Без памяти твоя

Пролог

Диана Ставрогина

Без памяти твоя

— Кристина… — выдыхает Влад и делает в моем направлении один осторожный шаг.

— Не смей, — хриплю я, невольно отшатываясь. — Не смей ко мне приближаться.

— Хорошо. Хорошо, — повторяет он примирительным тоном и действительно не предпринимает повторной попытки приблизиться, тем не менее не сводя с меня не просто обеспокоенного, а дикого взгляда. — Пожалуйста, выслушай. Я прошу тебя, Крис. Я объясню.

С моих губ слетает нервно-истеричный смешок. Комната вращается перед глазами, а пол уходит из-под ног, но мне все-таки удается устоять на месте. Я задыхаюсь и хочу сбежать. Мне необходимо сбежать.

— Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. — Мой голос полон отвращения и затаенной ярости.

На напряженном, застывшем маской лице напротив дергается мускул. Ужас в синих глазах превращается в отчаяние.

— Кристина… — Теперь Влад умоляет, однако во мне нет ни капли сочувствия.

Я не в состоянии проявить по отношению к нему хотя бы чуточку понимания. Я не представляю, что он может сказать такого, отчего мое нынешнее восприятие случившегося за последний месяц изменится.

Господи, как это все гадко. Даже просто стоять рядом с Владом — противно.

Словно во сне, я обвожу палату растерянным взглядом. Просто чтобы не видеть человека, устроившего из моей жизни какой-то больной эксперимент. Или особо жесткое издевательство.

Что я ему сделала? Что?!

Прямо за моей спиной обнаруживается дверь, и я не теряю ни секунды на сомнения и размышления.

Нажать на ручку. Открыть дверь. Выскочить в коридор. Бежать.

Бежать как можно быстрее и как можно дальше.

Позади раздается звук тяжелых, мужских шагов. Я начинаю бежать еще быстрее, но все равно не успеваю: на моем предплечье смыкаются чужие пальцы.

С силой Влад тянет меня обратно, проворачивая лицом к себе, вынуждая влететь ладонью свободной руки в твердую, лихорадочно вздымающуюся грудь. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко и сдвинуться даже на сантиметр не удается. Обе его руки, сомкнувшись за моей спиной в неподдающийся открытию замок, обнимают меня в запирающем объятии.

— Крис… — сипит он, и я дергаюсь снова. И вновь безуспешно. — Выслушай, пожалуйста. Просто выслушай.

— Убери. Руки, — выплевываю я, почти касаясь ткани его рубашки губами. Аромат мужского парфюма, еще вчера пьянящий и возбуждающий, сегодня вызывает у меня тошноту. Объятия, прежде внушающие чувство безопасности, теперь кажутся клеткой. — Слышишь меня? — Ладонями я упираюсь Владу в грудь и одновременно изо всех сил прижимаю подошвы к скользкому полу клиники, обеспечивая большую устойчивость для сопротивления. Не помогает.

— Это не то, что ты могла подумать, — говорит он торопливо, с доводящим меня до ярости упрямством не обращая внимания на мои непрекращающиеся попытки вырваться. — Это не издевательство и не шутка. Или что еще ты там могла предположить. Я просто… — Он спотыкается на половине фразы.

— Что «ты просто»? — уточняю я с ядом в голосе, когда пауза непозволительно затягивается. — Что?! Как ты посмел мне врать, когда я была в таком состоянии?! Ты… ты чудовище! — Мне наконец удается вырваться, и я делаю несколько спасительных шагов назад, но не ухожу. Сбежать, не сказав ни слова, теперь невозможно.

Стоя напротив и не двигаясь, Влад смотрит на меня до того безумными глазами, что становится не по себе. Вид у него, наверное, как и у меня, растрепанный и почти дикий: обычно уложенные волосы торчат в разные стороны, лицо раскраснелось, рубашка наполовину расстегнута.

— Я не обманывал тебя, — заявляет он вдруг. Одно это утверждение — ложь и полный абсурд, но Влад продолжает: — Не так, как ты думаешь. Я… — Он резко зажмуривается и трясет головой, а затем заговаривает вновь, увереннее и спокойнее прежнего, словно взяв все эмоции под контроль. Сейчас я вижу перед собой Влада Покровского из своего прошлого: холодного и недостижимого, отстраненного от остальных людей. — Я не знал, что можно тебе говорить, а что нет, как объяснить тебе нашу ситуацию, как…

Каждое его слово — чушь и провальная попытка оправдаться. Во мне сильнее прежнего поднимается злость.

— «Как объяснить»? — спрашиваю я громко, не позволяя Владу продолжить этот словесный поток ерунды и неправды. — Легко! Всего-то и нужно было сказать: «Кристина, после аварии ты ничего не помнишь, но ты должна знать, что наш брак — фиктивен от и до. Мы ненастоящие муж и жена. Мы настолько ненастоящие муж и жена, что ты вообще меня терпеть не можешь и вышла за меня вынуждено». Видишь?! — почти кричу я и театрально взмахиваю руками, разводя их в противоположные стороны. — Вот так просто!

— Я… — Он снова сбивается, едва принявшись мне отвечать.

— Что, нечего возразить? — Я горько смеюсь. Глаза начинают жечь слезы. — Господи… У тебя совсем совести нет? Как ты все это время смотрел мне в глаза и врал? Я ведь действительно поверила, что мы любим друг друга. Я кольцо тебе надела! — Меня мелко трясет, а из горла вырывается задушенный всхлип, когда неожиданно в памяти возникает картинка из вчерашней ночи: — Мы почти переспали! Ты что, уже решил, что амнезия со мной навсегда, а значит, можно меня под шумок еще и трахнуть? — Через застилающую взгляд пелену слез я все-таки вижу, как Влад вздрагивает от моих последних слов, но мне плевать, насколько ему неприятно слышать правду о себе любимом. — Я ненавижу тебя!

— Все было не так! — Теперь в его хриплом голосе нет вины — только яростное несогласие. — Слышишь?

— Какой бред, — шепчу я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Блять!.. — Приглушенное, истекающее отчаянием ругательство летит мне уже в спину, а через мгновение Влад второй раз за этот час хватает меня за руку, удерживая на месте. Удивительно, но он отпускает меня почти сразу же. — Я не мог тебе рассказать. Как ты себе это представляешь? Просто задумайся на одну минуту. Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? Тебя — той, без единого воспоминания о последних двенадцати годах. Вокруг ни одного человека, которого бы ты помнила и которому бы ты доверяла. Чужая страна. И тут я — по документам муж, а на словах, блять, никто. Ты отказалась бы от моей помощи и осталась бы сама по себе в чужой стране, без воспоминаний и денег. Может быть, конечно, ты бы и согласилась на мою помощь от безысходности, но как бы это выглядело? Ты бы ни в чем мне не доверяла и боялась, жила бы в постоянном стрессе, который после травмы тебе противопоказан. Я не мог вывалить всю эту информацию на тебя тогда. Я. Не. Мог.

В ответ мне остается только качать головой в полном недоумении и усмехаться. Какая чушь. Господи…

— Ни что из этого тебя не оправдывает, — выдавливаю я в конце концов, не имея больше ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. — И видеть тебя я не желаю. Вообще никогда. Ты прав, мне некуда идти прямо сейчас, кроме как к тебе домой. И именно туда я сейчас поеду. Но ради всего святого: не попадайся мне на глаза. Меня от одного твоего вида тошнит.

Глава 1

Чуть больше месяца назад...

Я все еще слабо понимаю, что происходит вокруг, когда доктор, покончив с записями, уверенно кивает самому себе и произносит:

— Сейчас мы пригласим вашего мужа, готовы?

Из меня, оцарапав пересохшее горло, вырывается то ли слабый смешок, то ли откровенный всхлип. Однако затягивать с неизбежным смысла нет.

— Ну, вряд ли к моей ситуации можно подготовиться, — замечаю я иронично. — Так что… давайте.

Доктор отвечает мне сочувствующей улыбкой и заверяет:

— Все будет хорошо, Кристина. Ваш муж очень за вас переживал.

Я судорожно киваю, давая понять, что приняла его слова к сведению, и делаю глубокий вдох. Готовлюсь.

Доктор нажимает на дверную ручку и выглядывает в коридор.

— Мистер Покровский, — доносится до меня, — вы можете зайти.

Последний раз встретившись со мной глазами и попрощавшись, доктор исчезает в коридоре, а спустя пару секунд на его месте появляется мужчина. А я вдруг почти давлюсь воздухом.

Вау…

Я готова присвистнуть (впрочем, мозг мгновенно мне подсказывает, что свистеть я точно не умею), выражая уважение той версии себя, что не помню, — потому что застывший на пороге мужчина явно не из моей лиги. В том смысле, что я-студентка никогда бы не ждала, что подобный красавец хотя бы дважды посмотрит в ее сторону.

У него очень привлекательная внешность. Яркие, выгодно сочетающиеся черты лица: высокий лоб, выразительные глаза, прямой длинный нос и тонкие, по-мужски красивые губы. Короткие, взъерошенные волосы темно-русого цвета и густая щетина на щеках и подбородке. Даже синева под глазами и, судя по всему, не намеренная небритость ни капли его не портят.

Он определенно мог привлечь мое внимание, пусть я бы не осмелилась на больше, чем несколько быстрых взглядов в его сторону. Но не заметить его высокую, явно не обделенную природой и спортом фигуру, я наверняка бы не смогла.

А еще он… взрослый.

Идея, что мы скорее всего ровесники посещает меня не сразу, и первые несколько секунд я изрядно поражена и смущена, и вообще чувствую себя ужасно неловко. Даже сообразив, что мне, как и этому мужчине, уже больше тридцати, я все равно не могу воспринимать нас как равных по положению в социальной иерархии. Сложно.

— Привет, — произносит он первым, и я наконец отмираю:

— Привет.

