но на утро должен встать и закрыть любую сделку».

И чем больше по мнению Александра Самуиловича, лажал Женя, тем сильнее ему доставалось.

«Никто не любит тебя сильнее меня, сын. У тебя никого нет, кроме меня. Ты нужен только мне. Помни это. Помни, что я все делаю только ради тебя и твоего блага».

— Тебе нужно обратиться в полицию, — давлю вновь, пока Лазарев допивает третью кружку чая.

— И разрушить доброе имя отца? — прыскает Женя и ощупывает обработанный мазью фиолетовый глаз. — Змеюшка, это и мое имя тоже, ты не забыла?

От его слов меня передергивает. «Доброе имя». Неужели это дороже жизни?

Я всегда считала, что отношения в семье — дело исключительно семейное. Меня не трогали чужие истории, никогда не интересовали. Но сейчас, когда внутри меня новая жизнь, все изменилось.

Хочется запереть Лазарева здесь и не выпускать до прихода Олега.

Почему-то я уверена — несмотря на все произошедшее, Шершнев не оставит Женю в беде. Он не такой человек. Я прекрасно понимаю, что Олег ничего об этом не знает.

Потому что если бы знал — точно вмешался.

Я плохо представляю себе Шершнева, который просто закрывает дверь перед лицом избитого Лазарева.

Но тогда почему Женя пришел сюда, как к себе домой?

Может я снова заблуждаюсь в своих суждениях о Шершневе?

— Он же тебя убьет, — хватаюсь за голову и нервно царапаю корни волос. — У меня в голове не укладывается.

— Только если я в третий раз сорву нашу с ним сделку по передаче акций, — пожимает плечами Лазарев и болезненно морщится. — Не знаешь, когда вернется Олег?

— Понятия не имею, — трясу головой и роняю руки на стол. — Подожди, каких акций?

— Тех самых, — устало выдыхает Лазарев и горбится, словно на его плечи обрушился тяжелый камень. — Номинально — у нас контрольный пакет.

— Да, Олег говорил, — ошарашенно лепечу я и тянусь к пустой кружке. — Ничего не понимаю.

Лазарев долго промаргивается, словно пытается убрать с глаз невидимую пелену. Растирает лицо и шею руками, то и дело кидая на меня косой взгляд. Что-то взвешивает, словно думает, можно ли мне доверять.

— И зачем я тебе все рассказал? — наконец, стонет Лазарев и ерзает на стуле. — Короче, если коротко, из того, что я сам понял. Шершнев планировал, что твой отец после выздоровления вернется к делам компании. Ему ни к чему еще один бизнес, он и так выжатый лимон. А я планировал, что вы благополучно сойдетесь и никакой сделки между нами не будет.

— Если бы ты не влез — может быть так бы все и вышло, — язвительно шиплю, подавшись вперед.

— Придержи яд, змеюшка. И, чтобы прояснить, за то, что я влез, извинений ты точно не получишь, — Лазарев зло стреляет взглядом, а я невольно отшатываюсь.

Заметив мой испуг, Лазарев скрипит зубами и выпрямляется, демонстрируя открытые ладони. Я с опаской кошусь на него и, убедившись, что Женя спокоен, принимаю прежнее положение.

— Я сделал так, как считал нужным, — бурчит Женя и складывает перед собой руки. — Ты не видела Олега после того, как растоптала его перед всеми, а я еще очень долго был с ним рядом. Пока он не свалил из Москвы в Краснодар. И даже тогда, я то и дело мотался туда. Вытаскивал его из наркотической комы. Чего там только не было, Лена.

Глава 13

Слова Жени о прошлом Олега острой иглой вонзаются в сердце.

Лазарев перебирает пальцами по столешнице, пока я пытаюсь прийти в себя.

Наркотическая кома?

Где она, и где Шершнев? Они же из разных вселенных.

В груди неприятно жжет. Мы никогда не говорили с Шершневым о том периоде.

— Расскажешь мне? — робко спрашиваю, а затем прочищаю горло.

Лазарев задумчиво покусывает разбитую губу. Его взгляд тускнеет, когда он погружается в воспоминания.

А я медленно дышу, словно лишнее движение выжжет весь кислород, оставшийся в комнате.

— Нечего рассказывать, — морщится Лазарев. — Днем он работал где придется, в основном таскал какие-нибудь тяжести. Собирал деньги на свою идею. А ночью играл в клубах.

— А мне сказал, что уже давно не играет, — задумчиво тяну, ловя каждое слово.

— Может оно и так, Лен. Для Олега это было сложное время.

— Подожди, но как он тогда собрал денег? — недоуменно хлопаю ресницами. — Обычный музыкант и грузчик. Ему лет двадцать потребовалось бы, чтобы скопить что-то приличное.

— Да, ты права. Будь он обычным музыкантом, — хмыкает Лазарев и загадочно улыбается.

— Не понимаю.

Взгляд Жени теплеет, а на щеках появляются ямочки.

— Там девчонка, не вспомню уже, как звали, настояла, чтобы он постригся и снял очки. Где-то через месяц его шатаний. Они случайно познакомились — он заменил гитариста в какой-то местной группе. Что-то ее зацепило в Олеге. И она взялась за него всерьез.

Все это было очень давно, но мне не приятно даже то, как Лазарев о ней говорит. Жар ревности ударяет в лицо, окрашивает щеки в красный. Лицо пылает. Невольно поджимаю губы.

Мысль, что у Олега была с ней связь, заставляет вертеться на месте, как ужа на сковородке.

— Такая, мелкая, но бойкая до жути. Воробья мне напоминала. Вечно взъерошенная, скачет что-то, и чуть что — сразу клювом по башке. У меня от нее мурашки шли. Она сказала — Олег решил.

— Похоже, она тебе в роли девушки друга нравится гораздо больше, чем я, — зло скриплю зубами, а Лазарев заливается смехом.

Обиженно дуюсь, пока бывший парень моей подруги утирает выступившие от смеха слезы.

— Ядом не поперхнись, — лыбится Лазарев, сверкая идеально ровными зубами. — Лен, у Олега баб было — у меня столько пальцев нет. Но отношений я не помню ни одних.

— Мне все равно, — отстраненно ковыряю столешницу.

— Я так и понял.

— Он свободный человек.

— Я об этом и говорю.

— А эта менеджер тоже была среди баб?

Лазарев

Облегченно вздохнув, смиренно складываю ладони на колени и выпрямляюсь демонстрируя готовность слушать дальше.

— Короче через пару дней Шершнева уже было не узнать. Музыкальная карьера пошла вверх. Звезда местного разлива. Писал песни на заказ, таскался на дни рождения, корпоративы, свадьбы. Ну и там уже, пошло поехало.

Лазарев останавливается. Черты его лица заостряются, а в глазах вновь зарождается буря. Темные воспоминания поглощают Женю полностью и тяжелой печатью отображаются на всем его образе.

— Алкоголь, толпы молоденьких фанаток, отсутствие сна…

Лазарев шумно сглатывает и судорожно проводит ладонью по лицу.

Мне кажется, что сейчас он замолчит. Не произнесет больше ни слова. И я так и не узнаю то, что же произошло на самом деле. Страшно дышать, моргать. Замираю и нервно вибрирую от накопившихся ощущений.

Я ужасно боюсь узнать, что дальше.

Но и не могу остановиться.

— В какой момент он подсел на запрещенку я не знаю, — Женя сжимает кулаки и напряженно смотрит на них. — Помню только, как проснулся в один день, а мне воробушек уже в трубку гневно чирикает. Благо, Шершнев догадался все деньги ей отдавать. Их хватило после реабилитации на то, чтобы приобрести немного акций в компании твоего отца. А там уже Олег познакомился с Семеном Вениаминовичем и рассказал про свой проект. Собственно, в первый стартап Олега инвестировал твой отец. Больше я ничего не знаю.

— Но почему вы перестали общаться? Вы вместе пережили такое, у меня слов нет.

— Потому что он клялся мне, что будет держаться от тебя подальше, — скрипит зубами Лазарев и разжимает напряженные кисти. — Дело не в тебе — я прекрасно понимаю, что ты не виновата. И я никогда не имел ничего против тебя, пойми. Просто когда твой друг в ломке выворачивается перед твоими ногами, — Женя смыкает трепещущие веки, а я все еще пытаюсь понять, что за страшный сон мне снится. — Он обещал. Воробушку, мне. Обещал, но вместо того, чтобы пойти по намеченному плану, вместо компании моего отца выбрал вашу.

— Я не знаю, что сказать, — ошарашенная, я сжимаю виски и нервно растираю их. — Я ничего не знала, ничего, Жень. Он стал звездой, чуть не погиб и вошел в компанию отца, а я даже не подозревала об этом.

— Мы наговорили друг другу кучу гадостей, подрались и разошлись в стороны врагами. Вот и вся история. Я тех пор, я нормально не говорил с Олегом. Когда я говорил с тобой — я понятия не имел о его планах на эти акции. Так же, как и не знал, что отец затеял свою игру, — Женя трясет головой и направляет взгляд в сторону. — Я забрал у тебя акции, потому что обещал тебе помочь. Потому что если бы их не забрал я, рано или поздно они оказались бы у отца. И теперь я уже месяц пытаюсь нормально поговорить с Олегом, чтобы согласовать наши действия, но все безуспешно.

— Я понимаю, — собственные слова вязнут в густом тумане.

Лазарев меня огорошил. Я больше не в состоянии говорить или думать. Руки привычно тянутся к животу, но ритуал не помогает.

Олег пришел ко мне на помощь, когда я нуждалась в нем.

А я….

Меня не было.

— Чувствую себя, как в басне. У Олега свои планы, у тебя в принципе не понятно, что в голове происходит. И я во всем этом бабка-гадалка. Пытаюсь понять, кто какую игру ведет. Я устал, — обреченно вздыхает Лазарев и стряхивает с волос остатки влаги. — Я дождусь Олега и будь что будет.

Глава 14

— Привет, — налетаю на Шершнева, стоит ему переступить порог.

Тянусь на мысочках и клюю Олега в покрытую двухдневной щетиной щеку. Пользуясь случаем, вдыхаю глубже полюбившийся аромат. Женная сосна оседает в носовых пазухах, ласкает носоглотку и, как лучший на свете ингалятор, мгновенно расправляет легкие.

— Ну привет, — удивленно протягивает он.

Шершнев подозрительно оглядывается. Характерный прищур дополняет едва заметное дрожание кончика носа. Кажется еще чуть-чуть — и он почувствует Женин запах.

Невинно разглаживаю капли по синему нежному кашемиру на его груди. Глаза Шершнева округляются. Он кашляет, поперхнувшись от неожиданности.

Одежду и ботинки Лазарева я предусмотрительно убрала в комнату, но все равно чувствую напряжение.

Если Олег раскусит его присутствие раньше, чем мы запланировали — все сорвется.

— Как прошел твой день? — щебечу, пытаясь отвлечь Шершнева, и помогаю ему снять пальто.

Олег поддается, не сводя с меня внимательного взгляда. Чувствую себя, как на допросе. Дознаватель только смотрит, а у меня уже подкашиваются колени. И любое движение раскроет мою ложь.

— Лен, что происходит? — трясет головой он, завидев накрытый на столе ужин.

— Ничего особенного, — отвечаю уклончиво.

Шершнев хватает меня за плечи и грубо разворачивает к себе. Мой взгляд мечется из стороны в сторону, только чтобы не пересечься с его.

— Лена, — рычит Шершнев мне в лицо, обдавая мятным дыханием.

Сердце падает в пятки, а дыхание спирает от осознания безвыходности ситуации. Я хотела хоть как-то расслабить и подготовить Олега, но похоже мой план провалился.

Чем дальше я тяну, тем сильнее он злится. А это точно не приведет ни к чему хорошему.

— Давай ты сначала присядешь, успокоишься, а потом я все расскажу, — вжимаю голову в плечи и трусливо пищу, будто испуганный мышонок, пойманный голодным котом.

— Понятно, — зло усмехается Шершнев.

Его хватка исчезает. Олег отстраняется со вздохом, который болью отражается под ребрами. Переминаюсь с ноги на ногу, пока Шершнев переобувается, моет руки. Затем он откидывает пиджак и, расслабив галстук, выуживает откуда-то из шкафа стакан со знакомой уже бутылкой.

Янтарная жидкость извивается змейкой и оседает на дне бокала. Такая же опасная и смертоносная. Не могу оторвать взгляд и наблюдаю, как Шершнев тянет запотевший стакан к губам.

Кадры из прошлого Олега проносятся перед глазами. Рассказ Жени настолько меня впечатлил, что я не могу промолчать. Страх липким потом выступает на ладонях. Сжимаю пальцы и судорожно сглатываю.

Не выдержав, подаю голос:

— А ужин?

Олег останавливается и задумчиво смотрит на стол. Моих кулинарных способностей не хватило, чтобы его накрыть. Помогал мне и Лазарев, и пришедшая ко времени медсестра.

По большому счету, это они приготовили ужин. Я больше мешалась.

Но ведь Олег этого не знает.

— Я не голоден, — отмахивается Шершнев, а я обиженно вздыхаю.

Стакан вновь оказывается в опасной близости около его рта. Нервно тру ладони и едва удерживаю себя, чтобы не вырвать виски из его рук.

Словно почувствовав мой взгляд, Шершнев тяжело вздыхает и

— Что?

— А вдруг мне понадобится в больницу? — задрав нос, складываю на груди руки.

— Есть такси.

— И ты отправишь нас одних?

— Хорошо, я понял, — скрипит зубами Шершнев, пока я внутренне радуюсь маленькой победе. — Переходи уже к интересной части, о которой тебе так страшно рассказывать.

Нервно дергаю губами. Взгляд скользит вокруг в попытках зацепиться за что-то, с чего можно начать разговор. Как назло, в голову не приходит ни одной спасительной мысли.

— Обещай, что не будешь кричать, — выдавливаю, виновато потупив взор.

Взгляд упирается в ножку стола. Я буравлю ее, стараясь не думать о том, что сейчас происходит в голове у Шершнева. И без того страшно. После всего услышанного шок так и не прошел, иначе бы я уже давно билась в поглощающей меня панике.

— Обещаю.

— Будешь держать себя в руках и выслушаешь до конца, — продолжаю с нажимом.

— Да, Лен.

— И поможешь так же, как помог…

— Говори уже, — нетерпеливо прерывает мои попытки увиливать Олег.

— А я и не буду говорить, — кашляю и отступаю в сторону, с опаской косясь на лестницу. — Он сам тебе все расскажет.

Брови Шершнева ползут вверх от удивления. А я перестаю дышать в момент, как замечаю Лазарева, выбравшегося из своего укрытия. Какие-то пара шагов, и он окажется в зоне видимости Олега. Давление нарастает вместе с искрящимся в воздухе напряжением. Нервно тру шею и вижу, как Лазарев нервно вздыхает. А затем делает шаг вперед.

Выпрямив спину, он смотрит на обратившегося в каменную статую Шершнева. Мгновение растягивается. Тяну в рот пальцы и впиваюсь в ногти. Поношенный гель-лак скрипит на зубах и безвкусной крошкой оседает на языке.

Звенящая тишина достигает своего предела и разбивается о мой нервный чих. Тру нос, нервно стреляя взглядом по сторонам.

Шершнев не двигается, а Лазарев осторожно скользит вперед под его внимательным взором.

— Олег, я с миром, — Женя дергается в нервной улыбкой, а Шершнев шумно втягивает воздух. — На работе тебя невозможно поймать.

— Поэтому ты пришел в дом к моей жене, когда она одна, — шипит Шершнев, пробивая словами до дрожи.

— Дружище, ты же знаешь…

Звон бокала, разлетевшегося об стену возле Жениной головы, прерывает его на полуслове. Осколки стекла градом рассыпаются по ламинату, а в следующий миг меня сносит вихрем.

Все происходит за считанные секунды. Барный стул летит на пол, а Шершнев уже прижимает хрипящего Лазарева к стене.

Глава 15

— Давайте успокоимся! — кричу из своего импровизированного укрытия.

Диван не самое надежное место, но от него прилично до лестницы, где Олег удерживает стремительно краснеющего Лазарева, и при этом все видно.

Ощущаю себя, как в кинотеатре на каком-то глупом фильме. Все вижу, все понимаю, но ничего не могу сделать.

Ноги Жени почти не касаются пола, а грудь гневно вздымается.

Олега трясет от ярости. Мелкая рябь проходится по темной ткани рубашки. Я вижу, как от напряжения раздуваются его мускулы, а на спине между лопатками образовывается мокрое пятно. В Лазареве с его ростом минимум килограмм сто. Пусть Олег и крупнее, такой вес явно не дается ему легко.

— Катись ты к черту, Шершень! — внезапно хрипит Лазарев и обрушивает кулак на голову Олега.

От неожиданности, Шершнев ослабляет хватку. Трясет головой, делает шаг назад. Будто загнанный в угол зверь, с безумно сверкающим аквамариновым взглядом, Женя кидается вперед.

— Как вы все меня достали! — рявкает Лазарев, пытаясь достать блокирующего Олега.

— Да что ты говоришь! — ревет Шершнев и переходит в нападение.

Он выше ростом. Пока его кулак летит вперед, Лазарев подныривает снизу и делает выпад.

Женин рот изгибается в зверином оскале, когда новый удар достигает цели.

— Эй, народ!

Новый удар и хруст. Лазарев хватается за нос, отшатывается, а затем бьет вытянутой ногой. Олег хватает ту в воздухе и отшвыривает словно обретшего шестое дыхание друга. Женя врезается в стену, с которой на пол моментально слетает картина. Деревянная рама не выдерживает удара и разваливается, а вот Лазарев с боевым криком вновь кидается вперед.

— Ребят!

— Лена, выйди! — вскрикивают они хором, стоит мне вновь попытаться вмешаться.

Они замирают на секунду и направляют на меня наполненные кровью взгляды. Злость на них обоих переполняет мою грудь. Я ударяю пяткой о пол и, гневно тряхнув волосами, лечу на второй этаж.

— Да хоть поубивайте друг друга! — кричу уже на лестнице. — Мне совершенно плевать!

Надежда на то, что мои слова что-то изменят, рушатся с новым звуком удара. Я так и не решаюсь скрыться до конца. Усаживаюсь на верхней ступени и прижимаю к себе колени. Отсюда ничего не видно, но и нет шанса, что что-то внезапно отлетит мне в голову.

Но почему я не чувствую волнения?

Первый шок давно прошел. Да, я не могу спуститься вниз или уйти в комнату, но и страха не испытываю. Наоборот.

В груди противоестественно разливается умиротворение и покой.

Словно происходящее — норма.

— Зря твой папаша тебя не добил! — шипит Олег, а я прижимаю ладони к ушам.

От резких звуков болит голова, но это единственный дискомфорт, который я испытываю. Даже через ладони слышен звон разбитого стекла и протяжный стон.

А затем новый рык, уже Женин:

— Лучше бы ты сдох в клинике!

Их слова похожи на укусы. Словно не достаточно той физической боли, что они причиняют друг другу.

Только самый близкий человек знает твои самые уязвимые места.

Сейчас они вгрызались в них как можно глубже, рвали души на части.

Неужели только так они могли избавить друг друга от многолетней боли и обид, что не разделили вместе?

Звуки разрушающегося дома то и дело сменяют хруст и злые выкрики, что с каждым новым выпадом становятся все более тусклыми.

Пока, наконец, не сходят на нет.

— У меня с Леной никогда ничего не было, — доносится потухший голос Лазарева, а я взволнованно прислушиваюсь.

— Я знаю.

— Она — запретная территория.

— Да знаю я, — бурчит Шершнев.

Они умолкают. Кто-то с кряхтением шаркает ногами, а затем раздается скрип открываемого шкафчика. Через секунду я слышу, как по полу перекатываются осколки.

Убираются.

— Картину жалко, — цокает языком Лазарев. — Она мне нравилась.

— Я даже не помню, откуда она здесь, — представляю, как пожимает плечами Олег.

— Я тоже. Но она мне всегда напоминала о маме.

— Поэтому я ее не снимал.

Шум пылесоса отрывает меня от дальнейшего диалога. Я с любопытством выглядываю вниз, стараясь не выдать своего убежища. Мне кажется, что мое присутствие может разрушить пока слабую, еще восстанавливающую между ними связь.

— Почему не пришел,

— Я пришел, — вздыхает Лазарев. — Ни раз приходил. Ключи то у меня остались. А вот смелости дождаться тебя — нет.

— Зря, — хрипит Шершнев. — Я его предупреждал.

— И потом ты спрашиваешь, почему не дождался, — смеется Лазарев и болезненно охает. — Шершень, не начинай, а? Мы оба прекрасно знаем, что ты не успеешь плюнуть в его сторону, а уже будешь на нарах чалиться.

— Тю, что за лексикон, Евгений? Вы ли это? Вашего папеньку хватит удар от таких речей.

— Понабрался от всяких блохастых шавок.

— Козел, — ржет Шершнев.

— От козла слышу. Черт, — кряхтит Лазарев и стонет. — Похоже, ты мне ребро сломал.

— Быть такого не может. Иди сюда, посмотрю.

Какая-то возня и вновь болезненный стон Лазарева.

— Смотри, и правда, сломано. А ты мне зуб выбил.

— У меня есть знакомый стоматолог, — буквально вижу, как Лазарев растягивает разбитые губы и демонстративно дважды щелкает ногтем по идеально белым зубам. — Делает на века.

— Поехали, — звон ключей. — Отвезу тебя в больницу. Где твоя машина?

— Отогнал. На пару домов вперед.

— Конспираторы из вас, конечно, — язвит Шершнев. — Поднимайся, на рентген от бедра шагом марш.

— Позже, Олег. Сначала поговорим о деле. Я хочу понять, что ты задумал.

— По дороге расскажу. Не здесь.

От этих слов Шершнева грудь стискивает чувство обиды, а на глаза внезапно наворачиваются слезы. Заслышав, что кто-то поднимается по лестнице, видимо чтобы забрать вещи Лазарева, я бесшумно исчезаю в комнате и, не сдерживая эмоций, падаю на кровать лицом в подушку.

Глава 16

— Подслушивала, — утвердительно хмыкает Олег.

Не двигаюсь и стараюсь дышать ровнее. Притворяюсь, что сплю.

Сатиновая наволочка щекочет нос. Будто озорной ребенок настойчиво водит пушистым пером. Не выдержав, чихаю и утираю выступившие слезы. Затем, как ни в чем не бывало, вновь зарываюсь в мягкую ткань.

Дверь в комнату тихо скрипит петлями, а затем закрывается с мягким щелчком.

— Вы в порядке?

— Спокойны, как стадо мертвых лошадей, — обиженно бухчу и бью рукой подушку. — Кирпичная крошка в ней что ли.

— Гагачий пух, — улыбка сквозит в голосе Шершнева. — Но если принцессе не нравится, заменим твою на ортопедическую.

— Все мне нравится, — бурчу и швыряю злосчастный предмет обсуждения в сторону Шершнева. — Себе замени! Вместе с мозгами. А то поломанные кости скоро на погоду ныть начнут. Будешь предсказывать дождь точнее метеоцентра.

Шершнев уворачивается, а я, гонимая праведным гневом, отшвыриваю одеяло и подскакиваю на коленях. Домашний халат от резкого движения скатывается по плечам, а грудь яростно вздымается, растягивая ставший тесным когда-то свободный небесно-голубой шелковый топ.

Наши взгляды пересекаются. Я успеваю разглядеть пульсирующее пламя на дне стремительно расширяющихся обсидиановых зрачков прежде, чем Олег закрывает глаза.

Его протяжный выдох — удар молнии.

А я как факел пропитанный бензином. Достаточно малейшей искры, чтобы принялся огонь, взлетел до низкого свода пещеры и рассыпался мириадами ярких вспышек в отражении драгоценных камней.

И никакого громоотвода здесь нет.

— Где флисовая пижама? — хрипит Шершнев.

— Не успела переодеться, — бормочу и облизываю пересохшие губы.

От откровенного желания в его голосе живот сводит сладкой судорогой. Гладкая ткань моментально прилипает к коже, раздражает свои холодом.

Мы — две бомбы, готовые взорваться в любую секунду.

Глотаю вязкую слюну и исследую жадным взглядом Шершнева.

Действует освежающе.

На опухшей скуле разливается стремительно темнеющая гематома, а в уголках идеальных губ запеклась кровь. Сердце пропускает удар и стучит вновь уже с тревогой. Взгляд невольно опускается ниже. Грязные пятна на груди, разбитые костяшки пальцев, а оторванный рукав рубашки не скрывает мелкие порезы от осколков.

Сажусь на кровать и тяну одеяло к груди.

— Сам врачу показаться не забудь, — шепчу с плохо скрываемым беспокойством.

А если где-то в ранах осталось стекло?

Или от адреналина не понял, что что-то сломал?

В голове сразу всплывают истории о людях, что после катастроф бегают вприпрыжку в больнице, а там валятся замертво.

От такой реалистичной картинки остатки возбуждения испаряются, подобно лужам в яркий солнечный день.

— Разберусь, — отмахивается Олег и приоткрывает один глаз.

Внимательно просканировав меня через едва заметную щелочку и, видимо, не найдя опасности, распахивает оба и начинает шариться по комнате.

— Нужно было подраться, чтобы помириться?

— Не лезь, — огрызается Шершнев, вызывая разочарованный вздох.

— Детский сад, Олег. Вы — взрослые серьезные люди, бизнесмены, а ведете себя, будто у вас на счету не миллионы, а листочки сирени.

— Куда одежду Лазаря спрятала? — игнорирует меня и продолжает перебирать все, что подворачивается ему под руку.

— У вас же никого кроме друг друга нет, — лепечу с сожалением, а Шершнев распахивает дверь гардеробной. — Ты же хочешь семью, доверия, уважения. А сам накинулся на единственного дорогого тебе человека. Он и есть твоя семья, а ты ему не доверяешь.

Шершнев останавливается. Медленно и с излишней осторожностью расправляет на плечиках мою куртку. Его движения скованы, челюсть напряжена до хруста. Слышу, как скрипят его зубы и трещит по швам дышащая на ладан рубашка. От него веет холодом, словно он не в гардеробной, а в холодильной камере.

— Я не доверяю не ему.

Он не поворачивается ко мне. Просто стоит, прямой, будто в его позвоночнике арматура. Бетонный и чужой.

Сосущая пустота внутри от его слов тянет живот и обдает кожу прохладой.

— Мы не будем об этом говорить, — отрезает Шершнев и дергается.

— Олег…

— Нет, Лена! — рявкает Шершнев и шумно втягивает воздух. — Подумай о ребенке.

Он дышит. Громко, тяжело и холодно. Очень долго. И с каждой секундой я чувствую, как он отдаляется.

— Тебе не нужно кого-то бить, чтобы перестать на меня злиться, — лепечу, потупив взгляд. — Олег, мы же сможем с этим справиться, правда? У нас же получалось…

— Я. Все. Решу. Лена.

Рассеянно тереблю уголок пододеяльника. Он не дает мне говорить. Кажется, что все его силы уходят сейчас на то, чтобы просто находиться в статичном положении. Замечаю, как сжимаются кулаки. Трусливо отвожу вгляд.

Одеяло куда-то уползло. Его поиск позволяет хоть как-то отвлечь себя от ноющей зияющей дыры в солнечном сплетении.

— Прости меня, правда, — впиваюсь в несчастную ткань и тяну до треска. — Мне очень жаль. Я не думала, что так сильно задела твои чувства. И мне правда нравилось быть с тобой. Просто в двадцать лет никто не думает о люб…

Удар и треск дерева сломанного дерева заставляют вжать голову в плечи.

Главное — не коситься на Шершнева. Кажется, посмотри я на него, и он растопчет меня одним взглядом.

— Олег, я пытаюсь сказать…

— Как же я тебя

Растерянно раскрываю рот. Я оглушена. Дезориентирована. Меня контузило. Я где-то глубоко под завалами и не могу выбраться. Вокруг только пыль и бесконечные камни. Куда не посмотри — везде они. Не видно даже маленького лучика света.

Только совсем крохотный.

Одно неловкое движение — и его завалит. Погасит навсегда.

Прижимаю ладони к животу. Хватаю ртом воздух и давлю поднимающийся в горле всхлип. В голове — белый шум, а веки нещадно печет.

— А малыш, — давлю сквозь подступающие слезы. — Ты же будешь его любить?

Молчание превращается в пытку. Слезы свободно льются по щекам, пока Олег отмирает. Молча указываю ему в сторону чемодана, кое-как удерживая всхлипы. Они прорываются через один.

Шершневу плевать. Он нашел все ему необходимое, а я только вынужденный предмет интерьера. Такое, подобранное чучело собачки, что приглянулась симпатичными глазками и неплохо подходит под цвет стен.

— Моего ребенка я точно буду любить.

Глава 17

Свою свадьбу я спланировала еще в десять лет.

Тогда удивительно романтичными мне казались атласное прямое белое платье, длинная фата и невероятный побег от бесчисленных гостей на следующий день после вечеринки на лошадях куда-то на закате за горизонт.

— Согласны ли вы, Олег Константинович, взять в жены…

Слова регистратора пролетают мимо ушей. Нет ни счастья, ни предвкушения новой жизни. Даже наших родителей нет. Мы стоим вдвоем, в унылый ноябрьский вторник, и ждем, когда все закончится.

Шершнев выбил в своем плотном графике окно и мы заехали расписаться по пути из больницы. Заявление подали удаленно сразу, как только пришли результаты ДНК теста.

Через день после того, как Шершнев скрылся из моей комнаты, оставив меня в слезах.

В тот вечер Шершнев вернулся домой на взводе и рано. Привычно отказался от ужина и сел на диван, положив перед собой злосчастный конверт.

— Будешь смотреть? — внезапно спросил он, буравя взглядом нераспакованную крафтовую бумагу.

Его голос звучал растерянно. Звонкие нотки страха, что он так тщательно пытался скрыть, задели меня за живое. Поэтому я не послала его куда подальше, а поддалась порыву и мирно присела рядом.

— Я и так знаю, кто отец.

Шершнев даже не дернулся. Создалось впечатление, что он где-то не здесь. Один на один с собой и мыслями, что голодными шакалами раздирали его на куски.

Ладони сами потянулись к нему. Обвив руку Шершнева и не встретив сопротивления, я ласковой кошечкой потерлась щекой о его плечо.

Краешек губ Олега дернулся в едва заметной улыбке. С тяжелым вздохом, Шершнев зарылся носом в мои волосы, шумно втягивая их аромат.

— Снова что-то задумала, — бесцветно выдал Шершнев, обдавая меня теплом.

Прижавшись к нему сильнее, поняла, что несмотря на все происходящее, я находилась именно там, где должна быть.

Все оказалось так просто.

Пока я искала непонятно кого, человек, от присутствия которого в животе бушевали бабочки, лечился от зависимости за тысячу километров от меня.

Шершнев шмыгнул носом и выпрямился, рассеянно обведя помутневшим взглядом конверт. По телу пробежали мурашки, когда колкие изумруды пробежались по мне.

Конечно, это не любовь. Столько лет прошло, мы совсем друг друга не знали. Но Олег и сам говорил, что кроме нее есть много чего важного.

Или…

— Я могу не открывать.

Он жадно впился в меня взглядом, царапая им щеки. Искал, за что зацепиться. Но я ничем не могла ему помочь.

— Ты мне не веришь, Олег, — вздохнула я и провела рукой по его растрепанным волосам. — Поэтому открой и убедись сам. Иначе это так и будет тебя мучать.

Тогда я оставила его одного. Ушла в комнату и легла спать. Через час Шершнев уже лежал рядом и с дотошностью маньяка вбивал и проверял данные на портале Таганского ЗАГСа.

Потеплений между нами не намечалось. Все подуспокоилось и мы более менее начали дружить. Вернулись к состоянию, в котором были пару месяцев назад. С той разницей, что спали мы с Шершневым в одной кровати.

По молчаливому согласию друг друга, мы вновь пришли к когда-то отвергнутой мною концепции. Попытаться выстроить семью, основанную на уважении, дружбе и доверии.

С зияющей пустотой внутри.

— Ты хочешь свадьбу? — спросил он в какой-то выходной, когда до росписи осталась пара недель.

Редкий день, когда мы выбрались из дома. Погода стояла отличная и, гонимые солнечным светом, мы отправились устраивать пикник на открытом воздухе.

Упакованная в семнадцать слоем одежды, от его вопроса я чуть не подавилась куриным шашлычком.

Шершнев задумчиво пошуршал палочкой в углях.

— Зачем? — пожала плечами я.

— Ну там люди, — Шершнев поморщился с нескрываемым омерзением. — Не знаю. Развеешься. Ты раньше любила, я и спросил.

— У нас осталось мало времени, — горло сжал болезненный спазм.

Конечно, я хотела праздника. Но ситуация усугублялась с каждым днем: папу вот-вот должны были забрать на вторую операцию. Он согласился с огромным скрипом только после того, как мы поставили всех перед фактом.

Да и о каких вечеринках речь, когда вот-вот появится маленький ребенок. А мой будущий муж даже не смотрит в мою сторону.

— Мы можем устроить вечеринку позже, — неуверенно пробурчал Шершнев. — Позвать прессу, звезд.

— У нас не те обстоятельства, — слова вылетели прежде, чем я успела подумать.

Не знаю, почему я так сказала. То ли хотелось, чтобы он настоял. То ли просто испортилось настроение от мысли, что эта свадьба нужна только мне.

— Мне же проще.

Будь его воля — он один бы приехал за свидетельством.

Да только похоже нам попался единственный честный ЗАГС.

Не иначе, как, за все мои грехи я вынуждена плавиться от жары в стального цвета брючном костюме и наблюдать, как с моих белых ботильон на кремовую плитку стекает грязный снег.

Сутра мне показалось, что сделала удачный выбор наряда. Я выглядела не броско, элегантно, а с букетом из белых орхидей даже похожа на невесту.

Сейчас же я ощущала себя сплошным серым пятном. Самозванцем.

Здесь всех усаживают в лодку любви, а мы пришли со своим катамараном и плывем в совершенно другую сторону.

— Елена Семеновна?

— А? — отрываю взгляд от бурой лужицы.

— Согласны ли вы взять в мужья Олега Константиновича? — пучит глаза регистратор и кивает, как бы подсказывая.

— Приперлась бы я сюда беременная в метель, если не согласна, — бурчу себе под нос, а регистратор недовольно морщится. — Да, да, где подписать?

На Шершнева не смотрю. Концентрируюсь на фальшивых улыбках, пока надеваю тонкий платиновый обруч на его палец. С ним управляюсь быстро, а у Шершнева получается хуже. Нервно смеюсь, когда понимаю, что

Еще одно подтверждение, что все не так. Я выхожу замуж за отца моего ребенка, который меня ненавидит. Который чуть не умер из-за меня.

И к которому я сама не понимаю, что чувствую.

Вытягиваю мизинец, а Шершнев, выругавшись шепотом, вешает кольцо на него.

— Раскатаем потом, — на мгновение стискивает мои пальцы, пока я истерично хихикаю и поджимаю мизинец. — Лен…

— Мы можем уже идти? — утираю слезы в уголках глаз, дабы уберечь подводку.

Регистраторша недовольно поджимает губы ниточки и поправляет пышно взбитые на макушке кудряшки.

— Объявляю вас мужем и женой, — язвит она, вызывая во мне волну раздражения. — Можете…

— Отлично! Отдайте уже это сюда, — дергаюсь вперед и выдираю из рук ошалевшей регистраторши свидетельство, упакованное в серебристую папочку. — Поехали домой, Шершнев, я устала.

Глава 18

— Если у вас нет времени контролировать своих сотрудников, Дмитрий, то отдел кадров точно найдет время на ваше увольнение.

Шершнев, прижав телефон плечом к уху, открывает мне дверь и подает руку. К счастью, снег закончился. Я щурюсь от вышедшего солнца, пока выбираюсь из машины.

Погода сегодня переменчивая. Больше напоминает весну, чем позднюю осень. Даже в воздухе, что не сбивает с ног промозглым ветром, чувствуется какой-то едва уловимый аромат цветения, а на душе вибрирует никому не слышная соловьиная трель.

Улыбнувшись, переминаюсь с ноги на ногу и чихаю.

Хоть что-то в такой день меня радует.

— Евгений Александрович согласен занять должность управляющего директора хоть завтра, — рычит Шершнев и хлопает дверью.

Пробежавшись по мне взглядом, он перехватывает телефон и прикрывает динамик ладонью.

— Букет возьми.

Закатив глаза, лезу обратно в машину. Орхидеи сиротливо валяются на заднем сидении. Встряхиваю цветы и с удивлением замечаю, что ни один лепесток не пострадал. Как забетонированные, но точно живые.

— Мне плевать, что вы не можете до него дозвониться. Наш разговор закончен, — цедит сквозь зубы Шершнев своему собеседнику.

Противный укол разочарования попадает точно под ребра.

Даже на день не смог оставить работу.

Я вот взяла за свой счет.

— Лен, ты идешь?

— Нет, ползу, — огрызаюсь и, развернувшись к своему отражению в окне автомобиля, поправляю застывшую прическу.

Моя любимая укладка. Эффект грязных волос созданный умелой рукой мастера на зачесанные назад распущенные пряди, я носила на каждое праздничное мероприятие. Поэтому успешно управилась с ней и сама.

Утренний дождь со снегом внесли свои коррективы.

— Ты прекрасно выглядишь, Лен. Пойдем.

— На работу торопишься? Ничего, не беспомощные, подождут еще.

Нарочито долго разглядываю себя в солнечных бликах. Придирчиво щурюсь в поисках изъянов. Поправляю ногтем след осыпавшейся туши, убираю помаду из уголков губ. А в остальном все просто идеально.

Шершнев прав. Я прекрасно сегодня выгляжу.

— Иди сюда, — дыхание Шершнева опаляет мне щеку.

Опора под моими ногами исчезает. В следующую секунду я вскрикиваю и хватаюсь за шею Шершнева, цепляя его голову цветами.

— Я сама ходить умею, — бурчу, болтая ногами в воздухе.

Отмечаю, что в машине вся грязь с ботинок стекла. Злорадно хмыкаю, представляя, как будет рад Шершнев такому подарочку.

— Умеешь, но очень медленно, — язвит Олег и удобнее перехватывает меня, отчего я взвизгиваю. — Лен, не вижу ничего. Не ерзай.

— Еще скажи, что я тяжелая, — обиженно шмыгаю носом. — Конечно, беременную обидеть каждый может. Что молчишь? Набрала вес и теперь за моим огромным животом тебе ничего не видно?

— Ты на третьем месяце, Лен.

— То есть я для тебя недостаточно беременная? — фырчу, вцепившись в плечи Шершнева, когда тот тормозит у двери. — Намекаешь, что я рано располнела?

— Ты не тяжелая, не толстая и не располнела, — снисходительно улыбается Шершнев и ставит меня на пол. — Прости за все, что сейчас произойдет.

— Не поняла, — хмурюсь, а Шершнев, стиснув зубы, рывком распахивает дверь в дом и тянет меня за руку внутрь.

Взрыв хлопушек и летящий перед лицом рис вперемешку с монетами и лепестками роз меня дезориентирует. Цепляюсь за Шершнева двумя руками, как за спасательный круг.

— Мама, я просил, — стонет Шершнев, пока я испуганно жмусь к его боку.

— Лежик, не бухти, — звонко чмокает в щеку Олега подтянутая загорелая брюнетка с модным каре.

— Татьяна Ивановна? — от удивления моя челюсть отвисает.

В моей голове с трудом сопоставляется эта красавица и домашняя помпушка-хохотушка тетя Таня.

Мы познакомились с ней случайно, как утверждает Шершнев. Я приехала к Олегу в общежитие, чтобы забрать его старые конспекты по истории. Дотошный Шершнев не только идеально вел все, к чему прикасался, но и бережно хранил, что мне было очень на руку. Каково же было мое удивление, когда вместо привычного очкарика дверь в комнату распахнула розовощекая женщина.

В тот день я съела пирожков на всю оставшуюся жизнь.

— Просто мама, Аленушка! — всплескивает руками тетя Таня и, сверкнув голливудской улыбкой, стискивает меня в объятиях. — Какая красавица, боже, боже. Идочка, вся в тебя! Покрутись, покрутись! Нет, ну сразу видно — голубая кровь!

Стоящая за ее спиной мама старательно делает вид, что ослепла и оглохла. Ковыряет пальчиком пустую миску, содержимое которой теперь валяется на полу, и лишь изредка посылает мне сочувствующие взгляды.

Тетя Таня же, закончив мой тщательный осмотр, отступает в сторону и наманикюренным пальчиком утирает выступившую слезу, пока Шершнев ерзает от неловкости.

— Идочка, посмотри, какие они лапочки, — сжимает перед собой руки и шмыгает носом от умиления. — Идочка?

Мама, которая отродясь не переносила, когда ее называли Идочка, встрепенулась и поправила складки лазурного костюма.

— Да, да, дорогая. Наши дети просто прекрасны, — почувствовав нажим в голосе тети Тани, мама моментально выпрямляется и выдает фирменную благородную улыбку. — Дорогие наши Олег и Лена…

— Идочка, подожди! — подпрыгивает тетя Таня, от чего шифоновая юбка ее синего платья подлетает, оголяя стройные ровные ноги. — Я что-то забыла! Боже, боже.

Откуда не возьмись, в ее руках появляется толстая розовая папка. Тетя Таня перелистывает их с такой скоростью, что у меня начинает скрипеть в ушах от гула летящих страниц.

— Мам…

— Молчать, Лежик, — не отвлекаясь от своего занятия, тетя Таня угрожающе зыркнула на Шершнева из-под лисьих наращенных ресниц. — Мама впопыхах вчера вылетела из Турции, обежала все магазины, приняла семьсот доставок и встретила утром замученную Идочку, чтобы узнать, что свадьбы не будет.

— Я пригласил вас на ужин, — вздохнул Шершнев.

А я не могла определиться, что ощущаю сильнее. Сдерживаемый смех разбирал меня изнутри, пока в сердце боролись жалость и злорадство к стремительно краснеющему Шершневу.

— Ты лишил маму праздника, бессовестный ребёнок, — все тем же тоном продолжает тетя Таня, пока моя мама переводит дух. — Ну ничего, ничего. Сегодня ты у меня

Засунув папку подмышку, тетя Таня откидывает в сторону челку шторку и умиротворенно смотрит на мою маму.

— Так вот, дорогие наши Олег и Лена. В этот чуде…

— Идочка, подожди! — всплескивает руками тетя Таня. — Людвиг, захвати каравай! Боже, боже, ты же не знаешь, что такое каравай. Подержи папочку, Идочка. Все сама, все сама!

— Мама…

— Лежик, не стони, займи рот делом. Вон, невеста сейчас от смеха расплачется. А маме горько, ой как горь-ко!!!

Глава 19

Пытки под кодовым названием “выкуп невесты” тетя Таня оставляет в качестве контрольного выстрела противотанковой ракетой в голову замученного Шершнева.

— Мама потратилась, Лежик. Маме нужна денежка, — хлопнув в ладоши, тетя Таня выскакивает из-за стола, пока мы, мокрые, с болящими от смеха щеками, пытаемся перевести дух. — Идочка, выгоняем мужчин на улицу. Так, где-то у меня здесь все было... Людвиг, тащи синюю сумочку!

Людвиг, что за весь день так не сказал ни слова и не присел, с непрекращающимся нервным тиком, невозмутимо поправляет желтый шейный платок. Я старательно пыталась понять, кем он приходится тете Тане. А когда шепотом спросила об этом Шершнева, тот только махнул рукой, мол не концентрируйся на всяких Людвигах.

Цокая шпильками по ламинату, тетя Таня подбегает к уже хорошо знакомому нам безразмерному клетчатому баулу и, звонко щелкнув молнией, практически по пояс погружается внутрь.

— Людвиг, ты несешь?!

Всхлип вырывается из моей груди вместе с истеричным смешком, но все тонет в стоне раненого зверя, что вот-вот забьется в конвульсиях слева от меня.

— Счастье, Лежик, оно такое, — раздается из глубин клетчатой сумки. — Его нужно заслужить, да-да. А ты как думал? Мама прилетит и позволит тебе все испортить? Как говорится, не хочешь быть счастливым — заставим!