Не разрывая зрительного контакта, мой… муж медленно, вероятно из-за уважения к моему состоянию, проходит вперед и занимает поместившийся рядом с изножием кровати стул.

— Я Влад, — представляется он с неприкрытой неуверенностью в голосе.

Я скованно улыбаюсь и киваю, прежде чем трусливо уставиться на собственные плотно сцепленные руки. Ни-че-го.

Чуда не случилось: ни вспышки воспоминаний, ни давления внезапных чувств на грудную клетку. Имя Влад никак во мне не отзывается.

— Мы учились вместе, — сообщает он.

— Учились… — Среди своих значительно поредевших и хаотичных воспоминаний я пытаюсь отыскать что-нибудь о мужчине напротив, ведь какая-то часть первого года студенческой жизни меня вроде бы не покинула, но вот так, с ходу, стоящий в голове туман не рассеивается. — Я тебя не помню. — Приходится его разочаровать.

Мое преисполненное сожаления признание не вызывает у… мысленно я словно запинаюсь и на секунду зависаю. Как ни крути, а в настоящий момент времени кроме как незнакомцем считать его не получается.

Однако я со странной для потерявшей память дамы уверенностью могу сказать, что не вижу на лице своего мужа оттенков скорби. Не знаю, на что я рассчитывала. Наверное, на большую эмоциональность.

Разве ему не положено сейчас переживать за будущее нашего брака и вообще отношений, раз уж для меня он пока что чужой человек? И хотя его пристальный, давящий взгляд сосредоточен на мне, он, похоже, в основном обеспокоен физическими травмами, а не моей амнезией.

— Я и не ждал, что будет иначе. — Влад невесело усмехается. — Доктор сказал, ты помнишь себя студенткой?

Я киваю. Наконец-то мне есть, что сказать по существу.

— Да. Когда меня сегодня спросили про дату, я была уверена, что скоро моя первая зимняя сессия. Собственно, ни саму сессию, ни что-либо после нее я пока не вспомнила.

Он издает многозначительное «хм». Под моим вопросительным взглядом он поясняет:

— Просто вижу некоторую логику в том, что ты помнишь только первый семестр.

Я хмурюсь.

— Не понимаю.

— Мы познакомились только весной. Начались факультативы, мы были в разных группах, а там — в одной. Ты, я и… — Он вдруг умолкает.

А меня посещает озарение.

— Мне сказали, что за рулем была не я и что водитель в коме. Ты поэтому замолчал?

Влад резко вскидывает голову, и я снова встречаюсь с настороженностью в его глазах.

— Ты знаешь про Глеба?

— Только то, что мне сказали. — Я пожимаю плечами и ежусь. — Что он был со мной в машине и еще не пришел в себя.

— Понятно.

— Он твой друг? — предполагаю я.

Влад не отвечает сразу. С половину минуты он молча смотрит на меня, будто чего-то ждет или что-то обдумывает; не знаю.

— Да, — говорит он. — Лучший. Как и твой, кстати.

— А ты? — удивляюсь я.

— Я твой муж. — Он скупо улыбается, но в темных, уставших глазах сохраняется пустота. — Это другое.

Я неловко молчу. Мне нечего ответить на эти несколько странные слова. Даже теперь, когда нюансы наших с Владом отношений моему разуму недоступны, можно догадаться, что подтекст его последней фразы скрывает почти явную горечь. Зависть, быть может.

Трудно сказать, чего я ожидала, от доктора узнав о существовании у меня целого мужа, но невольно я чувствую сильное разочарование. Мрачный и сдержанный мужчина напротив никак не производит впечатление любящего и заботливого супруга, довериться которому — плевое дело.

— Мы давно женаты? — спрашиваю я и, припомнив сюжеты любимых сериалов моей покойной бабушки (вот уж какой информации никакая амнезия не страшна), добавляю: — И я хотела бы увидеть документы: о браке, свои собственные, твои…

Влад усмехается.

— Не доверяешь?

— Не то чтобы, — пожимаю я плечами, ничуть не лукавя. — Но и наивной овечкой быть глупо.

— Разумно. Я захвачу документы в следующий раз, — обещает он. — Надеюсь, тебя успокоит, что в больнице наши данные уже проверили. Твой айди был при тебе в момент аварии, так что с поиском твоих родственников у них проблем не возникло.

— Айди?.. — Меня будто ударяет разряд тока изнутри. — Мы не в…

— Нет, мы не в России. — Влад качает головой. Его внимательные глаза следят за мной с возросшим беспокойством. — Ты не поняла раньше? Доктор говорил с тобой на английском.

Я снова возвращаюсь к первым минутам своего пробуждения, с трудом воскрешаю в памяти лицо медсестры, неразборчивые звуки ее речи, едва достигавшие моего слуха сквозь заполнивший черепную коробку гул. Осознание приходит не просто постепенно, а, по правде говоря, с ощутимым скрипом.

Мне вспоминается, что даже с появлением в палате врача я не сразу поняла, что произошло и почему все вокруг меня такое… другое. Тогда что-то царапалось на подкорке, но эмоции — от беспробудного смятения до леденящего ужаса — правили балом, пока мой мозг отчаянно пытался заработать в полную силу.

Доброжелательный и спокойный голос врача достиг моего сознания уже после. Когда меня осмотрели и дали какие-то лекарства, а затем помогли сесть в кровати и позволили еще несколько минут хватать ртом воздух, чтобы успокоиться (теперь-то я понимаю, что вряд ли мне удалось избежать истерики без помощи какого-нибудь препарата).

Конечно, едва слова медперсонала перестали звучать бессвязной сумятицей и обрели смысл, я с радостью начала понимать просьбы и отвечать на вопросы. Я ни секунды не задумывалась, на каком языке говорю. Английский и вовсе был для меня как родной, после учебы в лучшей языковой гимназии. Неудивительно, что я ничего не заметила.

Вот только переезд за границу в моих планах не стоял.

Поправочка: в моих планах двенадцатилетней давности.

— А где мы конкретно? — интересуюсь я растерянно.

— Калифорния, США, — сообщает Влад мгновенно.

— США? — Вот сейчас я по-настоящему в недоумении: мне никогда не хотелось здесь жить, только побывать в качестве туриста. В глубине души я рассчитывала, что услышу о Великобритании, но увы. — И давно я… мы тут живем?

К моему удивлению, Владу на пару мгновений задумчиво прищуривается, словно мой вопрос требует каких-либо серьезных расчетов.

— Мы не переезжали сюда вместе.

Я напрягаюсь.

— Нет?

— Нет. — Он смотрит в сторону. — У меня есть местное гражданство. По сути я живу сразу на две страны — специфика моего бизнеса. А ты… переехала всего лишь пару месяцев назад.

— Почему только сейчас? — поражаюсь я. — Если мы женаты, то я…

Влад останавливает меня:

— Женаты мы столько же.

— Оу. Почему-то я подумала, что мы поженились раньше. После учебы.

Он хмыкает, и впервые за нашу встречу в его глазах отражается что-то близкое к веселью.

— Что тебя веселит? — любопытствую я, не удержавшись.

— Ты терпеть меня не могла, когда мы были студентами, — сообщает он с ироничной полуулыбкой и затем, уже куда серьезнее уверяет: — Ты бы никогда за меня не вышла.

Глава 2

Раздается негромкий стук, и уже знакомая мне медсестра появляется в дверном проеме. Короткий визит Влада подходит к концу. Поднявшись со стула, он лишь на долю секунды растерянно замирает, а затем скупо прощается. Дверь за ним закрывается с тихим хлопком.

Я провожаю его взглядом и бесшумно вздыхаю. Если поначалу у меня имелись надежды на то, что встреча с мужем даст толчок моей памяти или хотя бы поможет обрести минимальную уверенность и спокойствие, то теперь трудно не впасть в унылое отчаяние. Даже в моем не самом ясном состоянии ума легко догадаться, что ничего толкового из нашей первой беседы не получилось.

Наверное, в следующий раз будет не лишним подготовиться и составить список особенно важных вопросов о моем и нашем общем прошлом, настоящем и будущем: Влад не сказал, а я не спросила, чего мне ждать после выписки из больницы.

— Как вы себя чувствуете, Кристина? — Звучит в палате приятный и уверенный голос медсестры.

Вежливо улыбнувшись, я осторожно прислушиваюсь к собственному состоянию.

— Кажется, нормально. — Объективно оценить степень боли, перманентно путешествующей по всему моему телу с тех пор, как я пришла в себя, мне сложно: ощущения перебивают друг друга и в то же время как будто усиленно «глушатся» чем-то извне. — Все болит, но терпимо.

Медсестра довольно кивает, прежде чем продолжить осмотр.

Несколько минут спустя, после еще нескольких вопросов и парочки инструкций, меня оставляют наедине с собственными мыслями, напоследок посоветовав по возможности прибегнуть к лучшему лекарству на планете — лечебному сну. Поелозив на кровати и приняв позу поудобнее — не таким уж замечательным было мое физическое состояние, как хотелось бы, — я, конечно, же погружаюсь… в раздумья.

О сне не идет и речи. Уставившись в белый потолок воспаленными глазами, я снова и снова прокручиваю в голове события сегодняшнего дня и, если честно, не понимаю, насколько и правда осознаю случившееся.

Может быть, шок никуда не делся, и осознание придет ко мне намного позже. Пока же я попросту не в состоянии сосредоточиться на полученной информации и нетерпеливо перескакиваю с одной мысли на другую, не принимая никаких решений.

Утром (по крайней мере в палате очень светло и солнечно) я просыпаюсь от совершенно нестерпимой боли в голове. Имей я сомнения в серьезности своей травмы, то сейчас вмиг бы прекратила сомневаться: от давления в разрывающейся на части черепной коробке хочется плакать и даже биться лбом о стену — только бы переключиться на не столь мучительные ощущения.

К счастью, вызов медперсонала работает без сбоя, и уже через минуту или две внушительного вида молодой парень ставит мне — отчаянно надеюсь, что обезболивающий, — укол и, удостоверившись в моей адекватности, уходит за доктором.

Я выдыхаю сквозь плотно сжатые зубы и прикрываю глаза.

Не знаю, как скоро в мою палату заходит наблюдающий меня доктор Питерсон, но взрывы в голове к этому времени уже слабеют. Подробные расспросы утомительны, но делать нечего: я старательно отвечаю на вопросы, стараясь не зацикливаться на возможном истолковании моих ответов.

— Сегодня мы проведем несколько тестов, — сообщает доктор, продолжая что-то фиксировать в планшете. — Нам нужно оценить, насколько пострадали поврежденные участки вашего мозга.

Я согласно киваю, хотя не имею ни малейшего представления о том, как проходят подобные тесты. По правде говоря, до сегодняшнего дня меня мало интересовали любого рода медицинские исследования, как и вопросы здоровья, — или так помню девятнадцатилетняя я. Впрочем, кто знает, возможно моя взрослая тридцатиоднолетняя версия успела нахвататься полезных знаний.

— Я могу вставать? — интересуюсь я. — Ходить по палате и по коридору?

Как выясняется, мне очень повезло: никаких по-настоящему серьезных травм на теле я не получила. Ни трещин, не переломов — только сильные ушибы, но вставать с кровати и по чуть-чуть ходить не возбраняется. Под присмотром, разумеется.

— Можно ли мне навестить водителя машины? — задаю я наконец самый важный вопрос. — Конечно, я не помню его и, наверное, в этом нет смысла, но мой муж сказал, что Глеб — мой лучший друг. И я знаю, что обязательно бы его навестила. Пожалуйста.

Доктор Питерсон медлит.

— Хорошо, — соглашается он наконец, и я с облегчением выдыхаю. — После диагностики Майк поможет вам добраться до реанимационной палаты.

После завтрака возвращается все тот же мощный парень-медбрат Майк. Вместе с ним в палате появляется и кресло-каталка. К моему большому разочарованию и даже смущению, передвигаться самостоятельно на большие расстояния в нынешнем состоянии я пока не могу.

В пролегающем через длинные, ярко освещенные больничные коридоры пути мне многое бросается в глаза: от людей до технологий. Всегда непостоянная мода, разумеется, отличается от той, что помню я. Проходящие мимо посетители, пациенты и даже врачи одеты иначе. Однако сказать, что современные тренды выглядят необычно и уж тем более шокирующе, я не могу — где-то и когда-то все это уже было.

Зато беспрестанно мелькающие в руках окружающих мобильники изменились куда сильнее. Я с трудом держу возрастающее любопытство в узде: будь моя воля, я соскочила бы с кресла и взяла в оборот первого встречного еще пять минут назад, только бы заполнить этот технологический пробел и на пару минут заглянуть в Интернет.

А еще мне нужен мой телефон. И как можно скорее. Потому что, как говорила Ирен Адлер в «Шерлоке», «этот телефон — моя жизнь».

Да-да, я умудрилась забыть последние двенадцать лет жизни, но не содержание любимого сериала. А хотелось бы наоборот.

Идея с исследованием телефона ради воспоминаний и сведений — как из моей личной, так и мировой жизни, — будоражит во мне каждую клеточку и нерв, и думать о чем-то еще нет никаких сил. Длящиеся следующие пару часов исследования, тесты и разговоры-допросы с докторами воспринимаются как изощренная форма пытки.

Мне не терпится заполучить в свои зудящие руки телефон. Ноутбук, наверное, тоже не помешает: в те времена, что я помню, смартфоны уже умели многое, но по удобству и функционалу точно не дотягивали до полноценного ПК. Вряд ли для моих многочисленных целей — я ведь не только собираюсь прошерстить свои переписки за минувшие двенадцать лет, но и тщательно познакомиться с поджидающим меня миром безостановочного прогресса, — будет достаточно тоненького прямоугольника с диагональю сантиметров в пятнадцать.

Нервно постукивая ногой по полу, я жду, когда доктор сделает последние записи в компьютере. Возвышающийся на столе поразительно тонкий монитор доказывает, что часть создателей научно-фантастических фильмов начала двухтысячных явно мыслила в верном направлении. Случайное наблюдение меня забавляет, и все же ненадолго.

Наконец, доктор откидывается на спинку стула и смотрит на меня, прежде чем сообщить, что о результатах сегодняшних исследований я узнаю непосредственно от доктора Питерсона. Через минуту Майк выкатывает меня из просторного кабинета в коридор.

— Доктор Питерсон сказал, что мы можем ненадолго заехать в палату к вашему другу, — сообщает он. — Едем?

Я быстро-быстро киваю, не встречаясь с Майком взглядами. Щеки горят стыдом: с той минуты, что меня посетила идея с мобильником, я ни разу не вспомнила о своем намерении навестить Глеба.

Вскоре мы попадаем в отделение интенсивной терапии. Волнение нарастает, у меня начинает частить пульс, а перед дверью палаты я и вовсе перестаю нормально дышать. Всего десять секунд спустя Майк останавливает кресло рядом с расположенной в центре комнаты кроватью и выходит в коридор.

Не нужно быть врачом, чтобы с одного взгляда на Глеба понять, кому из нас двоих повезло меньше. За кровоподтеками, повязками, гипсом, трубочками и проводами медицинских приборов я едва могу рассмотреть уложенного на больничную кровать мужчину. Вид у моего друга, чье лицо сейчас совершенно мне незнакомо (и дело не в проступающих на его коже гематомах), пугающий и безжизненный.

У меня щемит сердце и ест солью глаза. Не знаю почему, но его бессознательное состояние рвет мне душу. Я чувствую себя ужасно виноватой.

Позади меня раздается приглушенный стук закрывшейся двери. Я оборачиваюсь, собираясь обратиться к Майклу с просьбой о паре дополнительных минут, однако натыкаюсь на темный взгляд своего мужа и едва не отшатываюсь.

— Кристина, — произносит он сухо.

Я все-таки дергаюсь и признаюсь:

— Привет. Не ожидала, что ты тоже тут будешь.

По неизвестной мне причине Влад усмехается и отвечает сущую бессмыслицу:

— Зато ты очень предсказуема.

— Предсказуема? — повторяю я с любопытством в голосе. — Почему же?

— Всегда печешься о других больше, чем о себе, — поясняет Влад и в несколько длинных шагов пересекает палату. Его взгляд перемещается на беспробудного Глеба, и мой скользит следом. — Вот и сейчас, едва на ногах стоишь, а уже здесь.

— Мне явно лучше, чем ему, — замечаю я сухо. Недовольство Влада моим естественным порывом навестить нашего общего друга кажется странным, если не сказать подозрительным. Во избежание конфликта я решаю сменить тему: — Каковы прогнозы врачей? Он очнется?

Мой муж, к которому я еще ни разу не испытала и малейшего прилива теплых чувств, не спешит с ответом, отчего мое раздражение лишь усиливается. Что за человек! Раздумывает над каждым вопросом, словно сообщить мне информацию без внутренней цензуры — немыслимый проступок.

Оторвавшись от наблюдения за бледным и неподвижным лицом Глеба, я кошусь на Влада в ожидании. Он же сосредоточено смотрит на моего — нашего? — лучшего друга, и понять, каково сейчас содержание его мыслей, невозможно.

— Со слов его родных, — заговаривает он наконец, — доктора не уверены, как скоро Глеб выйдет из комы. И выйдет ли вовсе.

Я хмурюсь и непроизвольно прикладываю к тревожно занывшей груди ладонь. Дышать становится тяжелее.

Если врачи и правда ничего не обещают, значит, состояние Глеба не внушает им спокойствия. Я надеялась на иное положение дел.

Трудно объяснить, откуда во мне столь острое волнение за человека, о котором я ничего не помню, но оно есть. Как и постепенно проклевывающиеся убежденность: довериться Глебу не было бы проблемой.

Уже сейчас мне до слез хочется с ним поговорить. Мне кажется, он смог бы понять, насколько незавидна моя нынешняя участь, — Влад же будто и не пытается меня поддержать, невзирая на наш семейный статус.

— Тебе как будто все равно, — замечаю я осторожно, облачая все свои впечатления о супруге в обтекаемую формулировку, и спешу извиниться за бестактность, пусть и без особой искренности: — Прости.

Влад поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Ты часто говорила, что я бесчувственный мудак.

Распахнув от удивления рот, я даже не сразу нахожу, что сказать.

— Я так говорила и вышла за тебя замуж?

— Да, — подтверждает он совершенно спокойно. — Вышла.

Наше не то чтобы приятно общение прерывается: в палату входит Майкл. Время моего визита к Глебу истекло.

Вернувшись к себе и расположившись на кровати, я устало вздыхаю. Мы снова наедине с Владом, и вибрирующая между нами напряженность ничуть не располагает к разговорам по душам.

— Я хотела спросить… — решаюсь я, когда становится понятно, что Влада вполне устраивают тишина и пейзаж за окном.

— Да? — Он резко оборачивается.

— Мой телефон… Где он?

— Разбит всмятку, — отвечает Влад.

— И починить никак? — вклиниваюсь я, не позволив ему продолжить. — Восстановить карту памяти или как сейчас все работает?

Он отрицательно качает головой.

— Там без шансов, Кристина. Извини, не подумал, что тебе так скоро потребуется телефон. В любом случае, — продолжает он, пока я потерянно молчу, — данные наверняка сохранились в «облаке», но вряд ли ты помнишь пароль?

— Не думаю. Я даже не совсем уверена, что знаю, о чем ты.

Влад понимающе кивает.

— Завтра принесу тебе новый телефон.

Глава 3

Следующим днем моим главным занятием снова оказывается ожидание. Я жду визита врача, жду окончания лечебных процедур и очередных исследований, жду наступления завтрака и обеда, но не потому что голодна: эти временные вехи помогают не чокнуться от однообразия, — и, конечно, я жду визита своего мужа.