— Тата, — все вздрагивают от прокуренного сиплого голоса Людвига, а тетя Таня прекращает шебуршать в сумке. — Может быть детям стоит дать отдохнуть?

Мама, наконец получив поддержку, подрывается со своего места и кидается на Людвига, беззвучно расцеловывая того в обе щеки. Даже Олег, что до этого просто не замечал его, смотрит на него со взглядом, полным восторга и благодарности.

— Дорогая, — пищит мама, поправляя прическу. — Давай посидим, пообщаемся. Олег уже выкуп в некотором роде сполна оплатил.

— Я сейчас не поняла, — раздается громкий рык, а растрепанная тетя Таня вылезает из баула. — А маме кто заплатит за почти тридцать лет мучений?

— Мам, просто скажи, сколько, — то ли смеется, то ли плачет Шершнев, сжимая на столе мою руку.

— Мама тебя рожала восемь часов, кровью и потом растила, а ты хочешь отделаться без боли? — топает ножкой в элегантной туфельки тетя Таня и направляет на меня взгляд, наполненный нежностью. — Аленушка, ты же хочешь выкуп?

— Понятия не имею, что вы задумали, но я на все согласна, если мне дадут полежать, — ослепительно улыбаюсь, пока Шершнев сдерживается, чтобы не пробить головой стол. — Что нужно делать?

— Ничего особенного, доченька, — бряцает бесчисленными браслетами тетя Таня и посылает уничтожающий взгляд замеревшему Людвигу. — Кинь яблочком потяжелее в разговорчивого дядю, пусть он принесет маме сумочку. А сама иди в спальню и приляг.

— Предательница, — шепчет Шершнев, пока я вырываю руку из его крепко сжатых пальцев.

— Каждый сам за себя, милый, — шиплю и радостно хохоча лечу наверх, пока обреченный Шершнев волочит ноги к выходу.

— Так, что там у меня по списку, — догоняют меня слова тети Тани вместе с хлопком двери уже на лестнице. — Идочка, кинь в Людвига пуховиком, а то заледенеет. Потом с этой замерзшей инсталляцией через границу не пустят. А у меня через неделю запись на массаж.

На кровать я падаю с чувством полного морального удовлетворения. Приятная усталость оседает в каждой клеточке тела и увеличивает силу притяжения. Такое бывает, когда отлично потренируешься в зале или доделаешь любимую работу. Нежусь, сбрасывая белые лодочки, которые предусмотрительно взяла мне на сменку мама.

— Лежик, кроме двадцати ласковых прилагательных в русском языке есть еще бесчисленное множество! Людвиг, отбери у него телефон, я вижу, что он подглядывает! — доносится до меня примерно спустя тридцать минут уже на втором этаже. — Лежик, громче! Невеста уже уснула небось, пока ты тут вспоминаешь программу русского языка третьего класса! Идочка, дай ему подзатыльник, у тебя удар послабже. Ну-ка, от всего сердца! Слово и десять тысяч — делаешь шаг. Так сложно запомнить?

— А если не знаю слово? — смеется Шершнев, а я прислушиваюсь. — Мам, штраф платят, если не сделали задание.

— А ты маму еще поучи! Боже, боже, что за ребенок! Поедешь сейчас в библиотеку за словарем! Дядя Розенталь тебе расскажет. Не знает он! Идочка, нет, ну ты слышала? Людвиг, отойди от него, я слышу, что ты подсказываешь! Ты и пяти назвать не смог.

— Ираида Васильевна…

— Зятек, дорогой, то, что моя дочь — умная, красивая, очаровательная, веселая и вот это вот все я и без тебя знаю, — внезапно раздается подхмелевший мамин голос. — Мы с Татой хотим услышать, почему ты идешь в эту комнату. А за промедление — штраф десять тысяч минута.

— Идочка, — звуки подпрыгивающей тети Тани и звон бокалов. — Моя ты золотая! Олежик, давай, мы ждем. Время — деньги, сыночка.

— Спелись значит, — бурчит Олег, пока я спешно натягиваю туфли и встаю с кровати. — Хорошо. Моя жена самая заманчивая, незабываемая, кокетливая, загадочная, таинственная, завораживающая, изумительная, недоступная, трогательная, фееричная умопомрачительная и сногсшибательная девушка на свете.

— Тата, мне кажется он трижды повторился.

— Лежик, отпусти ручку, у нас пересчет.

— Фантастическая, утонченная, сказочная…

— Нет, ты посмотри какой, Идочка.

— Одурманивающая, обворожительная, очаровательная, — звуки возни и новый звон бокалов. — Все, дамы, посторонитесь. Людвиг, держи их.

Сердце трепещет от предвкушения, а к лицу приливает жар. Сама не понимаю, что происходит, но смотрю на ручку, как загипнотизированная. Готова прыгать на месте от нетерпения. Какая-то магия. Всего пять человек, обычная роспись в ЗАГсе, но каждое слово, сказанное Олегом плотно оседает в душе, укрывая ту теплым одеялом.

Когда дверь распахивается, я застываю. Смотрю на запыхавшегося Шершнева, что потерял пиджак по дороге в кровавой битве за невесту. Его изумрудный взгляд встречается с моим. И даже кончики пальцев заходятся в дрожи от нетерпения.

— Безумие, — шепчу я, когда Шершнев оказывается напротив меня.

Кончик его языка мелькает между губ, а я теряю дыхание. Оно застревает где-то в горле. Воздух, словно густой кисель. Все силы уходят на то, чтобы дышать.

Мы целовались

— Ты — безумие, — шелестит он в ответ и проводит пальцем по моей щеке, обжигая нежную кожу.

Нас срывает с петель. У катамарана скрипят педали, когда наши губы встречаются в воздухе.

Глава 20

— О, поздно уже, Идочка, как поздно, — раздается где-то очень далеко отсюда.

Языки переплетаются в немом поединке. Мы жадно пьем друг друга, забирая все то, чего нам не хватает. Шершнев подхватывает меня за талию, а я подпрыгиваю и обвиваю его ногами. Букет, кольцо и туфли летят в сторону, когда моя спина встречается со стеной. Вцепившись в волосы Шершнева, тяну до треска кожи. Взвизгиваю, когда его зубы цепляют губу.

— Ты моя.

Жаркое пламя разгорается под ребрами. Захватывает легкие, выжигает кислород. Заставляет выгибаться в руках Шершнева, переплетаться с ним слово яркие оранжевые языки в неуправляемом пожаре.

Олег перехватывает меня одной рукой и, отвернувшись на мгновение, сметает все на пол с заваленного комода.

— Там стояла моя косметика, — постанываю, оказавшись пятой точкой на твердой поверхности.

— Куплю новую, — рычит от где-то в районе шеи и прикусывает кожу до ярких искр перед глазами.

— Оле-е-г, — стону, ногтями впиваясь в гладкую ткань рубашки.

Он останавливается на мгновение. Хватает руками мое лицо и ждет, пока мой взгляд сфокусируется на нем. А я готова сойти с ума только от пульсирующих черных зрачков в его глазах.

— Нам же можно…? — его взгляд неуверенно скользит по низу моего живота.

— Нет, — улыбаюсь я и тянусь к пуговицам на его рубашке. — Нам нужно.

Шершнев сжимает мою шею и тянет к себе. Тело пронзает электрический разряд, когда его рот сталкивается с моим. Его нетерпение и жадность отзываются во мне оглушающим взрывом. Я рассыпаюсь на осколки в его руках и собираюсь вновь.

Крышесносно.

По настоящему.

Его ладони скользят по моей груди. Сминают грубую ткань пиджака, забираются под нее. Каждое прикосновение подобно ожогу, но я не в силах остановиться. Выгибаюсь навстречу, сталкиваюсь с его руками. Пытаюсь помочь освободить меня из плена совершенно ненужной одежды.

Мне тесно. Я хочу на волю. К нему.

Рывок и прохладный воздух щекочет мою оголенную спину. Шелест ткани о пол смешивается со стуком пуговиц. Каждый волосок на теле приподнимается от звенящего в ушах вожделения, когда Шершнев требовательно сжимает поясницу и трется ширинкой между ног.

Всхлипываю от нестерпимого жара, что устремляется к низу. Тугой пылающий шар разгорается сильнее от каждого его толчка. Растрепанный тяжело дышащий Шершнев переключается на ключицы. Жалит горячим языком воспаленную кожу, проводит зубами, дразнит и терзает все, к чему прикасается.

Скольжу вперед. Хочу содрать с него надоедливую рубашку. Ощутить жесткие мышцы, пробежаться пальцами по твердым кубикам пресса, но в таком положение это просто невозможно.

Как и снять оставшуюся на мне одежду.

Ладонь Олега стискивает мое бедро. Взвизгиваю от какафонии ощущений. Боль яркими красками брызжет на палитру чувств и перемешивается с ними создавая свой, неповторимый цвет.

— Держись, — хрипит Шершнев на миг приподняв голову.

За изумрудным туманом в его глазах едва не упускаю суть. Но хватаюсь, когда Олег подхватывает меня под бедра. Мгновение и я лечу на кровать, а Шершнев накрывает меня сверху.

Воспользовавшись паузой, хватаю края его рубашки и с садистким удовльствием, раздираю в стороны.

— Придется мне обновить гардероб, — смеется Шершнев мне в рот, царапая зубами истерзанные губы.

— Ты слишком одетый, — ехидничаю, ноготками проводя по открывшемуся для меня торсу.

Он изумителен. Как древнегреческое божество. Его тело словно создано умелым скульптором в порыве глубокого вдохновения. Жадно исследую каждый сантиметр открывшегося мне великолепия.

Охаю, когда Шершнев нажимает на живот. Его ладонь скользит под свободный пояс брюк, тянет резинку трусов. Захлебываюсь от восторга. Его напор мощным потоком катится по телу, сносит остатки самообладания.

Меня больше нет. Есть только мы, бесконечное желание и момент.

Секунда, застывшая на полотне времени.

Все перемешивается. Беспорядочные движения. Наше случайное столкновение, когда я тянусь к его ремню. То, как он дергает меня наверх, стягивая остатки одежды. Горячие стоны от выворачивающих наизнанку движений Шершнева, нетерпеливые поцелуи и сводящий с ума шепот. Все обращается в музыку, которую творит Шершнев.

Я — инструмент в его руках.

И я очень хочу, чтобы он сыграл до конца.

— Черт, да, — срывается с моих губ, когда, наконец, между нами исчезают все границы.

Он ударяет снова и снова. Заполняет все, проникает в каждую клеточку тела. Разбирает меня на атомы и восстанавливает, не давая времени опомниться. А я хватаюсь крепче, как утопающий за соломинку. Расцепи я руки — точно снесет. Утащит куда-то далеко в пучину и не даст выплыть.

Цветные вспышки перед глазами впиваются в веки. Из уголков глаз стекают слезы, но это слезы какого-то необузданного восторга. Мир плавится и растекается лавой по прохладному шелку постельного белья на нашей кровати.

— Фантастическая, невероятная, — едва разбираю его рык с другого конца Вселенной. — Лена.

Мы сталкиваемся зубами и сливаемся друг с другом до первого задевающего душу спазма. Я выкручиваюсь в его руках, сминаю белье. Горько сладкая судорога подхватывает меня и заставляет хватать ртом заряженный до предела воздух. Еще движение — и вот мы уже летим где-то далеко над землей, сотрясаясь в волнах удовольствия на промокшем от пота белье.

Шершнев расслабляется и скатывается на спину. Его тяжелое дыхание щекочет мне ухо, а влажная ладонь крепко держит мои дрожащие пальцы.

— Нужно было надеть платье, — выдавливаю, задыхаясь от избытка кислорода. — Косметика зря пострадала.

— Перехожу на футболки, — вторит мне Шершнев.

Мы смотрим друг на друга. И, не сдрежавшись, заливаемся звонким счастливым смехом, что звонкими колокольчиками отражается от стен нашей спальни.

Впервые в нашем доме так спокойно и легко.

Глава 21

— А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку?

Шершнев пожимает плечами, не отрываясь от готовки. Кладу подбородок на скрещенные под головой ладони и окидываю взглядом обнаженную спину Шершнева. Клетчатый бежевый фартук совершенно не мешает рассматривать, как перекатываются мышцы под гладкой кожей Олега, а домашние свободные штаны только подчеркивают его крепкие ягодицы.

— Не думал, — косится через плечо. — А ты?

Замеченная на месте преступления, мечусь, торопливо отводя взор. Нарочито лениво тянусь к чашке и пару раз бью ложечкой о керамические фиолетовые стенки. Шершнев насмешливо поджимает губы, от чего изумрудные искорки в его глазах загораются ярче, а на щеках образуются очаровательные ямочки.

— Не знаю, — задумчиво тяну и с трудом отрываю

— Переломанных рук и ног у тебя тоже не было, — хмыкает Шершнев и возвращается к своему занятию.

Яичница шкварчит на сковороде, пока он шерудит лопаткой в толстостенном сотейники. От аромата жареной картошки рот стремительно наполняется слюной, а желудок недовольно ворочается.

Последние три дня мы практически не отрывались друг от друга. Перекусы, походы в душ, просмотр кино и сон неизменно заканчивались сексом. Изголодавшиеся, мы накидывались друг на друга в любом месте и в любое время снова и снова, пока окончательно не тратили все силы.

Даже от воспоминаний сегодняшнего утра низ живот наливается кровью и сладко тянет, рассылая по телу теплые вибрации.

— Все то ты обо мне знаешь, — шутливо щурюсь и тянусь к вилке, как только тарелка с незатейливым, вредным, но очень вкусным завтраком оказывается перед моим носом.

— Практически все, — смеется Шершнев и падает напротив. — Надеюсь, малыш нас простит.

— За такую вкуснятину? — бурчу с набитым ртом, постанывая от удовольствия. — Шутишь? Он готов расцеловать папочку прямо сейчас.

Идеально пропеченные внутри и хрустящие снаружи дольки тают на языке, вызывая счастливые судороги всех вкусовых сосочков разом. Если бы меня спросили сейчас, какое мое любимое блюдо — я бы попросила добавки и отвалить от меня с глупыми вопросами.

— Раньше тебе не нравилось, — загадочно тянет Шершнев.

— Я была на вечной диете, — фырчу в ответ, запихивая очередную порцию в рот.

— И на понтах, — цокает Шершнев и подозрительно приподнимает бровь.

— Не без этого, — усиленно киваю, закатив глаза от гастрономического удовольствия. — Все меняется.

— Ты вчера тоже отказалась, — кашляет от смеха Шершнев.

— Потому что мне нельзя жаренное, а не потому что не вкусно, — недовольно пыхчу, накалывая на вилку побольше. — Ты что, забыл?

— Тогда отдай тарелку, — пальцы Шершнева отказываются в опасной близости от переливающейся белой глазури.

Хватаю посуду, тяну на себя. Шершнев краснеет и давится от раздирающего его хохота. Рычу и морщу нос, злобно сверкая глазами.

— Жуй, — давит смешок Шершнев, затем кашляет и легонько щелкает меня по носу. — Приятного вам аппетита.

Убедившись, что моей еде больше ничего не угрожает, возвращаюсь к своему занятию. Взгляд рассеянно блуждает по Шершневу. Удивительно, как многое оставалось для меня неизвестным. Открытием становятся и едва видимый, практически заросший прокол в мочке уха, и шрам от аппендицита.

Я знаю о его прошлом так мало, но то, что рассказывал Лазарев, расшифровываю по оставшимся на его теле следам.

Цепляюсь за ставшие знакомыми в эти дни татуировки.

Их у Олега три.

Крупный двойной трикветр с рваными краями, напоминающими осколки стекла. Она выглядывает сбоку на ребрах из-под левого предплечья Шершнева, стоит ему поднять руку.

Две другие, практически идентичные, расположены на внутренних сторонах локтей. Символы кажутся мне смутно знакомыми, от того привлекают гораздо больше внимания. Выглядят они, как линяя с исходящими из нее тремя лучами. Только на одной руке лучи смотрят вверх, а на другой — вниз.

Очень простой рисунок захватывает все внимание. Я то и дело прохожусь взглядом по линиям, чувствуя, как внутри опасно натягивается острая струна тревоги.

— Что-то из рун? — выпаливаю, не выдержав.

Утыкаюсь в тарелку и бестолково скребу вилкой по дну. От напряжения, исходящего от меня, вибрирует воздух, а на лбу выступает пот. Аппетит испаряется. Вместо него в солнечном сплетении переворачивается кусочек льда.

— Да. Смотри-ка, что-то еще помнишь из наших разговоров.

Его голос звучит обманчиво весело. Но от слуха не укрываются нервные хрипловатые нотки. Краем глаза замечаю, как он подсознательно хватается за локоть и трет, полностью перекрывая обзор к обоим знакам.

— Смутно, — отмахиваюсь, стараясь не выдать волнение. — Помню просто, что тебя интересовало примерно все на свете. Ну и как-то одно с другим сложила…

— Чувствую, сейчас будет самый ненавистный вопрос для обладателей татуировок, — хмыкает Шершнев и нервно теребит руками волосы. — Ты хочешь знать, что они означают.

Внутренне сжимаюсь от резковатого голоса Олега. Поджимаю губы, скребу зубами по обветренной коже. Хочу разрушить растущую между нами стену тишины, но не могу. Даже заставить себя кивнуть невозможно. Я снова где-то в страшной темной комнате, наполненной тайнами Шершнева и не могу сделать в ней и шагу к нему навстречу.

— Альгиз, — прокашливается Шершнев и отводит взгляд в сторону. — Руна жизни или смерти, в зависимости от того, как изображена: прямо или вверх ногами.

И почему-то мне становится до жути холодно.

Глава 22

— Давно пора свести, руки не доходили. Глупость.

Олег болезненно морщится и поднимается на ноги. Нервно ковыряю край стола, стараясь не смотреть на него. Словно в ясный солнечный день внезапно ворвался холодный северный ветер и принес с собой ледяной дождь. Ты стоишь, неистово растираешь дубеющую кожу и понимаешь, что лето давно закончилось, а впереди тебя ждет только бесконечная мертвая зима.

— Добавку будешь?

Искоса смотрю на его тарелку. Почти полная, она сиротливо стоит возле раковины, а сам Шершнев, скину фартук на стул, яростно скребет лопаткой по сковороде.

Аппетит пропал не только у меня.

Слышу, как хрустят его позвонки, когда Шершнев трясет головой.

— Олег, — шепчу, заламывая несчастные пальцы. — Мы теперь семья.

— Еще какая, — лениво усмехается. — Ешь ты за троих.

— Мы должны поддерживать друг друга, — с нажимом, соскребая невидимую крошку.

— Рассказывай, с радостью поддержу, — равнодушно бросает Шершнев, а я тяжело вздыхаю. — Есть еще какие-то проблемы, о которых я не знаю? Так говори. Сумма, номер счета и все решено.

Словно темная комната сужается. Ощущаю плечами стены, давящий потолок. Приступ клаустрофобии дышит мне в спину. Осколки трещат под моими ногами, но, набравшись смелости, я таки делаю шаг в кромешной темноте.

— Олег, не надо так, — закрываю лицо ладонями и прижимаю к холодным щекам. — Мы вместе приняли это решение. Стать семьей. У нас не получится, если мы не будем разговаривать.

— Надо пересмотреть с Виталием Петровичем курс твоего восстановления и вычеркнуть оттуда психотерапевта к чертям.

Его плечи поднимаются вверх, когда Шершнев опирается на столешницу. Склонив голову, он замирает, и только интенсивно вздымающиеся ребра выдают его настроение.

Прижимаю к себе колени и, опустив ладонь на живот, жду, но ничего не происходит.

— Лен, последний раз. Не лезь. Ко мне. В душу, — предупреждающе скрипит зубами.

— Ну уж нет Шершнев, — взвинчивают от его отстраненности, будто мне на стул положили кнопку и я села на нее со всего размаха. — Так не получится, дорогой мой.

— Для таких заявлений он, для начала, должен родиться, — развернувшись на пятках, зло плюет мне в лицо разъяренный Шершнев.

Каждый волос встает на теле, когда до меня доходит смысл его слов. Они достигают самого сердца и, словно кинжал предателя, пронзают его со спины. Я хлопаю ресницами и недоуменно смотрю на свою грудь. Не понимаю, почему из нее фонтаном не бьет кровь.

Потому что мне очень больно.

Ничего не соображая, полностью оглушенная, я хватаю тарелку и кидаю ее четко в перекошенную гримасу Шершнева.

— Не смей! — верещу, разбрызгивая слюну и следом швыряю подвернувшуюся чашку. — Не смей так говорить, тварь!

Колотящееся в груди сердце перекрывает дыхание, а из глаз брызжут злые слезы. Гонимая яростью, я хватаю все, что попадается мне на глаза и мечу туда, где по моим предположениям все еще стоит Шершнев.

— Ты же знаешь, что он твой! — влага полностью застилает глаза, и я наспех провожу по ним ладонью. — Знаешь, что ты его отец, и все равно говоришь такое!

Всхлип раздирает горло. Прижав руки ко рту, я сползаю на усыпанный осколками пол и сидя сжимаюсь в позе эмбриона.

— Если с ним хоть что-то случится, я никогда тебя не прощу. Никогда.

Зияющая в груди рана стонет и боль от нее перемещается вниз живота. Судорожно глажу ладонями, не обращая внимания на капающие слезы, что ручейками расползаются по синеватому рисунку выступающих вен.

— Прозвучало резко, — прокашливается Шершнев.

Мечу гневный взгляд на потирающего лицо Олега. Судя по всему, один из снарядов достиг цели. Он чешет разбитую бровь из которой сочится кровь и смотрит перед собой абсолютно пустым взглядом.

— Иди ты в задницу, — рычу, сжимая пальцами край флисовой пижамы.

Словно пытаюсь уберечь малыша от новой порции ранящих слов. Если бы я могла — заткнула бы ему уши. Но это невозможно. Мы — один организм.

Почему-то мне кажется, что он тоже все слышал.

— Если что, я имел ввиду, что малыш еще не родился, а ты уже активно его используешь для своих манипуляций. А не то, что ты там успела себе накрутить.

— Мог бы и потрудиться в своих формулировках! — гаркаю, продолжая защищаться. — Головой думай прежде, чем рот раскрывать.

Шершнев переступает через валяющийся около него табурет, ногой отодвигает осколки. Затем нагибается и подбирает самые крупные из них.

— Иди наверх, Лен. Отдохнешь, а я пока уберусь, — бесцветный голос Шершнева щиплет недавнюю рану.

Стираю с щек влажные дорожки. Нос зудит, будто у меня простуда, а губы все еще дрожат. Шершнев лавирует между разрухой и мусорным ведром, пока, наконец, не останавливается, как вкопанный.

— Семья, все дела. — выпаливает он, пнув несчастный табурет и безумно сверкая глазами. — Хочешь поговорить? Уверена?

Шершнев плюется каждой буквой, словно они отравляют его рот. Будто это что-то плохое, от чего немедленно стоит избавиться. Киваю, хотя все внутри подсказывает последовать его совету и скрыться в безопасной спальне, подальше от темной комнате и спрятанных там демонов.

Глава 23

Он плюхается на пол напротив меня, растрепанный и какой-то излишне решительный. Шершнев по-турецки складывает ноги, тянется ко мне и убирает с лица налипшие из-за слез пряди. Проклятые татуировки, словно свет от сварки, обжигают сетчатку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза.

— Как ты себе представляешь наш диалог?

Нервно сглатываю, наблюдая за лихорадочным блеском изумрудных радужек. Нервное шевеление в животе нарастает, когда Олег склоняет голову набок.

— Один спрашивает все, что его волнует, другой — отвечает, — неуверенно бормочу, прижимая ноги сильнее. — Если хочешь, можешь начать ты.

— Отлично, — Шершнев кивает и, хлопнув в ладоши, подается вперед. — Скажи мне, любимая, хорошо ли тебе со мной?

— Когда ты не ведешь себя, как мудак — да, — облегченно вздыхаю от простого вопроса.

Но тут же лихорадочно улыбаюсь и дергаюсь от черной тени, промелькнувшей в покрытых серой дымкой зрачках.

— Два предыдущих раза, когда мы были вместе, что на счет них? — уголок губ Шершнева вздрагивает, а я недоуменно хмурюсь.

— А что с ними не так? — Шершнев хмыкает, пока я растерянно пожимаю плечами. — Мне казалось, что нам хорошо вместе. Ну, по крайней мере мне точно было хорошо.

— И сей факт не помешал тебе сначала обращаться со мной, как с дерьмом, а после предать. Дважды. Верно?

Морщусь от бьющих по старым обидам слов. Шершневу не нужны ответы. Я не понимаю, чего он хочет добиться, но и не собираюсь упускать шанс.

— Моя очередь, — решительно выпрямляюсь и смело заглядываю в наполненные печалью глаза. — Зачем ты меня обманул? Тогда, с отцом.

— Потому что хотел, чтобы ты стала моей, очевидно же.

Замираю. Шершнев скребет большим пальцем уголок рта и насмешливо приподнимает брови. Сомнение зарождается где-то под ребрами, колет булавками легкие, заставляя ерзать и дышать чаще.

— Что, Лен? Я играю честно. Ты спросила — я ответил.

Не укладывается в голове. Мы не виделись много лет. Проще предположить, что я нужна ему для каких-то махинаций, чем признать сказанное.

Вглядываюсь в застывшие черты. Пытаюсь найти ответы, но тщетно.

Усталость, знакомые синяки и сетки полопавшихся сосудах в его глазах красноречивее любых слов. Он смотрит исподлобья. Без злости и фальши. А уголки его рта стремятся вниз.

Слезы высыхают за считанные секунды.

Неужели после всего он все еще что-то чувствует ко мне?

— Ладно, — с опасением выдавливаю, проходясь взглядом по изогнутым губам. — Но есть же куча других способов, я не понимаю. Почему так? Обманом, шантажом. Ты угрожал мне жизнью отца, Олег.

— Я пригласил тебя на свидание. Ты сказала, что наша случайная встреча и бурное приветствие в туалете клуба — ошибка. Я разозлился и решил тебя слегка проучить.

Осоловело моргаю. Каждый звук — контрастный душ. Разве может укладываться такое противоречие в одном человеке?

— Ты понимаешь, как это жестоко? — от ужаса мои глаза грозятся вылезти из орбит. — Я думала, что он умрет. Ты заставил меня выбрать между своей жизнью и его, Олег.

Выражение Шершнева становится нечитаемым. Он прячется за своей излюбленной маской редкостного козла. Победоносно вздергиваю подбородок.

— Я не верю тебе.

— Ты сделала правильный выбор, — Шершнев отклоняется назад, сжимая колени пальцами. — Мы же уже сошлись на том, что я чудовище, милая.

— Окей, ладно, — хватаюсь руками за лоб и нервно провожу по волосам. — Пусть так. Зачем я тебе, Шершнев?

— Не прикидывайся дурой, Лен, — скрипит белоснежной эмалью Шершнев и дергается, как от пощечины, а

— Нет, так не пойдет, — болезненный смешок спазмом сжимает горло. — Отвечай. Мы не выйдем из этого порочного круга, если ты не станешь говорить честно.

Шершнев причмокивает и барабанит пальцами по коленным чашечкам. Его взгляд рассеянно блуждает по валяющимся повсюду остаткам посуды, и лишь ненадолго задерживается на месте, где висела странная картина.

А я, уставившись на вздутые сосуды на его предплечьях судорожно втягиваю воздух.

Странное место для татуировки с подобным смыслом.

Синяки под глазами, вечно уставший вид. А я всегда удивлялась, почему Олег стал выглядеть так, будто между нами разница лет в десять, не меньше.

Мозг сам дорисовывает красные проколы и фиолетовые гематомы там, где сейчас чернеют линии рун. Понятно, что не осталось и следа, да и наркотики потребляют по разному, но сердце все равно жалостливо сжимается. Так и хочется потянуться к нему и смять в объятиях.

С удивлением понимаю, что совершенно не злюсь на его выходку.

— Я отвечу, — равнодушно швыряет в лицо, а в глазах разгорается знакомое пламя. — Но сейчас моя очередь.

— Ради бога, — всплескиваю руками и демонстративно зажимаю рот.

Шершнев пододвигается ближе. Касается плеч кончиками пальцев, проводит по шее. Щекотно и одновременно волнительно. Мурашки ползут по мне резвыми муравьями, следуя за каждым его движением.

— Была бы ты сегодня со мной, если бы не ребенок и полная задница, которая вынудила тебя искать помощь?

Обреченно вздыхаю и с тоской смотрю на гаснущие изумруды.

— Не знаю. Никто не может знать, Олег.

— Переформулирую, — щурится он, а его ноздри зловеще трепещут. — Ты ушла не потрудившись извиниться…

— Ты меня выгнал! — возмущенно вскрикиваю на невесть откуда родившееся обвинение в его голове.

— … уволилась тихо, не попрощавшись …

— Заявление я не заставляла тебя подписывать. Мог бы и порвать, — обиженно бухчу. — И я ждала тебя у дверей в офисе!

— … узнав, что беременна, не потрудилась сообщить …

— Ты не интересовался моей жизнью! — едва ли не подпрыгиваю на месте. — Я звонила тебе тысячу раз!

— Лена, — вымученно стонет Олег и закрывает глаза, а я давлюсь невысказанными словами. — Пожалуйста.

Дышать вновь становится сложно.

Мы как два отрицательных заряда. Чем усерднее стараемся сблизится, тем с большей силой нас отталкивает друг от друга.

Мы говорим на разных языках. Слепой с глухонемым. И, кажется, что совершенно нет выхода.

Но несмотря на это, я наконец чувствую, как мы продвигаемся вперед.

Глава 24

— Ты пытаешься во всем обвинить меня, — всасываю намагниченный воздух, что едва не вспыхивает от исходящего от нас напряжения. — Я защищаюсь.

— Нет, Лен. Показываю, что ты со мной только когда тебе что-то нужно.

— Не правда, — протестующе трясу головой. — Нет, Олег, у тебя не получится все так вывернуть. Ты меня выгнал.

Я права.

Собственная уверенность придает мне сил. Становится крепким фундаментом под ногами, заставляет чувствовать опору.

Только какой-то противный червяк настойчиво точит раненное сердце.

— Прости, Лен, я был не прав. — Шершнев снисходительно кивает и поднимается на ноги. — Стоило выдохнуть и выслушать тебя. Я пожалел об этом через час.

— Я не могла до тебя дозвониться, — лепечу новое оправдание.

Они подворачиваются так удачно. Одно за другим. Словно кто-то подсунул в руки заранее заготовленный текст. И Шершнев уже знает весь его наизусть.

Не понимаю, почему чувствую себя так не уютно.

И откуда это скребущее ощущение вины

— Когда действительно прижало, Лен, ты нашла меня без всяких трудностей.

— Ты не отвечал на сообщения.

— Ты могла просто вернуться домой. Как это делают все семьи, когда ругаются. Они возвращаются домой и разговаривают.

— Почему ты просто не позвонил? — стону, стиснув ноющие виски.

— Снова я, любимая? А ты где, родная моя, в наших отношениях? В недоверии, подковерных играх и постоянных эмоциональных качелях? Представляешь, я тоже хочу получать отдачу. Чувствовать себя не кошельком и надзирателем, а мужчиной.

— Я правда хотела поговорить, — шепчу, уже сама не особо себе веря.

— И для того, чтобы со мной поговорить, тебе потребовалось, чтобы отец повис на грани жизни и смерти, а ребенок чуть не погиб, так и не родившись?

Все, что произносит Шершнев, попадает четко в цель.

Он так прав, что самой становится жутко.

Неужели все настолько плохо?

Я не способна просто быть с ним?

— Алгоритм с годами не меняется, — заметив мое замешательство, Шершнев сменяет гнев на милость и выдает измученную улыбку. — Нужна помощь — летишь ко мне. Мы здорово проводим время. А после я становлюсь не нужен. Ты выкидываешь меня, как надоевшую игрушку, несмотря на то, что вместе нам очень хорошо.

Шершнев усмехается. Горько, словно слова повторенные вслух внезапно обрели могущественную силу, способную его сломить. Вернуть туда, откуда он чудом выбрался.

— Ты со мной только потому, что нужна помощь. Поэтому не лезь в душу. Уж слишком больно тебя оттуда выдирать.

Он возвращается к своему прежнему занятию. Наклоняется за каждым кусочком, поднимает качающийся табурет. Увлекается так, словно меня здесь нет.

Будто он и не вывернул наизнанку душу, оголив незащищенные провода.

Хочу ему возразить, но смятение туманом затягивает мысли.

Я не понимаю, что чувствую.

Неужели он прав? Могу я не знать себя настолько?

— Ты не ответил на вопрос.

— Какой?

Шершнев скидывает осколки в мусорное ведро. Они с шумом бьются о пустой пластик, раздражая воспаленный слух.

— Зачем я тебе?

— Ты на мой тоже не ответила.

Под ребрами отвратительно хлюпает. Мне вновь указывают на грязную лужу. Запихивают с головой, не потрудившись объяснить, в чем я виновата.

— Я не знаю, понятно? — выпаливаю, потупив взор. — Я не считала наши отношения в институте чем-то серьезным, но ты мне нравился, — спина Шершнева напрягается.

Мысленно ударяю в огромную невидимую стену, что так бережно охраняет Олег. Мои попытки кажутся бессмысленными. Слишком долго он строил, слишком тщательно оберегал каждую частичку сводов каменоломни.

— Да, тогда я очень сильно зависела от общественного мнения. Мне было важно, чтобы мой парень был самый-самый для всех. А в нашу следующую встречу я не могла расслабиться вплоть до договора с Лазаревым.

— Который чуть не разрушил фирму твоего отца, — выпрямляется и смотрит с упреком.

От изумрудного взора вновь не по себе. Я у школьной доски и не знаю правильный ответ. Излагаю своими словами, а глаза строгой учительницы под половинками очков становятся только более требовательными.

— У меня нет ответа, почему не пришла после того, как мы остыли, — взволнованно дергаю рукой и подбираю долетевшие остатки чашки с барной стойки. —

— Не начинай, — стонет Шершнев и стаскивает с плиты остывшую сковороду. — Лен, не насилуй чувство вины. Уж не знаю, что там наплел Лазарев, но это точно к тебе не имело никакого отношения.

— Если мы постараемся, будем общаться чаще и не станем закрываться каждый в свою раковину — у нас получится, — упрямо твержу, заглядывая в поблекшие глаза. — Я все рассказала, а ты еще не ответил.

— Разве, любимая? — разбитая бровь Шершнева устремляется вверх. — По-моему я ответил сполна.

— Олег…

Вибрация телефона раздается откуда-то снизу. Несчастный аппарат, видимо, подвернулся мне под руку в порыве ярости. Мы оба падаем на колени и исследуем ламинат, но тщетно. Звук прекращается, но через секунду наступает новая партия.

— Нашла! — вскрикиваю я, завидев сияние под диваном.

Моя тонкая кисть с легкостью проникает к источнику света. Я без труда вытаскиваю смартфон Шершнева и без задней мысли скольжу взглядом по экрану.

Забытый мною кинжал возникает вновь и с смачным хрустом прокручивается внутри. Чувствую, как ледяная сталь разрывает несчастную мышцу, пока я кашляю, таращась на незнакомую фотографию.

Глава 25

Брюнетка с высоким конским хвостом, в кожанной куртке поверх едва прикрывающего полную грудь топа, со счастливой улыбкой обнимает за шею растрепанного Олега. Он крепко прижимает незнакомку к себе и, смеясь, целует ее в щеку.

— Благодарю, — выпаливает Олег и вырывает из моих окоченевших пальцев смартфон. — Ты что-то побледнела, Лен. Правда, приляг иди.

Киваю на автомате. Веки обжигает застывшее перед глазами изображение.

Все выводы, что я выстроила в своей голове минуту назад, рассыпаются прахом. Ураган по имени «Анна» подхватывает серую пыль и выбивает из-под ног почву.

Я была практически уверена, что Олег все еще любит меня.

— Да, Ань, — выдыхает за спиной Олег, пока я пытаюсь оторвать от пола ступни, пустившие в ламинат корни. — Нет, я про тебя не забыл, как тебе такое в голову могло прийти? Я же не самоубийца.

Олег смеется, а я с трудом двигаюсь с места.

— Мать, прекращай. Нет, я не спорю. Точно не спорю. Нет, ты не виновата. Конечно, я виноват, кто еще, ну? Нет, не бухаю. У меня здесь личный цербер, забыла?

От неловкости готова провалиться сквозь землю, но все равно не могу сдержаться и перестать слушать.

— Посмотри в кабинете, в кресле. Или в гостинной, в зеленом диване, не помню.

Красные сапоги. Абсолютно безвкусные. Они никак не срастаются в голове с этой жгучей особой.

Она самая настоящая красавица.

— Да, у меня срач, уж простите, — разбивает последние сомнения Олег.

Анна не только в тот день находилась в его квартире.

Она в ней живет.

С трудом набираю полную грудь воздуха и лечу к лестнице. Ноги ватные, а низ живота жутко тянет. Цепляюсь за перила и останавливаюсь, чтоб перевести дух в пролете.

— Все, Ань, мне пора. Семейная жизнь и прочие гадости, ага. Все, скоро увидимся. Люблю до Луны и обратно, ага, — ржет Олег, пока я сжимаю до скрежета лакированную поверхность.

Голову сжимает металлический обруч. Он впивается в кожу и раздирает до ноющей боли виски.

Зачем? Свадьба, дом.

Все вокруг — сплошная ложь?

Олег говорит при мне с другой девушкой. Легко и спокойно, как почти никогда не общается со мной.

Люблю…

Колени подкашиваются, перед глазами пляшут цветные круги. Ураган Анна толкает меня в спину и я вот-вот свалюсь на пол.

— Лен, я в квартиру отъеду ненадолго, — весело вскрикивает Олег, пока мое сердце бьется в судорогах. — Тебе нужно что-нибудь из города захватить?

— Нет, — шепчу, стараясь удержать равновесие.

— Лена? — с беспокойством зовет Олег.

Прошедшая боль бьет вниз живота с новой силой. Хватаю ртом воздух и судорожно всхлипываю. Стараюсь наладить дыхание, но не помогает. Медленно сползаю на ступеньки, стараясь удержать сознание. Между ног подозрительно тянет, а перед глазами все плывет.

— Олег, что-то не так, — шепчу не надеясь, что он услышит.

Страх, что я останусь одна накрывает плотным одеялом. Через него не пробиваются звуки, не поступает воздух. Рыдания сковывают мое горло, но так и не вырываются наружу.

— Лена? — громче зовет Шершнев, пока я набираюсь сил, чтобы позвать на помощь. — Твою мать.

Его голос совсем рядом. Стягивает плотный кокон, разрывает его в клочья. Холодные ладони обхватывают мое лицо, а я уплываю куда-то на высоких гребнях поднявшегося шторма.

— Ань, я перезвоню.

Моргаю. Веки наливаются свинцом и намертво прикипают к влажным глазницам. Чувствую, как дрожат ресницы, но не могу пошевельнуться. Меня держит твердая бетонная плита, а я не могу из-под нее выбраться.

— Леночка, милая, ты слышишь меня?

— Малыш, — едва шевелю губами.

Они сухие и абсолютно чужие. Тело будто не принадлежит мне. Не подчиняется командам отключающегося мозга.

Хочу погладить живот. Успокоить невесть откуда взявшееся пламя. Только руки не слушаются.

«Потерпи, малыш. Не нужно так нервничать. Не пугай маму».

Я очень хочу, чтобы он слышал. Вся моя любовь концентрируется на маленькой точке со снимка узи. Он же чувствует, что нужен мне? Или она. Девочка или мальчик — какая разница? Главное, чтобы здоровый и счастливый.

В голове всплывает образ. Мне кажется, что я видела его раньше. Совсем крохотный пацаненок, в белых широких джинсиках и черной футболочке. Он сидит в песочнице, и радостно запустив руки по локти, смеется. Разбрасывает вокруг оранжевый дождь.

Единственное желание — схватить и обнять. Прижать покрепче к себе, чтобы больше никогда он не испытывал боли.

Защитить от всего мира.

Даже от нас самих.

— Сейчас, родная. Потерпи немного. Черт, — рычит Шершнев, перебирая пальцами мои волосы.

Малыш поворачивается ко мне. У него огромные изумрудные глаза. Форма моя, но цвет — Олега. Он смотрит с таким восторгом, что внутри все замирает от счастья.

Нет в жизни чувства сильнее, что я испытываю, глядя на него.

Он подскакивает на ноги и бежит ко мне, а я кидаюсь ему навстречу, не обращая внимания на настойчивую возню возле меня.

— Ало, да. Молодая женщина, без сознания. Беременная, анемия и гипертонус. Да, да. Шершнева Елена Семеновна, двадцать семь лет.

Мое далекое тело отрывает от земли, отвлекает от грез. Изображение моего улыбающегося сына расплывается. Судорожно оглядываюсь вокруг.

Песочница исчезает.

И совсем никто не может нам помочь.

— Да. Сколько ждать? Черт, вы там на черепахах передвигаетесь?

«Мама».

Концентрируюсь на голос и облегчение пробегает по телу.

Это же хорошо, правда?

— Диктуйте ближайший адрес.

«Я здесь».

Стараюсь больше не отвлекаться. Нахожу его взглядом и улыбаюсь. Но кто-то настойчиво дергает меня.

Ледяной поток врезается в лицо. Кашляю и слышу рядом вздох облегчения.

— Малыш, — неосознанно тянусь руками вниз, но Олег перехватывает мои ожившие ладони.

Вовремя. Новый приступ боли чуть не отбрасывает меня обратно в небытие.

— Тише, тише. Не двигайся. Сейчас поедем в больницу и все будет в порядке.

Беспокойство жалит сердце стоит заметить тревогу в распахнутых изумрудных глазах.

«Все будет в порядке, малыш. Папа так сказал».

Но даже мой внутренний голос звучит не уверенно.

Глава 26

По пути в больницу я отключаюсь снова. Прихожу в себя только не на долго. Помню немногое: приемный покой, теплые объятия Олега, его белое, как мел, лицо. И какие-то бесконечные вопросы врачей. Все смешивается калейдоскопом, накладывается друг на друга и не дает возможности собрать вменяемую картинку.

Сознание возвращается только в белой палате люкс. Хлопаю ресницами и осоловело оглядываюсь. Капельница с какими-то пакетами, размеренно подает препарат во вставленный в вену катетер. Теплый клетчатый плед в мягком пододеяльнике укрывает по грудь. За окном уже совсем темно, поэтому комнату освещает приятный дневной свет, льющийся из диодных точечных светильников на потолке.

Сколько же прошло часов?

Взгляд скользит по подозрительно мигающему прибору, подключенному ко мне, натыкается на пульт управления новомодной кроватью. Холодильник, плазма, приставка. Чего только здесь нет.

Тело словно чужое. Ерзаю. Затекшие конечности поддаются, отдавая болью. Кашляю, от внезапной щекотки в горле. Будто успела подцепить легкую простуду… Ортопедический матрас облегчает тянущее ноющее ощущение в животе. Обжигающая боль исчезла, но мне все еще дискомфортно. Тянусь вниз и нежно поглаживаю теплую ткань.

«Все хорошо, милый».

Дергаю головой и перевожу взгляд в сторону. Улыбка трогает губы, а тепло разливается в груди успокаивающим потоком. Рядом с кроватью стоит кресло. На нем нет ни пиджака, ни пледа. Только сиротливо лежащий ноутбук.

Олег здесь. Не уехал в квартиру.

Радостно расправляю плед и осматриваюсь в поисках зеркала.

— Я понимаю, Татьяна Ивановна. Но пирожки ей никак нельзя, — знакомый голос Виталия Петровича врывается в палату из коридора.

Недоуменно морщусь. Мы были совсем в другой больнице. Клиника Виталия Петровича почти в центре. Трясу головой и на всякий случай мысленно обнимаю светлый образ маленького мальчика.

— Виталичка Петрович, — удивленно приподнимаю брови, уставившись на дверь.

Высокие интонации мамы Олега настораживают. Она явно взволнована, но при этом четко нацелена попасть ко мне в палату.

— Татьяна Ивановна, при всем уважении. Елена Семеновна только вышла из медикаментозной комы.

— Значит возьмите сами уже чертовы пирожки и пропустите меня! Боже, боже, сколько уже можно меня здесь держать?