Мужа… С ума сойти!

Наверное, осознание подбирается ко мне медленнее, чем я считала: даже после нескольких встреч с Владом представить его в роли супруга не получается. Женой себя я тоже вообразить не могу.

Хуже всего: поговорить по душам совершенно не с кем. Если верить Владу, то мой лучший друг сейчас в коме и борется за жизнь. А я, хотя и тревожусь за благополучие Глеба, никакой глубокой привязанности к нему не чувствую. Впрочем, по отношению к мужу — тоже. И это… странным образом печалит.

Я словно отрезанный ломоть: ни воспоминаний, ни связей с людьми, — меня ничего не держит и не определяет. Что, к слову, мне как раз-таки очень знакомо. Вот только та моя версия, чьей памятью я обладаю, больше всего мечтала стать взрослой и забыть об этом чувстве неприкаянности навсегда.

Мне страшно думать, что надежды были напрасными и у нее ничего не получилось.

Поэтому сегодня я полна решимости выяснить у Влада подробности: о себе и о нас. Хочется верить, что его вполне заметное нежелание вести со мной долгие беседы вызвано стремлением не навредить процессу восстановления. Если же причина в другом… Не знаю.

Так или иначе, чем светлее становится в моей голове, тем больше вопросов без ответов в ней возникает. Каждый из них я намерена сегодня озвучить Владу. Если он снова попробует оставить меня в неведении о прошлом и настоящем, разговаривать нам придется на куда менее приятные темы. Например, о том, что я ни на грамм ему не доверяю.

Когда вызванная затянувшимся ожиданием нервозность становится особенно гнетущей, раздается короткий и уверенный стук в дверь. Я вздрагиваю и секунду спустя встречаюсь взглядом с появившимся в проходе мужем.

— Привет, — произносит он.

Его сухой, лишенный любых эмоций тон не в первый раз сбивает меня с толку. Пряча неловкость за неуклюжим покашливанием, я отвечаю:

— Привет. Очень ждала, когда ты придешь.

Темные брови, только что чуть нахмуренные, удивленно приподнимаются.

— Правда? — Влад смотрит на меня так пристально, что я тушуюсь и для вида непринужденно пожимаю плечами:

— Ну да. Я хочу нормально поговорить, узнать о себе больше. Залезть в интернет. — Мой кивок в сторону белоснежного пакета с известным всему миру логотипом будто заставляет Влада вспомнить о своей ноше.

— Точно. — Наконец двинувшись с места у порога, он за несколько длинных шагов оказывается рядом со мной: — Возьми.

— Спасибо тебе.

Влад дергает головой, словно отмахивается от моей благодарности.

— Модель новая, но интуитивно должна быть тебе понятна, — объясняет он, и я, решив, что можно не скрывать из вежливости своего нетерпения и любопытства, берусь распаковывать телефон. — Они, конечно, много чего добавили, если сравнивать с тем, что ты, наверное, помнишь, но интерфейс по сути тот же.

— Супер. — Подняв на Влада взгляд, я коротко улыбаюсь и лишь отчасти шучу: — «Гугл» же никуда не делся, да?

Он усмехается.

— К счастью, нет.

— Значит, проблем не будет. Если что-то не пойму, «гугл» мне поможет. Или ты, — добавляю я неожиданно и осекаюсь.

— Или я. — Влад притворяется, что не заметил промелькнувшего у меня лице вопросительного выражения. — Мой номер уже в контактах, пиши или звони в любое время.

— Хорошо, — отвечаю я, нажимая на экран непривычного на вид телефона. Впрочем, в руке он лежит вполне удобно, как будто пальцы сами знают, какое положение лучше всего принять: спасибо матушке-природе за мышечную память. Мне стоит немалых усилий удержаться от дальнейшего исследования технологий, но существуют вопросы, о которых «гуглу», увы, ничего неизвестно. Поэтому, набравшись смелости, я произношу: — Мне кажется, нам пора познакомиться по-настоящему.

— Не хочешь сначала проверить, все ли понятно? — Влад, очевидно, пытается вернуться к теме с телефоном. Мои догадки о том, что беседы по душам для него нежеланны, сейчас активно получают дополнительные очки.

Усмехнувшись про себя, наяву я качаю головой.

— Нет, я хочу с тобой поговорить. А ты… — Моя секундная пауза получается достаточно нервирующей. — Ты, кажется, не хочешь?

— Почему же? — Влад с непринужденным видом пожимает плечами. — Давай поговорим.

Его согласие, однако, не производит на меня желаемого впечатления: язык прилипает к небу, отказываясь от выполнения своих функций, и прежде сумбурные мысли разбегаются по всем уголкам моего сознания. Растерявшись, я не могу решить, что сказать для начала, о чем спросить и как.

— Кхм. — Горло царапает сухой больничный воздух; я прокашливаюсь под пристальным, ожидающим взглядом мужа. — Наверное, начнем с чего попроще, да? — Посылаю Владу неловкую улыбку. — Расскажи, как у меня с карьерой? Надеюсь, я не зря училась на журналистике? Я ведь закончила, да?

Последний, прозвучавший взволнованнее других вопрос вызывает у моего мужа добрую усмешку.

Я смущенно тушуюсь. Не трудно догадаться, что мое искреннее беспокойство об учебе для взрослого мужчины кажется наивным и детским. Мне и хотелось бы чувствовать себя на свой биологический возраст и демонстрировать поведение умудренной годами женщины, но, увы, — понятия не имею, что для этого нужно делать.

— Да, — отвечает он, не скрывая по-доброму легкой насмешки. — Ты получила диплом. С отличием. Естественно. — Во мне теплом вспыхивают радость и гордость, к щекам приливает кровь, но я упорно надеюсь, что на лице нет румянца. Влад продолжает: — И да, ты стала журналисткой.

— Правда? — вырываются из меня нетерпеливые уточнения. — Насколько успешной? В какой сфере?

— Ты очень хороша. — Он странно вздыхает. — Может, даже слишком.

— Это плохо? — Я хмурюсь.

Не хватало только выйти замуж за шовиниста! Вдруг стоящий перед мной мужчина уверен, что женщине не нужна работа и единственно подходящая ей среда обитания — кухонный пятачок рядом с плитой? Секундной паузы в разговоре мне хватает, чтобы едва наметившаяся по отношению к Владу оттепель покрылась тонким слоем льда.

— Как ты сразу насупилась! — произносит он наконец, и за непринужденным весельем его слов мне чудится что-то иное, но неясное. — Уже подумала, что я проклятый консерватор и только сплю и вижу тебя босой, беременной и на кухне?

Вот теперь я совершенно точно краснею. Не зная, куда деть наполненные стыдом глаза, я смотрю на собственные руки и не очень изобретательно пытаюсь оправдаться:

— М-м, нет. Просто не понимаю, что ты имеешь в виду под «даже слишком».

Влад недоверчиво фыркает.

— Всего лишь то, что преданность профессии обходится тебе слишком дорого.

— Я все еще не понимаю.

— Ты занимаешься расследованиями, — принимается Влад за объяснения. — Коррупционные схемы, грязные разборки в бизнесе и политике, нечистые на руку менты — твои любимые темы. Ты и немногие твои непродавшиеся коллеги до сих пор лезете туда, куда вам очень, очень настойчиво намекают не лезть. Поверь мне, твои воспоминания даже близко не отражают нынешнего положения дел и уровня опасности. Впрочем… — Я слышу тяжелый вздох. — Уж если риски не пугали тебя при полном знании ситуации, вряд ли они испугают тебя сейчас.

— Хочешь сказать, авария не просто случайность? — В голове стучит.

Я встречаюсь с Владом взглядом и замираю в ожидании его ответа.

Вопреки моим предположениям он отрицательно качает головой.

— Вряд ли. Здесь они не должны были тебя достать. Да и не стали бы, — замечает он словно про себя.

— Кто — «они»?

— Сейчас это неважно, — отмахивается Влад. — Ты все равно ничего не помнишь.

— А ты, — подхватываю я следом, прибавив тону язвительности, — конечно, мне ничего не скажешь?

— Не скажу. По крайней мере сейчас.

— Ха. — У меня нет слов. — И как я должна быть уверена, что мне ничего не угрожает?

— Я гарантирую, что здесь тебе ничего не угрожает, — чеканит Влад.

Меня жесткость его интонаций ничуть не успокаивает.

— То есть ты предлагаешь просто поверить тебе на слово?

— У тебя с этим какие-то проблемы?

— Конечно! — Я осекаюсь. Наверное, не стоило бросать свое недоверие Владу прямо в лицо. — Извини. Но я тебя не помню и не знаю.

— Как обычно подозреваешь меня во всех смертных грехах? — Прежде чем мне удается спросить, когда такое было, он возвращается к сути нашего спора: — Я даю тебе слово, что здесь ты в безопасности.

Глава 4

Озвученный Владом ответ все еще меня не устраивает: безопасность безопасностью, но я хочу знать детали своей недавней жизни. Утаивание информации, на мой взгляд, явно выходит за границы адекватной заботы.

— Хорошо, — произношу я ровно вопреки рвущемуся наружу несогласию. — Мы поговорим об этом позже. Я не могу находиться в неведении. И не хочу.

В выражении лица Влада почти ничего не меняется, но скрыть недовольство полностью ему тем не менее не удается: мне очевидны и напряженность мимики, и тяжесть потемневшего взгляда.

— Не вижу смысла обсуждать то, о чем ты ничего не помнишь, — возражает он. — К тому же, я вряд ли смогу просветить тебя на сто процентов: ты мало говорила о работе.

— Да? — прищуриваюсь я с сомнением. — Почему же ты тогда так уверен, что мне ничего не угрожает, если не в курсе ситуации?

— Я твой муж. Этого мало? — не выдерживает он.

— Не знаю! — Мой голос становится выше. — Я. Не. Знаю. Неужели так трудно понять? Ты мой муж, это я знаю. Но не помню! Я ничего не помню! — выдыхаю я сбивчиво; тревожное буханье поднявшегося к горлу сердца вызывает спазм.

— Прости. — Влад приходит в себя первым и кажется искренне сожалеющим. — Я пытаюсь сделать как лучше, но получается хреново. Ты мне не доверяешь. — Он досадливо хмыкает и перекатывается с пятки на носок, раздумывая. — Не знаю, что с этим делать.

— Да. — Мой гнев постепенно затихает. — Не доверяю. Хуже всего, что в моей жизни — в той, которую я помню, — не было никого, кому я доверяла. У меня нет родных, нет близких друзей — или я сейчас их не помню, — на что прикажешь мне ориентироваться? Каждый проведенный здесь день я пытаюсь об этом не думать, потому что иначе у меня поедет крыша. А если я никогда ничего не вспомню, то… — Меня вновь захлестывает уже до дрожи знакомая паника на грани смертельного отчаяния.

— Кристина, — произносит Влад с удивительной теплотой. Я поднимаю на него растерянный взгляд. — Я все сделаю, чтобы помочь тебе вернуть память. Любые клиники, врачи, лечение — все будет. У меня есть деньги и возможности, ты ни в чем не будешь нуждаться, я обещаю тебе.

Его слова закутывают меня в умиротворяющий кокон. Словно зачарованная я наблюдаю за тем, как Влад подходит ближе и, проигнорировав стоящее у кровати кресло для посетителей, опускается на корточки. Медленно, позволяя мне осознать его намерения, он с осторожностью берет мои вечно холодные ладони в свои, теплые и широкие.

— Но что… что если я никогда ничего не вспомню? — Флер спокойствия покидает меня слишком быстро. — Что будет тогда?

Наши с Владом взгляды пересекаются. Впервые на моей памяти он настолько рядом, что мне удается по-настоящему рассмотреть радужку его глаз — оказывается, вблизи они не такие уж и темные, а скорее редкого дымчато-серого цвета с голубоватым подтоном, — и изучить черты его лица.

Он и правда поразительно красивый мужчина с производящей давящее впечатление внешностью, но именно сейчас в нем нет былой жесткости. В это мгновение я вижу того, кому можно довериться. Думаю, таким его видела та моя версия, что вышла за него замуж.

— Для меня ничего не изменится, — отвечает он на мой вопрос, и в его тоне и правда не уловить сомнения. — Ты останешься моей женой.

Наверняка, теперь стоило бы закончить с обсуждением гипотетических ситуаций, но меня словно дергают за язык черти:

— А если я не смогу полюбить тебя заново?

Влад каменеет. Тепло его рук покидает мои ладони. Он выпрямляется и отворачивается к окну.

— Ты будешь вольна развестись, если того захочешь.

— Вот так просто? — поражаюсь я.

— А что, по-твоему, мне лучше держать тебя рядом силой? — Влад хмыкает. — Как будто с тобой это в принципе возможно.

Не в первый раз за наш разговор я недоуменно хмурюсь — наверное, от того, что обширные знания моего мужа обо мне же ставят в тупик: я не помню себя такой.

— Тебя послушать — я прямо свободолюбивая натура.

Он оборачивается и окидывает меня не поддающимся разгадке взглядом.

— Думаешь, я не прав?

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Сейчас ты точно знаешь меня лучше, чем я саму себя.

— Возможно. — Влад вновь становится лицом к окну.

Наше обоюдное молчание затягивается. Намеченные заранее вопросы теперь не хотят приходить на ум, сумбур в мыслях и эмоциях путает мне все карты. Я боюсь, что Влад вот-вот соберется обратно, в свою жизнь за пределами больницы, оставив меня наедине с неизвестностью еще на один день.

— Почему ты не нравился мне в институте? — интересуюсь я внезапно, немало удивляя и себя, и, судя по напрягшейся вдруг линии плеч, мужа.

Он заговаривает не сразу, что очень похоже на нашу беседу при первой встрече — той, что я помню, разумеется, — тогда Влад тоже отвечал на мои вопросы лишь предварительно обдумав каждую фразу.

Не знаю, ведет ли меня интуиция или наработанное в пропавшие из моей головы годы журналистское чутье, но я почти уверена, что тема моей неприязни к Владу не укладывается в рамки классической романтической истории про отрицание чувств. Ощущение недосказанности, быть может, даже какой-то тайны вспыхивает во мне снова.

— Если бы я знал, — произносит Влад с сожалением и насмешкой одновременно. — Тебя вообще раздражал сам факт моего существования. На первой совместной паре мы не сошлись во мнениях, потом — еще раз. К тому же, я из очень богатой семьи...

— И что, ты решил, что раз я пару лет прожила в детдоме, то стала ненавидеть всех богачей? — Не получается у меня сдержать возмущения.

— Даже сейчас ты ведешь себя, как на первом курсе, — замечает Влад и якобы неодобрительно качает головой. — Если позволишь, я закончу свою мысль, и ты поймешь, что я имел в виду.

Я взмахиваю рукой в приглашающем жесте — мол, прошу.

— Богатство моей семьи было очевидно незаконным — вот что тебя так бесило. О него разбивались твои розовые очки и протестовали все моральные убеждения. Ну а я совершенно не спешил раскаиваться и просить прощения за новый «мерс», подаренный мне отцом на восемнадцатилетие. Меня все устраивало.

— А Глеб? — спрашиваю я. — Он тоже из такой среды? Как вы подружились?

— Нет. Он из простой семьи. Всего достиг сам. Иначе ты бы и его терпеть не могла. — Влад усмехается и скрещивает на груди руки. — А может, и могла бы…

— В каком смысле? — уточняю я настороженно.

— Размышления вслух, — отмахивается он. — Ничего конкретного.

Его объяснения едва ли тянут на таковые, но мне приходится смириться с очередной недосказанностью. Опять.

Недовольно поджав губы, я напоминаю:

— Так как вы подружились?

— Ходили в одну гимназию, — на этот вопрос Влад отвечает легко, но даже здесь позволяет себе язвительно замечание: — Он сдал все вступительные, меня по блату запихали родители. Потому что престижно. Вот только учительница по химии у нас была настолько требовательная, что меня уже зимой хотели отчислить.

— Ты не потянул? — Мне, правда, без всякого злорадства, любопытно.

— Типа того. Не такой уж я был лоботряс, но химия мне не давалась. Да и интереса никакого не вызывала. В конце концов химичка сдалась и отправила меня к Глебу на поруки. Собственно, на его объяснениях и подсказках я и получил свою «четверку с огромным минусом».

— Ничего себе, — замечаю я. — Вы очень давно дружите. Не представляю, как меня занесло в вашу компанию.

— У вас с Глебом есть общая черта, — сообщает Влад. — Иногда вы те еще зубрилы.

Пусть в его словах нет намерения задеть — только безобидное подначивание, я все равно инстинктивно огрызаюсь:

— Не у всех были родители-бандиты. К счастью.

— Ты недалека от правды, — посмеивается Влад.

— А что насчет тебя? Ты до сих пор живешь за счет не самых честных денег?

Его лицо мрачнеет.

— Я едва ли успел почувствовать эти самые деньги. Отца посадили, когда я учился на третьем курсе.

Я судорожно выдыхаю и лепечу:

— Извини. Мне не стоило…

— Все нормально.

— Еще раз извини, — повторяю я настойчиво. — Давай лучше поговорим о чем-то менее проблематичном.

— Например?

— Как мы поженились?

— Ты про церемонию? — уточняет Влад. В его взгляде, однако, мелькает выдающая понимание настороженность: суть моего истинного интереса ему точно ясна.

— Нет, — трясу я головой и, дабы смягчить свою категоричную требовательность, добавляю: — Ну, или в том числе.

Он неопределенно дергает плечом.

— Я не мастер рассказывать романтические истории. Что именно ты хочешь знать? Так будет проще.

Недовольно поджав губы — непрекращающиеся попытки Влада ускользнуть от прямого ответа на любой из моих вопросов снова раздувают угасшее, было, пламя раздражения, — с минуту я задумчиво молчу. Упорядочить весь хаос бурлящих внутри моего разума беспокойства и непонимания кажется непосильной задачей. Особенно сегодня, когда я искренне стараюсь не превратить нашу с Владом цивилизованную беседу в допрос с пристрастием — пусть и очень хочется.

— Расскажи, как так вышло, что мы вместе? — прошу я.

Наши начавшиеся с неприязни и лишь спустя годы переродившиеся в брак отношения любопытны мне до невозможности. Сложно представить, отчего мои чувства изменились столь кардинальным

Сосредоточившись на безмолвствующем Владе в ожидании новых частичек информации о моей забытой жизни, я испуганно вздрагиваю, когда в дверь палаты коротко и негромко стучат.

— Добрый день! — В проеме появляется доктор Питерсон. — Кристина, мистер Покровский. — Он быстро встречается взглядом со мной, затем с Владом и кивает нам обоим с вежливо-профессиональной улыбкой на тонких, испещренных морщинками губах. Мы бормочем ответные, несколько растерянные приветствия. — Прошу меня простить за это вторжение. Мне передали, что вы оба сейчас здесь, и я захотел лично обрадовать вас хорошими новостями.

— Конечно, — лепечу я и, взволнованно сжав в ладонях край одеяла, замираю, игнорируя разгоняющееся в груди сердце.

Слева от меня раздаются приглушенные шаги. Не оборачиваясь, я чувствую приближение Влада: слабое движение воздуха около кровати, приподнявшиеся на голой коже рук волоски, нависшая надо мной тяжесть чужого присутствия.

Доктор Питерсон опускает глаза к планшету и, посматривая в только ему доступные данные, чередуя медицинскую лексику с общечеловеческой, вдается в объяснение моего нынешнего состояния.

Среди многих и многих малопонятных неподготовленному человеку предложений звучат и те, что вселяют надежду: полученные мной при аварии повреждения мозга не столь серьезны, как могли бы быть, шансы на частичное или полное возвращение воспоминаний невелики, но и не равны нулю.