— Пациентка без сознания.

— Людвиг, нет, ты слышал? Мне нельзя!

— Тата, Виталий Петрович сказал, что она без сознания.

— Нет, вы посмотрите на него. Идочка ее мать! Что вы, совсем без сердца? Не пустите родную мамочку к кровиночке, к доченьке единственной?

— Ираида Васильевна может пройти…

— Одна? Без поддержки? Идочка, стой на месте, куда ломанулась? Боже, боже, что вы за чурбан такой неотесанный, Виталичка Петрович! Там ее чадушко лежит, все в проводочках, бледненькое. Вы хотите, чтобы Идочке стало плохо с сердцем? Я ее единственная подруга! Людвиг, подтверди!

— Татьяна Ивановна, я сказал, что мать…

— Вот и чудно! — с нажимом, голосом не терпящим возражений, выдает тетя Таня. — Идочка, за мной. Людвиг, покарауль дядю доктора, пока Лежик не вернется. Только за смертью посылать, что за ребенок. Так сложно найти мамочке кофе без кофеина на растительном молоке.

Опасливо поджимаю ноги, когда на пороге, запыхавшаяся и с тяжелой сумкой на перевес, появляется растрепанная тетя Таня. Завидев меня, она победоносно улыбается, и, всплеснув руками, стремительно проплывает к кровати.

— Аленушка, красавица наша спящая, — ослепительно растягивает губы и цепко хватает мою ладонь. — А Виталичка Петрович сказал, что ты еще в царстве Морфея.

Ее холодные руки действуют успокаивающе. Прохлада стремительно растекается по телу и былое волнение растворяется.

Удивительное свойство. Я бы хотела обладать таким же.

— Да я только, — кашляю, цепляясь руками за горло.

Тетя Таня надувает губы и, сместив на переносице брови, грозно цыкает.

— Идочка, ты слышишь? Боже, боже! Эти звери простудили нам ребенка.

— Так бывает от интубации, — механически выдает мама.

Фокусируюсь на ней. Мама медленно опускается рядом со мной на кровать. Не глядя нащупывает пальцы и осторожно поглаживает. Ее спина сгорблена, а пустой взгляд буравит черную точку розетки на противоположной стене.

— Мам? — сиплю, тяжело сглатывая от тревожного чувства, что ледяными щипцами сжимает сердце. — Что-то случилось?

Мама отрицательно дергает головой.

— Не обращай внимания, Аленушка. Мама просто переволновалась. Все в порядке, да, Идочка?

— Да, конечно, — оборачивается мама и выдает измученную улыбку. — Все хорошо, дорогая.

— Расскажи лучше, какие там сны интересные видела? У меня знакомый один когда из комы вышел, ты бы слышала, что там за истории. Нет, конечно больше выдумывал, но…

Слова тети Тани растворяются в напряжении маминых плеч.

Я не верю им обеим. Слишком заведена тетя Таня. Дергается, улыбается как-то рвано. То и дело натягивает веселое выражение. Будто если она перестанет стараться — оно испариться и раскроет реальное положение вещей.

Мама же просто не в состоянии больше ничего скрывать.

— Что-то с папой? — нервно дергаю ее руку на себя. — Мама, — требовательно добавляю.

— Лена? — осипший возглас Олега перебивает меня.

— Ой, Лежик! Нашел маме кофе? Умница, сыночка…

Жадно осматриваю его лицо. Опустившиеся губы, красную сетку сосудов в отекших без сна глазах. Землянистую кожу, из которой словно высосали жизнь, потрескавшуюся кожу и фиолетовые круги. Он не двигается. Смотрит прямо. Только кадык дергается над воротом помятой футболки.

— Выйдите все, — тяжело опускает веки, а его голова виновато падает на грудь.

Ошарашено хлопаю ресницами.

Ужасное подозрение забирается в сердце. Хрустит песком на зубах, ядовитой пылью оседает на небе.

«Малыш?»

Ледяные щупальца прокрадываются под ребра, забираются в сердце. Я нетерпеливо жду ответное тепло, что прогонит их.

Но внутри отчаянно пусто.

Глава 27

Тетя Таня еще раз сжимает мою руку и нежно смотрит из-под опущенных ресниц. В небесно-голубом взоре глянцевыми бликами отражается неуверенность. Подсознательно отмечаю, что Олег совсем не похож на мать.

Интуитивно хватаюсь за нее. Словно останься она еще на минуту — все изменится.

Не будет страшных слов, а все пройдет, как страшный сон. Кошусь на маму, что и не собирается подниматься. По-моему она даже не слышала, как вошел Олег. Плотно сжав

— Лежик, — тетя Таня шумно сглатывает.

Вздох, похожий на раскат грома, заставляет ее вздрогнуть.

— Мама, — гремит Олег.

Перед глазами ужастик обретает форму. Он тянет меня в гущу событий, а я наивно пытаюсь его игнорировать. Словно муха, что запуталась в паутине, но все еще продолжает доедать хлебную крошку. Боюсь дышать. Особенно, когда отбросив все невысказанные возражения, тетя Таня как-то неуверенно подмигивает и, пробежавшись по моим волосам, молниеносно вылетает за дверь.

Мама же сидит все так же. Вплоть до момента, пока ладонь Олега не ложится на ее плечо. Она вздрагивает. Долго фокусируется, подняв подбородок.

Моя ладонь в ее пальцах стремительно покрывается липким потом, когда мама тяжело встает с места и игнорирует предложенный Олегом локоть.

— Ираида Васильевна, я вас позову.

Тишина зловещим вакуумом скользит по перепонкам, ударяет по вибрирующим в мозге сосудам. Прошло всего пару минут, как все покинули палату, а мне кажется, что целая вечность. Олег устроился возле моих ног. Широко раздвинув колени и опершись на них, до красноты растирает переносицу большими пальцами.

— Состояние Семена Вениаминовича крайне тяжелое, — хрипит Олег и кашляет, словно сам пролежал с трубкой в глотке.

Обращаюсь в слух.

Папа?

В груди что-то натягивается то скрипа. Тонкая нить надежды надежды, что больше похожа на волосок, стонет под навалившемся на нее напором.

Я же знала, что шансов мало.

Но разве можно смириться с потерей?

Олег хрустит костяшками пальцев. Его руки словно помеха. Он не знает, куда их пристроить. Как если бы всю жизнь проходил без них, а здесь внезапно появились. Ладони блуждают то по лицу, то по рваным джинсам. Цепляют мочки ушей, пока Олег, наконец-то, не сцепляет их в замок перед собой.

— Сегодня утром ему сделали еще одну операцию.

— Какие прогнозы? — подаюсь к нему и охаю от ноющей боли в затекшем теле. — Что говорят?

Олег передергивает плечами и хмурится, а я с трудом сдерживаю распирающую веки влагу.

— Надеяться на лучшее, но готовиться, — он останавливается, так и не договорив фразу. — Лен, Семен Вениаминович боец. Хирург поделился, как крайне удивился тому факту, что твой отец не умер на столе. Назвал произошедшее чудом.

— Так себе чудо, — нервный смешок вылетает изо рта.

Рассеянно тянусь к шее. Волосы противно липнут к коже и раздражают ее. Раздираю зудящие позвонки, путаясь в кое-где скатившихся тонких прядях. Кажется, что вырву их с корнем.

— За столь малый срок такой объем оперативного вмешательства даже здорового мужика убил бы. Но твой отец жив и продолжает бороться. И ты должна в него верить.

Что-то не так.

Дергаю головой, щурюсь. Напряженный профиль Олега, бешено колотящаяся синяя вена под челюстью.

Он говорит об отце, но словно хочет сказать что-то другое.

— Я и верю, — хмурюсь, заглядывая в направленные в сторону глаза Олега. — Шершнев, что происходит? Что я здесь делаю?

Смежив веки, Олег морщится, будто прямо сейчас медсестра из детской поликлиники до давящей боли сжимает его палец, чтобы выжать капельку крови. Розовый на фоне общей бледности кончик язык появляется и исчезает между пересохших губ.

Он кажется таким ярким, что ресницы вздрагивают, а наружу вытекает первая слезинка.

Выворачивающая наизнанку догадка толкает спазмом пустой желудок. Колотит вниз живота. Громогласным горном врывается в сознание и оглушает. Заставляет трясти головой, чтобы отогнать подальше то, о чем мы оба молчим.

— Нет, — бормочу я и ударяю Олега в плечо. — Нет, Шершнев. Нет!

— Лен, — воздух свистит сквозь зубы, когда Олег всасывает его. — Родная, послушай меня.

— Нет, Шершнев! — мой крик срывается в судорожный визг. — Ты не посмеешь! Ты не скажешь этого!

Мои кулаки врезаются вновь и вновь в твердые мышцы. Я бью с каждым разом сильнее, захлебываясь слезами, раздирая ничего не значащими словами горло.

— Ты обещал мне! Ты сказал, что все будет хорошо! Ты обещал нам помочь, Шершнев! — верещу, колотя несгибаемую спину.

— Я знаю, — Олег перехватывает мои запястья, а я рвусь до отчетливого хруста. — Лен, плод замер за несколько дней до…

— Не называй его так! — ору ему в лицо, разбрызгивая ядовитую слюну. — Не смей называть его так!

Маленький мальчик с изумрудными глазами. В белых штанишках с большими карманами, круглыми щечками и взглядом, полным любви. Он появляется снова и тает в застилающем глаза тумане, забирая с собой все самое светлое, что у меня было.

Руки обессилено падают на кровать. Я повисаю в объятиях Олега и отчаянно вою, уткнувшись лбом в его плечо.

— Ты его убил, — лезет из меня, когда щека Олега прижимается к моему затылку.

Хочу выбраться. Мечусь, но Олег блокирует любое движение. Он стискивает меня с такой силой, что еще немного и границы между нашими телами просто растворятся под его напором. Холодные губы жалят макушку, ногти царапают шею, вздымающаяся грудь обдает жаром.

— Я не знаю, что должен сказать, — его голос вздрагивает вместе с ним. — Я дебил, козел, сволочь, моральный урод и скотина. Но я очень хотел, чтобы он родился.

— Уже не важно, — бесцветно выдаю, уцепившись за всплывший улыбающийся образ ребенка. — Я хочу поспать.

Глава 28

Окно видеоконференции, расширенное на весь экран, моргает, когда Паша подключается к диалогу. Его камера и звук выключены. Вздыхаю и барабаню дрожащими пальцами по столу. Над значком чата загорается уведомление о сообщение. Лениво клацаю по нему и рассеянно скольжу взглядом по буквам.

«Пять минут»

Блинная, в которой мы не так давно обедали с Катей, почему-то оказалась единственным местом, что пришло мне на ум для побега.

В больнице продержали еще неделю. Виталий Петрович что-то долго объяснял про замершую беременность и то, что мой ослабленный организм быстро заработал себе интоксикацию. Если свести слова к минимуму, то получалось, что малыш умер где-то в день нашей свадьбы.

«Такое случается. А постоянный стресс спровоцировал отторжение плодного яйца раньше стандартного срока. В данном случае, Елена Семеновна, вам повезло».

После сказанного, Олега оттаскивала охрана. Я же только сидела и, как сейчас, равнодушно смотрела в окно.

Как персонал мог пропустить? Если бы я согласилась лечь в больницу, все было бы иначе?

Вопросов, крутящихся в голове, так много. А толка от ответов на них — ноль.

Малыша больше нет. А из меня словно высосали все силы жить. Просыпаться по утрам невыносимо. Смотреть на себя в зеркало настоящая пытка.

Каждый день — кошмар, в котором только один луч света.

Олег оказался прав. Отец держался за жизнь с жадностью, которой теперь я могла только завидовать. Его организм восстанавливался вопреки всему. Он все еще находился в тяжелом состоянии, но завтра обещали перевести из интенсивной терапии.

Если он выдержит день без поддержки аппаратов.

На столе вибрирует телефон. Безразлично скольжу по светящемуся экрану. Костяшки зудят от знакомого имени. Ощущение далеко, словно за бетонной стеной или не со мной.

«Олег Шершнев».

Вызов прекращается сам, а на экране выплывают уведомления. Пятнадцать пропущенных вызовов и двадцать семь сообщений.

Двадцать восемь. Новое письмо всплывает рядом со значком времени.

Слова, что я сказала Олегу в тот страшный день, накрепко отпечатались в памяти. Я попросила развод. Потому что все не правильно. Даже наш ребенок оказался против нашей свадьбы.

Пока мы веселились, его уже не было.

«Позже поговорим. Сначала ты восстановишься».

Аргументы, что я даже лицо его видеть не могу, врезались в глухую стену. Олег не хотел слушать здравые доводы. Повторял, что мне нужно время и сейчас не до этого.

«Мы созданы для того, чтобы причинять друг другу боль».

А я просто перестала сопротивляться. Какой смысл? Какая разница, где жить, если жить больше не хочется?

Тетя Таня решила остаться, отправив Людвига обратно в Турцию. Они с мамой сняли квартиру поближе к нам. Словно я какая-то сумасшедшая, за которой нужно приглядывать. Практически каждый день у них находился повод для того, чтобы заглянуть на чай.

Повар и горничная, появившиеся в доме после моего возвращения, наверняка обрадовались хоть какой-то компании.

Я так хотела побыть одна. А за мной по пятам повсюду следовала собранная Олегом армия людей. Медсестра, психотерапевт, охранник. Компания разрасталась с каждым днем, одно лицо сменяло другое.

Только ночами, когда дом наконец-то затихал, я могла закрыть глаза и снова оказаться где-то далеко. Где тепло, влажно и солнечно, а по золотистому песку носится босоногий малыш. Мы вдвоем. Мы счастливы. И больше нам никто не нужен на белом свете.

— Прости меня, — шепчу в тысячный раз, а ладошка интуитивно сжимает высокий пояс голубых джинс.

— Ты что-то говорила?

Голос Паши заставляет вздрогнуть.

Недоуменно смотрю в экран. Фокусируюсь на растрепанной шевелюре и отрицательно машу головой.

Дергаюсь, когда чувствую шевеление сережек. Они цепляются за твердый пластик и раздражающе скрипят. Поправляю наушники. Кажется, что любая мелочь сейчас может стоить всей решимости.

Приглаживаю собранные в тугой хвост волосы и нервно сминаю высокий ворот черной водолазки.

— Странно видеть тебя без косметики, — улыбается Паша, а хитрые искры вспыхивают в его глазах. — Но тебе идет.

— Мне нужен перерыв, — набрав побольше воздуха выпаливаю я.

— Так в чей вопрос? Сколько дней? — Паша с ленцой потягивается и отряхивает идеальную рубашку.

Пожимаю плечами и стискиваю ставшие шершавыми губы.

— Паш, я не знаю.

— Нет, а кто будет знать? — усмехается он, но, разглядев что-то, хмурится. — Лен, что-то случилось?

— Да.

— Что? — терпеливо тащит из меня клещами Паша.

Замолкаю. Тру горло, ковыряю ногтем облезлый стол. Телефон вновь вибрирует, ударяя по и без того натянутым нервам. Тянусь, чтобы скинуть вызов и чувствую, как внутри разливается ярость.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вышвырнуть несчастный аппарат куда-нибудь подальше.

— Лен, мы не чужие друг другу люди. Ты можешь мне все…

— Да пошел ты! — взвизгиваю я и подскакиваю на ноги. — Все вы, понятно? Это вообще ты во всем виноват, ясно тебе? Если бы ты столько лет не делал мне мозг — все было бы иначе! Просто оставьте меня в покое, ясно? Все! Я увольняюсь!

Глаза застилают слезы. Она вырываются бурным потоком, брызжут во все стороны перемешиваясь со слюной. Вся моя боль рвется наружу. Словно застарелый гнойник, она взрывается, выпуская отвратительный запах, от которого всех вокруг тошнит. Один наушник вылетает. Стучит по полу где-то далеко. На меня косятся все, но мне плевать. Хочу захлопнуть ноутбук и скорее швырнуть его в сумку. Хватаюсь за крышку.

— Шершнев что-то сделал? Лена, объясни нормально! — ревет в ушах.

— Она тебе перезвонит, — сухо раздается рядом вместе с тем, как кто-то перехватывает мою руку.

Глава 29

Присутствие Олега давит. Жженая сосна щиплет ноздри и отравляющим газом бухается в легкие. Он молчит, но сейчас я вижу его как открытую книгу.

От интенсивного шага или даже бега, обтянутая рубашкой грудь угрожающе вздымается. Белая ткань не защищена распахнутым кремовым пальто и покрыта мокрыми пятнышками. Пиджак, похоже, Олег забыл в машине. Весь его вид выдает глубокое беспокойство, что плещется на дне изумрудных омутов.

Понимаю, что кричать больше не хочется, но и раздражение никуда не испаряется. Даже наоборот: еще сильнее покалывает расчесанную кожу запястий, словно мои кисти кто-то хорошенько натер стекловатой.

Отвлечься. Простыми рутинными действиями. Вытаскиваю второй наушник. Хочу убрать, но он вылетает из моих рук и исчезает. Нервно дернув себя за растянутый рукав водолазки, заглядываю под стол. Проследив за моим движением, Олег наклоняется и поднимает несчастную гарнитуру с пола. Подхватывает со столешницы белую коробочку, тщательно упаковывает и засовывает в карман.

— Я звонил.

Приглушенная хрипотца окончательно выдает Олега. Скребу зубами, чтобы не концентрироваться на нем. Жалость никому не нужна.

— Я видела.

Олег машет и привлекает внимание настороженно разглядывающего меня официанта. Здесь не такое заведение, чтобы на чьи-то крики собралась толпа, но все же в воздухе висит напряжения. Не отрывая взгляда от парня, Олег демонстративно кладет несколько красных купюр на столик и придавливает их пустым стеклянным стаканом.

«Олег Шершнев откупается от скандала в блинной».

Глупый заголовок мнимой статьи всплывает перед глазами и заставляет стыдливо коситься на щедрые чаевые.

Проследив за моим движением, Олег отворачивается и приседает шаркая полой идеального пальто по грязной плитке. Растаявший снег моментально впитывается в светлую ткань, а мне становится мерзко. Словно болотной пятно осело не на Олеге, а в моем сердце. И губительная трясина с каждым вдохом затягивает пораженный орган все дальше и дальше.

Концентрируюсь на вытянутой руке с дорогими часами, что испаряется под столом. А через секунду Олег поднимает несчастную гарнитуру. Подхватывает белую коробочку, тщательно упаковывает и засовывает в карман висящего на спинке пуховика. Ненароком задевает меня плечом. Тело моментально кидает в жар. Выпрямляюсь до хруста в позвоночнике, чтобы быть как можно дальше.

— Присяду? — выпрямившись, кивает на стоящий напротив стул.

Равнодушно пожимаю плечами.

Он уже здесь. Какая разница.

Олег тратит пару минут на то, чтобы скинуть верхнюю одежду, аккуратно разместить ее на сгибе локтя и устроится на твердом сидении. Внимательно наблюдаю за его излишне медленными движениями,

Это же Олег. С ним по-другому не бывает. Вечная пороховая бочка.

Искра — и взрыв разносит все, выстроенное непосильным трудом, в клочья.

— Приятное место.

С подозрением оглядываю расслабленные черты.

В проступивших на миг желваках угадываю тщательно скрываемое напряжение.

Поморщившись от моего взгляда, Олег кладет руки на стол и сцепляет их в крепкий замок.

— Ты за мной следишь, — бесцветно констатирую факт, стукнув пальцем по экрану телефона. — Геолокация, да?

— Да.

Взгляд Олега ускользает куда-то вниз и, не найдя цели, останавливается на пустом стакане.

Киваю несколько раз, а затем крепко обнимаю себя руками. Озноб, как от легкой простуды в самом начале болезни, прошибает насквозь. Дома мама варит в таких случаях бульон и укладывает под теплое одеяло. Ты лежишь, окруженный любовью и заботой, и погружаешься в приятную дрему, которая по пробуждению не оставит и следа от симптомов. Только теперь такое лечение не мой случай.

Тяну водолазку до самых фаланг в попытке согреться. Хватаюсь за мягкую ткань до ощутимого треска.

— Давай куда-нибудь слетаем? — Олег косится на меня, а затем отводит взгляд в сторону. — Выдохнем, переключимся.

— У тебя работа, — отсекаю не раздумывая.

— Черт с ней. Две недели переживут.

Губы Олега трогает едва заметная улыбка. Но она исчезает, стоит мне зло процедить:

— Да неужели.

Кадык Олега резко дергается. Он тянется к стакану и рассеянно скользит пальцем по его поверхности. Скрип заставляет вздрогнуть обоих.

— Я смотрел билеты, — поджав губы, Олег рассеянно трет котяшки. — Бали, Мальдивы. Понежиться на солнышке у океана. Ты же вроде была там? Можно взять домик прямо на воде. Всегда хотел поплавать с акулами.

— Не хочу, — выдыхаю сквозь зубы, а Олег будто и не слышит.

— Не обязательно океан, — лихорадочно щелкает ногтями по столу. — Как на счет гор? Волшебный воздух благоприятно влияет на аппетит и восстановление. Можно найти что-нибудь уютное, спокойное. Или сгоняем в Европу. Хотя, там ты везде была, — беспокойно трет кончик носа. — Восток?

— Не хочу, — порывисто выдавливаю.

Линия челюсти Олега натягивается.

— Окей, — непреклонно продолжает Олег, вызывая новую порцию раздражения. — Не обязательно так далеко. Можно поискать варианты поближе. Да или просто в Питер рвануть. Куда ты хочешь? Может быть место, куда хотела съездить и не успела?

— Никуда не хочу.

— А если подумать? — изможденно скрипит Олег.

Подтягиваю ноги на стул. Плевать, что в обуви. Грубые подошвы опираются на сиденье.

Мне нужно больше тепла.

Обхватив голени, утыкаюсь носом в колени.

Если не смотреть по сторонам, то можно подумать, что никого нет.

— Лен, тебе нужно переключиться, — шепчет Олег, а я согласно киваю. — Да, я вряд ли смогу понять до конца, что ты чувствуешь, но в некоторой же степени понимаю. Прошу тебя, подумай, где бы ты сейчас больше всего хотела оказаться?

«Мама».

Тонкий детский голосок сплетается с звучанием Олега. Они так похожи, а я замечаю только впервые.

Я знаю, где хочу оказаться.

Но к огромному сожалению, ничто и никто не сможет меня туда перенести.

Поднимаю голову и утыкаюсь взглядом в протянутую через стол руку. Она — красная тряпка. Зависает в воздухе и взвинчивает меня за доли секунды.

— Подальше от тебя, — вскрикиваю и импульсивно дергаюсь, от оказавшейся около моего лица ладони. — Как ты достал меня, господи, когда ты уже исчезнешь из моей жизни?

Глава 30

Олег, матерясь сквозь зубы, с десятой попытки засовывает ключ в замочную скважину. Недоуменно окидываю взглядом до боли знакомый лестничный проем. Растерянно переминаюсь с ноги на ногу и дергаюсь, когда Олег распахивает дверь. Запах гари становится сильнее. От него мгновенно кружится голова, а я судорожно оглядываюсь.

Как меня снова принесло сюда?

— У нас квартира горит.

С этими словами запыхавшийся Олег нагнал меня на улице. Я стояла на тротуаре недалеко от блинной и раздраженно дергала заевшую молнию пуховика. Она никак не желала поддаваться, а промозглый ветер вперемешку со снегом давно пробрался под тонкую ткань водолазки, усиливая начавшуюся дрожь.

— Соседи позвонили. Весь подъезд в дыму.

Морозный воздух и шныряющие туда сюда люди немного охладили пульсирующую ярость. Осталось только раздражение и желание поскорее попасть в тепло.

— Не мои проблемы, — огрызнулась я и с силой дернула молнию, пытаясь выдрать крепко застрявший кусок ткани. — Анечка не в состоянии набрать на телефоне три цифры?

Собачка двинулась под моим напором, но я рванула слишком сильно. В следующий момент металлический край разорвал тонкую скользкую ткань и пух забил все щели, намертво фиксируя замок. Распсиховавшись, с силой дернула и закричала в воздух:

— Черт!

— Да дай сюда уже, — закатив глаза, шикнул Олег.

Опустившись на корточки передо мной, Олег прищурился, разглядывая растерзанный пуховик. Обреченно опустив руки, я обиженно насупилась.

— Как ребенок, честное слово.

— Я просила тебя держаться подальше, — фыркнула я, надув губы.

— Да-да, — кивнул Олег, а я завороженно наблюдала за тем, как снежинки путались в светлой макушке.

Подушечки пальцев обжигало абсурдное желание пересчитать каждую из них. Провести по растрепанным прядям, сжать их до треска.

Невозможно быть настолько притягательным и отталкивающим одновременно.

Втянув морозный воздух, я поежилась и засунула руки в карманы. Еще не хватало его трогать.

— Ненавижу тебя.

— Я так и понял, — сосредоточенно прикусив кончик языка, Олег осторожно двинул собачку вверх. — Да, крепко ты ее засадила.

— Мы разведемся и ты поедешь к своей Ане, — пробурчала, уткнувшись носом в воротник.

Олег остановился и недоуменно уставился на меня. Растерянность на его лице невольно заставила меня усомниться в своих предположениях. А затем Олег нахмурился и осторожно потянул за молнию. Она поддалась. Доведя собачку до самого подбородка, Олег остановился.

Изумрудные всполохи в глазах гипнотически притягивали. Он смотрел сверху вниз, а у меня сбивалось дыхание. Взгляд сполз на приоткрытые губы. Сердце ударилось о ребра. От намерения почувствовать их вкус моментально разбились все стены.

— У нас квартира горит, — осипшим голосом проскрипела я и шмыгнула носом. — Так и будем стоять?

Очнувшись, Олег подхватил меня под локоть и потащил к машине.

— Аня мой друг, — быстро перебирая по заснеженной тропинке, серьезно выдал Олег.

Ноги увязали в коричнево серой жиже, и я едва поспевала за набравшим скорость Олегом. Его сосредоточенный профиль то и дело попадал в поле моего зрения, когда когда Олег слегка сбавлял шаг, чтобы я могла его догнать.

— Поэтому она живет у нас в квартире? — недовольно пробормотала я, заныривая в еще теплый салон.

Знакомый запах салона успокаивающе погладил рецепторы и я невольно расслабилась, щелкнув ремнем безопасности.

— Она меня не бросила в очень сложный период моей жизни, —

— А что такое? Сожгла свою квартиру? — цыкнула, сильнее кутаясь в пуховик.

— Лена, — простонал Олег, нервно потирая руль. — Значит так. Я слишком устал. Вы даже не знаете друг друга. Одна выклевывает мне мозг годами за то, что я не сдержал обещание не связываться с тобой. Другая в принципе не зная ничего, на ровном месте что-то себе выдумала и сцеживает свою злость.

— Я же цербер, мне положено, — обиженно прогавкала я, уставившись в окно. — Любит он. До Луны и обратно.

— Серьезно? — через минуту тишины сквозь громкий смех выдавливает Олег. — То есть все, что я говорю тебе, ты не слышишь, а за дружеские приколы вцепилась мертвой хваткой? Да, Лена. Признаюсь, твоя ревность слишком внезапная, но приятная неожиданность.

— Да мне вообще плевать! — огрызнулась я, втянув голову в плечи.

— Я так и понял, — довольно кряхтит Олег.

— Да кому ты нужен?

— Да-да.

— Хоть сейчас проваливай, мне же проще будет! Я твоей Ане еще спасибо скажу!

— Несомненно.

— Ты меня слушаешь?

— Конечно. Можешь продолжать, — пропел Олег, а я, растеряв весь запал, умолкла.

Всю дорогу до квартиры мы провели в странном диалоге. На все, чтобы я не выдала, Олег реагировал или молчанием, или отшучивался. В итоге я просто махнула на все рукой.

Пожар не шутка. Хорошо еще, если квартира Олега застрахована. А если нет? За последние месяцы мои проблемы явно ударили по его кошельку. Не хватало еще капитального ремонта всему подъезду. Олег же совестливый, точно никому не откажет.

А если кто-то пострадал? Для полного счастья не хватало еще чувства вины за чужие жизни.

К удивлению, когда мы добрались, пожарная машина уже отъехала от дома. Да и сам подъезд выглядел вполне целым.

— Аня? — беспокойно вскрикивает Олег, стоит переступить порог, а затем заботливо придерживает меня за талию.

Потому что маленький ураган с радостным воплем чуть ли не сбивает меня с ног.

— Дядя Лег! — верещит крошечная копия Жени Лазарева лет четырех, проворно взобравшись на руки моего мужа. — Мама борщ пожарила.

— Сварила, — машинально поправляю и недоуменно таращусь на Олега.

— Да нет. Похоже, пожарила, — Олег теребит малыша по макушке, пока я пытаюсь заткнуть весь ворох своих вопросов. — Знакомься, Кирилл. Тетя Лена.

Глава 31

— Это я, — Кирилл тычет пальчиком в нарисованного человечка, а затем, грозно прищурившись и поджав губы, требовательно смотрит на меня в ожидании реакции.

Невольно поддаюсь его очарованию и с преувеличенным вниманием вглядываюсь в рисунок. Ничего сверхестественного. Палка, палка, огуречик. Квадратная футболка и такие же штаны. Кепка набекрень на круглой голове.

Кирилл еще совсем ребенок, что я там ожидаю увидеть?

Но взгляд почему-то выхватывает детали. У человека есть и шея, и уши. Он не висит в воздухе или на краю листа — под его ногами для четырех лет вполне проработанная дорога. На заднем плане видна линия горизонта. Да и объекты удаляются вполне пропорционально. Но что самое удивительное — в глазах не пестрит от обилия красок.

— Круто, — выдаю свою искреннюю оценку, а Кирилл ерзает у меня на коленях и гордо задирает подбородок.

К удивлению, мальчик словно с первого взгляда почувствовал то, что никто не мог понять. Уставившись аквамариновыми глазками, взрослый не по годам, он спрыгнул с рук Олега и настойчиво сжал мою ладонь.

А я растерялась. Затаенная боль потери резанула по ребрам, но близость Кирилла моментально смягчила ее. Словно на навшую рану кто-то заботливо приложил пропитанный лекарством тампон. Щипало, но я чувствовала, как стало легче. В рое перепутанных мыслей внезапно образовался порядок, а на душе ненадолго воцарился покой.

— Ты где-то занимаешься?

— Дома ходил кружок там есть у нас был, — затараторил он неразборчиво, с трудом формулируя мысли. — Машка подружка у меня есть, овца, фломастеры вернуть не забыла. А обещала. Я ей больше рисовать не дам совсем ничего. Носит свое пусть совсем сама. А купила мама мне и больше не купит теперь. Дядь Лег говорит купи. А она не хочет. Кружоков же тут нет совсем.

Заметив мой ошарашенный взгляд, Кирилл страдальчески закатывает глаза и снисходительно меряет взглядом. Будто не мне двадцать семь, а ему. И он вынужден объяснять неразумной трехлетке какие-то элементарные вещи. Словно я самый глупый человек, с которым Кирилл когда-либо разговаривал.

— Обзываться не хорошо, — только и успеваю вклиниться в бессвязный поток Кирилла.

— Овца — парокопытное животное, теть Лена, а не обзывательство.

— Парнокопытное.

— Я так и сказал.

Все это настолько мило, что я не могу сдержать улыбку. Тереблю светлые кудряшки, а Кирилл брезгливо отклоняется, чем вызывает распирающий смех.

— Не хожу, — недовольно бурчит он и шустро перебирает разложенные перед ним листы. — Все сам. А вот мама. Мама красивее, но я так только могу пока.

Конечно, между схематичным изображением и его мамой огромная пропасть.

Пока Кирилл тянул меня по коридору, Аня чертыхаясь и матерясь пронеслась мимо нас с обугленной кастрюлей и ведром наперевес на кухню, даже не обратив внимания. А вот я успела за несколько секунд изучить ее от модного черного педикюра до собранных в высокий хвост лоснящихся смоляных локонов.

— Что встали, а, хорек? Я одна тут все отмывать буду? — гаркнула Аня уже с кухни. — Понакупят плит новомодных, а я мучайся.

— Ань, там две кнопки, — простонал Олег за спиной, шустро скидывая верхнюю одежду.

— Ты меня в чем-то обвиняешь, хорек?

— Ни в коему случае.

— Приперся, посмотри на него. Я инсталляцию из твоей тушки не заказывала!

Олег вздрогнул, и посмотрев на нас с Кириллом, скрылся следом за ней под мой одобрительный кивок.

— Тетю Лену я забираю, мам! — гавкнул мальчик и потащил меня дальше.

— Не заклюй ее до смерти, птенчик! Оставь немножко маме. У мамы стресс. Боже, хорек, вот куда ты лезешь, а? Безрукое животное, отдай сюда тряпку. В могилу свести меня хочешь. Я так и знала. Только и ждешь, когда воробушек лапки сложит. Сопьешься же, тварь такая.

Проведя пальцем следом за Кириллом по листку, я поддаюсь порыву и чмокаю выкручивающегося и пыхтящего мальчика в лоб.

— У тебя отлично получается, — очарованно улыбаюсь и послушно разглядываю новый рисунок.

— Секрет расскажу, — подпрыгивает на месте юла и тянет меня за шею.

Послушно наклоняюсь. Кирилл, опасливо оглядывается на дверь и придириво ее рассматривает. Будто за его тайной охотятся все шпионы мира, но он героически решил разделить ее со мной.

— Никому-никому, — строго буркнул он, приложив палец к

— Клянусь, — положив ладонь на сердце, стараюсь не рассмеяться.

Надув губы, похожий на растрепанного воробья Кирилл, скрещивает на груди ручки и недовольно фыркает.

— Не верю.

— Клянусь всем, что у меня есть, — как можно серьезнее заявляю под рентгеновским взором мальчишки. — Твоя тайна уйдет вместе со мной в могилу.

— Точно? Не обманываешь? — подозрительно косится из-под пушистых ресниц.

— Точно-точно.

— Взрослые всегда обманывают, — насупливается и раздраженно шмыгает носом. — Думают, что я не понимаю, а я все понимаю.

— Я не обману. Поклялась же.

— Ну ладно.

Кирилл беззвучно спрыгивает на пол и на цыпочках несется к двери. Выглянув наружу и удовлетворенно вздонув, летит обратно и резво забирается мне на колени. Его тепло окутывает с головой и я с удовольствием наклоняюсь, когда мальчик сместив на переносице брови, манит крошечным пальчиком.

— Дядя Лег сказал, что у меня талант. От папы. И что если я захочу, то стану классным художником. А ты знаешь моего папу?

На мгновение в голубом небе его глаз замечаю робость. Она серебристыми бликами оседает на радужках и гаснет за привычным напором Кирилла.

Но ничто не может скрыть раздирающего его любопытства. Надежда, с которой мальчик вглядывается в мои глаза, сжимает сердце губительной жалостью и мешает спокойно дышать.

Боль внизу живота будто откликается на мольбы Кирилла. Нервно тру растянутую ткань водолазки и неловко осматриваюсь. Пытаюсь найти, за что зацепиться, но не понимаю, как уйти от ответа.

— А обещала не врать, — разочарованно вздыхает Кирилл и дергается в попытке слезть на пол.

Его губы дрожат, а я улавливаю блеск непролитых слез в глазах.

От ощущения, что он растворится так же, как мираж, что я видела последнее время, сжимаю мальчика в объятиях изо всех сил.

— Знаю, Кирюш, — шепчу, пытаясь зафиксировать закручивающегося червяка. — Только это тоже секрет, хорошо?

Глава 32

— Совсем не похож, — бурчит Кирилл едва слышно.

Но внимательный взгляд маленького человека с жадностью блуждает по экрану, с которого улыбается еще выпускник Женя Лазарев.

Крошечные пальчики так крепко держат мой смартфон, что в солнечном сплетении ноет от кисло сладкой смеси жалости и нежности. Обняв мальчика крепче, с удовольствием вдыхаю аромат детского шампуня. Баблгам липкой тяжестью оседает на корне языка, пока Кирилл разглядывает каждую черточку, комментируя абсолютно все. Он не пропускает ни одной детали, ухватившись за возможность, будто едва вылупившийся цыпленок за первую добычу.

А я рассматриваю его.

В первую секунду, когда Кирилл запрыгнул на руки Олега, мне показалось, что мир остановился. Время прекратило бег, а боль, подобная той, когда из тела выдирают все волосы, оглушила.

Потому что я никогда не представляла Олега отцом.

Да, я размышляла про то, каким он будет отцом, но никогда не видела его в этой роли. Не визуализировала Олега с ребенком. Не видела нас вместе.

Открытие столь ошеломляющее притупило чувства и включило разум.

А ему шло.

Когда Олег смотрел на Кирилла, в его глазах сияло что-то неизведанное мной.

— Уснула что ли? — цыкает Кирилл и ерзает на руках, требовательно тыча смартфон мне в нос. — Еще давай.

С сомнением бросаю взгляд на телефон.

С момента, как только я решила сдаться под напором мальчика, оно меня не покидает. Он не мой ребенок. Даже не племянник. Какое право я имею лезть в его жизнь?

Но чувство потери, что раскуроченной раной сосет в животе, просто не дает мне шанса на отступление.

— У меня больше нет, — честно отвечаю.

Кирюша сканирует меня, а затем разочарованно вздыхает и протягивает мне телефон. От мальчика веет сожалением и одиночеством, что просто не должно существовать в настолько маленьком и милом создании. Треплю его по кудряшкам и улыбаюсь, стараясь хоть как-то подбодрить ребенка.

— Мама не говорит, — обиженно дует губы Кирилл. — Нет папы и все. Я же не маленький. Как папы нет, если я — есть?

— Слушай, ну мама точно не желает тебе зла, — кошусь на расстроенного ребенка. — Тебе нужно ей доверять. В некотором смысле она права.

— Почему? — удивленно округляет глаза.

— Взрослая жизнь сложная, Кирюш, — уклончиво отвечаю, не выдерживая аквамаринового сканера.

— Папа — плохой?

— Нет, конечно, ты чего? — виновато растягиваю губы, давясь горьким сожалением. — Твой папа непростой, конечно, как и все люди. Но мне кажется, что он хороший и добрый человек.

— Он бросил маму, — скептически фыркает Кирилл и дергает головой, от чего золотистые локоны, спадающие на его лицо забавно дергаются. — Бабушка говорит. Плохой. Хлыщ московский.

Грохот на кухне приходит мне на помощь. Спешно засунув телефон в карман, я заговорчески наклоняюсь к Кириллу и в упор смотрю в яркие радужки.

— Это наш секрет, помнишь?

— Могила, — серьезно отвечает мальчик.

Поклявшись на мизинчиках, мы расходимся в разные стороны. Я тороплюсь к источнику звука, а Кирюша, собрав рисунки, исчезает в моей комнате. Дверь за ним хлопает а через мгновение я слышу мелодию из какого-то новомодного детского мультика.

— Так и будешь посреди дороги стоять? — рявкает за спиной Аня.

Как ужаленная, подпрыгиваю на месте, и осоловело оглядываюсь. Уперев руки в бока, брюнетка хитро щурится. Глаза цвета молочного шоколада переливаются в теплом свете. Она ниже меня на голову, а ощущение создается, что смотрит сверху вниз.

Но почему-то я не чувствую отторжения. Наоборот. У Кирилла и нее похожая аура. Почему-то, когда она придирчиво меня разглядывает, на душе становится спокойно.

Похоже, я понимаю, почему Олег так прикипел к жгучей брюнетке.

— Чай иди делай, — шипит она абсолютно беззлобно и перекидывает через плечо чистое полотенце.

От подобной манеры общения чувствую себя странно. В обычной жизни от повелительных наклонений и напускного превосходства я прихожу в ярость.

А здесь…

Мне тепло и спокойно.

— Что замерла? — приподнимает бровь Аня и обходит стороной. — Ноги в руки и вперед. Никакой от вас помощи, хорек! Ужас, ужас, — кричит она по пути в ванну.

Несмотря на то, что внешне Кирилл копия Лазарева, характер у него явно мамин. Суета с их семейством вместо ожидаемых ревности, боли и обиды приносит легкость.

А я к удивлению понимаю, что просто не хочу отсюда уходить.

Вторая чашка чая подходит к концу в словесной перепалке между Олегом и Аней. Ворошат все, на что упадет взгляд: сгоревшая вытяжка, испорченная кастрюля, мятые занавески, моя растянутая водолазка. Они то и дело затаскивают в разговор меня, но не получается, как у них.

Пока что не получается.

Подмечаю, что сама растягиваю давно остывший напиток.

— Так, я не поняла. В итоге вы разводитесь или что? — лопатой по голове бьет Аня, а мы с

— Ань, мы сами разберемся, — шелестит Олег, а брюнетка цокает и закатывает глаза.

— Сами вы меня уже на свадьбу не позвали. Ага. Это я еще маме твоей позвоню, засранец. Взяли моду. Расписались и тишина. Эх, никому я не нужна, — грустно вздыхает Аня и неумолимо зажимает палец. — Раз.

— Ань, правда, — неуверенно вступаю я под отчаянный стон Олега. — Ты же знаешь, что наш брак не совсем настоящий?

Олег дергается и отворачивается.

Кровь в голове мигом вскипает. Я не хочу его обижать.

Но это правда. Нас привел друг к другу ребенок, которого больше нет.

Забытая тревожность барабанит на кончиках пальцев. Отодвигаю подальше холодную керамику и складываю на коленях руки.

— Пол страны женится по залету на первых встречных, — отмахивается Аня, не обращая внимания на Олега. — А у вас так уже сколько лет? Напомни-ка мне, красавица, много ли мужиков у тебя так долго задерживалось? Два.

— Ты неисправима, — вздыхает Олег и как-то странно косится на меня. — Воробушек, сейчас не самое удачное время.

— Не самое удачное время у тебя было, когда ты по стенам ползал. А сейчас самое удачное, ага. Лучше не найти. Последнее китайское, хорек. Два с половиной.

— Нет! — рычит Олег и грозно скалится. — Нет, мы не разводимся.

— Чудненько, — довольно хлопает в ладоши Аня. — Лена?

Опускает на меня тяжелый взгляд.

Пустота и боль, что недавно отступили, наваливаются на меня с новой силой. В горле образуется пустыня, а желудок сжимает болезненный спазм. Вцепившись в запястье, скребу ногтями тонкую кожу над синими ниточками вен. До красных полос. До выступающей крови.

— Я хочу домой, — внутренне сжавшись до размеров крошки, устало вздыхаю и тру виски.

Веселье сползает с лица Олега прямо на глазах. Легкость, витающая в воздухе, вылетает в открытое окно, а вокруг остается вакуум. Только в нем почему-то очень громко все. То, как дышит Аня. Шевеление ее ресниц. Раздражающая мелодия мультфильма. И скрип зубов Олега..

— Мы поехали, — Олег поднимается с места как-то резко, пока Аня внимательно следит за ним. — Постарайся больше ничего не сжечь.

Глава 33

Говорят, что время — лучший лекарь.

Достаточно подождать, чтобы то, что причиняет тебе нестерпимую боль сегодня, завтра стало неприятным воспоминанием. Из тех, которые всплывают в самый неподходящий момент и заставляют неуютно ерзать, растирая ноющую грудь. Пока не исчезнет вовсе.

Я понятия не имела, сколько времени требовалось мне.

После того, как отец впал в кому, а мама уехала к нему, все резко ухудшилось.

Словно он своим примером и упорством долго удерживал меня на поверхности.

Теперь же, каждый день, просыпаясь и перед тем, как снова забыться во сне, я прокручивала исчезающий образ своего малыша. Он становился все слабее, а я в панике хваталась за него. Больше всего на свете я страшилась того момента, когда он покинет меня навсегда.

Без работы и ребенка я отпустила себя. Погрузилась с головой в истязающие душу чувства. Потому что мне казалось, что только так я смогу все пережить.

Но ни через день, ни через три, ничего не улучшилось.

Все стало только хуже.

Терапевт выписал препараты. А через пару недель увеличил дозу.

Удивительно. Всегда думала, что проблемы с ментальным здоровьем обойдут меня стороной. Казалось, что я достаточно контролирую собственную жизнь, чтобы не впасть в беспамятство.

Но сейчас, очнувшись под завывание гулкой метели, я так и не смогла вспомнить, какой сегодня день.

Протупив в матовый натяжной потолок, я подхватываю с тумбочки телефон и безразлично скольжу по дате. Она ни о чем мне не говорит, как и целый ворох пропущенных звонков и сообщений.

На несколько даже написан ответ.

Я не помню, чтобы отвечала. Похоже, что Олег сделал это за меня.

От мысли о нем в сердце пробирается маленький теплый зверек. Окутывает серой шерсткой истерзанные вены, прижимается мягким бочком.

А в ответ получает только холод и боль от острых краев торчащих отовсюду осколков стекла.

Мы договорились. Я попросила время прийти в себя, разобраться во всем. Он согласился не вмешиваться.

«Насколько возможно».

Надо ли говорить, что и на этот раз Олег обещание не сдержал? Да, он максимально разогнал всех, кто нарушал мой покой. Даже тетю Таню отправил домой.

Но сам кружил коршуном. Первое время ему еще удавалось вытаскивать меня из дома. Театр, выставки. Балет. Опера, в которой он, несмотря на музыкальное прошлое, никогда ничего не понимал. Ему словно выдали методичку, по которой он шел не особо разбирая, что из всего перечисленного нужно.

А я просто устала делать вид, что мне не больно.

В конце концов, Олег остановился. Я не думаю, что надолго. Скорее просто взял паузу, чтобы понять, что делать дальше.

Но и ее хватило, чтобы я провалилась под тонкий лед перед моим носом. Заснеженные края сомкнулись, и при всем желании выбраться — я не смогла бы.

Да и не хотела.

Внезапное имя в списке пропущенных дергает меня вперед.

Евгений Лазарев.

Перед глазами мгновенно появляются золотистые кудряшки, а нос щекочет аромат детского шампуня.

Лазарев звонил мне раз двадцать. И, судя по журналу вызовов, Олег ему не перезванивал.

А на часах два часа ночи.

Не характерное, уже забытое волнение за других, студеной струйкой впрыскивается в вены. Я набираю еще несколько раз. Гудки идут, но никто не отвечает.

Уже поздно?

Спит?

Но ни одно предположение внутри не находит подтверждения. Почему-то тревога настолько охватывает меня, что я подскакиваю с кровати и лечу в коридор. Мне нужно в тепло.

Только вот Олега дома нет. Я не нахожу его нигде. Только остывший ужин в микроволновке, да приготовленная для меня тарелка говорят о том, что Олег дома был. После минутного осмотра понимаю, что это не все.

На вешалке висит его синее пальто с влажными разводами, а перед выходом так и валяются зимние ботинки. Лужица, что натекла с них, высохла неровной кляксой. Уставившись на нее, я медленно сползла на стул и нервно потерла плечи.

Самая настоящая паника угрожающе замаячила перед глазами, когда Олег не ответил на первый вызов. Ужас от того, что произошло нечто страшное, непоправимое, гудит в ушах потоком вязкой крови, что леденеет с каждым новым звонком.

— Лена, да, — запыхавшийся голос Олега раздается в трубке, словно он куда-то бежал, а с моих губ срывается стон облегчения.

Гора размером с Эверест катится вниз и

— Ты где? — вскрикиваю, ударив ладонью по барной стойке. — Шершев, совсем страх потерял?

Какая-то возня на заднем фоне заставляет меня напрячься. Голоса, кажется, что знакомые. Много.

Интонации напряженные. И, кажется, я слышу плач.

Волосы на загривке встают дыбом.

— Лазарь, отошел от него! На, быстро надел! — рявкает Олег не своим голосом, а я замираю. — Прости, тут непредвиденные обстоятельства. Я рад, что ты звонишь, правда. Но сейчас мне очень нужно не прибить одного кретина. — скрипит он сквозь зубы, а слух вновь режет до боли знакомый всхлипывающий женский голос.

Догадка раздирает корку льда над моей головой и я выныриваю, цепляясь изо всех сил за сломанные края.

— Там Катя? — реву я, подскочив на ноги. — Шершнев, что этот урод сделал?!

— Лен…

— Олег!

За короткую паузу я успеваю долететь наверх и мигом натянуть на себя первые попавшиеся штаны.

— Только не нервничай, — сдается Олег и обреченно вздыхает. — Лазарев с Катей попали в аварию.

— А какого черта он делал с Катей?! — включив громкую связь, кричу сквозь закрывающий рот свитер.

— Лен, — хрипит Олег, а я лечу вниз, параллельно листая приложение такси. — Скажем так. Катя оказалась с ним не по своей воле.

— Что? — ошарашенно врастаю в пол.

— Женя накосячил. Сильно, — прокашливается Олег и явно отодвигает телефон от уха, но я все равно слышу. — Сергей, постой! Сергей, давай поговорим. Кать, тормози его! — что-то шуршит. — Родная, я перезвоню, ладно?

— Адрес скинь мне. Я вызываю такси, — тоном, не терпящим пререканий, выдаю как можно спокойнее.

— Хорошо. Только захвати что-нибудь из вещей Кате теплых. И пальто мое. Лазарь, стой, твою мать, на месте!

Если козел Лазарев что-то с ней сделал — я его закопаю.

И никто меня не остановит.

Глава 34

Завидев целого и здорового Олега на пороге клиники, я торможу и с облегчением выдыхаю.

Уронив тяжелые, битком набитые в спешке пакеты на заснеженную тропинку, сгибаюсь пополам и тяжело опираюсь на колени. К счастью, Олег стоит ко мне спиной. В капюшоне серого худи собрался целый сугроб, а тлеющая в его пальцах сигарета подрагивает от дуновения ветра.

Напротив Олега, лицом ко мне, стоит человек, которого сложно не узнать. Ранняя седина поблескивает серебром в свете фонарей, а светлые брови тяжело сведены на переносице. Ошибки нет — передо мной Сергей Юрьевич Воробьев, которого я ни раз встречала на благотворительных вечерах. Он специализировался в детской нейрохирургии так же, как и вся его семья последние три поколения.

Название больницы кажется мне смутно знакомым. С трудом припоминаю, что Катя рассказывала что-то о бизнесе своего нового бойфренда Сергея. Удивленно пробегаю взглядом по вывеске и вновь смотрю на Воробьева.

Не может быть.

Так моя Воробьева замутила с Воробьевым?

Конечно, я видела его фото, даже консультировалась через Катю на предмет нужных знакомых для лечения отца, но Сергей оказался из тех людей, кто абсолютно на себя не похож на фотографиях.

Нервный смешок дергает горло и гаснет в снежном вихре. Мужчины не обращают на меня внимания, увлеченные своим разговором, давая время перевести дух.

Еще не хватало прослыть истеричкой перед человеком, чья помощь и дружба настолько ценны, что ее с легкостью можно обменять на любые бриллианты мира.

— Не понимаю, что ты в него так вцепился? — доносятся до меня слова Сергея. — Катя ладно. Придумала себе какую-то дружбу. Жила с ним последние даже знать не хочу, сколько лет. А теперь, друзья, — зло плюет он ядом и дергается, перекосив рот. — Бред, черт с ней. Чем бы дитя не тешилось. Но ты, Олег, разумный мужик. Тебе балласт зачем? Он же все, потерянный человек. Лазарев младший официально достиг дна.

Только сейчас понимаю, что похоже бежала от самых ворот под истеричный стук подгоняющего вперед сердца, не особо разбирая дороги. Видимо, мимо входа я успела накрутить несколько кругов, ибо территория просто огромная.

— Слушай, я тебя понимаю, — хрипло выдыхает Олег, и тянет ко рту сигарету, пока я прислушиваюсь. — Ситуация полный крах. Я бы на твоем месте тоже обратился в полицию…

— Он накачал меня и Катю какой-то дрянью, — рычит Сергей, а я невольно сжимаю голову в плечи под. — Я чуть не отъехал. Катя в плачевном состоянии. Вряд ли ты меня понимаешь.

От слов Сергея подавленная злость вновь жадно впивается в вены и отравляет кровь. Шумно тяну воздух и сжимаю кулаки.

Лазарев пожалеет.

Не на того напал.

Едкое злорадство касается сердца, но почему-то затухает на подлете.

Лазарев младший официально достиг дна.

Неуютно переминаюсь с ноги на ногу, но не помогает. Фраза застревает в мозге и не дает ярости разлиться по всему телу.

Вместо нее тонкая игла жалости колет под ребрами.

Вижу, как плечи Олега опускаются. Он трясет головой и внезапно смеется. Так, что внизу живота ноет уснувшая боль.

— Для некоторый только полное дно и помогает стать кем-то, — хмыкает Олег, пока я пытаюсь совладать с накатившими чувствами, и растаптывает под ногами окурок. — Ты же врач. Должен знать, что наркотики делают с людьми.

— И что теперь? Мне его пожалеть и ждать, пока он кого-нибудь убьет? — усмехается Сергей, а Олег шарит по карманам.

— Зачем? Отдай его мне. Тихо, мирно, без привлечения властей. Сдам его хорошим спецам. Выйдет человеком, будет всю жизнь тебе должен. Я тоже буду, — под ярким светом фонаря отлично видно, как Сергей закатывает глаза. — Деньги тебе не нужны, окей, тоже позиция. Но уж наследник империи Лазаревых точно тебе не помешает. Организуем тебе еще один фонд, сколько их там у тебя? Все на здоровье детишек, раз ты у нас такой альтруист.

— Я лечу детей для того, чтобы у них было будущее, Олег. А оно возможно только если они после станут жить в нормальном мире. Лазарев теперь последний человек, которого я хочу видеть рядом с этими детьми. Наркоманов бывших не бывает, — отрезает Сергей.

А я врастаю в землю. Дыхание застывает, а вместо облачка пара из легких сочится тяжелый дым. Он оседает на миндалинах, обволакивает корень языка и радиоактивным туманом расходится по телу.

То, о чем нельзя говорить, ядерным грибом вот-вот накроет окрестность.

Мой взгляд прикован к напряженному Олегу, что не с первого раза вытаскивает новую сигарету.

— Так в итоге, ты о ком беспокоишься: о себе, Кате или бедных детях?

— За себя и Катю по морде я ему уже дал, — отвечает Сергей на едва слышный вопрос Олега.

— Хорошо, — Олег

Не знаю, зачем. Просто, как магнитом, тянет к напряженной спине.

Я даже не понимаю, что хочу сделать.

Обнять? Поддержать?

Оградить его от правды, чтобы не заставлять переживать все вновь?

Или же я просто хочу защитить себя от того, что он скажет в следующую секунду?

В любом случае. Я не успею.

— Ты сказал, что я нормальный мужик, так? — решительно выдает Олег.

Сергей недоуменно морщится.

— До этого момента мне так казалось, — нервный смешок трогает его губы. — Да, Олег. Я твою фамилию в списке благотворителей ни раз видел, да и слышал про тебя много. По большей части, хорошее. Ну а сегодня убедился лично. Человек так рьяно защищающий своего друга, хоть и полного ублюдка, точно достоин моего уважения.

— Да? — Олег хрустит шеей и потирает затылок, пока я пытаюсь найти в себе силы оторвать ноги от заледеневшей тропинки. — Ты только что сказал, что не пожелал бы видеть такого, как я, рядом с несчастными детьми.

Сергей молчит, пока Олег ежится от начавшего доходить до него холода.

— Слушай, он вытащил меня со дна, которого представить себе сложно. Твое право — пиши заявление, делай что угодно. Но его все равно вытащат. Только это все не пройдет бесследно.

— Ты мне угрожаешь сейчас?

— Нет, — абсолютно искренне вздыхает Олег. — Я говорю про Александра Самуиловича. Старый козел сначала будет отыгрываться на тебе, потом на Кате. Ваши имена будут звучать со всех концов, пока финансирование твоей клиники не сойдет на нет. Никто просто не захочет с тобой связываться.

— Предположим, я это переживу.

— Предположим, — кивает Олег и растирает снегом руки. — Даже предположим, что и дети, которые нуждаются в этих деньгах, переживут. Но для меня самое главное, что старый козел будет отыгрываться на Жене. И вместо того, чтобы в будущем увидеть в Лазареве, по твоему же мнению, достойного члена общества, мы получим гуляющего на свободе психа. Который, вполне вероятно, докатится и до того, что ради дозы свернет кому-нибудь из милых детишек шею.

— Почему ты думаешь, что Лазарев старший не положит его в клинику? — с тенью сомнения говорит Сергей, а Олег пожимает плечами.

— Потому что знаю? Старый козел не допустит даже тени мысли в своей голове, что его сын не справится сам. Он возвел целый культ вокруг Жени и варится в нем, не замечая ничего вокруг. Он настолько обожествил его, что впадает в ярость при малейшем признаке его несовершенства, Сергей. Ему самому лечиться надо, а ты говоришь про Женю.

— Я подумаю, чем смогу помочь, — спустя минуту напряженного молчания, внезапно выдает Сергей. — Пока пусть остается здесь, у меня. Палата закрыта, первый этаж, решетки на окнах есть. Катю завтра заберут в другую клинику, я договорился. Девушка, а вы кого-то здесь потеряли?

Я не сразу понимаю, что Сергей обращается ко мне. Олег, проследив за его взглядом, оборачивается, и внезапно улыбается так широко и светло, будто на улице зажгли еще один фонарь. Завидев недовольство на моем лице, он опасливо косится на шуршащий пакет у моих ног.

— Добрый вечер, — вежливо растягиваю губы и наклоняюсь. — Лена. Катя про меня точно рассказывала.

— Так не мерзнете, проходите скорее, — Сергей подрывается с места, а чуть с запозданием за ним следует Олег. — Так, Елена, давайте представлю, это Олег Шершнев…

— Да, да, знакомы, — цепляю торчащее из пакета пальто и, не дождавшись, пока ошарашенный Олег подойдет вплотную, кидаю ему в руки. — Он мой муж.

Глава 35

У палаты Кати я замираю и, спохватившись, лезу в сумочку.

За тридцать минут в уборной мне удалось совершить невероятное. Привести себя в некое подобие порядка. В маленьком зеркальце лицо не похоже на белое полотно, на щеках сияет румянец, а грязные волосы с помощью сухого шампуня, чудом оказавшимся под рукой, приобрели объем.

Я выгляжу так, будто ничего не произошло.

Почти.

Только в болезненном блеске глаз проносится водоворот событий.

Возвращение Олега, болезнь отца, операция, новое предательство.

И наш малыш, тень которого навсегда поселилась в болезненных глубинах моего сердца.

Смаргиваю наваждение и убираю зеркальце обратно в сумку. Я не хочу добавлять Кате проблем. Несмотря на то, что я практически ничего не узнала о самой ситуации, я чувствовала, что подруге сейчас тяжело.

Лазарев был и остается важной частью ее жизни.

А Сергею и мне нужно данный факт принять.

— Как на свидание собираешься, — горячий шепот обжигает ухо, запуская по телу стаю невидимых мурашек.

Стоя позади меня, Олег двигается ближе. Я слышу шуршание бахил по плитке, в поле зрение попадает пола пальто. Поэтому, когда холодные пальцы скользят по моему запястью, не вздрагиваю.

Я знала, что он захочет меня успокоить.

— Она твоя подруга. Не волнуйся так.

— Я не хочу, чтобы Катя видела меня такой, — поддавшись порыву, я прижимаюсь к теплой груди Олега затылком и на мгновение закрываю глаза.

Так же, как делала сотни раз в давно забытом далеком прошлом. Когда нуждалась в поддержке, когда казалось, что весь мир ополчился против меня, Олег всегда присутствовал где-то рядом. Незримой тенью следовал за мной, в любой момент готовый подставить плечо.

Я могла упасть в пропасть зная, что он никогда не даст мне коснуться земли.

Но стоило ему выйти из тени, встать впереди и начать прокладывать маршрут, как все менялось. Мне не нравилось, что передо мной маячила широкая спина. Что нужно было считаться с чьими-то чувствами. Я хотела, чтобы все случалось только по-моему.

Какой же эгоистичной дурой я росла.

Аромат жженой сосны окутывает с головой, когда Олег заключает меня в объятия. Он не давит, не прижимает к себе. Просто дарит свою уверенность и поддержку, которая бетонным фундаментом расстилается перед моими ногами.

Трусь головой и чувствую нежное касание губ к виску. Невесомое и прохладное, как дуновение ветра, оно застывает на лице и легкими покалываниями разбегается вниз, по щеке.

— Понимаю, — хриплый голос Олега трогает волосы. — Но ты ей сейчас нужна. И она тебе, к слову, не меньше.

Олег прав. В нашей с Катей дружбе я вела себя так же, как и в отношениях. Вставала впереди и неслась туда, куда мне захочется. Тянула за собой, принимала решения.

Видимо, поэтому собственные переживания я так и не смогла разделить со своей единственной подругой.

А теперь поздно.

— Как ты смог рассказать? — выпаливаю и морщусь, не в силах завершить вопрос. — Ане. Про то, что, ну… с тобой происходило.

— Я не смог, — вздыхает Олег и

— Но они же как-то узнали, — неуверенно лепечу я, переминаясь с ноги на ногу.

Подошва зимних ботинок становится очень жесткой. Впивается раскаленными углями в нежную кожу стопы. Все мои силы уходят на то, чтобы оставаться на месте.

Горячее дыхание путается в моих волосах. Мне кажется, что еще секунда и Олег замолчит. Не захочет оставаться со мной на раскаленной пылающей лаве.

Но Олег вновь удивляет меня.

Кончик его носа скользит по макушке, приподнимая корни. Он зарывается в мои волосы и стоит, не издавая и звука.

А я невольно сжимаю его все еще слишком холодные руки.

Простудится.

— Женя узнал от Ани, — через силу выдавливает Олег и кашляет, прочищая горло. — Мы с ней в Краснодаре жили совсем рядом. Буквально через пару домов. Очень удобно, что так близко друг, когда утром кодишь, днем подрабатываешь, а ночью выступаешь. Гарант того, что как минимум с голода ты не сдохнешь.

— После борща звучит странно, — нервно улыбаюсь я в попытке облегчить тяжелую ношу Олега.

Его тихий смешок, скользящий по моей голове, подсказывает, что поступаю правильно.

— Аня тот еще кулинар, правда. Но, поверь мне, дошик заваривала мастерски и…

— Напомни мне записать тебя на гастроскопию, — фыркаю, похлопывая теплеющие костяшки.

— …Яичницу жарила.

— Тогда к списку добавим МРТ, — решительно киваю я, пока Олег трясется в беззвучном смехе. — Зачем ржешь? Я не уверена, что Анина стряпня не радиоактивна.

— Ладно, раскусила, — трется щекой Олег а я сглатываю возвращающююся тревогу. — Готовил больше я, но по крайней мере Аня в своей манере напоминала, что пора есть. А когда ночная работа превратилась в основную и круглосуточную, все изменилось.

Напряжение в его теле передается мне. Я слышу, как каждая мышца в теле Олега натягивается и замирает. Как хрустят мелкие косточки в пальцах, двигаются ребра от участившегося дыхания.

Мы дышим вместе. Пока я успокаивающе пробегаюсь по его предплечьям, все силы Олега уходят на то, чтобы столкнуться с прошлым.

— Мы разругались. Аня слишком многое контролировала, а мне надоело чувствовать себя постоянно запертым в клетке. Хотелось свободы, драйва, всего, что тогда могла предложить жизнь. Но больше всего хотелось тебя, — я перестаю дышать, а Олег продолжает. — Мы разорвали все контакты. А через пару месяцев после нашей ссорры, не иначе, как высшая сила, дернула Аню наведаться ко мне в гости и узнать, не сдох ли я еще от голода.

Ледяной душ обрушивается на меня с потолка, пробивая все слои одежды насквозь. Холодная вода пробирается везде: пролезает сквозь кожу, просачивается в поры и через тонкие альвеолы наполняет легкие.

Разве такое могло происходить с Олегом? Самоуверенным бизнесменом, который выстроил себе империю невзирая на конкурентов и все застревающие в его колесах палки?

Весь рассказ словно из другого мира. Образ Олега никак не вяжется с формирующимся силуэтом исхудавшего наркомана.

Так не бывает.

— Ключи от квартиры у нее остались, я не забирал.

— Она тебя нашла, — вывожу губами едва слышно, остервенело хлопая ресницами.

— Да, Лен, — выдыхает Олег.

Он расслабляет объятие и неожиданно разворачивает меня лицом.

— Я не смог рассказать и чуть не отдал слишком высокую цену за свое молчание. Есть вещи, с которыми человек не может справится сам, — он гладит меня по щеке, а в сияющих изумрудах царит покой. — Твой отец однажды сказал очень правильную вещь, в которую я верю. У каждого есть тайны. Постыдные секретики или настоящие зияющие раны, не важно. Но не их наличие определяет силу человека, а то, как он с ними справляется.

— Я привыкла все решать сама, — шепчу, греясь в теплых изумрудных лучах.

Разве можно так?

Обнимать взглядом.

Но у него получается.

Нежные переливы просушивают недавнюю влагу, прогоняя ее из самых удаленных уголков.

Олег смеется, а я завороженно смотрю на испаряющуюся с его лица туманную дымку черного прошлого.

Вряд ли в жизни я встречала человека сильнее, чем Олег Шершнев.

— Если ты поделишься с подругой тем, что с тобой случилось — ты не станешь слабее. Но ты можешь сломаться, когда закончатся силы все тащить в одиночку. Кате нужна твоя поддержка, но и тебе — ее. Ты иди к ней, а мне нужно поговорить с Женей, хорошо?

— Да, — киваю, завороженно наблюдая за мягкой линией обычно жестких губ. — Хорошо.

Глава 36

Сказать гораздо легче, чем сделать.

Ибо стоит мне завидеть Катино бледное лицо, как все мысли испаряются подобно бензиновым разводам на лужах под палящим солнцем.

Над нашими головами зависла рука какого-то злого волшебника, поставившего цель испытать двух наивных и окрыленных жизненными планами дур. Иначе я и не знала, как объяснить свалившийся ворох несчастий.

Ее прорвало. Будто густой засор провалился в трубу и весь скопившийся поток воды ринулся в загудевшие стенки.

Кажется, мы не говорили целую вечность.

Каждая мелочь так значима и вызывает гору эмоций, но я не могу сосредоточится ни на чем конкретном. Уже знаю — завтра я приду к ней снова. И послезавтра. И через неделю.

Катин голос становится лекарством, затягивающим болезненные нарывы. Заживляющей мазью ложатся переливы колокольчиков ее смеха.

— Сережа злится, — поджав губы, расстроенно вздыхает подруга посреди длинного перечисления всего, что успело произойти за последнее время.

Я крепко прижимаю к себе родную макушку и с удовольствием целую висок.

Последние полчаса наши пальцы крепко переплетены, а ее волосы, густо пропитанные ароматом сочного манго щекочут мне нос.

— Куда ты пропала? — всхлипывает Катя и жмется ко мне сильнее.

Так, что стук ее сердца мягкими аккордами вибрирует по телу. Невольно улыбаюсь, погружаясь в невероятное ощущения спокойствия и тишины.

В районе солнечного сплетения теплеет, как бывает, когда вырвавшись из холодного климата лежишь на пляже и ощущаешь ласковые прикосновения лета к коже.

Мне очень сильно не хватало ее.

— Долгая история, — выдавливаю я и зарываюсь пальцами в густую шевелюру.

Сколько раз я собственноручно ставила эксперименты на ее голове? Модное гофре, начесы, смелые яркие пряди смывающейся краской.

Такие простые и девчачьи действия с легкостью приводили мысли в порядок.

Когда я успела все потерять?

Олега.

Катю.

Ребенка.

Личинка тревоги ворочается и скребет по измученным долгими пытками извилинам. Я хочу от нее отмахнуться и трясу головой.

— Ты же знаешь, что все можешь мне рассказать?

— Конечно.

— И я не отстану, — твердо добавляет Катя, но эффект портит то, как она шмыгает носом.

— Воробьева, да хоть пытай, — смеюсь я, стараясь избавится от противного

Катя морщится. Чувствую кожей движение ее бровей.

Но молчит, за что я ей безумно благодарна.

Кое-что все равно не дает мне покоя. Червяк беспокойства достиг сердцевины яблока и жадно пожирает сладкую плоть фрукта, с каждым укусом становясь все больше.

Фамилия, которая объединяла нас всех. Человек, сыгравший важную роль в судьбе всех: Кати, Сергея, меня, Олега и даже Ани.

Отец Кирилла.

Который в самый сложный этап своей жизни остался один.

— Я уверена, что Воробьев супер классный мужик, — отлипнув от подруги, хватаю ее за плечи и заглядываю в огромные, словно у олененка Бэмби, глаза. — И он точно не злится на тебя.

Мягкая улыбка освещает Катино лицо. От нее даже гематомы словно становятся бледнее.

— Лен, Женя… — Катя замолкает на мгновения, наблюдая за моей реакцией.

Ждет, что я оборву ее. Как делала множество раз, когда речь заходила о ее бывшем. Но не сегодня.

— … Он не в себе, не здоров, понимаешь? Он просто запутался, наделал много ошибок, — Катя ломает дрожащие пальцы, а у меня перед глазами невольно всплывает лицо Кирилла.

Подтверждение предательства, о котором Катя и не знает.

— Сережа…

— Сергей сказал, что не будет писать заявление, — умолчав подробности, выдаю я, нерешительно оглядываясь на дверь. — Если все получится, ни одна живая душа не узнает о том, что произошло. Лазарева разместят здесь. Вроде как клиника редко, но принимает и взрослых пациентов. То, что просочится про аварию, спишут на нарушение работы мозга в связи с переутомлением. Ну а печальное состояние и пребывание здесь оправдаю последствиями после аварии. Остальное за самим Лазаревым.

Катя облегченно вздыхает и зажимает рот ладонью. Вижу, как подобно капелькам росы, на ее ресницах повисает соленая влага.

— Не реви, — подмигиваю я и поднимаю с места, безошибочно понимая, что Кате хочется остаться одной. — Синяки под глазами, мешки и морщины тебе ни к чему. Сергей мужчина видный, уведут, — пропеваю последнюю фразу и, чмокнув подругу в щеку, лечу к выходу. — Завтра увидимся!

— Я жду твой рассказ! — летит в спину.

Притворно смеюсь и вылетаю в коридор.

Заполонивший всю пустоту внутри яблока червь уже больше напоминает гусеницу. Щекочет маленькими ножками черепную коробку, вынуждая сердце биться быстрее.

И, не давая подумать, гонит меня туда, где страшнее всего оказаться.

Я не торможу даже когда меня окликает медсестра. Едва не сбиваю с ног удевленно распахнувшего рот Олега. Только наткнувшись на запертую дверь вынужденно останавливаюсь и нетерпеливо топаю ногой, пока Сергей, на которого я налетела секунду назад, бубнит что-то под нос и ковыряет замок.

Как не странно, никто не задает вопросов.

— Я быстро! — вскрикиваю и громко хлопаю, разделяя пространство обычной больничной палаты и коридора.

Конечно, это помещение не предназначено для содержания людей с нарушениями психики. Бегло пробежавшись взглядом, я обнаруживаю минимум пять способов причинить вред себе или окружающим.

Никто просто не успел подготовиться.

Авантюра, которая на самом деле может стать опасной для обитающих здесь людей сегодня ночью.

Но страха нет.

Прожорливый червяк уничтожил его еще в момент, когда под грохот сердца я летела сюда со всех ног.

— На пару слов, Лазарев, — поправив волосы, я утираю помаду, забившуюся в уголки губ и усаживаюсь на кушетку рядом с уставившимся в потолок Женей. — Эй, алло, мальчик с обложки. Минутка, говорю, найдется?

— Да, — уголок его губ слегка дергается. — Как раз бронировал окошко для тренировки Парселтанга*.

______

*Парселтанг — змеиный язык из книг Джоан Роулинг

Глава 37

— Можно спросить? — нерешительно разрываю затянувшееся молчание в машине.

Олег моргает замедленно, словно находится не здесь. Сегодняшняя ночь здорово его вымотала, он едва не спит, но несмотря на мое предложения сесть за руль, ведет автомобиль сам. Ладони Олега мягко скользят по рулю, когда он совершает очередной маневр.

Несмотря на достаточно ранний час, Москва уже не спит. Хорошо, что мы едем из города, ибо в семь часов утра собралась приличная пробка на въезд МКАДа.

Взгляд застывает на золотом обруче на пальце Олега. Кольцо поблескивает в свете горящих фонарей, а я неуверенно растираю фалангу. Без металлического холода на коже впервые ощущаю себя голой. Как в платье и без нижнего белья. Ветер касается кожи там, где не должен, и от ощущения пусто и неуютно.

Я будто пришла в баню совершенно обнаженная, а на меня оглядываются закутанные в простыни люди.

Аморально.

Не правильно.

— Олег? — сжимаю руку в кулак, а затем, поймав новый сияющий блик на поцарапанной желтизне, расправив ладонь, прячу ее под бедро.

— А? — Олег кидает на меня беглый взгляд и морщится, словно только сейчас заметил мое присутствие. — Ты что-то сказала?

— Ничего, — обиженно вздыхаю и ерзаю, теряя по дороге всю смелость.

— Лен, прости, я задумался, — не обращая внимания на мою интонацию, Олег расправляет пальцы до хруста и вновь цепляется за баранку. — Устал. Мне казалось, что после того, что видел Лазарь, он никогда с собой такого не сделает. Я не понимаю, как он мог, — Олег замолкает и с трудом сглатывает слюну.

Слова встают в его горле, как огромная кость. Он морщится и трет шею.

— Я не понимаю, как мог пропустить, не увидеть. Я же знаю, что происходит, когда, — Олег прикрывает веки на миг и прижимает пальцами веки. — Почему он не пришел ко мне? Я настолько дерьмовый друг? Зачем Лазарь …

— … Попросил тебя не приходить больше?

Олег приподнимает брови, а затем перекашивает рот, будто его эмаль разъедает надкушенный лимон.

— Отлично! То есть он еще и тебе рассказал, — Олег в сердцах, ударяет по рулю.

Задевает гудок. От короткого сигнала водитель спереди на секунду нажимает на тормоз, вынуждая Олега отвлечься. Но через минуту все возвращается на круги своя.

— Олег, Женя просто не хочет, чтобы ты его видел в таком состоянии, — пожимаю плечами и чешу ладонь, подавляя внутреннее желание сжать трясущуюся от злости руку.

Потому что Олег за рулем и так переполнен эмоциями. Не хватало его еще и отвлечь на прорвавшуюся нежность.

Тем более, что я сама к ней еще не готова.

Мои эмоции скачут, словно ребенок на батуте. А такая нестабильность сейчас не то, что нужно Олегу.

— Последнее, что Женя хочет для тебя — чтобы ты видел тоже самое, что пришлось пережить ему.

— У меня как-то никто не спрашивал, чего хочу я, — рявкает Олег, отворачиваясь к окну. — Почему я должен его слушать?

— Потому что ты не знал, ради чего возвращаться к жизни. А

Пока я говорю, в голове всплывает картина часовой давности.

Улыбка, за которой прятался Лазарев все годы, сползает и открывает настоящее лицо бывшего парня Кати.

— Сын? — переспрашивает он и косится на протянутый смартфон, выжимает лживый смешок. — Ты что-то путаешь, змеючка-гадючка. Такого не может быть. Я не изменял Кате. Раньше.

— А когда ты уезжал в Краснодар вы разве не расходились, блондинка-льдинка? — хмыкаю и киваю на аппарат.

— Не смешно, Лен, — кашляет Лазарев, а между его губами проскальзывает розовый кончик языка. — Да, у нас была небольшая пауза, но так в долгих отношениях подобное случается. Вся история с Олегом, тяжелый разрыв, — рвано оправдывается Лазарев, но я даже не слушаю. — Да, там было много девушек, но я даже имен их не помню. Какая дура тебе запудрила мозги?

— Аня тоже дура? — стреляю в упор, воспользовавшись паузой.

А Лазарев меняется в лице.

— Воробушек?

Он замирает. Во взгляде Лазарева сквозит что-то очень далекое, но теплое. Радужные искры взрываются в глубине черных зрачков, а он заторможено и без слов принимает из рук телефон.

Лазарев напуган. Сомневается. Но при этом слабый отблеск надежды золотистой пыльцой оседает на аквамариновых радужках. От влажности, короткие светлые волосы завиваются в кудряшки, которые он судорожно теребит рукой.

Сходство с Кириллом стопроцентное.

Здесь не нужен никакой тест.

Дрожащие пальцы сжимаются на разогретом пластике, а затем Лазарев жадно впивается взглядом в заляпанный экран. Он смотрит, не моргая, то увеличивая, то уменьшая селфи, сделанное в попыхах в квартире Олега.

А я убеждаюсь, что все делаю правильно.

— Как его зовут? — хрипло спрашивает Лазарев после пяти минут кисельной тишины.

— Кирилл, — отвечаю, пожав плечами. — Очень талантливый мальчик. Характер, правда, сложный. А так ангел во плоти. Рисует, как ты, Лазарев, с пеленок.

Лазарев осторожно гладит пальцами экран. Вижу, как его спина распрямляется и даже безумное пламя отодвигается куда-то на второй план.

— Красивый, — внезапно смеется Лазарев, а я замираю, не разбирая его реакцию. — Да, здесь не промахнешься. Точно мой.

— Ну тест ДНК я не видела… — на всякий случаю мямлю и прищуриваюсь, вглядываясь в уверенное лицо.

— Не важно, — отмахивается Лазарев, а с души валится булыжник. — Одного не понимаю, зачем мне рассказываешь? Шершень не сказал, а значит вряд ли одобрит твое действие.

— Плевать, — отсекаю я и выдираю телефон из рук вцепившегося в него Лазарева. — У Олега наверняка свои причины. Я потеряла ребенка, стою на грани жизни и смерти отца, восстанавливаю отношения с Катей, а с Олегом столько нарыто, что не понятно, переберемся ли мы когда-либо. Ты, Лазарев, в моей безумной жизни, как не странно, единственная стабильная часть.

— Шикарное признание, — нервно усмехается Лазарев, пиля взглядом телефон, исчезнувший в моем кармане. — Надо записать.

— Запиши, — киваю и поднимаюсь с места. — Оставайся бесячим мажором с бабками и мозгами, а не запертым психом. Тебе есть ради кого выбираться, Лазарев.

— Лен, — голос Лазарева настигает на пороге, а я спешно оборачиваюсь.

Все же у нас пока слишком странные отношения, чтобы выдавать подобное.

Но я хочу, чтобы он поправился.

— Все, я пошла, — машу рукой и подмигиваю, вставшему на отвердевшие ноги Лазареву. — Веди себя хорошо, вечером приду, проверю.

— Вечером не нужно, — отсекает Лазарев, а я, не веря своим ушам, замираю.

Неужели показалось?

Но в следующую секунду глаза Лазарева превращаются в щелочки, а губы трогает хитрая улыбка.

— У Олега сегодня День Рождения. А послезавтра — велком в мой дурдом.

Глава 38

Домой мы возвращаемся больше не сказав друг другу ни слова, когда уже рассвело.

Телефон Олега то и дело звонит, но он сбрасывает все вызовы до тех пор, пока вовсе не выключает разрывающийся аппарат.

— Ты думаешь, я не правильно поступила? — я обхватываю теплую кружку с ароматным, заботливо заваренным Олегом чаем, и с удовольствием втягиваю уютную композицию.

Как по мне, она больше подходит для осени. Апельсин с ярким привкусом корицы сладостью с забавной кислинкой ложится на язык, пока я наблюдаю за зависшим перед ноутбуком Олегом.

Без искусственного освещения на кухне еще темно, ведь солнечные лучи не пробираются через плотно задернутые шторы. Свечение от экрана делает лицо Олега острее, выделяя контрастными тенями выступающие части. Олег что-то быстро печатает и делает глоток из своей кружки.

— Почему? — наконец, выдает он, не отвлекаясь от работы. — Для него Кирилл мощный стимул. В целом, на его месте предпочел бы знать.

— Тогда почему не рассказал сам?

Олег пожимает плечами.

Уведомление о пришедшем сообщении он встречает замученным вздохом, едва ли не испепеляя взглядом несчастный ноутбук, закрывает всплывшее окно.

— Некогда как-то было, — растягивая слова, отвечает Олег и смотрит поверх серебристой крышки. — О существовании Кирилла я узнал в тот же день, когда ты пришла ко мне. А дальше наши проблемы заняли все мое время.

Знакомое скользкое ощущение, словно в легких собирается выводок слизней, передергивает меня. Поджав губы, я с трудом набираю воздух, что блуждает среди густой жижи, не давая вздохнуть полной грудью.

Все уже прошло.

Невозможно жить прошлым.

— Аня скрыла от тебя? — удивленно выгибаю бровь делая вид, что не пыталась мгновение назад удержаться на плаву.

Олег с сомнением щурится. Колкие изумруды сканируют мое лицо, пытаясь найти привычный подвох. Пальцы Олега отбивают какую-то мелодию на барной стойке, за которой мы сидим напротив друг друга.

Но не соприкасаемся. Ноги — и те находятся на безопасном расстоянии.

А ведь поведи я коленом, как обтянутая джинсами кожа столкнется с обманчиво мягкой тканью над кипящим лавой бедром Олега.

Во рту моментально образуется Сахара, а жар опаляет щеки.

Все происходящее невозможно скрыть от вездесущего взора Олега, что недоуменно смотрит мне в глаза.

— Представь себе, — выдает Олег, не разрывая зрительный контакт.

И от изумрудного сияния внизу живота потягивает, а ребра стискивает от навалившегося желания.

Как на зло, мысли о Жене отходят на второй план. Как только я не пытаюсь вернуться в спасительный мир аквамариновых радужек четы Лазаревых, память настойчиво заменяет их на зеленые.

«Ты моя».

Раскатистый рык Олега из прошлого вибрирует в легких, заставляет трепетать сердце. Горячие прикосновения, обволакивающие тело, тающая под его ладонями кожа. Я чувствую, как она воспаляется прямо сейчас. Трется о неудобную ткань, стонет от невозможности вновь покрыться бисеринками пота, что осядут после на запутавшихся волосах.

Как назло, память подбрасывает новые картинки. Языки пламени в камине, устроившие театр теней на стене из сплетенных на полу тел. Поток признаний, что то ли в пьяном бреду, то ли измученные волнами оргазма, мы выливаем друг на

И пошлый ковер из овечьей шерсти.

Увидь я подобное в кино, сказала бы, что какой-то бездарный режиссер не смог придумать ничего нового.

На деле же, я схожу с ума только от мысли, что все случилось со мной.

С нами.

И прекраснее воспоминания у меня просто нет.

Я не сразу понимаю, что Олег что-то говорит. Только, когда вижу, как его губы шевелятся снова, а сам он хмурится, с трудом выныриваю из мучительно сладких грез.

Стряхиваю наваждение и хрипло уточняю:

— Что?

— Говорю, что ты все сделала правильно. Жаль, что не я. Взрослые, разберутся сами. Ты как себя чувствуешь? — его рука ложится на мой лоб, а я дергаюсь от электрического разряда, пронзившего мое тело. — Температуры нет.

— Почему ты ничего не говоришь о том, что чувствуешь ко мне? — не выдержав распирающего ощущения, спрыгиваю с барного стула и требовательно взираю на Олега.

Олег судорожно кашляет, словно что-то застряло у него в горле.

— Мда, я ждал перепадов настроения, но, признаться, ты и здесь меня удивляешь, — утирая выступившие слезы на покрасневшем лице, скрипит Олег. — Ложись спать, Лен. Ночка вышла безумная.

— Нет, Шершнев, — безапелляционно отрезаю, обрушив руки на стол. — Так не пойдет. Я живой человек, и я хочу…

— А я кто, Лен? — прерывает гневную тираду Олег, а я задыхаюсь от собственных невысказанных слов. — Я серьезно сейчас. Ты знаешь, кто я? Чего хочу?

— Смешно, — возмущенно всплескиваю руками. — Ты уходишь от темы.

— Да что ты говоришь, — шипит Олег, а в солнечном сплетении тревожно ноет от его всплывшей знакомой маски на лице. — Давай твоё любимое. Вопрос-ответ. Только вопрос один, а отвечают на него оба. Идет?

Нехорошее подозрение тревожным кроликом щекочет нервы, но я отбрасываю его подальше. Олег не отвертится.

— Начинай, — отмахиваюсь, решительно усевшись на высокий стул.

— Любимый цвет? — невозмутимо выдает Олег, а я звонко смеюсь.

— Детскую анкету заполняем?

— Отвечай давай, — усмехается Олег. — Просто же.

А кролик, свернувшись калачиком, судорожно ищет угол в попытке спрятаться от стремительно настигающего его удава.

— Черный? — нерешительно выдаю, стиснув зубы.

— Синий. А твой — голубой. Один ноль. Продолжаем?

— Оле-е-ег, — цыкаю я, закатив глаза. — Ну глупо же. Давай еще.

— Любимый фильм?

— Легко! — победоносно щурюсь. — “Блудливая Калифорния”. Постоянно ее с тобой крутили.

— А пересматривали “Бойцовский клуб”, — хмыкает Олег. — Твой — старые добрые “Три мушкетера”. Два ноль.

— Да ты жульничаешь! — от возмущения подпрыгиваю на месте. — Мы его смотрели раз десять максимум. А Хэнк Муди у меня до сих пор перед глазами стоит.

— Пруфы достать с запросов? — усмехается Олег, а я обиженно надуваю губы. — Просто свободный писатель привлекал тебя гораздо больше проблемного шизика. Книга? Спорт? Место? Свободное время?

С каждым вопросом Олега моя голова опускается все ниже. Он потоком выдает правильные ответы, а я не понимаю, что происходит. Единственное мое желание сейчас — сбежать.

Что я и делаю.

Слезаю на негнущихся ногах на пол и, потупив взор, ретируюсь.

— День Рождения хотя бы знаешь? — потухший голос летит мне в спину, а я шмыгнув носом, киваю.

— Сегодня.

— Серьезно? — с сомнением тянет Олег, а я вновь трясу волосами, скрывая расстроенное лицо.

— Узнала об этом я тоже сегодня, — честно говорю, не глядя на своего мужа, и с силой впиваюсь ногтями в мягкую кожу ладоней и стискиваю зубы. — Как и все остальное. Я запомню, Олег.

— Что и требовалось…

Я протестующе задираю подбородок и, пылая праведным гневом, разворачиваюсь на пятках.

Едва ли не влетев лицом в широкую тяжело вздымающуюся грудь Олега, обтянутую одной футболкой.

Синей.

Я с вызовом смотрю в затуманенные изумруды. Из блеск вновь бьет в самые незащищенные места. Но от накала, смести злости и желания, меня трясет гораздо больше, чем его.

Хочу, чтобы он знал.

Чувствовал, что бесконечные обвинения ни к чему не приведут.

Трясу волосами и шиплю прямо в лицо:

— То, что все это было не важно для меня раньше не говорит о том, что не важно сейчас. Не тебе судить людей по прошлому. Ты, Шершнев, несмотря на все свои закидоны, мой со всеми твоими потрохами. Был, есть и…

Меня сносит вихрь сорвавшегося с места Олега. Хватаюсь руками за широкую спину, но от резкого удара об стену все равно вскрикиваю прямо в жесткие губы, запечатавшие мой рот. Язык Олега, влажный и требовательный, проталкивается внутрь, своими движениями вызывая болезненные спазмы. Я вскрикиваю, когда его зубы подхватывают губу, Жадный, горячий, крышесносящий поцелуй вырывает все слова и мысли, что были до. Горячие ладони забираются под худи, дергают резинку бюстгальтера, а я, вложив все эмоции, с силой впиваюсь в короткий ежик волос на его затылке.

Глава 39

Рывок, и я оказываюсь на каменной столешнице кухонного гарнитура. Сердце колошматит о ребра, выстукивая ритм охватившего нас безумного танца. Олег ведет, а я извиваюсь под его напором. От того, с какой силой он сжимает меня, наверняка останутся синяки, но мне плевать. Он метит каждый сантиметр. Зубами, губами, пальцами. Обжигает, цепляет, сминает до скрежета эмали, до болезненных стонов сквозь опухшие от страсти губы.

Мы словно на гоночном треке. Летим один за другим, стараясь забрать как можно больше пространства, вырваться вперед и первым преодолеть финиш. Мы дразним друг друга свистом покрышек и ревом двигателя, пока наша кровь кипит от невероятного восторга.