— …Резюмируя, — продолжает доктор Питерсон ровным, полным врачебного спокойствия голосом, — могу сказать, что имеющиеся на сегодняшний день результаты позволяют нам отпустить вас домой уже через пару дней. Наблюдаться придется часто и регулярно, лечение будет непростым и потребует от вас терпения — как от каждого по отдельности, так и от пары. Не буду скрывать: это трудный период, но я уверен, что вы справитесь.

— Так скоро? — не верю я.

Питерсон согласно кивает.

— Не вижу смысла держать вас в больнице круглосуточно: на перевязки вы сможете приезжать, дома вам будет легче вернуться к полноценной жизни. С соблюдением всех рекомендаций, конечно. Мы еще поговорим о вашем лечении более подробно, я дам все рекомендации и контакты психологов для консультаций. А пока мне хотелось вас приободрить. — Он тепло улыбается. Наверное, радость на моем лице отображается с перебоями, потому что доктор Питерсон, противореча своим предыдущим словам, произносит: — Конечно, если вам будет спокойнее, мы можем оставить вас в клинике еще на неделю…

Страх перед грядущей неизвестностью жизни в доме, о котором я ничего не помню, в компании столь же чужого для меня супруга велит мне как можно скорее воспользоваться предоставленной уступкой: здесь, на нейтральной территории, в окружении огромного количества людей ничего не знать о себе как будто проще и безопаснее. Однако я не позволяю себе дать слабину — я никогда не отступаю перед трудностями. Таково мое личное правило. Надеюсь, не изменившееся с годами.

— Нет, — перебиваю я доктора Питерсона со всей нашедшейся уверенностью. — Я буду рада поехать домой.

— Уверена? — Голос Влада кажется встревоженным.

Я оборачиваюсь и сталкиваюсь с тяжелым, полным не высказанного сомнения взглядом. Уступать ему хочется еще меньше.

— Более чем.

Глава 5

Попрощавшись сначала с доктором и десятью минутами позднее — с Владом, я остаюсь в тревожном обществе пустившихся вскачь мыслей. Дезориентирующий, отчего и успокаивающий туман, что наполнял голову с первой секунды моего пробуждения в этой самой палате, редеет, испаряясь и развеиваясь; завеса ожидающих впереди трудностей приоткрывается шире, чем хотелось бы.

Сейчас можно прекратить притворство и честно признаться: приближающаяся выписка из клиники наводит на меня едва ли не парализующий ужас. Я не готова столкнуться с реальной жизнью, о которой не помню слишком многого.

Как назло, до способных переключить мое внимание занятий — вроде очередного осмотра медсестрой или на худой конец — приема пищи, еще уйма свободного времени. Отвлечься не на что.

О том, чтобы и сегодня навестить Глеба, я тоже не договорилась и теперь невольно гадаю, скоро ли мне предоставится возможность увидеть его вновь, — Влад ушел так стремительно, что задать ему хотя бы несколько вопросов о совместном проживании было невозможно. Он будто намеренно держит меня в гнетущем неведении, раз за разом оставляя место для недосказанности и неизвестности. Хуже всего, я до сих пор не понимаю, что им руководит: непонимание моих переживаний и неумение полноценно коммуницировать или осознанная и обоснованная его собственными мотивами скрытность? Подтвердить или опровергнуть эти страхи некому.

В конце концов я случайно задеваю рукой принесенный Владом бумажный пакет и вспоминаю о телефоне. Распаковка моего долгожданного окна в мир занимает не больше минуты. Легкое движение пальца по сенсорному экрану без единой кнопки — и перед моим взглядом предстают узнаваемые, но значительно изменившиеся иконки знаменитых приложений.

Ведомая любопытством и отчаянной надеждой на чудо: вдруг попасть в собственные аккаунты мне удастся по сохранившимся в памяти логинам и паролям двенадцатилетней давности, — я сразу открываю браузер и вбиваю в поисковую строку название соцсети. Признать абсолютно разгромное поражение приходится уже через четверть часа — ничего не вышло. Мои данные устарели, а соцсети, к тому же, обзавелись двухэтапной системой идентификации пользователя. Без помощи какого-нибудь хакера не пробиться.

Разочаровано вздохнув, я иду другим путем. «Загуглить» саму себя можно без всяких технологических ухищрений. О доступе к личным перепискам, конечно, нужно забыть, однако я надеюсь на фотографии, комментарии и посты — частички забытой мной жизни.

«Гугл» справляется с этим заданием без проблем и предоставляет несколько тысяч результатов за секунду. Тыкнув по первой же ссылке, я радостно вскрикиваю, обнаружив на прогрузившейся странице аватар с собственным лицом. Однако в скором времени мой энтузиазм угасает и сменяется легким разочарованием: все мои соцсети — исключительно рабочего содержания.

Я упорно пролистываю пост за постом, изучаю каждую фотографию, списки «друзей» и «подписчиков», но не нахожу ни малейшей личной информации. Все записи — анонсы моих статей, расследований или интервью.

Даже просматривая их краем глаза, нетрудно понять: в профессиональном плане мне точно есть чем гордиться. Вот только прямо сейчас я не чувствую ни капли радости: все мои вопросы остались без ответа.

Время до выписки проходит быстро, но не слишком продуктивно. Я продолжаю шерстить собственные соцсети и активно изучаю старые-новые технологии — к счастью, освоиться довольно просто.

Свои последние публикации я просматриваю с особым вниманием, стараясь понять, кому бы они пришлись не по нраву настолько, чтобы выкурить меня из родной страны? Вот только ничего грандиозного и взрывоопасного среди опубликованных в моих соцсетях материалов нет.

Разумеется, я не упускаю шанса выяснить побольше о Владе — Покровском Владиславе Игоревиче. Отец — Покровский Игорь Сергеевич, гражданин РФ, бывший депутат и владелец металлургического завода, был замешан в финансовых махинациях и осужден на пять лет, убит в заключении при невыясненных обстоятельствах. Мать — Покровская Светлана Викторовна, гражданка США, после смерти мужа вернулась на родину вместе с сыном и дочерью.

Так я узнаю, что отец Влада давно мертв, а сам Влад — старший брат и в настоящее время единственное публичное лицо в семье Покровских. Однако и о нем сведений ужасного мало. Фотографии с официальных мероприятий, заметки на сайте его компании — и, в общем-то, все. О владельце одной из самых быстрорастущих компаний по кибер-безопасности пишут куда реже, чем о создателях популярных социальных сетей.

В день выписки Влад приезжает за мной довольно поздно, когда я уже начинаю всерьез думать, что обо мне забыли.

— Привет! — произносит он на выдохе, едва открыв дверь в палату. — Прости, я был вынужден задержаться. — Объяснений ожидаемо не следует.

— Все хорошо. — Я киваю и с осторожностью поднимаюсь с кровати: головокружения случаются чаще, чем я готова признать. — Мы можем идти, все назначения и документы мне уже отдали.

Сделав несколько быстрых шагов, Влад встает рядом и предлагает мне руку. Я растерянно замираю, не решаясь коснуться обнаженной кожи его предплечья.

— Я не кусаюсь, — говорит он, подначивая, однако я улавливаю скрытую за непринужденностью злость — вероятно, на меня? Влад же продолжает: — Я знаю, что твое состояние далеко от идеального, Кристина. Берись.

Закусив губу, я встаю рядом и неловко обхватываю его полусогнутую в локте руку своей. Слившееся тепло моей и его кожи — непривычно и волнующе. Я делаю глубокий вдох, и вместе с кислородом втягиваю в легкие горьковато-древесный аромат мужского парфюма. Голову слегка ведет.

Осторожно, с бережным отношением к моим физическим возможностям Влад проводит меня по коридору к лифтам, а затем — по широкому холлу к автоматическим дверям, за которыми жаркое полуденное солнце опаляет зелень газонов и разноцветные крыши проезжающих мимо автомобилей. Медперсонал и пациенты встречаются нам чуть ли не на каждом шагу, вокруг звучит англоязычная — и не только, — речь.

Мое внимание цепляется за любую, не имеющую связи с Владом деталь: обрывки чужих разговоров, хмурые или доброжелательные лица окружающих, понятные только сотрудникам звуковые сигналы — все представляет интерес. Я усилено стараюсь сместить фокус собственных мыслей с важного на пустое, но безуспешно: ни отвлечься, ни перестать всей кожей ощущать прикосновение Влада к моей руке не удается.

Забыть о том, что совсем скоро я останусь совершенно один на один с человеком, о котором ничего не знаю, не кажется возможным. Напряженные нервы вытягиваются острыми иглами, что прокалывают тело в тысяче мест одновременно. Я дрожу.

— Тебе холодно? — Влад тут же поворачивается ко мне, в глазах и голосе — удивление: мы только что вышли на улицу, где царит удушливая жара и нет ни ветра, ни тени.

Я трясу головой и решаюсь сказать правду:

— Нет. Просто нервничаю немного.

— Что именно тебя беспокоит? — Влад шагает вперед, предлагая возобновить наш путь.

В качестве реакции на его слова у меня вырывается саркастичный смешок.

— А что, есть какие-то сомнения?

Он хмыкает.

— Я хочу услышать конкретные вопросы и дать на них конкретные ответы. Возможно, тогда ты перестанешь трястись как перепуганный заяц.

Только благодаря своевременно сработавшей предусмотрительности, мне удается поймать себя на полуслове и не заявить Владу, что еще вчера он не отличался желанием говорить откровенно. Громко вздохнув и куснув кончик языка, я произношу уже обдуманную реплику:

— Наверное, больше всего меня тревожит неизвестность. В том смысле, что я не имею понятия даже о том, куда мы сейчас поедем, на чем… Дом у нас или квартира? Это элементарные вещи, а я вынуждена гадать. Про остальное и говорить излишне.