Олег дергает за пряжку ремня на моих джинсах так резко, что я скольжу вперед. Автоматически подставляю руки, пытаясь удержаться, но вместо этого сношу что-то теплое. Похоже, что заварочный чайник летит вниз.

От грохота испуганно хватаюсь за Олега.

Мы отвлекаемся на звук и, как по команде, смотрим на налипшие на ламинат коричневые листья в окружении ароматной жидкости. Осколки стекла сияют по всему полу, а мы, как завороженные, наблюдаем за их ярким сиянием острых граней.

Тяжелое движение ребер Олега вибрирует на пальцах, а я с удивление обнаруживаю, что его футболки давно уже нет. Как и всего моего верха.

— Надо убрать, наверное, — с сомнением тяну я, стараясь прижаться к пышашей жаром накаченной круди Олега.

Все же как-то неуютно светить голой грудью.

Пусть даже и перед своим мужем.

— Уберем, — кашляет Олег, а затем хитро щурится и кусает меня за шею. — Потом.

Пол с потолком резко меняется местами. Взвизгнув, я понимаю, что вишу вниз головой, перекинутая через плечо Олега. А он, насвистывая что-то под нос, тащит меня в сторону дивана.

— Эй, Шершнев, принцесс не так носят! — верещу я, заливаясь хохотом, и шутливо хлопаю его по спине. — Нет, ну я

— А мы университетов не кончали, — шлепок обжигает мою пятую точку, от чего я смеюсь еще громче.

— Варвар!

— Да, да. Унесу тебя в свою пещеру.

— Петикантроп, — пищу, когда Олег кусает меня за бедро. — Никаких манер.

— Ничего не слышу, принцесса.

Мир вновь переворачивается, а я приземляюсь животом на мягкую обивку спинки дивана. Кожа плавится под давящим движением мягких ладоней по ребрам, а пульсирующий жар вновь охватывает низ живота, растекаясь по венам в едва держащие меня ноги. Выгибаюсь, подобно кошке, захлебываясь от предвкушения.

Ногти впиваются в обивку, когда Олег зарывается в волосы и тянет голову на себя.

— Чья ты, принцесса? — хриплые переливы вместе с его дыханием пробираются внутрь и касаются таких струн, о существовании которых я и не подозревала.

— Дай-ка подумать, — отшучиваюсь и шиплю от того, как Олег врезается в меня бедрами. — Все, все, сдаюсь, Олег, сдаюсь. У нас есть стоп-слово?

— Стерва, — хохочет Олег.

И рывком, от которого в голове моментально все заволакивает густым сладким дымом, сдирает остатки моей одежды.

Я перестаю чувствовать и влажную ткань перед собой, и скрип несчастного ламината за жалкие секунды. То, что делает со мной Олег, нужно запретить Женевской конвенцией. Ибо происходящее не секс, а настоящая пытка, в которой единственное желание обезумевших от страсти людей, чтобы она никогда не заканчивалась.

Мне одновременно и много, и мало его. Я слепо шарю за спиной руками и прижимаю Олега к себе, за шею. Выгибаюсь за поцелуями, словно без них разучусь дышать, и вновь обессилено валюсь на спинку.

После, широко раскинув руки и ноги, лежа на прохладном дереве, что холодит живот, я с трудом отрываю мокрую щеку и приподнимаю голову.

— Изумительно, — обретя способность говорить, выкашливаю я в попытках проморгаться.

Только сейчас понимаю, что мы оба так и сползли на пол, не добравшись до дивана каких-то жалких пары шагов.

К удивлению, Олег сидит совсем рядом, оперевшись спиной на угол сдвинувшейся с места мебели. Его волосы, мокрые, торчат во все стороны, а на шее, груди и бедрах видны багровые полосы.

Довольно хихикнув, я вновь опускаю голову на пол и с удовольствием потягиваюсь.

— Секс рекомендован при депрессии. Ты знал? — мурлычу, лениво подползая ближе к пепельнице, что стоит перед носом Олега.

Я не в восторге от табачного запаха, да и самой привычки, но сегодня уж больно хочется. Хотя бы просто морально поучаствовать в процессе.

— Знал бы — не таскал тебя по театрам, — хмыкает Олег и рассеянно скользит пальцами по моей спине.

Прирученные им мурашки моментально покрывают тело и скользят вслед за своим хозяином. Разомлевшая, кладу голову ему на ноги и довольно щурюсь от ласковых поглаживаний по волосам.

— Ты что-то хотела спросить. В машине, — голос Олега сдергивает навалившуюся дремоту и я зеваю, свернувшись калачиком.

— Да. Я хотела узнать, как ты в целом предпочитаешь проводить свой День Рождения, — рассеянно провожу ногтями по крепким мышцам. — Как-то я пропустила этот момент, когда мы учились. Все в основном тогда закатывали шумные вечеринки, но ты ж у нас тихоня.

— Ну может у меня просто не было денег.

— У Лазарева же были, — пожимаю плечами и ерзаю, пытаясь устроится удобнее. — Мы столько общались, а я не могу вспомнить ни одного. Года же два минимум, да?

— Три года.

— Тем более, — обиженно вздыхаю и чешу нос о смуглую кожу. — Ты был, кстати, на каждом моем Дне Рождения.

— Да там весь институт был, — смеется Олег, а затем охает, когда я шлепаю его по бедру. — Все, успокойся, фурия. Ты тоже была на всех.

— Но я не помню. Что мы делали?

— Тоже самое, что и сегодня, — довольно тянет Олег, а я вспыхиваю и прячу за волосами лицо. — И я планирую не отходить от возобновленной традиции. Поднимай свой хорошенький зад, любовь моя, у нас еще…

“Любовь моя.”

Слова режут слух и ударяют в сердце. Они словно разрывают тонкую пленку воспоминаний, и запускают бесконечный калейдоскоп из всех сказанных Олегом слов. Кровь шумит в ушах все громче с каждой старой новой фразой. Я слышу их все. Они переплетаются и со странным молчанием Олега, и объясняют его концепцию без чувств.

“Больше всего я хотел тебя.”

Всему есть простое объяснение.

“Одна выклевывает мне мозг годами за то, что я не сдержал обещание не связываться с тобой.”

Он говорит что-то еще, но я не слышу. Оглушенно приподнимаюсь на локтях и заглядываю в сияющие голодным блеском изумруды.

Ладони моментально покрываются испариной.

— Можно еще вопрос?

— Только последний, у нас большие планы, время поджимает, тайминг плотный, — шутливо щелкает меня по носу Олег.

А я с трудом сглатываю обратившуюся в свинец слюну.

— Вы с Аней тогда поругались из-за меня?

— Ой, Лен, — шипит Олег и закатывает глаза. — Ладно. Я хотел приехать к тебе, тогда многое уже изменилось, ну а она была против.

— Но ты ее не послушал и приехал, да?

Тишина становится слишком гудящей. За ее плотным облаком я отчетливо слышу шуршание шин по снегу около дома, перекрикиваниями соседских детей. Она перемешивается с ними и пульсирует, образуя вибрирующий вакуум в животе.

Черная дыра послушно разевает свою пасть.

— Лен, ты ни в чем не виновата, — тяжело вздыхает Олег и рывком прижимает меня к себе, разглаживая попутно налипшие на мое лицо волосы. — Ни в чем. Так случилось. Да, я приехал не вовремя. Да, я сорвался. Но все эти вопросы ко мне, а не к тебе. Хорошо?

— Да, — киваю я и отстраняюсь, заглядывая в безмятежные изумруды.

Сейчас или никогда.

Решимость переполняет меня, когда я набираю побольше воздуха в грудь. Язык нервно скользит по губам. В конце концов, ведь ничего сложного. Всего три слова.

Я тебя люблю.

Но они сковывают пищевод. Застревают где-то на голосовых связках. И ядовитой пылью оседают на языке.

Олег любит меня. Всегда любил.

Но не признает, пока не будет уверен в одном.

“Не лезь в душу. Уж слишком больно тебя оттуда выдирать.”

Что я останусь с ним, чтобы не случилось.

Я хочу убедить его в этом. Но…

Дело в том, что я сама понятия не имею, как сложится жизнь.

“Ты со мной только потому, что нужна помощь.”

Я не уверена, что это не так.

Я ничего не знаю про чувство, о котором собираюсь говорить, как и о человеке, которому хочу сказать.

— Что? — Олег вопросительно выгибает бровь. — Что-то еще хочешь спросить?

— Нет, — эгоистично выдыхаю я и подпрыгиваю на ноги. — Совсем нет. Пойдем. У меня сегодня

— Всегда к вашим услугам, — распевается Олег и ловит меня не бегу за талию. — Так, где мы еще в доме не экспериментировали…

Глава 40

Нервно одернув струящийся шелковый подол длинного черного платья-комбинации, я в сотый раз за вечер оглядываюсь на зеркальную стену ресторана и поправляю идеально лежащую красную помаду.

Сегодня мой первый выход в свет после затяжного отсутствия, и я жутко нервничаю. Настолько, что за прошедшие два часа фуршета и старта развлекательной программы для разогрева перед аукционом, уже пятый раз вынужденно скрываюсь в дамской комнате.

Я жалею о принятом сгоряча решении.

Количество слухов вокруг моей семьи только утихло, а теперь на меня вновь то и дело косятся не только давние приятели и приятельницы, но и совершенно незнакомые люди. Отца хоть и доставили обратно на родину, но из комы он так и не вышел. Его возвращение освещали все СМИ страны, не забыв вновь гадкими щупальцами пройтись по всем.

На сей раз досталось и Кате с Лазаревым.

Все вспомнили аварию месячной давности, снимки которой естественно просочились в сеть. Вышедшая из больницы Катя стойко отбивала журналистов историей про несчастный случай и скользкую дорогу, а Сергей просто отказался комментировать. Высказался он лишь раз, в недавнем интервью, когда бойкая Оксана Котак затронула его личную жизнь.

“Катя очень добрая и отзывчивая девушка. Нет, меня не смущает ее дружба с Евгением. Злосчастную поездку они планировали заранее. Естественно, я знал об этом. Не вижу ничего предосудительного. У меня тоже были отношения до Кати, и я тоже общаюсь с этими женщинами. Наш успех, Оксана, зависит от полезных связей. Ими не разбрасываются”.

Когда же Котак завела демагогию про ревность, Сергей лишь засмеялся, чем обескуражил Котак. Развалившись в мягких серых креслах в их с Катей гостинной, он даже не дернулся на все провокации.

“Оксан, вы же умная женщина. Евгений Лазарев богат, красив, успешен и пользуется огромной популярностью у женщин. Но он мне не соперник и им никогда не был. Да, я ревную свою женщину, как и любой нормальный мужчина. Но я достаточно взрослый и уверенный в себе для того, чтобы не дергаться, как мальчишка от их, надо сказать, весьма редкого общения”.

Котак пустила в ход последнюю шпильку, но и ее Сергей с легкостью размял обесценивающим смехом.

“Вы серьезно? Мне наоборот льстит, что Лазарев выбрал мою клинику для проведения операции и реабилитации по восстановлению функций мозга после аварии. Само его присутствие в клинике увеличило объем пожертвований на двадцать процентов. Я уверен, что после успешного выздоровления, рост только продолжится. Может вам стоит дать его номер и вы с ним поговорите?”

Версии по аварии, как и по длительному отсутствию Лазарева, сочились из всех щелей, обрастая все новыми выдуманными подробностями. Но Александр Самуилович, вопреки нашим опасениям, молчал, то ли поверив в версию сына, то ли готовясь к чему-то.

Так или иначе, Лазарев и его состояние занимало общественность гораздо больше моего отца. И они отвлеклись.

Но стоило мне появиться вместе с Олегом, как подзабытая в головах история явно всплыла на поверхность.

От липких завистливых и притворно жалостливых взглядов шампанское скрипит на зубах, а в животе то и дело противно посасывает.

В меня словно подселили выводок пиявок, что дорвавшись до крови, вцепились в мягкую плоть маленькими скользкими ртами.

Я выпрямилась и отсалютовала бокалом уж больно активно косящейся на меня и при этом неустанно перешептывающейся чете Марковых, который раз проваливших выборы в депутаты думы и теперь лениво топчащимся по всем приемам для поддержания былой славы.

Выпрямив спину, я позволила голливудской волне пощекотать оголенные лопатки и, не касаясь колье стоимостью минимум в квартиру, грациозно присела на один из многочисленных диванов.

Дорогие украшения нужно уметь носить.

Олег очень хотел, чтобы все прошло идеально.

Я не дам зарвавшимся шавкам испортить наш первый выход.

Несмотря на смятение, я блистаю не хуже, чем все вокруг. Пусть смотрят.

Сегодня ресторан-отель в центре с видом на Красную площадь, заполнен сливками общества до предела. Благотворительный вечер фонда Сергея Воробьева “Жизнь детям”, последний в уходящем году, не то событие, что можно пропустить, если ты состоишь или претендуешь на место в списке Форбс.

Особенно, когда главным спонсором мероприятия является все еще числящийся в холостяках Олег Шершнев.

— Заскучала? — шепот обжигает ухо до муравьиных бегов крошечных мурашек, а мягкая костюмная ткань скользит по плечу.

Олег опускается рядом и, обдав меня густым ароматом жженой сосны, тянется к стакану с водой.

Выглядит Олег шикарно, хоть и измотан. Я практически слышу, как звонко со всех сторон захрустели позвонки выворачивающих на нас шеи красоток вокруг.

Будто впервые его видят. Их интерес раздражает, хотя два часа назад я вполне счастливо улыбалась им под вспышками камер, позируя с обнимающим меня за талию Олегом. Комментарии мы вместе договорились пока не давать, согласившись, что наши отношения только наше дело.

— Если тебя выдернет еще кто-нибудь, я точно отправлюсь танцевать в соседнее здание, — фырчу я и отставляю в сторону пустой бокал.

— Ну прости. Я не думал, что Кати не будет, — Олег засовывает дольку лимона в рот и морщится, пережевывая ее целиком.

У подруги совсем не вовремя поднялась температура. Буквально вчера, когда завершались последние приготовления, моя гиперответственная Воробьева, видимо вспомнив, наконец, о себе, свалилась в обморок и провалялась всю ночь в лихорадке. О чем сообщила мне утром, пока мы финалили образы.

Олегу, естественно, глубоко плевать, в чем идти. Но я подобного кощунства допустить не могла.

Из-за ее болезни и я хотела не идти, но подруга сказала, что не позволит оставить двух наших красавчиков без присмотра.

— О, боже, да пускай забирают. Не жалко, я еще заплачу, — буркнула я ей тогда в трубку под насмешливым взглядом обнимающего меня перед зеркалом Олега.

— Ну ради меня, — заканючила Катя. — Ну пожалуйста, пожалуйста!

— Или ради меня, — прикусил мочку Олег, а я едва удержалась, чтобы не застонать от пронзившего меня заряда желания.

— Позже перезвоню, — с трудом выдавила я, уже прижатая к зеркалу.

А через час, когда мы, уставшие и растрепанные, обратили внимание на время, Олег выудил из ниоткуда бархатную коробочку. Он подхватил извивающуюся сияющую драгоценную нить и осторожно, словно совершающий последний штрих художник, расположил ее на моей шее. Замудренные лепестки белого золота с бриллиантовыми цветами царапнули тонкую обнаженную.

“Единственная одежда, которую хочу на тебе видеть”.

От воспоминаний жар ударил в лицо и я, сложив на коленях руки,

— Лен? — взгляд с трудом фокусируется на обеспокоенном лице Олега.

Я вижу, как завидев Олега, к нам направляется высокий широкоплечий брюнет с карими глазами, но я так и не могу вспомнить его имени. Смутно знакомое лицо. Холодный взгляд брюнета пронизывает до дрожи и я ежусь, разрывая зрительный контакт.

— Иди уже, — тяжело вздыхаю я и грустно улыбаюсь, а Олег оглядывается. — Все в порядке. Такая работа.

Глава 41

Что-то тревожно звенит в воздухе, подобно трескающемуся толстому льду на поверхности глубокого озера, когда Олег за руку приветствует собеседника. Брюнет косится на меня и салютует бокалом, а я машинально повторяю движение. Он теряет ко мне интерес через секунду, но в кишках до сих пор хлюпает липкая противная слизь от взгляда незнакомца.

Или все же знакомца?

Проходящий мимо официант вежливо улыбается и протягивает поднос. Он смотрит сквозь меня, а я использую подвернувшийся случай. Хватаю за ножку новый бокал и, приветливо кивнув, меняю локацию на более удачную. Делаю вид, что заинтересована очередным лотом, а сама не свожу глаз с мирно беседующего Олега.

Они любезно улыбаются друг другу и вполне спокойно беседуют, но я почему-то застываю на крепко сжатом кулаке Олега. Человек напротив как минимум ему неприятен.

Хрустящие снежинки осыпаются на пищевод, когда Олег, блеснув обручальным кольцом, не меняясь в лице, убирает трясущуюся руку в карман.

Похоже, я преуменьшила размах вероятной трагедии.

Еще минута, и Олег с большим удовольствием поправит тонкий нос с горбинкой на правую часть лица расслабившегося брюнета.

— По-моему все получилось, — вздрагиваю от раздавшегося рядом баса Сергея. — Пьешь?

— Держи, — не отвлекаясь от разглядывания собирающихся туч, протягиваю нетронутый бокал.

Брюнет над чем-то смеется и, сверкнув ореховым взглядом, подмигивает мне. Олег шумно втягивает воздух, воспользовавшись паузой, а когда незнакомец вновь оборачивается к нему, невозмутимо кивает в сторону локации, где активно идет аукцион.

— Ты знаешь Александра Левицкого? — с сомнением спрашивает Сергей.

— Кого? — недоуменно трясу головой и поворачиваюсь к Воробьеву.

Сергей жадно выпивает бокал, а я с трудом пытаюсь понять, о ком он говорит.

Фамилия смутно знакома, но в количестве людей, с которыми приходилось общаться на тех или иных встречах давно превысило все объемы моей операционки.

Наконец Сергей ставит бокал на стойку и, растрепав седые волосы, ослабляет туго затянутый галстук.

— Сын Левицкого, правой руки Лазарева старшего. В начале нулевых они вместе строили бизнес. Ну сама понимаешь, откуда вылезли все бизнесмены после девяностых, — хмыкает Сергей, а я, судорожно сглотнув, не мигая взираю на брюнета.

Кислород застывает в легких. Ребра скрипят от распирающего ощущения, а в сознании одна за другой всплывают картинки.

Злосчастная вечеринка по случаю дня рождения кого-то из Лазаревских дружков. С годами из памяти полностью исчез и образ, и имя. И то, что именно именинник крутился вокруг меня, а в последствии получил от Олега в морду.

Александр Левицкий.

Тогда — просто Лёва, крашенный блондин, душнила и завсегдатай сомнительных заведений.

А где-то через год после злосчастных событий, мой официальный парень по версии СМИ.

Нам приписывали бурный роман, несколько раз говорили о тайном венчании лишь потому, что в тот период отец активно сотрудничал с Александром Самуиловичем по неизвестным мне вопросам. Мы часто оказывались в одних и тех же местах, тусили и подвозили друг друга до дома в весьма плачевном состоянии.

Но у нас ничего не было.

— Понятно. Еще один друг Шершнева, — усмехается Воробьев, возвращая меня к жизни. — Да, Олег младше меня лет на десять, а уже по всем фронтам обходит. Старею видимо, теряю хватку.

— Смеешься? — удивленно вскидываю брови. — Мне до сих пор неуютно с тобой говорить на ты, потому что по ощущениям ты минимум президент.

— Или просто старый, — щурится Сергей и, кашлянув в кулак, отворачивается. — Катя тоже долго выкала…

Звон стекла о пол прерывает Сергея и мы, как по команде, смотрим на Олега.

Внешне ничего не изменилось. Просто проходящий мимо собеседников официант оступился. Бедный парень, склонившись в три погибели, рассеянно подбирает осколки и озирается вокруг, словно пытается понять, что помешало ему пройти.

А я, похоже, знаю.

Дело в громыхающей туче над головой Олега.

— Похоже я ошибся. Левицкий ему, определенно, не нравится.

— Он его сейчас убьет, — заключаю я, ни грамма не сомневаясь в сказанном. — Сергей, прости, но мне надо не дать одному талантливому бизнесмену загубить карьеру себе и тебе репутацию.

Сорвавшись с места, рассыпая по сторонам ослепительную улыбку, лечу к Олегу.

Удивительно, но сейчас, когда гул сердца смешивается со стуком тонких шпилек опаркет, вокруг то и дело вспыхивает свет камер, а в животе тянет тугой узел беспокойства, я чувствую себя, как рыба в воде.

Почти на подлете к стоящему ко мне спиной Олегу, кто-то тормозит меня за локоть. Каких-то пара шагов. Всего ничего.

За секунду до катастрофы.

— Леночка, — сюсюкает Жанна Маркова, цепкими бежевыми коготками царапая мою кожу. — Дорогая, Семен Вениаминович был мне, как брат.

Мельком окидываю взглядом. Сухие складки на ее шее несмотря на гору пластических операций моментально режут глаз. Даже черное платье от Диор не спасает. Она вся, как потускневшая от осыпавшейся пудры жемчужная нить на ее шее.

Просто очередная гадюка, которой уже ни за что не скинуть свою старую кожу.

Есть проблемы посерьезнее.

— Мой отец жив и поправляется, — тяну на себя руку, сцеживая яд на озлобленную пергидрольную стерву. — Спасибо, что поинтересовались.

— О, дорогая, просто камень с души, — смеется хрипло, пропуская воздух через прокуренные связки.

Но явно не собирается сдаваться.

— Леночка, прости за вопрос. Но как же вам удалось его вылечить? Ваша семья в таком затруднительном положении. Я понимаю, что такое спрашивать неприлично, но начитаешься слухов и…

Идея пронзает меня в миг, когда от сковавшего Олега напряжения тонкаяткань рубашки до треска натягивается на его спине.

— Жанна Георгиевна, только вам! — взвизгиваю я едва ли не на весь зал, а Олег и Левицкий оборачиваются на мой голос.

Ловлю разгневанную изумрудную волну, затянутую паутиной смятения. Он словно и меня не видит вовсе, полностью сосредоточившись на собеседнике.

И, только когда я, выдрав свою руку из цепких лап квакнувшей от неожиданности Марковой, намертво сжимаю его свисающую вдоль тела ладнонь, отмирает, стискивая мою в ответ.

— Супруг помог, — осторожно поглаживаю плечо Олега, что, поперхнувшись, кашляет. — Без него даже не знаю, Жанна Георгиевна, честное слово. Олег, дорогой, где ты ходишь? Хочу тебя кое с кем познакомить.

Немая сцена растягивается, а звук участившихся вспышек стремительно приближается к нам.

— Супруг? —

Невозмутимо выдерживаю его взгляд. А затем, скорчив самое жалобное выражение, прижимаюсь максимально допустимо близко для подобных мероприятий к кипящему Олегу.

— Дорогой, извини, — состроив самое невинное выражение прижимаю кончики пальцев к губам. — Я не заметила, что вы общались. Простите, мне неловко, правда. Представишь нас?

— Мы знакомы, — усмехается засранец.

— Да? Не припомню, — трясу головой под замедляющееся биение сердца под моей рукой.

— Александр Левицкий, Елена Шершнева, — откуда-то сверху раздаются мирные вибрации голоса Олега, а я бесшумно выдыхаю. — Моя жена.

Глава 42

— Ты видел лицо Левицкого? — весело хихикаю я и крепко хватаюсь за заснеженный локоть задумчивого Олега, чтобы не поскользнуться на покрытой льдом плитке.

— Ты выступила неподражаемо, — уголки губ Олега тянутся в короткой улыбке, но сам он где-то далеко.

Кремлевская набережная в преддверии Нового года ночью особенно красива. Приятный свет фонарей и проезжающих мимо редких автомобилей подсвечивает и без того сияющие башни и переливающимися бликами оседает вместе с крупными снежными хлопьями на ребристую поверхность Москвы реки.

Пузырьки от шампанского, несмотря на мороз и вырывающееся изо рта облачка пара, еще согревают тело и позволяют впитать окружающее великолепие.

Как я раньше не замечала?

Проходя ежедневно по улицам, погруженная в какие-то абсолютно глупые проблемы, я слепо отворачивалась. Меня не привлекали ни виднеющиеся купола, ни размеренный шелест покрышек, что цеплялись шипами за промерзший асфальт.

— Как же красиво, — выдыхаю я и останавливаюсь, облокотившись на холодные массивные перила, что делают передвижение пешеходов безопасным и позволяют спокойно полюбоваться окружающим великолепием.

Волшебный аромат жженой сосны смешивается с морозной свежестью и ласково гладит взволнованные рецепторы.

Олег, стряхивает налипших на волосы белых мух и оглядывается, словно сам видит в первый раз.

— Так я и не смог полюбить Москву, — с сожалением выдавливает он и облокачивается рядом со мной, окружая своим теплом. — Но, да. Красиво очень.

Льну к нему, притягиваясь невидимым магнитом. Раскрасневшуюся щеку колят маленькие льдинки, когда я кладу голову на нежную ткань пальто, обтянувшую его плечо. Момент — и от краткого мига холода не остается и следа.

Только тепло.

Только Олег.

Я не знаю, почему решила прогуляться. После сложного для нас вечера, череды знакомых и внезапно нахлынувших на выходе журналистов, я думала, что Олег откажется. Но он, поколебавшись минуту, сдался.

«Не долго. Замерзнешь».

Олег ошибся. Его слова согревали меня до сих пор.

— А какой город тебе нравится? — спрятав ладони в складке его пальто, я шмыгнула носом. — Ассоциируется с домом может быть?

— Да как-то не задумывался, — пожимает плечами Олег. — Не люблю суету. Что-то маленькое, уютное. Где все друг друга знают, а для того, чтобы попасть на другой конец города достаточно прогуляться пешком.

Завидев очевидно розовый кончик моего носа, он внезапно распахивает пальто и прижимает меня спиной к груди. Заключает в кокон, закрывает от мороза.

Спасает от монстров, которых я и не вижу.

Мой герой.

Мы оба одеты не по погоде, но даже через толстую ткань я ощущаю исходящий от Олега жар. Он просачивается сквозь все слои и нежными волнами, подобно струящемуся шелку платья, расходится по телу.

Кажется, он прав. Я и правда замерзла.

Дрожь пробивается наружу. Поднеся ладони к лицу, дышу на окоченевшие пальцы.

— Все, Лен. Прогулка закончена, — шепчет Олег, пока я судорожно жмусь к нему. — За нами приехали.

— Ну я еще хочу, — канючу, несмотря на смыкающиеся веки.

— Нет. Ты ледышка.

Он приподнимает меня над землей и уже через секунду я млею в прогретом салоне такси бизнес-класса под какую-то знакомую ненавязчивую мелодию. Кожу приятно покалывает, а по шее бегут запоздавшие мурашки.

— Селфи не сделали, — расстроенно бормочу я, уткнувшись носом в плечо приобнимающего меня Олега. — В ленту не выложить, конечно, но хотя бы в историю. И вид панорамой. Да, — рассуждаю я, представляя картинки без фильтров, что накрепко прилипли к сетчатке. — Совсем соцсети забросила.

— Селфи? — заторможенно переспрашивает Олег, а я киваю, подавив зевок.

— Да, — поясняю, как умственно отсталому. — У нас ни одной фотографии нет.

— После сегодняшних заявлений, поверь, завтра они посыпятся и из чайника, — улыбаясь, хрипло шепчет Олег и сильнее притягивает меня к себе.

Его пальцы порывисто путаются в моих волосах, а дыхание согревает лоб. На виске замирает поцелуй. Легкий и нежный до щекотки под ребрами. Невесомый, как мягкий пух, что осыпается на лицо, купая обмороженную кожу во внезапной ласке.

Хочу поймать его. Выгибаю шею, тянусь, как за самым желанным нектаром, но Олег не дает. Укладывает голову на груди и прижимает подбородком.

Дышит как-то иначе. Будто кто-то снял блок, а легкие наконец могут расправится наполную.

И мне тоже становится легче.

— Жадина, — шутливо бурчу я сквозь пробивающуюся улыбку. — Опять тебе можно, а мне нельзя.

— Лен, — переливы его голоса сияют ярче светящихся за окном фонарей. — Просто помолчи.

— Не могу. Я так усну, — мурлычу и трусь о его размеренно вздымающуюся грудь.

— Спи, — сипло хрипит Олег.

Щеку щекочут волосы, а горячее дыхание лавиной врывается в голову вместе с кипящими кровь словами:

— Скажешь слово, и я продолжу активное лечение здесь.

Естественно, мне моментально хочется ответить. Дерзко. Вкусно. Маняще. Чтобы проверить, насколько Олег серьезен в своих угрозах. От вырисовывающихся сцен низ живота наливается кровью, а взгляд то и дело косит на навигатор.

Долго там еще ехать?

С трудом торможу разбушевавшуюся фантазию.

Вряд ли для Олега с репутацией абсолютно кристальной полезно прогреметь в СМИ, как скандальная звезда.

— Люблю тебя, — едва слышно прорывается сквозь плотный туман мыслей звенящий шепот Олега. — Моя маленькая принцесса.

Липкий пот прошибает спину. Злосчастные татуировки скачут перед глазами, приподнимая лавину страхов, что, как казалось, были надежно погребены.

Я ошибалась. Дело не в том, что я не знаю Олега. Сегодня я поняла — Олег для меня открытая книга. Каждое движение, жест, даже дыхание — я знаю про него абсолютно все. Оказалось что для того, чтобы любить, вполне достаточно.

Я хочу ему ответить. Сказать, как много он для меня значит. Потому что чувствую так же.

Сейчас.

Но что будет, если не всегда? Если его чувства остынут, мне будет так же плохо, как было ему? А что будет с ним, если остынут мои?

Никто не может быть уверен. Невозможно заглянуть в будущее или изменить прошлое.

Я понимаю, но…

Я сама хотела узнать о прошлом Олега, а теперь стала его заложницей.

Потому что после всего пережитого, после потери малыша, любовь к которому так быстро расцвела в моей душе, после того,

Как бы громко не звучало, как бы картинно и банально не слышалось, но сейчас я уверена, потому что чувствую.

Ценой следующей ошибки станет жизнь одного из нас.

К счастью, похоже я знаю, что нужно сделать.

Поэтому, вопреки рвущимся наружу словам, я тихонько смеживаю веки и делаю вид, что крепко сплю под гул дребезжащего в груди сердца.

Глава 43

— Какая у тебя группа крови?

Вопрос, зудящий третий день в обеспокоенном после приема у гинеколога мозге, слетает с языка подобно ускользнувший из рук расчески и валится на керамическую плитку, оставляя за собой гулкое эхо.

«Еще пара месяцев и вполне можем планировать беременность ».

Радостная казалось бы новость. Только от «бы» меня скоро начнет тошнить.

Новый врач, новая клиника. Тоже платная, но ее я выбирала сама долго и очень тщательно. Пришлось использовать карту, врученную мне Олегом, и записать сумму, чтобы вернуть впоследствии.

Я совсем не против общего семейного бюджета. После.

Когда Олег поймет, что нужен мне совсем не из-за денег.

«А какой риск, что снова ничего не получится? »

«Вы уже консультировались по конфликту резуса и групп крови? Не вижу в вашей карте…».

Ошибка. Глупая и непоправимая. Одна из череды тех, что привели к смерти нашего ребенка.

Как не странно, я не злилась. Прошлое уже случилось, а от моих истерик ничего не изменится. Дже профессоры с многолетним опытом за спиной их совершают. Будь я в больнице, наверняка все поняли бы, что произошло. Да и рано или поздно обнаружили, что не проверили вероятный конфликт.

Было достаточно очевидных симптомов, чтобы искать неочевидные. Кто же знал, что бояться нужно не анемии, а того, что мы с Олегом можем оказаться не совместимыми.

На клеточном уровне.

Наколов на вилку с двумя зубцами несчастную креветку, я старательно делаю вид, что так и задумывала. Только вот резиновый белок совершенно не жуется, несмотря на новые виниры, коими я обзавелась сразу после Нового года.

Сразу после того, как Воробьев сообщил мне о намерении сделать очень романтичное предложение руки и сердца моей лучшей подруге в горячо любимых ими обоими горах.

Вернее, внезапно позвонил с вопросом о размере кольца, ибо мать Кати относилась к нему все еще достаточно предвзято.

Было бы за что.

В небольшом уютном ресторанчике на Таганке мы провожали последний день Новогодних праздников, за которые Олег, честно говоря, и дома практически не появлялся. Ибо Александр Самуилович, воспользовавшись отсутствием сына, натравил на Олега и фирму отца целую команду юристов, требуя передать обязанности генерального директора в его руки. Поэтому вместо полноценного семейного отдыха, я проводила время с Лазаревым, по одному показывая ему когда-то запечатленные рисунки Кирюши или часами торчала в больнице у кровати отца.

И если Лазарев, хоть и со скрипом, шел на поправку, состояние отца не двигалось с мертвой точки.

При мысле о папе в груди тоскливо засосало, а есть перехотелось вовсе.

— Третья отрицательная, — спокойно отвечает Олег и вырывает из вороха ставших постоянными тревог. — Зачем тебе?

По напряженному лицу и отсутствующему взгляду видно — Олег все еще не здесь, а где-то под горой семикратно выросшей за последние дни ответственности. Изумрудный взор подернут серой дымкой, а зрачки, больше похожие на игольные черные проколы на бархатной бумаге, устремлены сквозь меня.

Хорошо.

Иначе бы от него точно не укрылся мой разочарованный вздох, сорвавшийся с губ мгновенье назад.

Значит доктор права. Конфликт и резусов, и групп.

Чудо, что мы смогли зачать.

— Да так, — как можно более равнодушно отмахиваюсь.

Не зная, куда деть зазудевшие ладони, рассеянно поправляя сбившееся плечико расшитого пайетками кремового платья мини с длинным рукавом из последней коллекции жутко понравившегося мне начинающего отечественного дизайнера. Стоило оно в сравнении обычной тряпки от кутюр в разы дешевле, но не уступало ни в качестве, ни во внешнем виде.

— Катаешься ночами, вдруг что, — снимаю невидимую пылинку с переливающихся блестяшек и устраиваю дрожащие пальцы на коленях. — Ты же в курсе, что если с тобой что-то случится, я твой первый и ближайший родственник?

— И в тюрьму, и в реанимацию, — наконец, улыбается Олег, а я не могу сдержать ответное движение губ, реагирующих на охватившее тело тепло.

Мелкие мурашки трогают линию роста волос на шее и расплываются дальше, когда Олег фокусируется на мне.

— Именно, — хитро прищурившись я. — А у меня какая, знаешь?

— Первая положительная, — зеркалит мое выражение лица в точности. — Не подловила?

— Ты просто невыносим, Шершнев, — недовольно фыркаю я и обиженно надуваю щеки, радуясь про себя, что разговор перескочил опасный момент. — Ты в курсе, что нельзя следить за людьми? Это преследование между прочим.

— Ну так подай на меня в суд, — игриво подмигивает Олег, натягивая невидимые ниточки внутри меня до предела.

Возбуждение поддается на провокацию моментально, а воображение ему подыгрывает. Только вот в фантазии наказывают меня. Серебристый блеск наручников в слабом свете от редких танцующих огней, жар, пробирающий до кончиков пальцев, холодный шелк белья и доводящий до экстаза аромат жженой сосны.

— Еще не хватало время тратить, — зыркаю, а сама касаюсь языком потрескавшихся от сухости пылающих губ. — Олег, я выхожу на работу.

— Зачем? — Олег приподнимает брови.

Спокойно. Уверенно. Но я вижу в потрескавшихся вмиг изумрудах тень Олега, что, казалось, испарился после потери ребенка. И этот Олег рвется наружу, чтобы запереть меня в ледянном и безжизненном замке Дракулы.

— У меня проекты, — осторожно, но с нажимом говорю, наблюдая за тем, как расползаются черные борозды рядом с вмиг расширившимеся зрачками. — Паша зовет обратно. Я не привыкла бездельничать.

— Тебе денег мало? — моментально влетает звонкой пощечиной мне в лицо.

Я с трудом сглатываю присохшую к горлу слюну и шумно втягиваю воздух. Он лишь подтверждает мою правоту.

Пока Олег не увидит, что у меня нет других причин оставаться с ним, кроме как любовь — он не поверит никаким словам.

И я не поверю.

Я должна стать независима от него.

Если наши чувства переживут сепарацию, и мы останемся вместе — значит все по настоящему.

— Я хочу работать, и я буду работать, Шершнев, — шиплю я, задевая языком острые зубы. — Я твоя жена, а не собственность.

— Да что ты говоришь, — зло усмехается Олег и резко поднимается с места.

Внутри меня все покрывается льдом, когда твердые пальцы до судорожного писка боли сжимают мое запястье.

— О,

Глава 44

Незнакомый мужчина немного старше средних лет, в деловом сером костюме тройке поправляет явно непривычный для него галстук. Удивительно теплые ореховых глаза как и платиновые волосы создают невероятное сходство между ним и Воробьевым, которого к своему стыду я вижу чаще собственной подруги. Резкий, но приятный древесный аромат с мускусными нотами щекочет ноздри и уверенной, успокаивающей волной проходится по телу.

— Все в порядке?

К удивлению, его приветливая улыбка не меркнет в момент, когда взор незнакомца скользит по нам и останавливается на на моей чудом не посиневшей руке.

— Благодарю, дорогой. Не стоит беспокоиться, мне уже лучше, — фальшиво давлю сквозь скрипящие от каждого слова зубы застывшему Олегу и кошусь на незнакомца. — Право, можешь отпустить.

Раздражение и злость разогретые Олегом еще бурлят во мне, подобно ведьминскому зелью в огромном котле. Я вижу опасно возвышающиеся над поверхности пузырьки и трачу все усилия на то, чтобы не дать им взорваться.

Мы разберемся позже. Не налюдях.

— Алексей Львович, какая встреча, — перекошенное от ярости лицо разъяренного зверя испаряется, а взамен появляется отлично изученная мною маска уравновешенности.

Только на сей раз столько быстрая смена не проходит для меня без последствий.

Когда сковывающая меня ладонь испаряется и мужчины приветствуют друг друга, я не могу удержаться от желания стереть мерзкое ощущение со своего запястья.

«Тебе денег мало?»

Снова, как дешевой шлюхе на трассе, швыряет в лицо, принижает, показывает место. В животе будто стая слизней борются за первенство у моего пищевода, вызывая желание поскорее скрыться в уборной и не находиться рядом с человеком, которого я люблю.

Разве так бывает?

Пробормотав что-то светское про душноту и тошноту, с грацией львицы и вежливой улыбкой на автомате лечу в уборную. Изумрудный взор прожигает лопатки, цепляет позвоночник, а на шее вновь сжимается удавка, не дававшая мне спокойно жить и дышать столько времени.

Только когда дверь за мной хлопает и отзывается щелчком замка, а в нос бьет приятная ненавязчивая цветочная композиция стерильного, подобно операционной, туалета, я позволяю себе расслабиться.

Спину прошибает пот, отчего тонкая ткань моментально липнет к воспаленной коже, вызывая невыносимый зуд. Тянусь к молнии и сдираю с себя ставшее ненавистным платье.

Мне нужно немного воздуха.

Пайетки шуршат о плитку. Включив воду на масимальную мощность, я набираю полные ладони и плещу на шею. Холодный поток охлаждает, пока я растираю спасительную влагу везде, где могу дотянуться, мысленно благодаря архитекторов за столь широкие кабинки, оборудованные раковиной.

Измученное запястье щиплет и я невольно смотрю на него. Отпечаток руки Олега пересекают красные царапины от застежки тонкого золотого браслета.

Не долго же продержался.

Не дал сказать и слова. Объясниться. Услышал то, чего ему достаточно и вспыхнул. Мгновенно скинул личину и перевернулся оборотнем вместе прекрасного принца.

Разве это любовь?

Замираю у зеркала. Глаза лихорадочно блестят, но и капли слез не вытекло за пределы тщательно накрашенных век. Губы непроизвольно кривятся, а из груди рвется нервный смешок.

Идеальная, черт возьми, кукла.

Дорогая кукла.

Которую он купил.

Которую можно приласкать, когда хочется, а когда нет настроения — швырнуть в стену. Размять в руках до хруста даже не думая о том, что внутри пластика тоже бьется сердце.

Или нажать на живот, чтобы услышать записанное:«Я тебя люблю».

Собственный план моментально становится диким. Зачем стараться? Сколько времени пройдет, пока у него откроются глаза?

Что останется от нас?

Шуршание его подошв от пол я узнаю из тысячи. Сейчас каждый шаг отбивается в кровоточащем сердце. Я вздрагиваю, когда безуспешно дергает за ручку.

Предварительно убедившись, что никого нет.

— Лен, — голос пропитанный виной доносится через тонкую щель.

Зажмуриваюсь от приятного ощущения. Словно по голове погладили.

Пнули. А после — погладили.

— Я говорила, чтобы ты не смел ко мне прикасаться? — хриплю и сползаю на пол, устроившись на собственном платье.

— Лен…

— Говорила?! — рявкаю я и до дрожи сжимаю трясущиеся веки.

Он ничего не сделал. Ничего такого. Как и в прошлый раз. Ничего такого…

Только от мантры не легче. Наоборот.

Я словно зачитываю знакомые строки, мелькающие со стороны жертв настоящего абьюза. Не таких, как я, или тех, кто спустя двадцать лет вспомнили о том, что оказывается в бородатом году над ними издевались.

А настоящих. С проломленными черепами, поломанными конечностями. Или тех, кто лежал на кладбище.

Грубая демонстрация физического превосходства надо мной — последнее, что я собираюсь терпеть. Тварь лучше душить в зародыше.

Олег не тронул бы меня и пальцем…

Но саднящее запястье намекает, что все не так.

Такого никогда не было в моем доме.

Но я почему-то безумно боюсь стать одной из тех богатых дам, старательно смазывающих синяки тональником и вешающих очередной подарок, преподнесенный в качестве извинений. Их мужья клялись, что любят их всей душой и несли весь мир к их ногам.

В золотом обществе за закрытыми накрепко дверями, к сожалению, сильные мужчины, унижающие зависящих от них женщин — не редкость.

В нашем доме не будет такого. Никогда.

— Да, — болезненно выдыхает Олег, а я на автомате киваю. — Я не хотел причинить тебе боль. Только увести отсюда. Не рассчитал силу.

— Но причинил, — безаппеляционно выдаю и тянусь за бумажным полотенцем. — В приличном обществе, когда девушку хотят«увести»,подают руку, а не тянут ее, как козу за поводок.

— Я буду осторожнее, — медленно скрипит Олег под мою одобрительную улыбку, которую никак не увидит. — Обещаю. Поедем домой, обсудим твою работу?

— Вот так нужно сразу делать, Шершнев, — хмыкаю я, промакивая остатки влаги с остывшего тела и тянусь к платью. — Не усложняй мне задачу, и так не просто.

— Какую задачу? — недоуменно трясет головой Олег, когда я, распахиваю дверь уже облаченная в платье.

— Сделать нашу семью настоящей и счастливой, разумеется, — ослепительно улыбнувшись, я щелкаю растерявшегося Олега по носу и запихиваю подальше рвущиеся наружу обвинения. — Поехали домой. Нам многое нужно успеть обсудить, пока твоя работа вновь не порушила все мои планы.

Глава 45

—...До сих пор поверить не могу, — радужными колокольчика в воздухе зависает смех Кати. — Мы с Сережей женимся!

Подруга вытягивает вверх руку, устроив голову на моем плече. Свежий аромат зеленых яблок гладит засыпающие в приглушенном свете рецепторы, а густая россыпь крошечных бриллиантов, похожих на капельки росы, переливается в свете искусственного камина, который совершенно недавно появился в нашей с Олегом гостинной, прямо под широкой плазмой.

С удовольствием отмечаю, что Кате все это идет:

Улыбаюсь от исходящего от нее тепла.

Все таки идея устроить маленькие посиделки именно у нас дома оказалась весьма удачной. Никто не обрывает телефон в поисках меня, не сопит недовольно в трубку. И уж тем более не рычит недовольно, по возвращению домой.