— Что ж, на это ответить просто, — сообщает Влад, направляя наше движение по парковке. — У меня… У нас дом в Малибу, куда мы поедем на моей машине. А вот и она. — Вытянув свободную руку, он снимает сигнализацию с серебристого автомобиля в паре метров от нас и подводит меня ближе.

— Долго нам ехать? — интересуюсь я, как только он усаживается в водительское кресло.

Прямо сейчас я готова беседовать о чем угодно, только бы скорее избавиться от охватившей меня пару секунд назад беспричинной неловкости: Влад всего лишь провел кончиками пальцев по тыльной стороне моей ладони, едва ли придав этому жесту значение. И вот она я, краснею и волнуюсь как малолетка вопреки своему биологическому возрасту.

Если же не лгать в диалоге с самой собой, то мной движет быстро крепнущий на благодатной почве неизвестности страх, озвучить суть которого Владу у меня не повернется язык. Не только из-за чувства неловкости, но из-за соображений самосохранения.

— Около часа, — отвечает он, не глядя в мою сторону, и следом предлагает: — Могу выбрать маршрут подлиннее, через город. У тебя будет время познакомиться с Л.А. и окрестностями.

— Хорошо. — Согласию не хватает толики энтузиазма, но Влад то ли не замечает моего изменившегося настроения, то ли притворяется, дабы сгладить углы.

Разговор между нами угасает. На протяжении всего пути я и правда беспрерывно смотрю в окно, однако образы остающихся позади улиц — от сияющих благополучием и красотой до серых и унылых, — затронув лишь поверхность сознания, исчезают. Я думаю о другом.

О том, какая жизнь ждет меня в доме, что я не могу представить. О том, как мне стоит себя вести, что говорить и делать сейчас и потом — когда терпение Влада истончится, сменится усталостью и разочарованием.

Так ведь бывает: в Интернете полно историй, не ставших основой для мелодрам, — достаточно зайти дальше, чем первая страница результатов из поисковика.

Я боюсь. Как того, что Влад очень быстро перестанет видеть во мне свою жену, так и того, что он захочет вернуть наши прежние отношения раньше, чем я что-нибудь вспомню.

Вскоре покинув пределы городских улиц, большую часть пути мы едем вдоль немного извилистого шоссе. Вид перед нами открывается завораживающий, и даже небольшая пробка в районе знаменитого пирса Санта-Моники уже не вызывает особого раздражения.

С восторженным интересом я смотрю на песчаные пляжи и сверкающую под солнцем бескрайнюю гладь Тихого океана и улыбаюсь воплотившейся мечте: может быть, за позабытые двенадцать лет я успела насмотреться на океаны до тошноты, но сейчас наша встреча — первая. А чувство счастья — самое настоящее.

Разнообразие природы, дома местных жителей — расположившиеся и внизу, у берега, и возвышающиеся на холмах, — лица водителей и пассажиров проезжающих мимо автомобилей, надписи на вывесках ресторанов, кафе и отелей, — я пытаюсь охватить взглядом все и сразу, памятью и сознанием уловить суть этих незнакомых мест. Искрящаяся в крови эйфория заставляет меня елозить на кожаном сидении и вертеть головой по сторонам.

Боковым зрением я случайно замечаю, что Влад уже не следит за дорогой с прежней безотрывной внимательностью. Он смотрит на меня.

— Что такое? — озадаченно спрашиваю я, не сумев разобраться в отражающихся в его глазах эмоциях.

— Ничего. — Он отворачивается, меняет положение рук на руле и делает пару наклонов головой вправо и влево, медленно разминая шею и плечи.

— Ты хотел что-то сказать? — продолжаю я добиваться ответа. — Ты так смотрел…

— Как?

— Не знаю, — произношу я неуверенно, от неожиданности стушевавшись. — Очень внимательно, наверное.

Влад хмыкает.

— Может быть.

— Так почему?

Молчание длится всего несколько секунд, но поза моего мужа, не сдвинувшегося ни на миллиметр, как будто разом становится закрытой, напряженной. Его голос, однако, звучит легко и даже непринужденно:

— Не ожидал, что уже сегодня ты будешь улыбаться.

— Разве я так редко улыбаюсь?

Влад неопределенно качает головой.

— Не в этом дело.

Пояснений не следует, но, кажется, я догадываюсь о смысле несказанного: в моей нынешней ситуации легко зациклиться исключительно на проблемах и страхах.

— У меня просто только что сбылась мечта, — признаюсь я, шутки ради добавив флера загадочности своему тону.

На самом деле говорить с Владом о чем-то личном — даже таких мелочах, — мне пока неловко. Помогает только разумное понимание: вряд ли мой муж не знает о моих сокровенных мыслях и планах.

— Мечта? — интересуется он серьезно.

Я киваю. Уголки губ невольно тянутся вверх.

— Да. Я всегда хотела увидеть океан.

— Ты не была у океана раньше? — удивляется он. — В детстве?

— Нет. Мы хотели поехать с родителями, но… не случилось.

— Прости, — произносит Влад. — Не хотел напоминать тебе про…

— Все нормально, — перебиваю я, быть может, излишне резко, и возвращаю нас к исходной теме: — Значит, я не говорила тебе про океан раньше?

— Нет, — отвечает он задумчиво. — Но я рад, что твоя мечта сбылась в моем присутствии.

Глава 6

Четверть часа спустя Влад сворачивает вправо, вглубь заросших зеленью холмов. Я снова прилипаю к окну и с большим интересом изучаю местные просторы.

Если поначалу мы проезжаем вполне обычные дома: расположенные поблизости друг от друга, они не стремятся к уединению, — то с очередным витком уходящей вверх дороги облик встроенного в природу жилья заметно меняется.

На глаза уже не попадаются милые и аккуратные двухэтажные коттеджи с небольшими земельными участками и разноцветными качелями на заднем дворе; сквозь плотные стены деревьев и кустарников мне лишь частично видны фасады и крыши скрытых за ними особняков. Все здесь кричит о стоящей немалых денег приватности.

Наконец, когда усталость и волнение сменяются колющей нервы и кожу взвинченностью, Влад нарушает установившееся между нами молчание долгожданной фразой:

— Наш дом. — Кивком головы он обращает мой взгляд в нужном направлении.

Под колесами плавного замедляющегося автомобиля мягко хрустит гравий подъездной дороги, в начале которой стоит трехэтажный и, к счастью, довольно небольшой дом. У меня вырывается облегченный выдох.

— Красивый, — делюсь я первым впечатлением, пока продолжаю знакомиться с представшей передо мной гаванью.

— Такое ощущение, что ты ждала чего-то другого. — Влад оборачивается ко мне, в чертах его лица мелькают напряжение и вопрос. Быть может, досада.

— Опасалась, — признаюсь я, приподнимая уголки губ в призванной успокоить мужа улыбке.

— В каком смысле?

Не то чтобы сознаваться в собственных — комплексах, наверное? — очень просто, но и отмалчиваться кажется неправильным.

— Когда мы стали проезжать все эти огромные дома, я начала переживать, что ты живешь в гигантском особняке — типа тех, что покупают голливудские звезды.

— Ты не хотела бы такой дом?

— Нет. — Я отрицательно трясу головой из стороны в сторону и даже передергиваю плечами для пущей выразительности. — Не мое это.

— Почему?

Я взмахиваю рукой в неопределенном жесте.

— Просто не представляю, что в таком доме делать. Мне кажется, их и покупают только ради сохранения капитала, а живут где-нибудь еще, разве нет? Ну или вечеринки там устраивают с кучей гостей. Зачем в двадцать первом веке тридцать спален или типа того?

Влад хмыкает.

— Не думал об. Но могу тебя успокоить: в этом доме комнат намного меньше. — Он тянется к ручке двери, прежде чем предложить: — Готова идти внутрь?

— Конечно. — Я киваю и, когда Влад делает первый шаг из машины, хочу выйти на улицу следом, но после больницы мои движения не отличаются быстротой.

Временная заторможенность, однако, спасает меня от очередной неловкой ситуации: Влад как раз приближается к пассажирской двери и открывает ее передо мной.

Я мысленно чертыхаюсь. Все эти джентльменские жесты для меня ужасно непривычны.

— Спасибо, — говорю я вслух, скованно принимая предложенную мне в качестве опоры руку.

И не зря: едва встав на обе ноги, я на миг теряю фокус и чуть не заваливаюсь на бок.

— Кристина? — Голос подхватившего меня Влада вибрирует тревогой.

— Все хорошо, — лепечу я, осторожно переминаясь с ноги на ногу, дабы убедиться в найденном-таки равновесии. — Просто голова закружилась. Питерсон сказал, в этом нет ничего страшного.

— Не стоило везти тебя длинным путем. — Влад мрачнеет.

— Почему? — удивляюсь я и спешно заверяю: — Мне все понравилось!

— И никакого дискомфорта или страха?

— О-о… — выдыхаю я, когда меня внезапно озаряет пониманием ситуации. — Я ведь даже не подумала!..

— Серьезно? — не верит Влад.

— Да. Я… Голова была забита совсем другим и… — Я перевожу дыхание и озадаченно тру лоб пальцами. — Может, дело в том, что аварию я не помню? — предполагаю я, смотря не прекращающему хмуриться Владу в глаза. — Для меня ее будто и не было. Вот я гадаю, где искать подработку в выходные, а вот — просыпаюсь в палате... А почему ты раньше ничего не спросил?

— Питерсон посоветовал не говорить с тобой о машинах в контексте фобии. При условии, что твое поведение будет спокойным.

— А если бы я запаниковала в дороге? Или даже на парковке?

Влад дергает плечом.

— На этот случай нас ждала квартира в двадцати минутах ходьбы от клиники.

Я замираю. Забота — она в таких поступках, да?

— Спасибо, — благодарю я на выдохе, не утаивая искреннего изумления.

Влад лишь кивает и затем переводит взгляд на дом.

— Пойдем?