После выхода на работу, Олег стал слишком ревностно относиться к любой моей свободной минуте. Поездки в больницу к Лазареву без него, как раньше, то и дело заканчивались скандалом, мои походы в кафе с Катей и вовсе проходили чуть ли не по часам. Благо, что работаю я преимущественно удаленно. Иначе бы цербер, в которого превратился Олег, просто уничтожил все вокруг.

Массаж, шопинг, маникюр, стилист, косметолог, гинеколог, поездки к родителям… Все шло едва ли не по предварительно согласованному времени в строго установленные слоты. Любое нарушение заданного параметра выводило Олега из себя. Чего он, конечно, старался не показывать. Абсолютно не успешно.

Он реагировал так, как я и предполагала. Остро и болезненно.

«Я не понимаю, как твоя блажь и гулянки помогут осчастливить нашу семью».

Его пронизанные змеиным шипением слова из разговора двухмесячной давности всплывают ядовитым туманом в памяти, словно еще вчера мы сидели на этом самом диване и обсуждали выход н работу.

Именно ее Олег с легкой руки обозвал блажью, а гулянками — необходимые для любой женщины вещи.

«Я не могу вечно сидеть дома…».

«Так ты и не сидишь, Лен. У тебя полно времени на салоны и друзей, пока я занят. Достаточно просто не занимать его работой — и вопросы сразу исчезнут».

«…И на твоей шее».

«Лен, я в состоянии нас обеспечивать…».

«…И попрекать меня деньгами каждый раз, когда тебе что-то не нравится?»

Очень долгий и сложный разговор ходил по кругу и каждый раз забредал в тупик. Олег, несмотря на заявленную открытость, никак не желал двигаться с мертвой точки. При этом строил самое невинное выражение и ждал аргументов. Но ему не подходил ни один: ни то, что я стану скучной и тупой, и быстро ему надоем, ни то, что у него есть общение с другими людьми, а у меня нет.

«Я. Хочу. Самореализовываться».

«Нет».

«То есть о доверии между нами можно забыть?».

Единственное, что зацепило Олега тогда. На моих словах наш разговор подошел к концу, а на следующий день хмурый, как затянутое тучами небо, вез меня в офис для переговоров, на которые вызвал Паша.

— … когда у тебя будет свадьба, — улавливаю голос Кати и выныриваю из потока воспоминаний, — я тоже с тобой поеду за платьем. Идет?

Как хорошо, что Катю никогда не интересовали такие мелочи, как то, что про ее друзей и знакомых пишут в прессе. Ибо общественность еще долго сотрясало от новости, что завидный холостяк Олег Шершнев женился.

— А когда мы решили ехать за платьем? — уточняю, мысленно цепляясь за ставший моим постоянным спутником календарь.

— Как? Завтра и начнем, пока выходные. Хорошо?

Катя приподнимает голову, и огромные глаза, как у олененка, умоляюще смотрят на меня.

— Воробьева, понимаешь, на завтра у нас уже планы, — пространственно отвечаю, давясь собственной ложью.

Просто не хочу расстраивать Олега.

И меня разрывает. От желания провести день с ними обоими. Что невозможно с учетом его замкнутости и собственничества.

— Просто у меня с понедельника новый ученик сложный. Хотелось бы каких-нибудь положительных эмоций, — тянет и рассеянно теребит в руках пустую посуду.

— У нас на платье еще целых три месяца, — рассеянно тереблю темную макушку. — Давай так. Подойдем к вопросу профессионально. Я отберу нескольких стилистов, покажу тебе их работы, а ты выберешь, кто из них поможет оформить и свадьбу, и твой образ. А дальше все сделаем вместе. Как идея?

— Звучит клево, — сияет новой улыбкой, а я ставлю мысленную задачу в список дел заняться зубами.

Да, мне от природы повезло больше, чем остальным, но последнее время я так часто ими скриплю, сдерживая недовольство, что эмаль скоро попросту сотрется.

— Я знаю, что вы с Олегом поженились, — потупив взгляд, шепчет подруга, а я вздрагиваю. — Я не обижаюсь. Правда. Знаю, что свадьбы не было. Могу только догадываться, почему так.

— Лазарев рассказал? — сглотнув горькую слюну, пристально смотрю на подругу. — Ты обещала его не трогать. Кать, я понимаю, что в твоей голове уже давно все перевернулось, но он еще лечится. Трудно, но весьма успешно. Он сам с тобой свяжется, когда будет готов.

— Нет, нет, — отрицательно машет головой, а я облегченно вздыхаю. — Честно. Мне Сережа рассказал. И про папу твоего тоже рассказал. Я только хочу сказать, — Катя запинается и тяжело сглатывает, а ее брови обеспокоенно скользят на переносицу. — Не пойми неправильно, ладно?

— Ты меня пугаешь. У тебя температуры нет? — пытаюсь отшучиваться, но выражение лица Кати слишком серьезное.

И решительное.

Она теребит край пледа и, оглянувшись на входную дверь, прикусывает кончик языка. В груди бурлят нехорошие подозрения, но я терпеливо жду, когда подруга выложит все, что крутится в ее голове.

— Если тебе помощь нужна, финансовая, чтобы разобраться со сложившейся ситуацией с Олегом, я могу попросить Сережу, — выдает, наконец, высоко задрав подбородок. — Только скажи, и цербер исчезнет из твоей жизни навсегда. В конце концов, сходи к Жене. Он не откажет тебе. Никогда бы не отказал…

— Успокойся, — обрываю ее я и хватаю за руку.

Тонкие пальчики дрожат, а ноготки впиваются в ладонь. Катя приходит в себя лишь тогда, когда замечает, что я осторожно поглаживаю светлую кожу запястий с голубыми полосками вен.

— У меня правда все сложно, но я надеюсь, что мы справимся.

— Просто я точно поступила бы так же, — выдает и хлюпает носом, а я замечаю, как дрожат густые натуральные ресницы. — Если бы с мамой что-то случилось…

Она всхлипывает снова и прижимает ладони к лицу. Радостная громкая музыка титров из колонок разносится по комнате, пока я прижимаю к себе рыдающую подругу.

— Нет, Воробьева, никуда не годится. Что я жениху твоему расскажу? Разревелась из-за моего фиктивного брака? Ну-ка быстро дуй в ванную, умывайся. Пойду тебя провожать.

— Вместе проводим, — внезапно раздается из-за спины раскатистый бас, а мы обе взвизгиваем от неожиданности. — Ванна под лестницей.

Глава 46

В полумраке гостинной лицо Олега невозможно разглядеть. Он стоит, скрывшись за спинкой дивана,

Я торопливо выползаю из-под пледа и, подняв чашку и пустые бокалы, замираю перед Олегом. Он загораживает проход. И хотя вокруг полно места, я словно врезаюсь в невидимую стену его запаха.

От одежды Олега веет холодом. Март только наступил, поэтому морозы все еще ощутимы. Безбожно сваливаю все на них и распахнутое пальто.

Ведь в таком шуме просто невозможно что-то расслышать.

Только колени все равно дрожат, как перед экзаменом. Мой строгий преподаватель смотрит сверху вниз, а я уменьшаюсь в размерах под ничего не выражающим взглядом.

— Ты устал, наверное, — переминаюсь с ноги на ногу. — Тут всего пара домов…

Неповторимый аромат роз сорта Полар Старт бьет в нос, а перед глазами появляется огромный букет кипельно-белых цветов. Стебли совсем не длинные, но охапка настолько внушительная, что я не понимаю, как Олег держит букет одной рукой.

— Какие красивые, — не удержавшись, восхищенно с предыханием выпаливаю и таращусь на свежие бутоны.

Пальцы так и тянутся погладить нежные лепестки, ощутить их бархатистость. Пройтись по зеленым листочкам и погрузится в их мягкость. Спасибо, что руки заняты.

Я знаю, что они и так будут радовать красотой не долго. Прихотливый сорт. Сложен в содержании. Только привыкнешь к их идеальной белизне, как не получающие должного питания шапки печально опускают головы и засыхают, оторванные от земли.

— Я бы забрал у тебя посуду, но во второй руке букет для твоей подруги, — улыбается Олег и, прищурившись, остро чмокает меня в щеку. — Будет здорово, если ты избавишься от лишнего и поможешь с цветами.

— Ой!

Отмираю и, кинув последний восхищенный взор на роскошный букет, лечу к кухонному гарнитуру. Тарелка и бокалы улетают в посудомойцу со скоростью света. С вазой выходит сложнее. Мы, похоже, возимся целую вечность, но Катя никак не возвращается.

Звук бегущей воды все еще доносится из-под лестницы, когда, с трудом запихав цветы в стеклянную тару, больше похожую на аквариум, я устраиваю ее на комоде у телевизора.

Катин милый букет из розовых орхидей с красным антуриумом я на всякий случай тоже ставлю в воду. Мало ли, что там случилось. Катя убегала торопливо, красная как рак.

Да и я хороша.

Пошутила, блин, на свою голову.

Что теперь накрутит подруга и представить страшно. А я ведь просто хотела ее немного отвлечь.

— Знал бы, что тебе понравится больше этот — подарил его, — горячий шепот обжигает мочку.

Понимаю, что минуты две наглаживаю прозрачную слюду, защищающую букет подруги от вероятно мороза. Даже от раковины не отошла — так и стою, уставившись в розовый фон, погрузившись в свои мысли.

— Нет, ты что! Ты же знаешь, что холодный белый я люблю больше…

— Знаю, — звучит со снисходительным выдохом. — Не то, чтобы я ожидал какой-нибудь реакции, — тянет Олег и проводит пальцами по щеке, смахивая назад волосы.

— Мне очень понравились цветы, — мурлычу, с удовольствием откинув назад голову. — Правда. Я как-то не ожидала, если честно.

Потому что снова ждала разборок.

С Олегом не бывает по другому. Не жизнь, а путешествие по минному полю. Неловкое слово, движение, действие — сжимаешься и ждешь взрыв. Иногда он проходит где-то далеко. А иногда совсем близко, откидывая на сотню шагов назад волной и терзая кривыми осколками.

Что же будет, когда рванет прямо под ногой?

Неприятная мысль колется. Кривой ржавой иглой она вдалбливается в сердце, оставляя неосторожную рваную гематому.

Убегаю от разрушающего ощущения. Жмусь ближе к спасительному теплу.

Большие руки поглаживают талию до волнующих мурашек, а шею царапает двухдневная щетина. Совсем мягко, без жесткости. Но достаточно возбуждающе, чтобы прогнать мрачную тень накатившего волнения.

Мы справимся.

Меж тем, Олег устраивает голову на моем плече и прижимает спиной к твердой груди.

— О чем задумалась моя принцесса?

— Пытаюсь понять, где же ты так накосячил, что притащил домой самый совершенный в моей жизни букет.

Олег смеется, а я скептически задираю бровь, словно он может видеть мое недовольство.

— Что ржешь, Шершнев? Секретаршу завел себе новенькую?

— Будешь так вкусно ревновать, — довольно сопит в ухо Олег, зубами прихватывая нежный хрящик. — Заведу сразу трех. Нет, десять. Чтобы по две на день. И не повторялись.

— Я тебе заведу, — фырчу и недовольно ерзаю, пытаясь избавиться от объятий, а Олег раскатится смеется и только прижимает ближе. — Я тебе заведу, Шершнев. Слышишь меня? Увиливает он от вопросов…

— Нет, я никого не нанимал, Елена Семеновна, — как довольный кот трется о макушку.

— Фирму что ли продал? — притворно ахаю, а Олег хмыкает мне в волосы.

— Конечно нет. Лазарев выйдет из больницы скоро, Семен Вениаминович придет в себя.

— Я чувствую запах косяка, Шершнев! — строго ударяю пальцем по столу. — Выкладывай немедленно, в честь чего такая щедрость?

Широкие ладони скользят по бедрам, а через мгновение я уже сижу на отлично изученной столешнице. Лицом к Олегу.

Глава 47

Вижу, как острый кончик языка скользит и исчезает за зубами. Темные изумруды переливаются лихорадочным одержимым блеском, а радужки расширены до предела.

Так, что я на секунду вспоминаю тревожное:

«Бывших наркоманов не бывает».

Правда, на сей раз речь идет совершенно о другом наркотике.

— Оле-ег? — медленно протягиваю я.

Густой туман слетает с его глаз и вздох облегчения сам вырывается из легких.

Слишком рано. Плечо сминают жесткие пальцы, пока вторая рука Олега тянет волосы, собранные в хвост. Запрокидывает голову до хруста позвонков. Приближается вплотную, окатывая волной парфюма.

Желание и страх смешиваются в горячий коктейль и фонтаном бьют вниз живота. Я тянусь сократить жалкие миллиметры между нашими губами, но Олег держит крепко, только что периодически успокаивающе массируя затылок.

— Знаю, что достал тебя контролем, — его гортань судорожно дергается, а я недоуменно округляю глаза. — Хочу сказать, что так дальше не будет, но врать не могу. Тебе.

— Оригинальное извинение, — усмехаюсь, сузив глаза. — «Прости, дорогая, но я продолжу вести себя, как абьюзер, а не твой любимый мужчина?»

Вижу, как в изумрудных омутах дергаются блики. Подобно солнечным зайчим, они судорожно скачут по гладкой поверхности, пока не исчезают в истеричной пульсации угольных зрачков.

Олег слышал.

Я не хотела ничего говорить, пока ситуация не изменится. Потому что одной любви для счастья не достаточно. Слова вырвались сами, гораздо раньше отведенного им времени.

«Просто поверь мне», — тарабанит выживший из ума дятел в черепной коробке.

Воздух болезненно застревает в груди и разогревает легкие до критической температуры. Нервы вытягиваются

И болезненно скрипят, когда Олег, погруженный в свои мысли, отрицательно машет головой. Один раз, словно стряхивает надоедливое наваждение. Мираж в пустыне.

Если долго кричать «волки»…

Буря в его глазах успокаивается, а все блики света поглощают обсидиановые зрачки.

— Я такой, Лен, — хмыкает и очерчивает пальцами выступающую скулу. — Ты знаешь.

— Не правда, — протестующе отклоняюсь и перехватываю горячую ладонь.

Мой голос почти не слышно. Он переполнен волнением, что жалит кончик языка. Сковывает голосовые связки невидимыми нитями.

— Ты добрый, нежный и чуткий, — шепчу в отрешенное лицо, надеясь быть услышанной. — Веселый, вредный и легкий, Олег. Иногда до ужаса душный, всегда очаровательно напористый и целеустремленный. Именно в такого тебя я влюбилась много лет назад. Ты не тиран.

— Конечно-о, — тянет Олег, а остаток кислорода рывком выходит из легких.

Ничего не «конечно». Я морщусь, потому что мутная влага жжет уставшие веки. Нежное касание к моей коже сменяется рывком. Жесткие пальцы сжимают подбородок и тянут вверх, а я только сильнее смыкаю веки.

— Лена, я буду контролировать, запирать, не пускать, требовать, — плюет в лицо, пока я кусаю истерзанные изнутри щеки. — Ни черта не работает твоя терапия. Я живу в аду наблюдая за тем, как ты отдаляешься. И чем ты дальше — тем я злее.

— Давай не будем столь категоричны…

— Я без ума от тебя, — горькая усмешка сквозит в голосе, а большой палец цепляет мою губу. — Мне кишки выворачивает, когда я думаю, что все кончится.

— Олег… — предпринимаю новую попытку остановить несущийся не туда поток, но безуспешно.

— Без чувств не получается, любимая. Сам просил, знаю, — горячей лоб соприкасается с моим.

Он покрыт испариной. Тревожной, прохладной. По-моему Олег дрожит. Или я. Не разобрать. Сердце гулко бьет в ребра, открывая сосущую черную дыру в никуда.

Его пальцы с силой сжимаются на бедрах, а я испуганно замираю. На короткую секунду мне кажется, что он и правда меня раздавит. Но проходит целых пять минут, и я все еще цела.

— Олег, — шепчу, цепляясь за короткие волосы. Трусь носом о его щеку, успокаивающе поглаживую. — Ну не умею я так жить, ты знаешь. Я не могу отказаться от своей жизни ради твоей. Мне похоронить себя в этих стенах?

— Отлично. Жить со мной равно «похоронить» себя, — яростно рычит, а я едва удерживаю тонкую нить спокойствия.

— Ты меня не слышишь.

— Да неужели, — зло скрипит зубами.

— Тебе самому приятно думать, что я здесь только потому что у тебя сила? — вскрикиваю, предпринимая последнюю попытку. — Ты какого обо мне мнения, Олег?

— Какого заслужила, — яростно выплевывает в лицо, выбивая едва образовавшуюся под ногами почву.

Хватаю ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. Вибрация струн достигает предела. Огненная пощечина обжигает ладонь и звоном отражается от высоких стен в повисшей тишине.

Меня трясет. Губы дрожат, а из уголков глаз выкатываются слезы поражения.

У нас никогда ничего не получится.

— Лен, поздно уже. Я пойду домой, наверное, — тихонько раздается из центра гостинной.

Мы синхронно смотрим в сторону побледневшей Кати. Она мнется посреди комнаты, отводит взгляд, пока я спрыгиваю на пол и обхожу замершего Олега.

Краем глаза вижу, как он трет пораженную кожу.

— Я провожу тебя, — улыбаюсь и утираю выступившие слезы. — Одевайся. Цветы не забудь, Олег Константинович сегодня решил нам сделать приятное.

— Спасибо, — бормочет она, а Олег рассеянно кивает.

Глава 48

— Он занимается? — Лазарев придирчиво разглядывает новый рисунок.

Его взгляд цепляется за каждую деталь. Бровь сведены, а губы плотно сжаты, несмотря на выступающие на щеках ямочки. Потому что это особенный рисунок.

Сегодня я принесла Лазареву бумагу. Попросила Кирюшу нарисовать папу, когда мы с Олегом поехали к Ане. Помогать упаковывать вещи. Она нашла какой-то очень крутой денежный проект и теперь переехала в съемную квартиру.

Что оказалось крайне прекрасным моментом для меня с Олегом в связи с нашими напряженными отношениями.

Хотя последние две недели прошли достаточно тихо, меня не покидало чувство приближающегося грома. Похожий на грозовое облако Олег рисковал взорваться в любой момент. Может быть поэтому я отказалась от оффлайн проектов в пользу удаленных и значительно разгрузила свой график.

И именно из-за этого, узнав о переезде, чуть ли не вытолкала его из дома к Ане. Если с его дурной головой кто-то и мог помочь разобраться, то только боевая подруга. Я специально отправила их вниз одних с вещами, ну и решила убить двух зайцев сразу.

Кирюша не долго сопротивлялся, хоть и строил серьезную мордочку, подобно своему отцу сейчас. Воспользовавшись суматохой, он принялся за дело, а после сразу протянул мне бережно сложенный лист.

«Фкажи, фто я его жду».

— Сейчас нет, — пожимаю плечами, на автомате перебирая отросшие пряди на затылке Лазарева.

— Нужно, — кивает мыслям, разглаживая теплую пастель по белоснежной странице. — Видишь, какие штрихи? Уверенные, четкие, без нажима. Ему всего четыре, а рука уже набита. Никаких рваных полос или грязи. Материал выбрал сложный, но не наляпал нигде. У Кирюши талант.

— Вот сам с ним и будешь заниматься.

— Меня не достаточно, — грустно улыбается, растирая между пальцев налипший желтый пигмент, и откладывает рисунок в сторону. — Я же самоучка. Сам половины не знаю.

— Все ты знаешь, мажорчик, не прибедняйся, — шутливо толкаю в плечо. — Помню, в садике еще мозг весь выносил своими кипами с вырезками из журналов. Ты читать по-моему тогда научился раньше всех только для того, чтобы живопись изучать.

— Ну тогда меня мама учила…

— А Кирюшу научит папа.

Тянусь забрать расправленный в стороне лист, но Лазарев не дает. Перехватывает руку и нервно сжимает. Я дергаюсь от непривычного резкого движения и кошусь на лежащую рядом тревожную кнопку. Пальцы сковывают сильнее, и мой взгляд в панике пересекается с его. Замираю.

Аквамариновые омуты, ясные, как-никогда, наполнены неподдельным страхом. Он морщится, но не отводит взгляд, а я с облегчением выдыхаю.

— Ты думаешь, я справлюсь? — шепчет Лазарев.

Если бы ты знал, как сейчас похож на собственного сына.

Замерший, нерешительный. Перед чем-то желанным, но таким пугающе неизвестным. Уязвимый, но при этом сильный, как никогда.

— Я не знаю, как быть хорошим отцом, — нервно улыбается, пока я успокаивающе глажу трясущиеся пальцы. — Понятия не имею, как выглядят здоровые родительские отношения. Я же искалечу ему психику. Если уже не искалечил.

Он отпускает мою руку. Трет лоб до красноты. Чешет щеки. Движения хаотичные и нервные. Его страх очень знаком.

Поэтому я хватаю его лицо и заставляю смотреть на меня.

— Лазарев. Ты не станешь таким,

— Но я же его люблю. Даже таким, — шепчет едва слышно и нервно тянет губы. — Разве это не значит, что я подсознательно одобряю его действия?

— Это значит лишь то, что ты, Лазарев, светлый и добрый человек. И то, что твоей любви хватает и на такую гниду, как твой папаша.

— Видеть бы мне ситуацию твоими глазами, — вздыхает он, пока я осторожно поглаживая его лицо.

Убираю золотистые кудри. Думаю, что ему обязательно нужно подстричься перед их встречей с Аней.

Кажется, что момент настолько интимный и невероятный для нас обоих, но я не вижу в происходящем ничего пошлого. Никакого намека на горизонтальные отношения.

Просто Лазарев всегда у меня был был. А вот меня, когда я была нужна, у него не было.

— Как же все эти годы мне тебя не хватало, — выпаливаю и всхлипываю, зажав рот ладонью. — Прости меня, Жень. Я такая дура.

— О, ну началось, — смеется он и двигает меня к себе под скрип кровати. — Ты сейчас своими кислотными слезами пижаму мне прожжешь.

Сегодня Лазарев мой старший брат. Утешающий, любящий и надежный. Он перебирает мои волосы, укрывает своим теплом и дарит ощущение безопасности.

— Я не должен был лезть в ваши с Олегом отношения.

— Ты все правильно сделал, — шмыгаю носом и выпрямляюсь, поправляя потекшую тушь в раскрытое зеркальце. — Сейчас у нас хотя бы есть шанс. Тогда его не было. Кстати, о психах. Говорила сегодня с твоим врачом.

— Ну и какие прогнозы? — хмыкает, не отрываясь от рисунка.

Позволяет слезть с темы. Я знаю, что рано или поздно мне придется все ему рассказать, но не сегодня.

— Альберт Наумович тебе хвалит. Сказал, что ты очень быстро восстанавливаешься. Если никаких эксцессов, через недельку тебя выпишет. Разумеется, на домашнее лечение, с препаратами, диетой и регулярной сдачей анализов на наркотики, но по-моему уже неплохо.

— Звучит многообещающе, — довольно улыбается Лазарев.

Новый адрес Ани, вбитый в моем телефоне, обжигает карман, но я молчу. Сначала Лазарев приведет себя в порядок и докажет, что способен к адекватной встрече с ребенком и девушкой, в которую влюблен. Хоть во втором никак себе и не признается. Но меня не обманешь.

Влюбившись, я обрела удивительную способность видеть маленьких купидончиков вокруг таких же безнадежных, как я.

Глава 49

Жмурюсь от яркого солнца. Лучи согревают изголодавшуюся по теплу кожу и вместе с пением птиц создают невероятную атмосферу завершающегося марта. Аромат приближающегося цветения переплетается с какофонией журчащих ручьев и дарит удивительное чувство предвкушения. Совсем скоро от талого снега не останется и следа. Ведь несмотря на затяжную зиму, весна в этом году ранняя и стремительная.

— Сто лет в кино не был.

Олег довольно щурится и откусывает голубую верхушку химозного мороженого бабл гам. Его черты приятно расслаблены, а бледное лицо так же, как и мое, направлено к солнцу.

— Получилось прикольнее помпезных театров, скажи? — снисходительно фыркаю и ерзаю, поближе прижимаюсь к обнимающему меня мужу.

Редкие моменты единения ценятся гораздо сильнее. Пожалуй, самая приятная сторона нашей общей занятости.

Особенно, когда почти все свободное время мы тратим на молчаливое противостояние.

— Ты никогда не любила «развлечения для босяков», — беззлобно хмыкает. — Как же «высокое искусство для истинных ценителей прекрасного»?

Недовольно соплю и трусь носом о грубую ткань пальто Олега. Несмотря на то, что на улице холодно, он уже сменил одежду на весеннюю и сейчас в сквере маленького парка, где вовсю гуляет ветер, сидит не запахнувшись.

Еще и мороженое ест.

— Я раньше и хлеб на костре не жарила, — бубню в широкий ворот белоснежного шарфа.

— «Кино, Шершнев, это когда предпоказ или премьера, на кра-а-айний случай. Все остальное теряет шарм и ценность», — передразнивает мой голос.

Пищит ужасно. Но все так очаровательно смешно, что не могу не прыснуть. Мы оба хохочем, а затем я утираю проступившие слезы.

Идея шикарная. Лазарев подсказал. Намекнул, что неплохо бы уже приступать ко второй части своего плана. А я и не противилась.

Несмотря на то, что сепарация так и не завершилась успехом.

Я слишком устала от постоянного напряжения. В конце концов, ну ведь ничего страшного не случится, если мы немного забежим вперед?

— До старости припоминать собираешься?

— Нет, принцесса, — хмыкает и потирает мое плечо. — Просто думаю, что многое из того, что тебе якобы не нравится, ты просто не пробовала.

Пропускаю намек мимо ушей. Не до склок о моей работе и самостоятельности сейчас. Прогоняю и противный скрежет из груди. Сегодня прекрасный день и я хочу им насладиться вместе с любимым сполна.

Хитро сужаю глаза и изучающе смотрю на Олега.

Неужели я нашла что-то, чего он не помнит?

— Шершнев, а ты так и не понял, почему я позвала тебя именно сюда? — словно довольная кошка, схватившая за хвост мышку, растягиваю.

Наслаждаюсь, разглядывая сверкнувшее в разомлевших изумрудах недоумение.

Триумф так близко и я собираюсь насладиться сполна. Нетерпеливо ерзаю и тру покрасневшие костяшки.

— И почему?

— Я победила! — подпрыгиваю от пронзающей меня радости и от восторга хлопаю в ладоши.

Редкие прохожие оборачиваются, но плевать. Каблуки ботфорт тонут в подтаявшем снеге, скребут по плитке каждый раз, когда я снова и снова оказываюсь в воздухе.

— Победила, победила! — повторяю сквозь смех и расплывшуюся в теле легкость.

Ноги сами пускаются в пляс. Я выписываю смешные фигуры, дурачусь от всей души. Притворно кланяюсь замешкавшимся мамашам, и с удовольствием скольжу взглядом по ошарашенному Олегу.

— О, великий и страшный Олег Шершнев не помнит! — отвешиваю кривой реверанс под хохот пробегающих мимо детей.

— Упадешь же, — пытается строго произнести Олег, но смешинки так и сияют в его голосе. — Заинтригован максимально.

— О, нет, — машу пальцем около его носа. — Все, Шершнев. Я этого момента слишком долго ждала. Мучайся и страдай.

— Ну все, — рывком подскакивает.

Я шутливо визжу и срываюсь с места. Пытаюсь на своих каблучищах убежать от нагоняющего меня Олега. Куда там: ноги вязнут, коленки подкашиваются. Но несмотря на это, он позволяет побесится мне еще несколько секунд. Догоняет снежками, вызывая восторженный смех.

А затем перерезает дорогу, подхватывает за талию и поднимает вверх, обдав несравнимым ни с чем благоуханием жженной сосны. Дую губы и показательно трясу ногами в воздухе, обдавая брызгами его кремовое пальто.

— Я так не играю.

— У тебя два варианта: рассказать и оказаться на земле или промолчать и быть запертой

— Петикантроп, — огрызаюсь и скрещиваю на груди руки.

Лыбится, демонстрируя идеальный ряд зубов.

— Выбирай.

— Даже не знаю, — прикладываю к лицу палец, демонстрируя крайнюю задумчивость. — С одной стороны, у тебя скоро устанут руки. С другой… А какая культурная программа в пещере?

Закусываю губу и вопросительно выгибаю бровь.

Живо представляю все, что с огромным удовольствием сегодня мы проделаем друг с другом. Скользящие по разгоряченному телу ладони, резкие и при том томительно острые ласки. Гора жалящих поцелуев и наслаждение на грани с сумасшествием.

Похоже, мы думаем об одном и том же. Потому что изумрудный взгляд напротив наполняется огнем и жгучими языками пронзает мою кожу.

— Время вышло.

От хрипотцы в его голосе низ живота наполняется тянущей тяжестью, а в горле образуется пустыня. Такими темпами до дома мы точно не доедем.

— Я первое выбираю! — выкрикиваю, едва не оказавшись закинутой на плечо. — Все, пускай. Первое!

Возня продолжается не долго. Оказавшись на твердой поверхности, я поправляю сбившиеся складки новенького пальто, перекручиваю шарф. И все под взглядом сгорающего от нетерпения Олега.

— Часики тикают, принцесса. Пещера ждет, очаг стынет.

Олег кивает на циферблат, виднеющийся из-под рукава. Фыркнув, откидываю назад волосы и нежусь в последних каплях томительного ожидания. Поглаживаю лацканы мужского пальто и купаюсь в дне, ставшим самым красочным за последние недели.

— Шершнев, мы первый раз здесь поцеловались, — победоносно выплескиваю в улыбающегося Олега. — Ну сначала в кино, а потом уже в сквере. Но не важно.

Меряю не меняющегося в лице Олега торжествующим взглядом.

Съел?

Я тоже помню что-то важно для нас обоих.

Глава 50

Теплый плед опускается мне на плечи. Накрывает с головой своей мягкостью и ароматной смесью наших с Олегом парфюмов. Кутаюсь сильнее и втягиваю приятную какофонию. Ограждаюсь от сигаретного дыма и наслаждаюсь оставшимися моментами нашего выходного.

Жаль, что он не может меня спрятать от тяжелого груза предстоящего разговора так же, как от пронизывающего ночного ветра.

— Устроим завтра выходной?

Оборачиваюсь на голос, к облокотившемуся на перила Олегу. На открытой террасе холодно, но когда его смущали подобные вещи? Стоит в пижамных штанах, накинув объемную куртку прямо на голый торс, и затягивается дымящейся сигаретой.

Мысленно подмечаю, что отлично придумала с ремонтом. Небольшим. Правда даже просто переделать маленькое открытое пространство в уютную крытую веранду вылетает в копеечку. Да что говорить, один только дизайн-проект разорил меня на многие месяцы вперед. При том, что я заказала его у Ани.

Не потому что она подруга Олега. Случайно получилось.

Пока я подбирала свадебного стилиста Кате, в предложке умная реклама начала выдавать стандартные предложения: от детских колясок до покупки домов. Рука сама потянулась изучить предложения по ремонту. Но пока я разглядывала множество стандартных решений, в голове сам возник желаемый образ нашего обновленного дома.

Я долго изучала работы многих, пытаясь уловить хотя бы нечто похожее на свое настроение. Понятно, что дизайн под ключ подразумевает идею заказчика, но мне очень важно быть с мастером на одной волне.

К сожалению, все работы казались какими-то безжизненными. Мне не хватало в них дерзости, разрыва шаблонов. Какой-то смелой заявки на собственный стиль, а не тупое копирование трендов. Те, в ком минимально угадывалось нужное настроение, разочаровывали безвкусицей: яркие пятна смотрелись нелепо, дерзость попахивала откровенной тупостью, неспособность сочетать дорогое с практичным выбивала из колеи.

Не знаю, что меня дернуло зайти на страницу к Ане. Я даже не помнила, что подруга Олега — дизайнер. Но как только перед глазами предстала лента, я возликовала. Дикий восторг — по другому сложно описать то, что я испытала, пока разглядывала ее работы. Широкий диапазон фактур, сочетание казалось бы совершенно несочетаемого. Аня не ломала рамки — она задавала новые. Восхищенная ее талантом, я все еще колебалась, но когда же я увидела, как она смело впихнула в минимализм помпезное барокко, решение приняла моментально.

Ситуацию, конечно, осложняла ее дружба с Олегом, моя — с Катей, о которой пока Ане ничего не известно. Ну и, конечно, их запутанная история с Лазаревым. Отсутствие денег на всем фоне просто меркло.

Но желание сделать действительно очень нужный для нас с Олегом подарок пересилило все. А дальше все пошло, как по маслу. Ане понравилась моя идея, Воробьев одолжил денег на аванс, а Паша совершенно внезапно вышел с предложением поработать на двух крупных проектах.

С последующим повышением.

Сначала я отказалась. Поддалась чувствам и желанию спокойной жизни. Но Паша и не думал сдаваться.

«Ты — талант. Я таких финансистов за жизнь видел по пальцам пересчитать. Я не удивлен, ведь твой отец акула бизнеса. Поверь мне, если откажешься — жалеть будешь до конца жизни. Какая из тебя домохозяйка?»

Слова Паши льстили, но как-то прозвучали неожиданно. Какой из меня талант? Я с эмоциями то своими справится не могу.

«Шершнев хоть и козел, не слепой, Лен. Сама подумай. Стоит тебе избавиться от терзающих тебя проблем — любые задачи щелкаешь, как орешки. Ему достаточно тебе передать управление своими деньгами, как он влетит на первые строчки в Форбс».

И, главное, так вовремя! Когда кровь из носа нужны деньги.

«Раскинь мозгами, почему несмотря на все твои заскоки и наши сложные отношения, я терплю и тяну тебя везде за собой столько лет. Я слишком много в тебя вложил и хочу видеть своим партнером, Лен. Но если в понедельник ты не появишься на проекте у старшего Воробьева — я приму это за отказ».

— Завтра не смогу, — пищу, виновато потупив взор и моментально перевожу тему. — Олеж, пойдем в дом. У меня еще один сюрприз для тебя есть.

— Что-то меня уже пугает твоя щедрость, — нервно сглатывает Олег, когда мы оказываемся на диване.

В его руках не совсем обычная коробочка. В погоне за ее содержимым я обрыла все аукционы, но чек предполагаемого подарка едва не вызвал сердечный приступ.

Бровь Олега удивленно ползут вверх, а я закусываю губу и нетерпеливо ерзаю.

— Этот медиатор, — пытаюсь заглянуть в глаза, чтобы понять реакцию, — конечно, не из метеорита из Намибии, но и у меня нет десяти тысяч долларов. Поэтому, я почитала, что Fender, как его там, считается одним из самых лучших гитарных медиаторов ну и выбрала. Он, конечно, стоит самую малость, но …

Запинаюсь. Заламываю зудящие пальцы, ерзаю на месте. Как и утром, Олег ничего не говорит. Сплошная нечитаемая маска и все. Хотя мне показалось, что я видела румянец, но тогда списала его на мороз.

Не моргая, наблюдаю

— Тебе нравится? — робко спрашиваю, вцепившись пальцами в несчастный диван.

— Не умею принимать подарки, — хрипло тянет, не отводя взора от треугольника.

Улавливаю растерянность на его лице и разочарованно вздыхаю.

— Как-то неуютно, если честно.

— Поняла, — тру кончик носа и фальшиво улыбаюсь. — Ну не понравилось, значит не…

Пытаюсь подняться с дивана, но сильная рука ловит мое запястье. Не дает встать. Рывок и я оказываюсь прижатая вплотную к мощному телу Олега. Так близко, что ощущаю еще оставшийся на нем собственный запах после проведенного безумного дня.

— Ничего ты не поняла, дурочка, — горячо шепчет он и до восхитительных мурашек проводит губами по виску. — Мне нравится. Очень. Просто мы выросли в разных условиях.

Нежные касания к волосам ласковыми волнами скользят по коже. До восхитительного трепета по всему телу. Олег перебирает растрепанные пряди, пока я удобнее устраиваюсь на его груди.

— Расскажешь?

— Да нечего рассказывать, — пожимает плечами и целует в макушку, заставляя ластиться, как кошку. — Отец пил столько, сколько помню. Я трезвым его узнал лет в десять, когда они с мамой развелись. Денег не было. Все, что зарабатывал, он пропивал. Перебивались на мамины. Только вот обеспечивать себя, больную бабушку, мужа алкоголика и маленького сына отбирает слишком много времени. Мама работала на трех работах, чтобы у меня зимняя обувь была и кусок хлеба. Мои подарки, Лен, это пуховик, который купили летом, но «это на День Рождения».

Глажу расслабленные мышцы. Олег выдает все спокойно, но для меня открывается новая тайна. Еще одна грань Олега Шершнева, которое много объясняет. Но, к сожалению, не упрощает нашу жизнь.

— Ты не подумай, отец нормальным мужиком был. В детстве я его больше мамы любил. Дети же не понимают ничего. А что я видел? Папа веселый, играет с тобой, постоянно рядом, а мамы никогда нет. А когда есть — злая, как собака. Я долго ее винил в том, что она папу выгнала. Это уже потом понимаешь, что просто иногда люди друг другу не подходят. Я с ним до последнего дня общался, мать тоже. Пока он не умер пять лет назад.

— Тебя поэтому так напрягает моя работа? — осторожно подступаю к опасной теме, выводя причудливые узоры на белой коже. — Думаешь, что если я стану способной себя обеспечивать, я уйду?

Как только втянусь в новую позицию — уедем в отпуск. Нам обоим нужен отдых, солнце и немного больше времени наедине.

Должны же мы когда-то обзавестись детьми.

— Может быть. Не знаю, не задумывался никогда. А вот о разнице нашего воспитания последнее время слишком часто размышляю. Раньше мне казалось, что все беды из-за того, что ты считаешь, что я тебе не подхожу. Теперь думаю, что я сам считал себя недостойным такой красавицы и умницы. Слишком высокую планку задрал мальчик из Сибирской деревни.

Усмехается. Улыбка тонет в моих волосах, ласкает слух и гладит самооценку. Довольно щурюсь. Шутливо царапаю зубами ребра.

Смеется.

Поддавшись порыву, провожу руками по выступающим мышцам. Сейчас.

Обвожу шелковистую грудную клетку, пробегаю по выступающим мышцам пресса.

И сама медленно сползаю на пол.

Заранее приготовленная резинка для волос комкает пряди. Нервничаю, как школьница. И сама же горю от предвкушения.

— Мы же не наши родители, правда? — шепчу, устраиваясь между раздвинутых ног.

Жадно облизываюсь. Тысячу лет этого не делала. Как-то нам было не до неторопливых ласк. Да и всегда вел Олег. А здесь такой момент.

Поддеваю резинку пижамных штанов и щекочу напряженный живот.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — довольно щурится, но в глубине изумрудных радужек замечаю темноту. — Но если сейчас речь пойдет о твоей работе…

— То ты мне ни за что не откажешь, — мурчу, стягивая мягкую ткань вниз по бедрам Олега. — Потому что все твои стратегически важные места в моей, Шершнев. Власти.

Дую на оголенную кожу. Собственное дыхание кажется пламенем. Оно обжигает губы и высушивает горло за секунду. Провожу языком по бедру, ощущая ноющее тепло внизу живота.

Влажно. Пошло. Предупреждающе.

— Сложно спорить с женщиной, когда у нее во рту залог продолжения твоего рода, — стонет Олег и зарывается рукой в мои волосы. — Стерва.

— Заткнись уже, Шершнев.

— Слушаюсь и повинуюсь.

Глава 51

— Всего два оффлайн проекта. Проектика, я бы сказала. Ну пару месяцев будет сложновато, возможно быстрее, но…

— Нет.

Белое махровое полотенце, обернутое вокруг меня, сдавливает грудную клетку от разочарованного вздоха. Влажные пряди скатываются с плечей вперед, цепляя высокую раковину в гостевой туалетной комнате. Оперевшись на фарфоровую поверхность, я ловлю недовольный изумрудный взгляд в зеркале.

Заметив, что за ним наблюдаю, Олег уводит взор. Обнимает за талию, убирает налипшие на кожу волосы и целует обнаженное плечо.

Только совместное принятие душа уже испорчено.

И вроде я понимала, что легко не будет, но все равно обидно.

— Не выслушаешь до конца?

Шершавые ладони ласково скользят по моим предплечьям. Медленно поднимаются вверх, а затем останавливаются на ключицах. Разминают затекшие мышцы, томительно сладко скользя на границе между болью и абсолютным блаженством. Невероятные ощущения усиливает тот факт, что я вижу все происходящее в зеркало.

Крышесносно. Все, что делает со мной Олег, всегда великолепно.

Поэтому у меня уходят все силы на то, чтобы прижаться к раковине сильнее и стряхнуть с себя вездесущие ладони.

— Олег.

— Что? — мурчит на ухо, цепляя края полотенца.

Его пальцы оглаживат бедро, посылая треск колючих искр по и без того раскаленной коже.

— Шершнев, — недовольно рычу и отшатываюсь от прикосновений.

Цыкает и закатывает глаза. Но шаг назад делает. И еще один. Прислоняется к дверному косяку и скрещивает на груди руки. Смотрит выжидающе и напряженно.

— Тебе понравится сюрприз, обещаю, — уверенно заявляю, вглядываясь в гневные изумруды.

Медленно вздыхает. Вижу, как трепещут ноздри от потока вбираемого воздуха. Надеюсь найти в нем хотя бы каплю колебания, но тщетно.

— Мне гораздо больше нравится, когда ты дома.

Разочарование колет острой иглой меж и без того ноющих ребер.

— Шершнев!

— Лена.

— Да черт! — взвинченно вскрикиваю. — Олег, я уже денег отдала целое состояние. В долги влезла.

Зря я начала его любимую тему. Потому что он с облегчением выдыхает.

— Не проблема, — пожимает плечами, а я реву в потолок от распирающей ярости. — Лен, ты прекрасно можешь работать дома. Да, я не в восторге, но это вполне себе подходящий для нас компромисс.

Готова разреветься прямо сейчас. Ну вот не хотела же использовать денежный аргумент, знала, что ответит. Но все равно сказала.

Движения хаотичные. Не понимаю, как еще не выдрала половину головы. Все же качественный уход много значит. Иначе сейчас я точно рисковала остаться лысой.

— Ну я про свой ради тебя вообще забыл, — ударяет в уязвимое место, загоняя глубже острый кончик.

Тяжело вдыхаю. Разворачиваюсь на пятках и сталкиваюсь с невозмутимым взором. Бесит еще больше. Все у него под контролем. Тоже мне, король жизни.

— А я просила?

— Лена…

— Нет, Шершнев! — шиплю, пропуская вслепую через зубцы непослушные влажные пряди. — Я тебя не просила.

— Что-то я не заметил твоего рвения, когда предложил встречаться с бедным музыкантом, — заводит любимую песню.

С губ срывается стон. Тело вибрирует настолько, что я чудом не отправляю несчастную расческу в зеркало.

Или ему в голову.

— Так ты же стал богатым музыкантом, — язвлю в ответ и в притворно удивлении выгибаю брови. — Или так тоже не то? Тетя паранойя видит только первые строчки Форбс?

— Соловьева, — пропускает сквозь сжатые губы змеиное шипение.

— Шершнева! Шерш-не-ва! — вскрикиваю и откидываю начесанные пряди за спину. — Это было твое решение. Не в восторге от него? Бросай работу, возвращайся к музыке. Я тебя только поддержу.

— Спасибо, бедности мне хватило на сто лет вперед, — фыркает, по прежнему не воспринимая меня всерьез.

Нет, а зачем мне его разрешение? Молча пойду и все!

«Потому что я люблю его».

Чистая правда. Я очень хочу увидеть все то, о чем говорил Паша. Понимание собственной значимости, экспертности. Хочу в конце концов признания от такого большого человека, как Олег Шершнев. Но больше всего я хочу поддержки своего любимого мужчины.

О которой, похоже, можно забыть.

— Дай уже мне в конце концов заниматься тем, что мне нравится!

— Занимайся, — кивает головой упрямый козел, игнорируя исходящий от меня пар. — Дома.

— Баран, — скриплю зубами и хватаюсь за халат.

— Истеричка.

— Мудак!

— Дура.

Замолкаю. Не потому что запал подходит к концу. А потому что он так сильно распирает глотку, что просто не проходит дальше. Боль. Давящая, обжигающая скользит по венам. Подпитывается разочарованием и гневом. Напитывается яростью.

И сносит все выстроенные моральные границы.

Она вырывается наружу вперемешку со слезами, которые я не в состоянии сдерживать.

— Ты понимаешь, что чем сильнее меня ограничиваешь, тем быстрее я уйду? — бью в самое больное, но не могу остановится. — А, погоди. Ты этого и добиваешься, я поняла!

Лицо Шершнева перекашивается. Как от пощечины в прошлый раз. Только вместо шока, я снова вижу боль. Похожая на зубную. От нее кривятся губы и желваки измученно выступают под кожей.

— Никуда ты не денешься, — звериный рык ударяет в уши. — Найду, посажу под замок.

Цедит каждое слово. Напитывает ядом и распыляет в воздух, который моментально оседает в легких.

Хорошо бы остановиться, но процесс запущен.

Я больше не могу.

— Вылезу в окно!

— Поставлю решетки.

— Значит утоплюсь в ванне, Шершнев! — отчаянно вскрикиваю и изо всей силы ударяю засранца в грудь. — Я всегда найду отсюда выход!

Сердце стучит как бешеное. Напитанная адреналином, я вырываюсь из ванной и стремительно лечу по ступень наверх. Злые слезы стекают по щеками и я размазываю их, чтобы не споткнуться по дороге.

Идиот. Кретин. Тиран.

Ноги отрываются от земли. Я взвизгиваю и дергаюсь, пытаясь вырваться из сжавших меня тисков, пахнущих жженой сосной.

— Пусти! — вскрикиваю, пытаясь выкрутиться из только становящихся сильнее объятий. — Руки убери от меня! Да, черт, Олег…

— Хорошо, — хриплый тихий голос пробирается в мозг, и я замираю в воздухе.

— Что? — осоловело хлопаю ресницами, не веря собственным ушам.

— Два проектика, — выдыхает и жмется носом к щеке. — Оффлайн.

Замираю. А в следующую секунду с визгом восторга выкручиваюсь в крепких объятиях и обхватываю Шершнева руками и ногами.

— Спасибо! — осыпаю грустное лицо короткими поцелуями. — Спасибо, спасибо, спасибо! Ты не пожалеешь, я тебе обещаю. Боже, как круто! Шершнев, ты — лучший! Обожаю тебя, тиран комнатный!

— Постарайся сильно не задерживаться, — щурится и судорожно улыбается. — Хотя бы ужинать будем вместе.

— Как скажешь, босс! Все, пускай на пол, Шершнев, завтра на работу рано вставать. Ес! У меня серьезная работа!

Глава 52

Приятный аромат красного сухого перемешивается с терпким запахом орехов и фруктов, когда Олег с громким хлопком откупоривает бутылку. Под уютный треск искусственного камина и шуршания вина по хрустальным стенкам бокалов, созданная атмосфера тепла разлетается по гостинной.

Спустя две недели плодотворной работы, Паша досрочно предложил подписать соглашение о партнерстве. Алексей Львович Воробьев, кузен Сергея и наш главный заказчик, одобрил крупный контракт на продление услуг теперь уже с нашей с Пашей фирмой после успешного завершения первого этапа аудита.

«Выше всяких похвал, Лен. Браво. Удивляюсь, как ты управилась раньше срока».

На самом деле, ничего удивительного нет. Олег, несмотря на активное сопротивление, рьяно интересовался всеми моими рабочими задачами. И, к моему счастью и удивлению, предложил собственную помощь с решением ряда кейсов.

От такой поддержки я просто не могла отказаться. Учиться у самого Шершнева слишком дорогое удовольствие, чтобы не использовать подвернувшийся шанс.

Скрипя зубами, он жертвовал нашим личным временем в пользу моих рабочих задач. Которые, вопреки обещанию, начинались, как только я открывала глаза, и заканчивались, когда без сил отключалась на ближайшей горизонтальной поверхности.

«Козлу тоже передай мое спасибо. Благодаря его лобби, последний бастион Воробьева пал».

— Поздравляю, — широко улыбается Олег и протягивает наполненный бокал. — Это серьезное достижение, Лен. Ты умница.

— Спасибо, — млею от высказанных комплиментов и чмокаю Олега в щеку. — Как же я устала.

Жмусь к родному плечу, млею от долгожданного уютного вечера. За две недели мы не говорили ни о чем, кроме работы. Ну еще редко о Лазареве. С Лазаревым. Который практически поселился у нас на кухне.

Несмотря на все мои заверения, завтра будет мой первый выходной за все время. Даже сегодня, в воскресенье, я вернулась домой всего пару часов назад.

— Это точно, — вздыхает Олег и прикладывается к прохладному стеклу. — Что там Лазарь?

Когда Олег делает глоток, на душе скребут кошки. Он не пьет. Практически никогда. Даже на важных мероприятиях.

Но сегодня исключение, которое меня не радует.

«Лен, я сегодняшний день две недели ждал. Могу выпить без надзирательного взора?»

Дабы отвлечься, кошусь на телефон.

Сегодня важный день не только для нашей семьи. Пару часов назад, после очередной сдачи анализов, я вручила Лазареву бумажку с заветным адресом.

И теперь вместе с Олегом мы сгорали от нетерпения выяснить, как обстоят дела у наших

Несмотря на тонну отправленных сообщений, Женя молчал, чем вызывал серьезное беспокойство. Олег успокаивал тем, что он взрослый мальчик и сам разберется.

А я вспоминаю, как борщ чуть не стал орудием массового поражения, и внутри все сжимается.

Разберется он, ага. А собирать его потом кто будет?

Как по команде, экран смартфона загорается, и я резво подхватываю его. Пальцы зудят от нетерпения, пока пытаюсь разблокировать заевший дисплей. Очередное уведомление о том, что заряд батареи всего двадцать процентов, мешает разблокировать дисплей.

— Ну что там? — ерзает рядом Олег, залпом осушая бокал. — Есть геолокация, откуда начинать собирать мозайку.

— Да подожди ты, и так нервничаю, — дергаюсь и отклоняюсь в сторону, от закрывающей мне обзор макушки Олега. Зачитываю вслух: — «Не шипи, змейка. Я уворачивался от сковородки и укладывал Кирюшу спать. Он клевый». От сковородки?

— Я лично сосредоточусь на том, что он жив. И укладывал Кирюшу. А значит как минимум тело выносить целиком из заданной точки.

— Еще прислал! «Кажется, я ему понравился. Пиздец. Я отец».

— Отец, — ржет Олег, пока я пихаю его в грудь. — Лен, да все, оставь мужика в покое. Пусть развлекаются.

Горячие губы Олега терзают шею, а я только и успеваю уворачиваться, быстро набивая ответ:

«Донор спермы ты, Лазарев! Чтобы стать отцом, надо попотеть. Как Кирюша?»

— Только не говори, что тысейчасему пишешь.

— Прости, — пищу и ловко выкручиваюсь. — Пять минут. Клянусь.

Виновато смотрю на тяжело вздыхающего Олега. Его настроение меняется по пять раз за прошедшие два часа, а здесь еще Женя…

— Олеж…

— Да пиши уже, — подмигивает и тянется к бутылке. — Обновить?

— Я еще не…

«Спит».

Новый ответ Лазарева уносит меня с головой. Нервно грызу ногти.

Почему так односложно? Аня стоит под ухом? Хотя нет, если бы Аня была рядом, в хорошем и плохом раскладах, отвечать он был бы неспособен.

Быстро набираю:

«И чего ты расселся? Иди и завоевывай девушку мечты. Зубки красивые покажи. Как умеешь! Властный пирожок)»

Чуть подумав, добавляю еще два забавных сообщения и с чистой совестью откладываю телефон в сторону.

— Все, я вся ваша, — мурчу.

Встаю на четвереньки и подползаю к устоявшемуся на другом конце дивана Олегу. Колени, затянутые в пошлые чулки в сетку тонут в мягкой обивке, а неприлично короткая юбка едва прикрывает все то, что должно быть тщательно скрыто у приличной бизнес леди.

Но сегодня у меня совершенно другая роль.

Трусь головой о напряженную руку, обвожу коготками оголенную шею и под одобрительный стон Олега забираюсь к нему на бедра.

— Поужинаем или сразу к десерту? — тяну, зарываясь пальцами в жесткие пряди.

Между ног восторженно тянет, когда Олег до головокружения стискивает мои бедра и вплотную прижимает к напряженной ширинке.

Хорошо, что я сижу. Иначе бы упала от исходящего от нас желания. Оно искрится в воздухе и яркими пятнами фейверка отражается в максимально расширенных глазах Олега.

— Шершнев…

Мои слова вместе с полувсхлипом тонут в новом пронизывающем ощущении. Олег крадет их, собирает своим ртом с моих губ. Жадно впивается в волосы и, цепляет зубами язык. Помечает все, до чего дотягивается.

Будто секса у нас не было не две недели, а целую жизнь.

Податливым котенком расслабляюсь в его руках. Только и могу что попискивать и восторженно мурлыкать, растекаясь бессильной лужицей от свалившегося на меня напора.

Марш Мендельсона с трудом отрывает нас друг от друга.

— Да твою же мать! — стонет Шершнев.

Растирает раскрасневшееся лицо, пока я все еще разглядываю экран телефона.

— Что Воробьеву снова от тебя нужно? — раздраженно шикает, пока я успокаивающе глажу его по плечу. — Он же подписал все?

— Подписал, — киваю и нерешительно тянусь к аппарату под испепеляющим взглядом. — Это может быть срочно.

— Я так и понял.

— Олеж…

— Отвечай быстрее.

Олег ускользает с дивана слишком быстро. Исчезает в глубине кухни. А я, разочарованно вздохнув, отвечаю на вновь зазвонивший телефон.

— Елена, вы нужны. Сейчас.

Без предисловий и лишних размазываний. Напрягаюсь. Его голос звучит странно. И я даже сказала бы, раздраженно.

Что совершенно не похоже на Алексея Львовича.

— Что-то случилось?

— Да! — едва ли не рявкает, а я еще раз проверяю, точно ли с тем Воробьевым общаюсь.

— Алексей Львович, что произошло?

— Не по телефону. Я уже у вашего дома. Доедем в офис. Вы простите за срочность. Вы можете не согласится, но тогда и я вынужден буду отказаться от нашего сотрудничества.

Черт!

— Ничего, — скриплю зубами, под раздавшийся грохот с кухни и отборную брань Олега. — Только переоденусь.

Глава 53

Взрыв хлопушек и резкий яркий свет оглушают меня.

— Сюрприз!

Громкие аплодисменты сотен рук сливаются с переливающимся в воздухе серпантином. Скольжу взглядом по виноватой улыбке придерживающего меня за локоть Воробьева старшего.

— Елена…

— Вам Оскар нужно дать, Алексей Львович, — недовольно цежу сквозь зубы и просачиваюсь в толпу.

Первая реакция — испариться. Просто развернуться и уехать домой. Но, к сожалению, взгляд цепляется за яркие вспышки камер и снующих среди сотрудников журналистов. Какие-то малоизвестные издания, давно забытый телеканал и несколько едва знакомых мне блоггеров. Казалось бы, мелочь.

Но нет. Фигура Олега Шершнева слишком привлекательна, чтобы за нее не попытались ухватиться жаждущие сенсации шакалы. Пусть меня знал далеко не каждый встречный-поперечный, враги Олега неустанно отслеживали и мои соцсети, и случайные публикации.

Если я исчезну с праздника, организованного в честь нашего с Воробьевым партнерства, это неминуемо станет каплей крови, на которую жадно слетятся все снующие вокруг Олега акулы.

«Скандал в семье Шершневых?»

«Известный бизнесмен, филантроп и… абьюзер?»

«Развод? Елена Шершнева появилась в обществе без влиятельного супруга».

«Брак по расчету?»

А что? Фантазии им не занимать, а у нас нет времени прерывать все бредовые статьи с требованием опровержения. Высосать из пальца, сделать из мухи слона — их серые будни.

Невольно подмечаю, что организация на достойном уровне. Похоже, о подписании соглашения мечтали не только мы с Пашей, но и сам Воробьев. По крайней мере я уверена, что подготовка шла не один день.

— Елена, — нагоняет Алексей Львович в укромно углу.

Где я судорожно пытаюсь поймать сеть, чтобы набрать Олегу. В центре нещадно глушит, а в добавок ко всему, вечер Воробьев старший решил организовать в цоколе.

Воробьев старший потирает горло и морщится, когда ладонь касается тугого узла галстука. Знаю почему. Проработав больше двадцати лет хирургом, он привык к больничной форме, а не к официальному костюму бизнесмена.

— Не обязательно всегда одеваться так, — цыкаю все еще обиженно, расстроенно вглядываясь в норовящий погаснуть экран.

Несчастные полоски никак

— Олег часто ходит в джинсах и футболке.

— Запомню, — улыбается беззлобно, пока я недовольно пыхчу. — Простите меня?

— За то, что напугали до чертиков, или за то, что обманом притащили на ваш праздник без мужа?

Приподнимаюсь на цыпочках. В лофте достаточно низкие подоконники. Если постараться, можно залезть и попробовать открыть верхнюю форточку. Тогда наверняка получится поймать сеть.

— Я не знал, как вытащить вас по другому. Вы отказались. Раз десять.

— Потому что у меня были планы? — недовольно шиплю, чихая от мускусного запаха.

За прошедшие недели похоже на древесный аромат разыгралась настоящая аллергия. Как и на самого Воробьева. В нашу первую встречу мне показалось, что Алексей Львович максимально схож со своим кузеном. Наверно поэтому было так легко начать совместную работу. Да и общение получалось дружеским и непринужденным. От него так и веяло спокойствием и безопасностью.

До тех пор, пока я не увидела, насколько жестоким он может быть.

Как-то раз, когда в очередной раз Алексей Львович по пути к кузену подбрасывал меня до дома, я спросила:

«Почему вы не продолжили частную практику, например? Ваша семья много поколений занимается тем, что помогает людям. У Сергея чудесный фонд».

Ответ оставил неизгладимое впечатление.

Потому что он засмеялся. Да так звонко и искренне, что я растерялась.

«Моя семья, дорогая, занимается тем, что зарабатывает деньги на людской жалости, боли и желании помогать другим. А вы еще просто слишком молоды и наивны, если не поняли что вся благотворительность — это огромный мыльный пузырь. Или вы думаете что ваш супруг — великий благодетель? Просто так вписал свое имя рядом с фамилиями обреченных на смерть детей?»

До сих пор мороз по коже.

«Вы не подумайте. Я не осуждаю его, ни в коем случае. Сам такой же. Думаете, зачем я пошел в хирургию? Потому что такие отчаянные, как Олег Шершнев, всегда будут готовы отдать любые деньги за шанс на спасение близкого человека. Это выгодно, всем, Елена. Одним нужны связи, другим — деньги. Так мир устроен».

И нет, я не страдала наивностью. Но я прекрасна знала, почему Олег вписался в фонд. А еще была уверена, что Сергей, как и Катя, те редкие лучики света, которые действительно помогали больным детям.

Иначе бы Сергей никогда не помог Лазареву. Ни за что.

— Ваш супруг — деловой человек, — вырывает из неприятного воспоминания Воробьев старший. — Уверен, он все поймет.

— Сомневаюсь, — бурчу под нос, карабкаясь на выступ.

Благо, что угол темный. Обнаружь меня кто из журналистов в таком виде — точно не избежать скандала.

Надо то просто отправить сообщение. Мол так получилось, час для приличия пробуду, сделаю пару фото, расскажу, какая мы счастливая семья и уеду домой.

— Попробуйте левее, — оседает на подоконник рядом со мной. — Помочь?

— Кажется, все, — натуженно вытягиваюсь и заглядываю в экран.

Чертовы уведомления.

— Елена, а почему вы так его боитесь?

Заторможено скольжу по Воробьеву старшему. Сидит, как ни в чем не бывало, смотрит наверх. На меня. Расслабленно так. Стянул свой удушающий галстук, кинул рядом. Как и пиджак.

А в ореховых радужках серебристыми нитями поблескивает металл. Он медленно опускает голову на плечо, словно пытается понять, с какого ракурса на меня приятнее смотреть. Как на экспонат.

И щурится, становясь практически абсолютной змеиной копией.

— Я его люблю и уважаю, Алексей Львович, — твердо говорю, выпятив вперед грудь. — В нашей семье не принято уезжать куда-то в ночь, не предупредив. И тем более недопустимо ходить по официальным мероприятиям без поддержки второй половины с малознакомыми партнерами. Попридержите свои приемчики для малолетних дур. Иначе вашим взаимовыгодных отношениям с Олегом придет конец.

— Врете, — пожимает плечами, а я отмахиваюсь и кидаю взор на завибрировавший телефон. — Все врете. Главное, что себя обманываете…

— Ой, ну перестаньте, — закатываю глаза и снисходительно цыкаю. — Знаю я вашего брата. Любители витиеватых выражений. Только я уже сказала, кто на такое клюет. Вам по другому адресу, — смеюсь и прикладываю телефон к уху. — Слушаю вас?

Какое-то шипение, помехи. Звонок сбрасывается, но неизвестный номер звонит снова. Пытаюсь вытянуться выше, чтобы услышать хоть что-нибудь, но бестолку. Пока горячие ладони не приподнимают меня за талию выше.

— Спасибо, — беззвучно шепчу в насмешливое лицо Воробьева старшего. — Алло, слушаю вас!

— Соловьева Елена Семеновна? — спрашивает смутно знакомый женский голос. Из какого-то уже очень далекого прошлого.

Опираюсь на плечо Воробьева старшего, чтобы не соскользнуть вниз.

— Шершнева.

— А, ну тогда до…

— Все, все правильно!

— Вы же сказали, что Шершнева? — подозрительно бубнит.

Недовольно так. И снова знакомо.

— Замуж вышла, фамилию поменяла.

— Черт и что, — бухтит и что-то громко щелкает. — Больницу уведомлять, конечно, не надо.

— Какую больницу? — трясу головой под стон распыхтевшегося Воробьёва — Стой не дергайся.

— Здрасте мордасте. Районную. Понаделают полюсов своих, все электронно. А у нас тут все как было, так и осталось…

— Да что случилось?!

— Соловьев Семен Вениаминович ваш отец?

Сердце уходит в пятки.

— До вас мать ваша дозвониться не может. У вас отец в себя пришел, а она как узнала, ей дома плохо стало. Она бригаду вызвала, а они ни уехать теперь не могут, ни ее забрать. Вы б ехали к маме, объяснили, что там чай не за пять рублей отец ваш лежит, пусть едет в больницу. Ну или сами с ней останетесь, а то…

Недоуменно отрываю телефон от уха. Смотрю на черный экран. Все звуки исчезают. Весь мир, как за толстым стеклом. Затем перевожу взгляд на застывшего Воробьева.

Кажется, его губы шевелятся, но я ничего не могу разобрать.

Папа пришел в себя

Глава 54

«Олег, срочно еду к маме. Папа пришел в себя. Дома все об…».

Предательский экран вновь гаснет, а я с разочарованным стоном валюсь на спинку автомобильного кресла.

Не успеваю. Третий раз не получается отправить сообщение.

И зачем такое длинное? Неужели нельзя уложиться в два слова?

Нельзя. Потому что поймет не верно. И снова будет скандал.

Меня натурально колотит. Зуб на зуб не попадает от активной вибрации. Смартфон вываливается из рук на пол, а и без того перебитый кабель вновь отходит.

— Черт! — отчаянно ударяю по приборной панеле.

— Моя машина здесь не при чем, — иронизирует Алексей Львович.

— Прости-и.

Закрываю ладонями лицо. Тру онемевший лоб, щеки. Дрожащими пальцы путаюсь в волосах и тяну до ощутимой боли.

Лучше бы поехала на такси. Там зарядка есть.

Отсекаю себя.

Алексей Львович знает район, а таксист — не факт. С постоянно

— Позвони с моего.

— Я не помню номер, — огрызаюсь и отворачиваюсь к окну.

Навигатор на приборной панеле подсказывает, что ехать совсем недолго. Каких-то двадцать минут. Алексей Львович включил его по моей просьбе. Чтобы я видела время.

Доберусь и позвоню, правильно? Зачем нервничать.

Конечно, можно попробовать вновь потратить десять минут на отлаживание кабеля и за пару накопившихся процентов переписать телефон. Только во-первых, Олег не возьмет трубку.

А во-вторых, у него есть номер Воробьева старшего.

Страшновато представить, что будет, если он узнает, что сейчас я еду с ним.

— Слушай, я не знал, что зарядка не рабочая. Она всегда в бардачке валялась.

— Забей, — отмахиваюсь и кошусь на навигатор. — Может заправка есть какая по пути? Ну или в какой круглосуточный заедем. Мы в Москве, в конце концов.

— Вот именно. Дольше крутиться будем.

— Ты прав, — вздыхаю и тру опустившиеся веки.

Экран телефона загорается на полу, и я моментально тянусь подхватить аппарат. Только дорогу мне внезапно преграждает рука Воробьева.

— Не трогай. Вдруг случится чудо и зарядка не отойдет.

Небольшой источник света гаснет, а я нервно сжимаю губы.

— Не случилось.

— Я здесь живу по пути. Можем заехать за нормальной.

— Нет, все, — сжимаю сиденье и спокойно вздыхаю.

Несколько раз. Втягиваю воздух и спокойно выпускаю его изо рта. Считаю до десяти. Откуда такой бешеный страх?

Нужно было сразу позвонить Олегу. Еще когда вошла. Выйти на улицу и набрать. Дура. Может быть тогда…

Отгоняю губительные мысли. История не любит сослагательного наклонения.

А я — необоснованного чувства вины.

Не факт, что зарядки хватило бы на этот поход. Ведь про то, что у меня осталось двадцать процентов, телефон уведомил еще до выхода из дома. До звонка Воробьева. И даже до переписки с Лазаревым. Пара жаждущих поздравить меня людей или любопытных журналистов — и я бы не только Олегу не дозвонилась.

Я бы не узнала о папе.

И мама осталась бы сегодня ночью одна.

Поэтому все, что не делается — к лучшему.

— Двадцать минут ничего не решат, — повторяю скорее для себя, чем для Алексея Львовича.

В конце концов, Олег взрослый и самостоятельный мужик. Сама говорила о сепарации, сама же впала в полнейшую панику, как осталась одна. Опять же, где мое доверие? Почему я сразу думаю, что все будет плохо?

Потому что ты его знаешь.

Трясу головой. Бред собачий. Олег вполне заслуживает моего доверия. Я же думала, что он в принципе не способен отпустить меня из дома, а в итоге сам же помогал. И сегодня ему же совершенно не хотелось меня отпускать. Да, было видно, что Олег злится, и тем не менее он справился со своими эмоциями.

«Бизнес не любит оправданий, Лен. Если нужно ехать — вперед. Ждал две недели, еще час подожду».

— Десять, — хмыкает Воробьев старший, а я недоуменно выгибаю бровь. — Что? Сейчас прибавим.

В квартиру я влетаю растрепанная и запыхавшаяся. Бригада скорой, естественно, давно уехала.

— Дочь? — раздается из глубины мамин слабый голос.

— Я, — судорожно шарю вокруг в поисках тапочек.

Пока до меня доходит, что здесь их нет, пока думаю, снять обувь, или пройти так, драгоценное время продолжает капать. Только когда я захожу в комнату и вижу маму, с улыбкой уставившуюся в телефон, меня пронзает заряд тока.

Не сказав ей ни слова, я выдергиваю обернутый в розовый чехол аппарат и нахожу нужный мне контакт. Испытываю нереальное облегчение, когда вижу знакомое имя и выдыхаю, опустившись на кровать к маме.

— Леночка, а что…

— Сейчас, мамуль, — сжимаю ухоженные, но уже покрытые морщинами пальцы. — Успеем, я у тебя до утра останусь. А завтра поедем к папе. Ты как себя чувствуешь?

Мамина теплая улыбка согревает сердце. Но в ее взгляде все равно скользит волнение.

— Лучше всех. Давление просто подскочило от неожиданности. Сейчас в норме все.

— Даже не сомневалась в тебе.

Спрятать бы свое сейчас. За одного великовозрастного дебила.

Нет, Шершнев, ну тебе же не пять лет, правильно?

Геолокация опять же. Сейчас подключу телефон к зарядке и увидит, где я.

— Олег просто еще ничего не знает. Он будет счастлив.

— Спасибо вам, дети. Спасибо большое, — мама утирает выкатившуюся слезинку. — Теперь все будет хорошо. Наш папа самый сильный…

Только ее слова тонут в непонятном гуле. Сначала гудки, а потом срыв.

Недоуменно трясу головой, глотая образовавшийся ком в горле. Под пристальным взглядом матери давлю улыбку. Набираю снова.

И снова. И третий раз.

Только ответ на той стороне для меня один.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Уснул теперь, — улыбается мама и сжимает мою руку.

— Да, — стряхиваю тревожную пелену. — Да, ты права. Давай чай заварю?

Глава 55

— Не теряй больше, — Алексей Львович поправляет растрепавшиеся седые пряди и, улыбаясь, протягивает мне телефон.

Сжимаюсь от пронизывающего ветра.

Несмотря на стремительную теплую весну, во второй половине апреля ночью еще холодно. Я рассчитывала попасть домой гораздо раньше, поэтому накинутый поверх черного платья-пиджака тонкий плащ не спасет от низкой температуры.

— Спасибо, — кручу несчастный аппарат. — Не понимаю, как так вышло.

Пожимает плечами.

— Ты очень торопилась, а я внимания не обратил. Нашел его под сиденьем, когда кабель собрался убрать. Он, кстати, немного зарядился.

Недоуменно хмурюсь и вопросительно приподнимаю бровь.

— Упал удачно. Ну и я дома на зарядку поставил, — кошусь на загоревшийся экран. — Олег не звонил, если что.

Едва сдерживаю вздох облегчения. Похоже, мама права. Олег просто уснул. Иначе бы оборвал линию увидев мой телефон очень далеко от офиса.

В квартире Воробьева старшего.

То, что Олег уже давно пробил всех, с кем я работаю, а уж тем более регулярно присутствующего рядом со мной Воробьева, я не сомневалась.

Не такая уж и плохая привычка. Добавляет к безопасности.

«Только если вы доверяете друг к другу».

— Как мама?

— Хорошо. Спасибо.

Неловкий разговор. Я обнаружила пропажу телефона не сразу. Только когда мы с мамой пили чай поняла, что так и не поставила тот на зарядку. А когда поиски аппарата ничего не дали, попросила маму набрать мой номер.

Когда на звонок ответил удивительно бодрый Воробьев старший, я от стыда готова была под землю провалиться.

Хороша партнерша. За пару часов показала пятьдесят оттенков истерики.

Он сразу предложил вернуть телефон, а я не смогла отказаться.

Олег мог проснуться в любой момент.

Если он вообще спит.

— Еще куда подвезти? — подмигивает и указывает на автомобиль.

— Нет. Все в порядке.

— Елена! — летит в спину.

Инстинктивно оборачиваюсь, пошатнувшись на высоких каблуках. Змеиный взгляд скользит по моим коленям, отчего моментально становится неуютно. Желание поскорее скрыться от противоречивого Воробьева старшего подзуживает в пятках.

— За тобой очень интересно наблюдать, — сверкает белоснежными зубам в свете уличных фонарей.

— За«Вами»,Алексей Львович, — акцентирую внимание на образовавшейся по моей вине фамильярности.

От столь откровенного проявления интереса липкая нить паутины клейкой сетью оседает на коже. Так и хочется поскорее оказаться в душе и содрать с себя ее остатки.

— Вы здорово меня выручили сегодня, но давайте вернем наше общение в исключительно деловое русло.

Неприятное ощущение испаряется, стоит вернуться к маме. На всякий случай проверяю соцсети Олега, хотя знаю, что он там практически не сидит.

Так и есть. Последняя публикация — уже вчера вечером. Наша карточка из последней фотосессии для какого-то интервью Олега. Под ней слова поздравления, сотворенные грамотными сотрудниками Олега за него. Пробегаюсь по посту. Текст про важность семьи плавно перетекает в благодарность мне и признание любви.

Воробьев старший лайкнул.

Ставлю мысленную галочку рассказать Олегу о сегодняшнем его поведении. Просто. Чтобы мы синхронизировались и не ругались из-за странного поведения Алексея Львовича.

С мамой мы проводим удивительно близкие и пропитанные домашним уютом несколько часов. Разглядываем старые снимки, пьем чай, лежим обнявшись вместе. Наш разговор плавно двигается из сегодняшнего дня в детство и обратно. Ленивыми переливами утерянное, казалось, счастье, набирает силу. Сияет все ярче, пока из непроглядной тьмы наконец не виднеется уверенный теплый свет.

Теперь все будет хорошо.

Мы плачем и смеемся. Над прожитыми вместе моментами и появившимися планами. Мама рассказывает о том, как они с папой выстраивали когда-то все с нуля, а я жмусь к ней ближе и наслаждаюсь исходящей от нее уверенностью.

Так давно этого не было.

Словно не папа, а она сама вернулась к жизни. И сегодня я понимаю ее, как никто другой. Для того, чтобы куда-то идти, нужен человек, который поддержит тебя несмотря ни на что.

Как же тяжело было Олегу строить все одному?

Я обещаю себе, что так больше не будет. Он и так вытащил больше, чем должен был. Без тепла, без друзей, без семьи. Мысленно благодарю Аню и тетю Тату. Даже не представляю, как же сложно пришлось им обеим.

И своего отца. За Олега, за то, что пришел в себя.

Дремота наваливается не на долго. Я распахиваю глаза от легкой вибрации телефона. Три часа ночи. С удивлением смотрю на имя отправителя.

«Воробьева-Воробьева».

Осторожно потираю глаза и впиваюсь в сообщение.

«Лен, могу набрать?»

На подругу совершенно не похоже подобное поведение. Удивленно вскидываю брови и тру грудь. Какое-то забитое вглубь волнение большими щупальцами касается сердца. Отправляю утвердительный ответ и моментально подхватываю трубку, едваэкран загорается.

— Привет, — зевает подруга в трубку.

— Что случилось? — тщательно маскируя тревого, шепчу, стараясь не разбудить маму.

— Хотела спросить, что празднуете? — улыбается, пока у меня внутри все холодеет. — Сережу на операцию срочную вызвали, встала его проводить, легла, а он перезванивает. Говорит, из машины вышел к бакам мусорным, напротив дома вашего, а у там музыка орет, аж стекла дрожат.

Под рукой ворочается мама. Сонно трет глаза и тоже смотрит на время. Шепчет: — Олег?

А я не знаю, что ответить.

Сердце сжимает ледяной кулак, а сотни лезвий острых лезвий вдавливаются в незащищенную плоть. Тяжело сглатываю. Судорожно цепляюсь за одеяло, пытаясь отогнать подальше все всплывающие перед глазами картинки.

— Ты не дома что ли? Так тихо, — добавляет подозрительно.

Смеюсь. Катю просто обмануть. Наверное.

— Ты пост что ли не видела? — весело щебечу, подскочив с кровати. — У Олега на странице. Зайди, почитай, не посвященная ты моя.

— Не видела. А что там?

— Прочитай! Жду поздравлений, — нервно закидываю ключи с тумбочки в сумку под подозрительным взглядом мамы. — Нет, ты, Воробьева, конечно, и так знала, что твоя подруга самая умная и красивая на свете…

— Ленка, сплошные сюрпризы с тобой! — смеется и снова зевает. — Прочитаю. Потом. Спать хочу, сил нет.

— Вот и спи, древняя старушка. Все, не отвлекай молодую и красивую меня от праздника.

Посылаю воздушный поцелуй в трубку и сбрасываю вызов. Мама молча протягивает зарядку от телефона и смотрит. Долго и внимательно. Будто читает мысли.

Катю можно обмануть. Маму — нет.

— Дочь…

— Мамуль, все потом, ладно? — трогаю губами напряженную щеку. — Поездка к папе в силе! — кричу уже с порога. — Укладывайся. Если вдруг будет плохо — звони.

Шепчу про себя: «Все обойдется» .

Есть какое-то логичное объяснение. В конце концов, включил музыку и уснул. Ну и что, что она орет, правильно? Олег так устал за прошедшее время, что не удивительно, что отключился.

Но на негнущихся ногах, я вылетаю из дома с полным ощущением надвигающейся катастрофы.

Глава 56

Никогда путь по высоким ступеням не был настолько долгим. Покрытые льдом они казались гораздо более приветливыми, чем сейчас. Налитые свинцом ноги вопреки законам физики бодро отстукивают каблуками какой-то смутно знакомый марш.

В дом я влетаю с тщательно подготовленной речью и ожиданием неминуемого скандала. И замираю на пороге, давясь невысказанными словами от свалившегося на меня шока.

Как в замедленной съемке, медленно оглядываю все вокруг.

Усыпанный осколками пол похож на застеленный первым снегом асфальт. Стеклышки разного размера переливаются в тусклом свете нашей кухни гостинной, а я недоуменно кошусь на свои тапочки.

Точно порежу ступни, если переобуюсь.

Топчусь, не зная как поступить. Перевернутая вешалка, двумя рожками воткнутая в пошедшее паутиной зеркало намекает, что дальше лучше не будет.

Тяжело сглотнув, я затыкаю верещащего от паники внутреннего ребенка, и прохожу прямо в туфлях. Стекло от соприкосновения подошвы с керамическим полом громко хрустит в абсолютной тишине.

Может все же уснул?

Разбитый вдребезги камин изранено скулит, то и дело вскидывая сноп искр в воздух. Крупные куски его прежней зеркальной поверхности перемешаны с тысячью различных более мелких. Зеленых, прозрачных. Витающий в воздухе алкогольный запах намекает, откуда появились эти искусственные льдинки по всему полу.

Как и замолчавшая навеки веков плазма.

Перевернутый диван с торчащим тут и там из него желтым наполнителем, словно специально стоя прислонен к стене. Если бы не валяющийся в другом углу подлокотник, можно было подумать, что кто-то просто решил прибраться.

С облегчением вздыхаю, когда вижу кухню. И гарнитур, и барная стойка и большой стол — все осталось не тронуто. Максимум, пострадала посуда.

Хруст стекла за спиной ледяной волной ужаса проходит по телу. Тяжелый запах крепких алкогольным напитков с примесью чего-то жесткого ударяет в ноздри. Вызывает приступ тошноты, заставляет измученный нервами желудок подпрыгнуть до глотки. Я хватаюсь за барную стойку больше по инерции.

В надежде обрести опору.

Вздрагиваю, когда твердая рука сжимается на моей шее до жалобного писка.

Сердце безумно колотится, грозясь сломать стонущие от страха ребра.

— Вернулась, сука, — скрипит прокуренный голос Олега.

Его язык заплетается. Слышно, как долго он складывает слова. Хочу развернуться, но какофония исходящих от него запахов настолько отвратительна, что я зажимаю ладонью рот. Жженая сосна теряется в них и не находит выхода.

А жаль. Мне не помешает мое успокоение.

— Олег…

— Рот закрыла, тварь! — рявкает взбесившийся Олег и подталкивает в спину.

Так, что я животом врезаюсь в жесткий край барной стойки. Яркая вспышка боли оглушает меня так, что я практически теряю сознание. Потому что не замечаю, как мой любимый мужчина грубо хватает меня за голову и прижимает к столешнице.

Прихожу в себя только тогда, когда грубые пальцы одной руки раздирают колготки, а другой выдирают собранные в хвост волосы.

— Шершнев! — взвизгиваю и в панике дергаюсь.

Моментально шиплю. От резкого движения в его руке осталась добрая половина прически. Только взбесившемуся Шершневу плевать. Треск ткани сопровождается непрекращающейся руганью.

Понимаю, что здорово приложилась головой. Потому что поток бессвязных слов Олега вылавливаю с трудом через образовавшуюся плотную пелену.

— Больно! — взвизгиваю от пробирающего до истеричной дрожи страха и горячего возмущения, когда Олег забирается под резинку трусов и вжимает до хруста челюсти голову в столешницу. — Олег!

На миг мне кажется, что он не остановится. Все противно, грязно и отвратительно, что марает меня изнутри. Покрывает не ровным слоем жирных клякс все хорошее, что случилось в этом доме.

Нашем доме.

Вся сжимаюсь в ожидании унизительной пытки, не в силах пошевелиться, когда карающая рука внезапно ослабевает. Стягивает резинку на затылке, позволяет длинным прядям рассыпаться по спине. Ласкает напряженный до спазмов затылок.

Только вот собравшиеся от ужаса и внезапного облегчения слезинки уже давно катятся из глаз прямо на гладкую столешницу, оставляя за собой огромную лужу.

— Ну и чем Воробьев старший лучше меня? — обманчиво ласково шепчет Олег, проводя ледяными пальцами по мокрой щеке.

В его словах змеиные ноты сквозят так ярко, что я не могу пошевелиться. Словно загипнотизированная его голосом, лежу, не меняя положения, дрожа от сводящего с ума кошмара.

Неужели все реально?

— Отвечай! — рявкает Олег, а испуганно подпрыгиваю и рассеянно оглядываюсь по сторонам.

Задранное платье пиджак скользит по оголенной коже напоминая о реальности происходящего, а я сталкиваюсь с абсолютно черным и безумным взглядом Олега Шершнева.

Он и стоять ровно не может.

Шатается на месте. По-моему он и меня не видит. Тупо смотрит в какую-то одному ему известную точку перед собой.

Я вообще не уверена, что он понимает, что происходит.

— Я не буду говорить с тобой в подобном тоне, — собрав все силы в кулак выдаю, тряхнув растрепанными волосам. — Проспишься — поговорим.

— Еще какая-то прошмандовка будет мне условия ставить, — смеется Олег, обдавая меня потоком льда с ног до головы. — Ты о себе что возомнила, а?

— Ты. Забываешься, — рычу сквозь сомкнутые зубы.

А сама медленно пячусь к кухонному гарнитуру. Потому что ярость, исходящая от Олега, на этот раз пугает меня по настоящему. До истерики и трясущихся поджилок. Сияющий в его глазах блеск рваными полосами ложится на колотящееся от паники сердце.

Мне нужно что-нибудь. Что-то, чем я смогу защитить себя.

— Это ты забываешься! — рычит Шершнев и рвется вперед.

А я втягиваю голову в плечи. Инстинктивно. В попытке защититься. Закрываюсь руками и внутренне сжимаюсь в ожидании удара.

Обманчиво нежное касание обжигает шею. Олег щекочет пальцами тонкую кожу, поправляет растрепанные волосы, пока я в панике стараюсь совсем беззвучно нащупать что угодно за своей спиной.

Пусть только кошмар законится.

— Ты очень красивая, — мурчит Олег бездушно, пусто и зло.

В голосе нет нежности. Только хрустящий подобно осколкам на полу, лед. С каждым треском которого внутри меня что-то болезненно обрывается.

Навсегда.

— Самая красивая на свете пустоголовая кукла. Лучше резиновой, но по сути своей ничем не отличаешься, — пальцы путаются в волосах.

В следующее мгновение Олег сжимают истерзанные локоны в кулак, фиксируя зудящую голову. Невольно охаю от жгущей боли, но Шершневу плевать.

Он только наклоняется ближе и до зубного скрежета кусает пульсирующую мочку.

— Ты, Лена, ничто без меня и моих связей. Тебя даже имеют только те, кому я перешел дорогу, — смеется Олег, пока я с трудом набираю воздух в легкие.

Потому что трясущиеся пальцы наконец нащупали за спиной чудом уцелевший заварник. Стеклянный. Я сама его покупала. Вернее несколько. Так уж вышло, что в этом доме хотелось чаще проводить время с самым уютном напитком на земле. Я собрала целую коллекцию самым вкусных напитков и заваривала иной раз сразу несколько.

Только все это было в какой-то другой жизни.

Сейчас я сжимаю несчастную ручку и изо всех сил стараюсь подтянуть стекло к себе поближе без резких скрипов.

Потому что мне страшно представить, что будет, если Олег заметит.

— Притихла, — улыбается Олег и задевает большим пальцем губу, жадно облизываясь. — Будешь послушной девочкой?

Набрав побольше воздуха в грудь, в плотную прижимаюсь к Олегу. Так, что наши носы соприкасаются.

— В жопу себе свой поганый язык засунь, — шиплю в расслабленное лицо.

Черные зрачки недоуменно пульсируют, когда я замахиваюсь и изо всех сил опускаю несчастный заварник на голову Шершнева.

Глава 57

— Значит, послушной быть отказываешься, — растягивает губы Шершнев в лихорадочной улыбке.

Он заметил за секунду до того, как чайник должен был приземлиться на его голову. Перехватил в воздухе.

Стискивает запястье до хруста. Пальцы непроизвольно разжимаются и все валится на пол. Стекло разлетается мелкой крошкой и перемешивается с доходящими до дивана осколками.

Странная мысль проносится в голове. Что мучительно и страшно будет завтра. Сегодня нет. Разогнанная адреналином кровь не пропускает ни одного болезненного ощущения в сердце. Весь организм собрался защищаться, активизировал спящие резервы. Мышцы напряжены до ломоты, к зрению добавились все отвалившиеся до сегодня диоптрии.

По крайней мере это объясняет, почему я не реву от нестерпимой боли разорванного в клочья сердца.

Мне просто некогда страдать.

— Он интереснее, — злорадно плюю в лицо недоуменно нахмурившегося Шершнева. — Что? Ты спрашивал, чем Воробьев старший лучше тебя?

Но действует лучше всякого транквилизатора.

К сожалению, все, что мы хорошо умеем делать — причинять друг другу боль.

— Да, — поджимает обратившиеся в нить губы.

В черных радужках проносятся изумрудные всполохи.

— Руку отпустил! — рявкаю и выдираю несчастное запястье из послушно разжавшихся пальцев.

Олег рассеянно смотрит куда-то через меня. Я дергаюсь в сторону, но тяжелые руки обрушиваются по обе стороны от меня. Замечаю, как гневно трепещут крылья его носа.

— Продолжай, — судорожно сглатывает он и с трудом фокусируется на мне.

— Да как угодно! — выкрикиваю в искаженные злостью черты. — Он интереснее, начитаннее, обходительнее. Знаешь, какой он галантный? Манеры на уровне. Сразу видно хорошо воспитанного человека…

— Подожди, — хрипло скрипит сквозь зубы Шершнев.

Грудь под тонкой футболкой тяжело вздымаются, на челюсти выступают желваки. От напряжения, которым весь пропитан Олег, его потряхивает, а синие вены на шее и руках моментально надуваются.

— Зачем? — пожимаю плечами и скрещиваю на груди руки. — Список большой, не хочу тратить время. Да, кстати он очень терпелив, отлично контролирует свои эмоции …

— Помолчи.

— …И кажется все знает о том, как понравиться женщине…

— Остановись.

— …А уж что он вытворяет в постели…

— Рот закрой! — рев смешивается с резким грохотом.

Перевернутый стол отлетает в сторону. Невольно закрываюсь руками и оседаю на пол. Истерический смех подступает к горлу, когда я слышу рядом тихое и хриплое: — Ты врешь.

— С чего ты взял?

Прыскаю в ладонь и утираю выступившие слезы. Они кислотой оседают на коже. Почему-то думаю, что завтра глаза будут очень красные. Ставлю галочку купить капли.

Папа не должен видеть меня такой.

— У тебя с ним ничего не могло быть.

Говорит и трет горло. Морщится, будто съел тонну лимонов.

И цепляется за край барной стойки. Будто та способна удержать его тушу вместе со свалившимся на него грузом.

«Сам тащишь . Тебя никто не заставляет» .

Как раненный зверь, тяжело дышит и растирает вздувшиеся на предплечьях сосуды.

Жалостливый червяк проходит сквозь непробиваемую стену. Желание обнять Олега, пообещать, что все будет хорошо, легких бризом проносится по лицу.

«Не будет . Пока он не научится доверять» .

В оставленную за червяком брешь пробирается крутящаяся гусеница злости, вот вот готовая превратиться в бабочку ярости.

И я смаргиваю прозрачную пелену перед глазами.

— Почему же? Я же прошмандовка, кукла пустоголовая резиновая и что там еще? А, точно. Тварь.

— Ты. Этого. Не делала, — как заведенный проговаривает Олег. — Не делала. У вас ничего не было.

Вдохи снова укорачиваются, а красные гневные пятна занимают свои облюбованные места на скулах и шее Олега.

«Тормози» .

Нет.

— Не знаю, не знаю…

— Ты специально меня бесишь?!

— И в мыслях не мелькало.

— Ты спала с ним? — в восьмидесятый раз подползает к вопросу Олег, а я выгибаю губы и вопросительно пожимаю плечами.

— Разве с ним уснешь, — притворно закатываю глаза и смеюсь от перекошенной от злобы рожи Олега. — Что такое?

— Так сложно ответить?! — рявкает взбешенный Шершнев у моего лица.

Но я не двигаюсь. Чувство страха атрофировалось абсолютно.

Чем сильнее бесится Олег, тем лучше мне становится.

— А ты нажрался, как свинья, и разнес наш дом разве не потому, что тебе не нужен ответ пустоголовой куклы? — недоуменно округляю глаза и притворно прижимаю ладонь ко рту, имитируя кукольное личико. — Чего изволите, хозяин?

— Лена…

— Что дальше? Спросишь, отсосала ли я ему?

Олег меняется в лице за секунду. Что-то злое, неконтролируемое искажает черты так, что я отшатываюсь в сторону.

Странное ощущение через миг исчезает. Олег тяжело выдыхает и, шатаясь и спотыкаясь, идет к лестнице. Он вроде даже в росте стал меньше, плечи свернулись от какой-то нескончаемой усталости. Сжался в два раза и плетется, как побитая собака, зализывать раны.

А я не могу не смотреть, как чертыхаясь и падая, Олег пытается забраться на второй этаж.

Маленький червяк жалости торжествует свою победу почти на самом верху. Когда, преодолев большую часть пути, Олег вновь спотыкается и, матерясь сквозь зубы, устало опускается на ступени.

Его даже сидя раскачивает, какая лестница?

Подлые татуировки режут глаза, а я замечаю то, от чего в груди холодеет.

Вытянутые порезанные ступни.

А если осколки остались внутри?

Подгоняемая тревогой, я срываюсь с места и за секунду оказываюсь рядом с облокотившимся на перила Олегом.

— Дебил! — рявкаю в обманчиво расслабленное лицо. — Тапки свои где потерял?

Пытаюсь прикоснуться к кровоточащим ногам, но Олег выворачивается. Недовольно морщится и отбрыкивается, не давая оценить масштаб трагедии.

Пьяным обычно везет. Может все не так уж серьезно?

— У тебя стекло из ноги торчит! — протестующе верещу, когда он вновь поднимается.

— Уйди.

Только Шершнев не слушается. Отмахивается, как от назойливой мухи и недовольно хмурится, когда я оказываюсь слишком близко.

— Ну вот и куда ты, боже, — с губ рвется стон, когда Олег оказывается на ногах.

— Да отвали, — недовольно рычит.

Опирается двумя руками на перила. Застывает. Затуманенным взглядом окидывает дорогу вперед.

— На меня обопрись. Давай, Шершнев, что ты, как маленький.

Ловлю не ватную руку, перекидываю через шею. Приобнять Олега не получается, слишком тяжелый. Основной его вес достается скрипящей лестнице, но меня все равно прижимает к земле.

— Ну вот, гораздо лучше, — скриплю от натуги, едва держась на ногах. — Завтра тебе весь мозг сожру. Ложечкой, чайной. А сегодня что с тебя взять? Кстати, не знаешь, алкоголизм по наследству передается? Не хочу детей с перегаром, как у папочки…

Я так и не поняла, что произошло. Просто внезапно обретший твердость в ногах Олег зло вскрикивает: — Пошла нахрен отсюда!

И отталкивает меня. Не сильно. Но, к сожалению, достаточно, чтобы ноги подкосились. Измученная шпилька хрустит, и, всплеснув руками, я с вскриком лечу кубарем по ступеням вниз.

Глава 58

— Леночка, — обеспокоенный хриплый шепот Олега проникает через звон в ушах. — Маленькая моя, любимая, слышишь меня? Принцесса…

С трудом открываю глаза. Мир над головой кружится, а к горлу подступает горькая тошнота. То ли сотрясение, то ли меня мутит от бьющего в нос перегара, то ли трясет от нервных прикосновений Олега. Он гладит щеки, снимает налипшие на лицо волосы и осторожно ощупывает все тело.

— Руки убрал, — цежу сквозь зубы и предпринимаю попытку сесть.

Теплые ладони моментально подхватывают под спину, вызывая волну обжигающего раздражения.

— Милая, не двигайся, скорую сейчас вызову…

— Руки…

— …Потерпи немного, телефон твой только найду.

— Да отцепись от меня уже! — рявкаю что

Будь он трезв — черта лысого удалось бы так легко справится. Сейчас же он покачивается и, не удержавшись на корточках, валится на пол. Воспользовавшись паузой, подскакиваю на месте. От резкого движения голова идет кругом, а виски пронзает острая боль. Будто кто-то решил просверлить мою голову насквозь. Опираюсь на стену и, убедившись, что стою на ногах, на цыпочках лечу вверх по лестнице. Сломанный супинатор скрипит от каждого шага, а я то и дело едва удерживаюсь от нового падения.

Но все равно достигаю второго этажа гораздо быстрее шатающегося Олега.

Не оглядываясь, я захлопываю крепкую дверь и поворачиваю ключ.

— Ты куда?! — отчаянный крик Олега попадает в сердце, и я со всхлипом жмурюсь. — Лена! Да постой ты!

Тяжело приваливаюсь спиной к двери. Слышу, как он поднимается с той стороны. Чертыхается, падает.

Позволяю расслабиться лишь на секунду. Окидываю взглядом наш уютный второй этаж, от которого не осталось и следа. Смотрю на дальнюю комнату в конце коридора.

Детская. Для нее мы с Аней придумали особый дизайн. Ноздри щекочет горячий воздух, а из уголков глаз сочатся слезы.

Видимо в нашем случае, для того, чтобы построить заново, старое нужно уничтожить до основания.

Тяжелая дверь на лестницу долго не удержит Олега.

А собираться, когда тебя хватают за руки и за ноги крайне неудобно.

— Открой! — тяжелые кулаки обрушиваются на дверь.

Ноги сами несут в гардеробную.

Игнорируя стонущее сердце, я спешно запихиваю самое практичное и необходимое в подготовленный к отпуску чемодан. Благодарю себя, что всегда держу в чемодане походный набор по уходу, косметичку и маленькую аптечку. Из-за переменчивой весеннеей погоды, отказываюсь от подготовленных платьев и юбок. Несколько костюмов, нижнее белье, теплое пальто на случай похолодания. Пара практичных джинс и несколько вариантов верха для ежедневной работы в офисе. Благо, что ноутбук и так стоит в коридоре в сумке.

Потому что из уцелевшей техники в доме вряд ли что-то осталось.

— Лена!

Все остальное просто отбрасываю в стороны, не тратя времени на уборку и раскладывание.

Что забуду — попрошу привезти Лазарева. Или Аню. Если она не убьет меня за то, что вновь оставляю ее друга.

Катю не рискну. Не уверена, что подруга сможет справится с взбешенным Олегом. А портить отношения с ней или ее супругом я не хочу. Да и Олегу не стоит терять успешно работающее партнерство с Сергеем.

Осекаюсь.

Нельзя думать про Олега. Жалость к нему губительна для нас обоих.

Если сможем — начнем сначала. Когда-нибудь потом.

Когда я смогу смотреть на него без страха, боли и разрывающей на части ненависти.

От раздавшегося грохота вздрагиваю.

Покрепче перехватываю ручку чемодана и быстро оглядываюсь по сторонам.

Ничего не забыла из важного?

Документы разве что. Но паспорт у меня всегда с собой, в нем и СНИЛс, и страховой, а остальное пока точно не понадобится.

Запыхавшийся Олег появляется на пороге и моментально прилипает взглядом к чемодану. Его зрачки расширяются, скулы выступают под бледной кожей, а с губ слетает рваный выдох. Будто он не дверь выбил, а кто-то хорошенько засадил ему в солнечное сплетение.

— Ты. Никуда. Не пойдешь, — бесцветно выдыхает Олег.

— А я не спрашиваю, Шершнев.

Поджимает губы. Замечаю их страдальческое подрагивание. Оно вибрирует у меня в груди, покушается решительность. Стремиться подставить под сомнение то, что я делаю.

— Лен, — болезненно шепчет и делает шаг вперед.

Отшатываюсь. Массивная фигура замирает, полностью загородив проход.

— Отойди от двери.

— Нет.

— Шершнев, подвинься! — вскрикиваю от переполняющих эмоций.

Еще чуть-чуть и сама запулю что-нибудь ему в голову.

От бешенства трясет. Я не могу его видеть. Находиться рядом. Ничего не могу.

Я просто хочу, чтобы он исчез.

Кадык Олега дергается, а он отрицательно машет головой.

— Не пущу.

— Не делай еще хуже, — рычу через стиснутые зубы.

Опять машет. Как заведенный, трясет, от чего отросшие волосы налипают на вспотевший лоб. Нервно теребит волосы.

И не сводит взгляда с чемодана возле меня.

— Мы поговорим. Утром, — лепечет, сглатывая вязкую слюну. — Мы все обсудим и решим. Я ничего сейчас не соображаю, ты на взводе.

— Я еще и виновата?

— Нет, нет, — морщится и трят ушибленную грудь. — Ты ни в чем не виновата. Только я, Лен. Я все исправлю, честно. Сделаю все, что захочешь. Два проекта, три, десять. Сколько хочешь, правда. Я передам дела в компании твоей семьи обратно, как только поправится Семен Вениаминович. Погружусь в проекты, если тебе нужна моя помощь. А Воробьев, — Олег запинается и сжимает кулаки до звонкого хруста суставов, отражающегося в полной тишине.

Замираю. Обращаюсь в слух. Похороненная за кучей разломанных осколков надежда показывает светлую макушку. Тянется к свету и ядом разливается по измученным стонущим мышцам.

Просто скажи, что ты мне веришь.

Я сразу все тебе расскажу. Мы сядем и вместе посмеемся.

Расскажу про папу. Ты страшно обрадуешься. Да, пол ночи мы потратим на то, чтобы разобрать завалы, но это будет последняя каменоломня в нашей жизни.

Мне не придется бояться каждый раз, когда к тебе подходит кто-то из наших старых знакомых.

И мне больше никогда не будет так унизительно и страшно возвращаться домой.

— Что с Воробьевым? — едва слышно подталкиваю его.

Кончики пальцев подрагивают от нетерпения. Я хватаюсь за едва дышащую надежду двумя руками и крепко прижимаю к себе.

Пожалуйста, Олег.

Я ведь так сильно тебя люблю.

Глаза печет, а под веками собралось кислотное облако. Оно кусает измученные радужки, щиплет воспаленную слизистую.

Потому что я никуда не хочу уходить.

Несмотря на весь ужас произошедшего, несмотря на раздирающую изнутри боль, я просто не смогу сделать и шагу отсюда, если у нас есть шанс.

Потому что если ты мне веришь, весь сегодняшний день больше никогда не повторится. Останется в темной апрельской ночи и развеется со временем на микрочастицы в моей памяти.

— Вы же, — кашляет и трет глаза, пока я ловлю каждое движение. — У тебя же с ним не серьезно? Не может быть серьезно. Вы слишком мало знакомы.

Разочарование ледяной волной окатывает с головы до ног. Светлая макушка исчезает под толщей воды, которая беззвучным потоком льется из-под век.

Растягиваю губы в грустной улыбке.

— Ты просто пообещаешь, что больше никогда не…свяжешьсяс кем-либо. Проинвестирую ему что-нибудь, чтобы не трепался. А мы все переживем, Лен, клянусь тебе. Забытьэто, конечно, очень сложно, но я что-нибудь придумаю…

— Измену, — шмыгаю носом и запрокидываю голову, высушивая слезы.

— Не нужно такэтоназывать, — скрипит зубами Олег, а я промакиваю

— Почему же? Когда в отношениях кто-то спит не со своим партнером,этотак и называется. Измена.

— Лена, — зло рычит Олег, а я нервно улыбаюсь и сдергиваю одинокую слезинку.

— Все-таки прошмандовка, — давлю истеричный смешок и провожу ладонью, стряхивая с чемодана пыль. — Ну и как тебе с рогами, Шершнев? Не жмет творение жены-шлюшки?

— Черт, Лен, ты специально? — ревет Олег и бешено сверкая глазами дергается вперед.

Хватаю единственную уцелевшую вещь. Маленький табурет, на котором валяются джинсы. Злость, обида и ощущение полного конца придают мне сил. С разворота, я швыряю творение стоимостью отечественного автомобиля в опешевшего Олега.

К удивлению, на части тот не разлетается. Только отпружинивает от скорчившегося от боли Шершнева. Ровно ко мне под ноги.

Странно подмечаю, что похоже хорошая вещь.

— Не. Подходи. Ко мне, — чеканю в широко открытые глаза. — Сейчас ты, Шершнев, отойдешь в сторону. Я возьму чемодан и спущусь в гостинную. Очень не хочу пугать маму ночным визитом, поэтому переночую сегодня там. Если не увижу твоего лица до утра, возможно смогу с тобой поговорить перед тем, как уехать.

— Нет.

— Хорошо, — равнодушно пожимаю плечами и подбираю скрипнувший табурет под опешивший взгляд Олега . — Тогда план «Б» .

В пару прыжков я преодолеваю расстояние до окна. До подсознания доходит, что можно просто открыть створки. Но бушующей ярости плевать на адекватные доводы.

Я со всей дури загоняю творение плотников ручной работы в зазвеневший стеклопакет.

— Я всегда найду выход, Олег. Ты меня знаешь.

— Хорошо, — под звук осыпающегося стекла, скрипит Олег. — Я не побеспокою.

— Вот и чудненько, — отряхиваю ладони и, подхватив чемодан, удаляюсь за дверь, проходя мимо повесившего на грудь голову Шершнева.

Каждый шаг сопровождается звоном битого стекла. На сей раз противный звук не имеет к погрому никакого отношения.

Глава 59

Уснуть не получается.

То очень жарко, то слишком холодно. Постельное белье кинутое на не разложенный диван не спасает от ощущения противной липкости на коже. Записываю заметку о посещении врача, жадно просматриваю соцсети Лазарева.

Как он там?

Беспокойство за друга немного глушит ноющую в груди боль. У Жени состоялась первая встреча с сыном. Событие большое и радостное. Тем более сейчас, когда друг только вышел из стен больницы и готовится столкнуться с проблемами, годами окружающими его.

Еще и свадьба Кати на носу, а он не в курсе.

Чувствую себя обманщицей из-за того, что не рассказала Жене, но ничего не могу поделать. С самого детства мне понятно — Лазареву не нужна Катя. С таким же успехом он мог провстречаться все эти годы со мной. Просто, что у меня характер не такой, как у Кати.

Неудобный.

Они чуть не уничтожили друг друга изнутри. Подруга растворилась в Лазареве и потеряла хоть какой-то намек на самостоятельность и амбиции, а Женя окончательно заблудился.

Сергей Воробьев стал спасением для моей заплутавшей Воробьевой.

А воробушек станет им для Лазарева.

С Аней все будет по другому. За этих двоих я болею с момента, как только увидела реакцию Лазарева на ее имя. Понятно без слов: девушку, которую он встретил пять лет назад из-за проблем Олега, Женя любил до синих чертей.

Лазарев в упор не видел собственных чувств, для меня же они прозрачны, как стекло. Наверно поэтому я с таким нетерпением ждала от него вестей.

Вовсе не потому, что черная сосущая дыра в животе выросла до необъятных размеров и высосала все, что было мной.

Я кручусь среди обломков нашего дома до тех пор, пока за окном не начинает светать. Еще рано. Всего пять утра.

Есть шанс хоть немного поспать.

— Нет, все, — решительно говорю и поднимаюсь с кровати. — В свинарнике я спать отказываюсь.

В конце концов, я пока еще хозяйка в этом доме.

На удивление, уборка продвигается быстро. Я без стеснения вытаскиваю запрятанный в кладовку пылесос и мстительно врубаю на полную мощность.

Проснется — его проблемы. Не нужно было свинячить.

С методичностью лучшего сотрудника клининговой службы, вылизываю весь первый этаж и лестницу до абсолютного блеска.

Дальше выломанной двери не хожу.

Слишком сильно сводит ребра при взгляде на тихий темный коридор.

Благо, дел хватает и на первом.

Влезаю в самые дальние углы: перебираю продукты в холодильнике, протираю дальние полки на кухне, перевешиваю оборванные занавески и даже протираю пыльные окна. Для настроения завариваю любимый чай, включаю умную колонку.

С поломанными вещами не церемонюсь. Хорошо, что мусорный бак напротив нашего дома. Труднее всего приходится с камином — слишком тяжелый. На него я нападаю с особым остервенением.

Я тебя купила — я тебя и упру!

С разбитым зеркалом в дверце шкафа приходится повозиться. Выбираю оставшиеся осколки и приоткрываю купе. Смотрится почти как дизайнерское решение. На диван раскидываю мягкий плед и маскирую подушками торчащий синтепон.

Только плазма своей зияющей дырой выбивается из общей идеальной картины. На нее рука не поднимается. Выдергиваю из розетки и оставляю в покое. В конце концов, если не приглядываться, то и не заметно.

Ровно как и синяки на моем теле, которые после душа я старательно маскирую тоналкой.

На столе вибрирует телефон и я недоуменно кидаю на него взгляд.

Десять часов?

На экране смешной мультяшный беленький песец жадно облизывается на маленького воробья.

«Бесячий мажор».

С улыбкой открываю сообщение

«Жрица полуночи, ощущаю твои онлайн флюиды. Точно не спишь. Сахарку не найдется?»

Дергаюсь, чтобы написать привычный ответ. И замираю.

Пульсация в груди нарастает до опасного темпа, когда я окидываю взглядом результат своих стараний.

Больше не будет никаких уютных посиделок перед плазмой. Теплых завтраков, нежных объятий. Жарких ссор с горячим примирением прямо здесь, у барной стойке. На столе. Полу. У стены или на кухонном гарнитуре.

Олег с Женей не будут смешно спорить, пока я разливаю ароматный напиток. И пригорелой яичницы, от которой жжет горло, но так сладко в душе.

Болезненный нарыв взрывается и я судорожно всхлипываю, прижав ладонь ко рту.

Больше ничего не будет, когда я переступлю порог.

Новый порыв — отказаться. Сказать Жене, чтобы не приходил. Дал возможность попрощаться с домом и временем, что здесь прошло.

Пролетело.

Хороших воспоминаний так много, что они перебивают плохие. И я хочу ими напитаться досыта. Но тогда я не смогу уйти.

Я опускаюсь на стул и слепо смотрю перед собой. Отвечаю Жене положительно. Потому что так будет проще.

И Олег не останется один.

Внутренне напрягаюсь, когда за спиной раздаются шаркающие шаги. Словно арматуру кто-то вгоняет в мой

И очень надеюсь, что со временем все пройдет.

— Привет, — хриплый шепот за спиной набатом ударяет в голове.

Киваю. Не могу отвечать. На язык будто привязали пудовую гирю.

Олег не двигается. Мне не нужно на него смотреть, чтобы знать, куда устремлен его взгляд. По частому дыханию и нервному сглатыванию легко угадать.

Он смотрит на чемодан.

«Рот закрыла, тварь!»

Отворачиваюсь от движения воздуха. Олег проходит мимо меня и усаживается напротив на высокий стул. Так и тянет взглянуть ему в глаза, но сдерживаюсь. Пилю взором несчастную кружку, не поднимая головы.

Подумай о себе, Лена.

— Ты, — шмыгает носом и прочищает горло. — Ты давно вернулась?

Ошарашенно трясу головой.

Что, мать твою?

«Пошла нахрен отсюда!»

Мышцы шеи напрягаются от моментально разливающейся ярости, а в голову ударяет адреналин. Скриплю зубами в попытке удержать рвущийся наружу гнев.

Все уже не важно.

— Значит, давно, — стонет своим выводам Олег и тянет руку ко мне. — Лен…

Одергиваю ладонь. Убираю зудящие костяшки со столешницы и с силой сжимаю колени. В ушах звенит.

«Прошмандовка».

Вдавливаю пальцы до хруста.

— Я возобновлю лечение, — доносится вкрадчивый шепот. — Не знаю, что я сделал, но, клянусь — больше никогда…

«Пустоголовая кукла».

— Хватит.

Собственный голос кажется чужим. Тру зудящие виски. Горькая жижа скользит по горлу, разъедает пищевод.

«Ничто без меня. Тебя даже имеют только те, кому я перешел дорогу».

— Посмотри на меня.

Отрицательно машу. Жмурюсь, что есть сил, остужая огненные зрачки. Готова растереть его на месте.

Лишь бы никогда больше не видеть.

О каких там приятных моментах я думала? Ничего не могу вспомнить.

Только боль. Страх. Унижение. И снова боль.

От гнева мелкая вибрация идет по телу и я тяжело вбираю воздух.

Последняя попытка. Крошечная. Маленькая.

И все закончится.

Распахиваю глаза и сталкиваюсь с изумрудными омутами. В них все смешалось. Искрящийся бурлящий коктейль окружает максимально расширенные зрачки. Черные точки жадно оглядывают мое лицо.

А губы Олега дергаются от нерешительной улыбки.

— Где я была? — спрашиваю без намека на веселость.

Серая тень моментально накрывает любимые черты. Тугие желваки проступают под кожей, а Олег отводит звенящий от моментально проявившегося бешенства взгляд.

— Откуда мне знать, где ты ш… — дергает головой под мой свистящий выдох, морщит лоб и нервно трет веки. — Не важно.

— Понятно, — выдаю бесцветно.

— Лен, вот ну не начинай, — скалится, хотя и пытается держать себя в руках.

Бестолку. Справляться с эмоциями он так и не научился.

— Ладно, — поджимает губы и пилит взглядом стену. — Я выпил лишнего, сорвался. Под градусом от нечего дело посмотрел пару постов в соцсетях. Там ты в интересной позе с Воробьевым старшим. Престарелый мудак, — скрипит зубами. — Тебя долго не было, я по привычке открыл геолокацию. Ну и обнаружил тебя в квартире Воробьева. Тут мать твоя еще позвонила…

— То есть тебе проще подумать, что я сплю с малознакомым мужиком, чем предположить, что я, например, попала в аварию, — констатирую факт.

Олег морщится.

— Будто ты так никогда не делала, — громко цыкает и закатывает глаза.

Закрываю глаза и приказываю себе дышать. Потерпеть.

Чтобы потом не думать, что может быть у нас был шанс.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Давай не будем, — стонет в воздух.

— Я так. Никогда. Не делала, — чеканю как можно громче.

Вытащи уже беруши, идиота кусок.

— Конечно, — усмехается и трет свои проклятые татуировки. — Поэтому когда я из Краснодара приехал, ты с Левицким терлась?

— Шершнев, ты дебил? — отчаянно выкрикиваю, подпрыгнув на месте. — Ты уехал молча, никому ничего не сказал. Да, я не считала наши отношения чем-то серьезным, но с момента, как они стали носить регулярный характер, я ни с кем не встречалась!

— Ну вот я об этом, — отмахивается. — Начинается. Кто откуда считает, кто чем меряет. Где у нас отношения, где не отношения…

— Идиот, боже, Шершнев, — хватаюсь за голову и давлюсь от истеричного смеха. — Какой ты кретин. Какая разница что происходило гору лет назад? Я замуж за тебя вышла, придурок! Замуж!

— …Где брак, где фиктивный брак.

Закрываю лицо.

Не могу больше. Не могу.

— Ты считаешь меня шлюхой, — тяжело моргаю и запрокидываю голову. — После всего?

«Какого заслуживаешь».

Больше не смотреть на Шершнева. Никогда не смотреть. Убежать отсюда как можно дальше и не связываться. Выдрать с корнем все, что нас объединяло и закопать.

Нет. Лучше развеять по ветру.

— Нет.

— Тогда скажи: почему я с тобой живу? Терплю выходки твои, оскорбления?

Только как выдрать? У нас общий круг, друзья. Кирюшка в конце концов. Да и отец только пришел в себя — не стоит таких потрясений. Придется сталкиваться, пока не встанет на ноги.

Тишина растягивается. Вязким киселем замирает в комнате и не дает спокойно дышать. Пока едва слышный шелест слов, состоящих из серной кислоты, не разрывает пространство на кусочки:

— Потому что ты пообещала сделать все, что я скажу.

Цепляюсь за спинку дивана. Чтобы не завалиться под тяжестью невысказанных обвинений.

Слова больше не нужны.

Они закончились.

Остались последние.

— Я люблю тебя.

— Лен, мне приятно, но не нужно идти на такие отчаянные меры…

— Я. Люблю. Тебя.

— … Мы все забудем. Возобновлю лечение и страшное больше не повторится.

— Ты и в этом мне не веришь?

Проглатываю тугой ком. Колени дрожат и вот-вот грозятся подкосится.

Каким чудом все еще стою?

Но Олег все еще молчит.

— Ну тогда счастливо оставаться, — выпаливаю и разворачиваюсь на пятках, корчась внутри от невыносимой боли. — Мне здесь делать больше нечего. Спасибо за помощь, но она больше не нужна. Ребенка нет, папа идет на поправку, а значит все, Шершнев. Оплаченное время подошло к концу. Только с Женей попрощаюсь.

Глава 60

Оставлять двух эмоционально нестабильных в одном доме показалось плохой идеей сразу, как я только села в такси.

Но все равно около десяти минут я мнусь на заднем сидении. Всматриваюсь в удаляющиеся черты коттеджного поселка и то и дело опасливо кошусь на наш дом.

Хватит.

— Поедем на другой адрес, — сдаюсь и тянусь к телефону.

— В приложении поменяйте, — равнодушно бросает таксист, а я киваю.

От звонка Ане я отговаривала себя до последнего. Во-первых, потому что лично передала ее контакты Лазареву. Аня не дура, прекрасно знала, что Олег так никогда не сделал бы. Во-вторых, потому что я бросила ее друга.

Снова.

И какие бы причины у меня не были, Аня пережила с Олегом слишком страшное, чтобы не злиться на меня.

Но беспокойство за Олега в итоге побеждает.

Если ему кто-то и вправит мозги,

Аня поднимает трубку быстро. Словно ждет моего звонка. Будто между ней и Олегом существует какая-то незримая связь, которая однажды спасла ему жизнь.

— Если звонишь сообщить, что тварь придумала какую-то активную дичь по нелепой ошибке называемой отдыхом — то я занята. Кирюша болеет, в садик не пошел, — выпаливает в привычной манере.

Улыбаюсь. Как солнышком согревает озябшую кожу. Кажется странным, что когда-то я не воспринимала подобный формат общения. С Аней все настолько естественно и легко, что жалею, что следующие слова скажутся на нашем общении.

Я бы не хотела терять ее.

И Кирюшу.

Удивительно, как много хороших людей приобрели для меня за столько короткий срок такое большое значение. За несколько месяцев от ощущения полного одиночества я шагнула в мир, наполненный детским смехом, радостными событиями и самыми разнообразными теплыми чувствами.

Олег научил меня любить по-настоящему.

Но, похоже, сам забыл, как это делать.

Перед глазами проносятся все те, кто открылся для меня по-новому. Катя, которую я всю жизнь считала на самом деле недалекой овцой на деле оказалась умной и очень доброй девочкой. Да, немного наивной, но в этом и заключается ее особая прелесть.

Она видит мир не таким, как мы все. Поэтому так хочется иногда посмотреть на него ее глазами.

Лазарев, бабник и бесячий мажор. Спрятавшийся за своими шуточками искалеченный внутри маленький мальчик с отцом тираном. Недолюбленный ребенок с огромным запросом на семью.

Холодный и строгий истукан Сергей Воробьев с самым большим и добрым сердцем. Резкая на язык и руку Аня — друг, лучше которого сложно себе представить. Малыш Кирюша, способный растопить сердце каждого, кого коснется его аквамариновый взгляд. Абсолютно нестандартные, но такие органичные тетя Тата и Людвиг.

И Олег. Мой скрывшийся под древним проклятием прекрасный принц, обреченный остаться чудовищем.

Все они стали для меня опорой в самый сложный период жизни. Показали, что для того, чтобы кого-то любить, достаточно просто посмотреть по сторонам.

Забота всегда кому-то нужна. Стоит лишь захотеть ее дать.

Слезы дрожат на ресницах, когда я выпаливаю:

— Мы разъехались.

До сих пор не верю, что произношу вслух. Слова обретают форму, а горло сковывает тревожный спазм.

— Аванс не верну, — хмыкает Аня, пока я поджимаю губы. — У вас семь пятниц на неделе, а воробушек на первый взнос по ипотеке копит.

— Не нужно, — шепчу. — Я закрою остаток за проект. Олегу потребуется ремонт в ближайшее время.

Аня молчит. Долго. Похоже, в моих словах что-то выдает серьезность происходящего.

— У тебя три секунды объяснить мне, почему я не должна тебя прикопать в очаровательных клумбах под вашими окнами.

— Потому что я еду сидеть с Кирюшей, чтобы ты спокойно могла разобрать на атомы печень неблагодарного козла, — парирую.

Вкладываю больше эмоций, чем планировала. Голос вибрирует, а с другой стороны трубки звучит смешок.

— Слышу обиженное рычание. Поясняй.

— Он разнес дом, — тяжело вздыхаю, разглядывая унылый пейзаж в окно такси.

Таксист косится в зеркало заднего вида. Осекаюсь. Прикусываю кончик языка. Кто знает, а вдруг таксист в курсе, кто такой Олег Шершнев? Еще не хватало самой запустить череду слухов.

— Ань, пожалуйста, поговори с ним, — осторожно формулирую, но обида и отчаяние все равно вибрирует на небе. — Он не слышит меня. А я не могу сейчас видеть его. Боюсь, что прибью упрямого козла, — тяжело вздыхаю и прикрываю зудящие веки. — Он нажрался, как свинья.

— Насколько все плохо?

— Сутра вроде не пил, — пожимаю плечами и дергаю кремовую стрелку брюк. — Но он вчера закончил часов в пять утра.

— Вроде?! — выкрикивает взбешенно воробушек так, что я судорожно убавляю орущий динамик. — Нет, нет, Кирюш, мама не ругается, — добавляет тише. — Что значит «вроде»?

— Ань, — кошусь на подозрительно тихого таксиста. — Я лучше потом расскажу, хорошо?

— Да б… лин! Козлина. Сейчас я ему копыта… Да, Кирюша, иди поиграй. Сейчас мамулечка подышит одним местом и не убьет дядю Лега. Тетю Лену точно не убьет, по крайней мере пока. Ей еще с тобой сидеть. Что он сделал?

— Не могу сказать сейчас.

Какая-то суета. Слышу, как открываются ящики, Аня что-то шипит сквозь зубы. Но не могу повесить трубку.

От ее незримого присутствия становится легче.

— Лена, я придурка этого вытащу, — внезапно выдахает она каким-то потухшим голосом. — Куда денется. От меня и в аду не спрячется. Дебил. Он же любит тебя. То, что он сделал, — запинается и цыкает, словно следующие слова для нее даются с трудом. — У него есть шанс? Обещаю дать тебе фору в пару дней на выезд из страны в случае отрицательного ответа.

— Я тоже его люблю.

— И?

— Видимо, этого не достаточно.

— С этим я уж как-нибудь разберусь. А дальше сами.

— Думаю, дальше нам лучше врозь, — нерешительно выдавливаю.

Смеется. Уже воодушевленно.

— Индюк тоже думал, а котлетки на пару никто не отменял. Все, отключаюсь, собираться пошла. Не забудь Кирюшу покормить! И борщика свари. Должна же быть какая-то Анечке польза.

— Ты проведешь несколько увлекательнейших часов за мозгоклюйством.

— Знаешь, как утомительно? Ужас.

________

Дорогие мои друзья!

Я долго думала, крутила и страдала. В итоге приняла очень непростое решение.

Олег и Лена прошли очень сложный этап, который я и для них, и для себя хочу оставить позади.

При этом объем книги мягко намекает, что мы стремительно вылезаем из формата короткого романа.

Впереди нашу испанскую семью ждет очень длинный и приятный для всех нас путь, который не влезает не в рейтинг 16+, не в повествование от одной Лены.

Я очень хочу познакомить вас с Олегом. И показать большее, чем нам предлагает заявленный рейтинг, формат и объем.

Резать их историю я не хочу.

Поэтому, мне пришла в голову мысль их жаркое примирение разместить в отдельный роман под названием "Без права на ошибку. Долго и счастливо".

Надеюсь, что вы еще не устали от меня, героев и с таким же, как я удовольствием погрузитесь в старую-новую историю.

Глава 60 завершающая. В ближайшее время выйдет ЭПИЛОГ и вместе с ним откроется новая книга.

В любом случае, благодарю всех вас и каждого отдельно за этот трудный и при этом удивительный путь.

Надеюсь увидеть вас на страницах новой истории!

Под Новый год придумаю, как вас побаловать, какой подарочек сделать всем. И особый для самых активных читателей.

ЭПИЛОГ

— «Красавица с принцем обвенчались и зажили счастливо и долго», — закрываю вкладку со сказкой в браузере. — Конец. Теперь кушай.

Кирюша куксится.

— Судовисе в принца, — презрительно фыркает. — Девоськи такие глупые.

— И не говори.

— А вот папа

— Папа твой да. Только из другой сказки. С папой, жаждущим его женить, доброй феей крестной и хрустальной туфелькой, без которой свою принцессу опознать не в состоянии, — фыркаю от милейших попыток увести разговор подальше от еды. — Суп ждать не будет, Кирюш.

Недовольно надувает губки и маленькими пальчиками обхватывает детскую ложку, пока я пытаюсь сосредоточится на составленном Лазаревом бюджете предстоящего мероприятия фонда «Жизнь детям».

«Нашел сметчицу. Будто это моя специальность», — сосредоточенно свожу брови и пробегаюсь по незнакомым позициям. В глазах рябит от обилия цифр за последнее время.

С момента, как я покинула дом Олега и с головой ушла в работу прошло меньше недели. По ощущениям — целая жизнь.

Безвкусная, скучная, сложная. С редкими просветами счастья в виде улыбающегося отца и светлых макушек Лазаревского семейства.

Проклятый день я помню до сих пор. Как на автомате варила борщ, а под ногами крутился Кирюша. Как мы дурачились, и я измазалась в краске. Как долго умывались и брызгались теплой водой.

С Кирюшей легко почувствовать себя ребенком.

Забыть, какие следы остались на память после тяжелой ночи с собственным мужем.

Когда пришел Лазарев, чтобы выяснить, что произошло, я не успела вставить и пары фраз. Лазарев замер и осторожно отвел от моей щеки налипшие мокрые волосы. Улыбка слетела с нарочито веселого лица. Аквамариновые радужки заплыли ночной чернотой гнева, а пугающие меня искры безумия намертво прилипли к расширившимся зрачкам.

«Женя, ты не так все понял…».

«Убью урода».

«Да я упала!»

Но Лазарев уже ничего не слышал. Он испарился так же стремительно, как и появился, а я не рискнула кинуться за ним с маленьким ребенком.

Олегу полезно иногда получить по морде.

В конце концов, по заключению врача я получила многочисленные ушибы и легкое сотрясение мозга, которое просто не заметила из-за усталости. Зато потом оно накатило постоянной тошнотой, жуткой головной болью и парой дней больничного.

Я и сейчас не вылезала из кровати, работая только у себя в новой съемной квартире.

Сегодня лишь сделала исключение, так как Кирюша опять приболел, а Ане нужно было срочно съездить к какой-то там Мадине Ивановне.

Ни Лазарев, ни Аня после произошедшего не сказали ни слова. Сделали вид, что ничего не произошло. Я, конечно, рассказала друзьям все, как было, но и после ничего не изменилось.

Больше никто ни о чем не знал. Кате я не хотела портить висящий на носу праздник, а родителям вообще не стоило погружаться в наши проблемы. Отец очень ждал появления Олега, а я оправдывала того высокой загруженностью на работе.

Позвонить ему не поднималась рука, а сам Олег не торопился выходить на связь.

Я понимала, что друзья продолжали общаться с Олегом, хотя их отношения с Женей и стали несколько натянутыми.

Последнего, чего мне хотелось — чтобы Олег остался один.

К счастью, мои отношения с ребятами также не претерпели изменений.

Хотя в минуты, когда Лазарев спихивал на меня свои проблемы, я даже немного об этом жалела.

«Змеючка, смилуйся надо мной. Воробьев жмотится, Олег в отпуске, а Лева в край охернел и орет, что резать дальше некуда. Тебе же на бабки стоит только дунуть, ну. Одним глазком. Чуйка у меня, что шнырь Лева со своим ивент агентством хочет на мне навариться, пока Шершнев постигает глубины своего дна».

Прекрасно устроился, козел. С его температурящим ребенком сижу я, с Левой говорить мне, авторитет перед Сергеем Воробьевым нарабатываю ему тоже я. А Лазарев что?

Похоже, последний вопрос говорю вслух.

— А папа вкусня готовит, — сообщает, гордо задрав нос.

— Папа может, — киваю невпопад и постукиваю ногтем по тачпаду.

— Ты тозе вкусня. Но не как папа, — хитро щурится, явно пытаясь донести до меня какую-то важную мысль.

Сворачиваю смету и быстро царапаю сообщение Леве под нетерпеливое ерзанье Кирюши: «Скинь концепцию оформления мероприятия Лазарева. Не понимаю, за что такой чек».

Поворачиваюсь к Кирюше. Мальчик вот-вот лопнет, как на максимум наполненный воздушный шарик. Того и гляди разлетится лоскутами.

— Ты кушал то, что готовил папа?

— Да! — подпрыгивает на месте сияющий ребенок. — Вчера кусял. Сегодня утром тозе кусяль.

— Он у вас ночевал? — осторожно спрашиваю, не веря своим ушам.

Неужели придурок наконец-то все сделал правильно? Не похоже.

Я скорее поверю, что он все окончательно испоганил.

— Да! Белье с мамой сартиравал, — хихикает малыш.

Едва сдерживаю стон.

«Лазарев, ну что ты за кретин?»

Последние надежды рушатся. Слишком хорошо знаю своего друга. И его отвратительную мудачью сторону.

Только вот наивный ребенок не подозревает, какой козел его папочка. Аж сердце щемит, с каким воодушевлением он все рассказывает.

— Скоро папа будет жить с нами, — уверенно заявляет Кирюша.

— Ну такие вопросы папе и маме решать…

Дуется. Обиженно.

— Кирюша. Ешь.

Я бы с радостью рукой махнула и перестала смотреть на мечущегося Лазарева, но увы и ах. Как объяснить ребенку, что на такое у феи крестной ни в одной волшебной палочке пыльцы не хватит?

Отвлекаюсь на вибрирующий телефон. Целый видеоролик с лицом Левы в главных ролях. Что за дебильная привычка снимать все на фронталку? Он воодушевленно размахивает руками, визуализируя, как все будет выглядеть. Но ни присланный им концепт, ни живая озвучка в его лице не добавляют мне позитива.

Не долго думая, перекидываю и концепт, и ролик Ане.

«Пожалуйста, посмотри. Я знаю, что не твой профиль, но твоему вкусу доверяю больше».

— А когда дядя Лег придет? — спрашивает Кирюша, набив рот.

— Не знаю, — отрезаю грубее, чем следует.

— Вы поругались? — любопытно приподнимает мордочку Кирюша.

— Нет.

— А посему он не приходит?

— Болеет, Кирюш. Доедай давай и в кровать пора. На выходные небось планы большие, а ты взялся болеть.

Охотно отвлекаюсь на вибрирующий телефон в руках. Аня верна себе. Никогда не задерживается с ответом.

«Посмотрела. А на видео кто?»

Нехорошее предчувствие щекочет горло. Но послушно печатаю:

«Александр Левицкий, основатель ивент-агентства имени себя любимого. Давно знаю. Сейчас проект делает для фонда «Жизнь детям», а я в нем в некотором роде задействована».

Новое всплывающее окно только подтверждает опасения. Мельком пробегаю по ссобщению.

«Прикольный. Ладно, по проекту…».

Застываю.

— Теть Лен, ты сево?

— Ничего, Кирюш, — кашляю.

Еще не хватало. Я тут зачем нафеячила? Чтобы всякие Левицкие нашего воробья интересовали?

Прикольный.

Нет, нет и нет!

Где у меня «Бесячий мажор»? Наэлектризованные пальцы летят по сенсору.

«Прием, Лазарев! Ты что сделал, идиота кусок? Я в курсе, что вы сегодня ночевали вместе».

Как знала, что он все испортит! Прямо сейчас готова свернуть шею, но все еще на

Бесячий мажор: «С кем я только не ночевал, змеючка. Тебе по всем отчитаться или как?)»

Самая красивая я: «Ты понимаешь, о ком я».

Бесячий мажор: «Аня взрослая девочка, малыш. У нее есть рот и она умеет говорить «нет». Вчера этой прекрасной функцией она не воспользовалась) Ко мне какие вопросы?»

Самая красивая я: «То есть просто секс?»

Бесячий мажор: «Естественно. Ты прекрасно знаешь о моих чувствах».

«У вас сын!» — отчаянно пытаюсь вразумить друга.

Последний ответ прилетает через секунду: «Сын здесь при чем? Я люблю Кирюшу и собираюсь принимать активное участие в его жизни».

— Дебил! — отчаянный стон слетает с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.

— Плохое слово, — констатирует Кирюша, пока я запоздало прижимаю ладонь ко рту. — Нисиво страсного, тетя Лена. Я его узе знаю.

Ну я тебе устрою, Лазарев.

Быстро собираю все необходимые контакты в одну группу. Левицкий, его помощница Ольга, Марина — секретарь, правая рука и совесть Шершнева. Добавляю на всякий случай и Пашу с Марго — им полезно понаблюдать за процессом работы потенциального подрядчика для организации праздника нашей фирмы. Замираю над контактом Олега, но вспоминаю его же слова.

Бизнес не терпит эмоций.

Безжалостно выбираю его, Сергея Воробьева, Лазарева и Аню.

Группа под названием «Благотворительный вечер ЖД» появляется в списке чатов.

Дело за малым.

«Коллеги, всем привет! Добро пожаловать в еще один бесячий чат, но другого варианта не вижу. Сейчас идет активное обсуждение благотворительного вечера фонда «Жизнь детям». Есть ряд вопросов. Предлагаю дальше обсуждать здесь. Представлю тех, кого могут не знать. Павел — мой партнер, Анна — привлеченный на проект дизайнер, Александр Левицкий — основной подрядчик мероприятия».

Отправляю сообщение, тегнув выбранных. Количество пользователей в сети моментально множится. Как и иконки прочитавших сообщение.

Мстительно щурюсь, завидев сообщение от Левы:

«Друзья, привет! Приятно познакомиться. Анна, с вами особенно».

Ну что, Лазарев? Теперь что скажешь?

«У кого какие окна есть на понедельник вечер? Предлагаю съездить на место и разобрать концепцию мероприятия».

Потираю руки, как довольная муха перед крошкой хлеба. Поток сообщений увеличивается, а внутри растет чувство удовлетворения. Красота да и только.

Нетерпеливо постукиваю пальцами постолешнице. А затем рвано вздыхаю, когда приходит очередное сообщение.

Олег Шершнев: «Приветствую. Евгений и Марина ведут данный трек. Мое участие не требуется».

«Олег Шершнев покинул(а) группу».

Поджимаю губы и разочарованно блокирую телефон.

Конечно, так лучше. Видеть друг друга сложно, общаться — тем более. И все равно внутри тлеет обида, что Олег даже не попытался извиниться. Нет, я, конечно, не простила бы, но разве не он виноват в нашем расставании?

Пока Кирюша сопит в своей кроватке, а я рассеянно перебираю золотистые кудряшки, а груди отчаянно стонет разбитое вдребезги сердце.

Я хочу начать жить заново. Научиться не думать об Олеге Шершневе каждую секунду, не искать его в толпе. И не ждать, что вот сейчас он появится на пороге. Обрести стойкость и открыть дверь в новый, удивительный мир.

Но я все еще думаю о том, что где-то под осколками наших сердец мы пропустили скромное теплое долго и счастливо.

Конец