— Да, конечно, — соглашаюсь я и неловко разворачиваюсь в оберегающем от падения объятии Влада. — Пойдем.

Вопреки моим ожиданиям мужские ладони не исчезают — лишь незначительно смещаются: одна по-прежнему придерживает меня за талию, другая — ложится на оголенную кожу предплечья непривычным ощущением жара и чужого вторжения в мое личное пространство. Прикусив край нижней губы, я перевожу взгляд вниз, на носки собственных кроссовок и слежу за ритмичностью шага.

Под упругой подошвой хрустит дорожная насыпь. Легкие наполняются запахом окружающих дом растений, к которому отчетливо примешивается древесный аромат мужского парфюма.

От насыщенного кислородом воздуха снова кружится голова. По телу взволнованно-испуганным роем пробегают мимолетные мурашки, стоит вспомнить, что отныне я буду жить с едва знакомым человеком. В полном уединении уже совершенно не кажущегося мне большим дома.

Мы поднимаемся к входной двери по низкому, но широкому крыльцу, и Влад наконец отпускает меня. Предварительно убедившись в том, что я твердо стою на ногах.

— Как ты себя чувствуешь? — Его взгляд остается на мне, внимательный и как будто ожидающий.

— Все хорошо, — настаиваю я и для убедительности легко улыбаюсь. — Готова к подробной экскурсии.

— Надеюсь, дом тебя не разочарует, — говорит Влад, кажется, предельно серьезно и распахивает передо мной тяжелую деревянную дверь: — Ты первая. Прошу.

— Я у тебя вместо кошки? — шучу я опрометчиво и, к своему стыду, несуразно.

Недоуменной паузы, на удивление, не следует. Позади меня раздается легкий смешок:

— Кошка у нас уже есть.

— Правда? — Я резко оборачиваюсь к Владу и, наверное, впервые вижу на его лице столь благодушное выражение.

— Да. — Хитро прищурившись, он водит взглядом по периметру большой светлой комнаты, где границы прихожей и гостиной отделены лишь условным зонированием обстановки, а после зовет: — Санни, иди сюда! Не прячься.

— Санни? — интересуюсь я.

— Угу. Нашел ее здесь, под дверью, греющую пузо под солнечными лучами почти полтора года назад.

— Тогда точно без вариантов, — улыбаюсь я.

— Погоди, — хмыкает Влад. — Это ты еще не знаешь, что она рыжая и все так же дрыхнет на солнце при любой возможности.

Я смеюсь, а затем принимаюсь активнее оглядываться вокруг в поисках рыжего пятна.

— Почему она к нам не выходит? Она точно дома?

— Точно. — Влад дотрагивается до моего плеча и кивает вверх, на лестничные перила. — Вон она. Трусиха.

Наконец и я вижу остроносую мордочку с ушами-кисточками, настороженным взглядом и длинными усами. Свесив голову в промежутке между коваными прутьями перил, Санни и правда следит за каждым нашим движением.

— Это мейн-кун?! — выдыхаю я с восхищением.

— Да, — подтверждает Влад где-то за моей спиной. Тон его голоса в равной степени полон насмешки и гордости. — Восьмикилограммовая двухлетняя мейн-кунша и по совместительству — та еще трусиха, как видишь.

— Она меня испугалась? — Нехотя я перевожу взгляд с Санни на ее хозяина.

Он кивает.

— Она поначалу боится малознакомых людей. Побудешь рядом сутки — и она освоится. Если понравишься, даже ластиться начнет.

— Разве она еще ко мне не привыкла? — спрашиваю я растерянно.

— Ты редко здесь бывала до нашей свадьбы, потом случилась авария, — отвечает Влад без прежней легкости. — Санни наверняка тебя подзабыла.

— Что ж, тогда мы с ней в одной лодке, — шучу я, однако чувствую чувствую себя до странности расстроенной.

Мне всегда казалось, что коты не склонны забывать людей. Жаль, что это не так.

Владу свои размышления я, конечно, не озвучиваю: все мои познания о домашних животных — в частности, котах, — вряд ли достоверны. Питомцев у меня никогда не было. Наверное.

— Влад? — несмело окликаю я мужа, продолжающего с запрокинутой вверх головой переглядываться с оставшейся на втором этаже Санни.

Он оборачивается с заинтересованным и как будто удивленным выражением лица.

— Да?

— Ты не знаешь, у меня были какие-нибудь животные раньше? Я вдруг подумала, что вполне могла кого-нибудь взять после института.

Мой вопрос его озадачивает. Сосредоточенно хмурясь, Влад явно старается припомнить, рассказывала ли я о ком-нибудь, и отвечает после недолгой паузы:

— Нет. Насколько я знаю.

— Жалко, — выдыхаю я не без разочарования. — Мне казалось, что я обязательно заведу себе кота или собаку, как только начну жить самостоятельно.

— У тебя не было животных в детстве?

— Нет. У мамы была аллергия на шерсть, так что никаких животных мы не держали, хотя мне очень хотелось, конечно. — Я вновь смотрю на Санни и не могу не умиляться ее округлой пушистости и внимательным, широко распахнутым глазам. — Зато сегодня сбылись сразу две мои мечты: я увидела океан и буду жить в доме, где есть кошка.

Сдержанно кивнув, Влад полусерьезно замечает:

— Будем надеяться, сам дом тоже тебя порадует.

— Он уже… нравится. — В моем признании нет лукавства.

Пусть я едва успела пробежаться глазами по периметру первого этажа, но уловить атмосферу этого дома нетрудно. Все вокруг меня существует в едином ансамбле столь гармонично, что не возникает никаких сомнений: каждый уголок здесь продуман и вписан в общую интерьерную картину.

Премудрости дизайна и обустройство быта никогда меня не интересовали, и сейчас я даже при желании не смогла бы сказать, что делало дом Влада живым и уютным. Однако, вопреки отсутствию даже толики энтузиазма к выбору самых разных мелочей — от цвета и тона стен до формы баночек для специй, — я всегда хотела жить в месте, где все пришлось бы мне по душе. Как сейчас — просто войти в дом и понять, что у меня нет желания что-либо в нем менять.

В подростковом возрасте меня до ужаса раздражали выстроившиеся вдоль всех имеющихся стен шкафы в бабушкиной квартире и, приезжая к ней на каникулы, я мечтала по взмаху волшебной палочки избавиться от всего лишнего и вернуть в комнаты простор. Яркие, с крупными рисунком обои в моей комнате, выбранные мамой без оглядки на мои предпочтения, и вовсе доводили меня до слез, и я была готова поклясться, что в моем собственном доме белыми будут и стены, и мебель — так осточертело мне в те годы сочетание несочетаемого.

Удивительно, но присутствие разноцветных элементов в интерьере нашего с Владом жилья не раздражает. Временно исчезнув из поля зрения Санни, мы двигаемся вглубь, и я с удовольствием знакомлюсь с моим новым домом.

Мы проходим большую гостиную, где на полу лежит прямоугольный ковер с бахромой, у дальней стены стоит парочка высоких книжных стеллажей из светлого дерева, в центре расположены диван и стеклянный журнальный столик, напротив — телевизор-плазма. Затем Влад показывает мне кухню. Довольно маленькую и непривычно темную: шкафчики выкрашены в глубокий зеленый, и все же мне нравится.

Дальше — кабинет, но Влад не уделяет тому особого внимания, отделываясь быстрым взмахом руки по направлению к нужной двери. Я не настаиваю.

Наконец мы возвращаемся к лестнице на второй этаж и быстро поднимаемся по ступенькам, то и дело поглядывая на явно раздумывающую над побегом Санни. К моей радости, любопытство в ней побеждает страх.

Сохраняя приличную дистанцию, она осторожно идет за нами следом. Как бы мне ни хотелось тут же помчаться к ней с объятьями и предложением лучшей в мире ласки, я решаю оставить инициативу в общении за Санни.

— Что, — посмеивается Влад, заприметив крадущуюся позади нас копну рыжей шерсти, — так любопытно, что уже и нестрашно?

Навострив уши, Санни замирает на месте и, разумеется, притворяется нами крайне незаинтересованной.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Не смущай ее, — шучу я. — Лучше рассказывай, что есть на втором этаже.

За первой дверью нас ждет гостевая — небольшая обезличенная комната со стандартным набором мебели, но с красивым видом из большого окна. Там же — отдельная ванная.

— А теперь — наша спальня, — произносит Влад как обычно и нажимает на ручку следующей двери.

Я же чуть не спотыкаюсь и упираюсь перепуганным взглядом ему в спину. Не может же он думать, что мы станем ночевать в одной комнате?

— Наша? — уточняю я почти испугано.

Как назло, а быть может, намеренно испытывая мое спокойствие, Влад не спешит с ответом. Только полностью развернувшись ко мне, он улыбается, прежде чем произнести:

— Да. — Пауза. Его глаза сверкают лукавством. — Разумеется, сейчас эта комната будет исключительно в твоем распоряжении.

Я позволяю себе вздох облегчения, и на губах Влада мгновенно отражается довольная ухмылка.

— Ты специально издеваешься! — восклицаю я.

От возмущения меня переполняет желание толкнуть его в грудь, однако столь свободный жест кажется неуместным, даже несмотря на только что учиненную самим Владом шутку.

— Прости. — Он без искреннего сожаления пожимает плечами. — Не мог не проверить, как ты отреагируешь.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— А были варианты? — Сомнение в моем голосе красноречивее звучащих слов. — Я все еще тебя не помню.

Влад только качает головой.

Я снова вздыхаю. Наверное, не стоило воспринимать его секундный обман столь агрессивно, но доверия к Владу у меня все еще нет. Я, правда, не знаю, что от него ждать. Подобные подначки не помогают.

Возникшая между нами тишина ощущается некомфортной тяжестью на плечах и вязкой неловкостью на коже. Дверь в спальню открыта, но через порог мы до сих пор не переступили, замерев перед самым проемом. Не совладав с искренним любопытством, я устремляю взгляд внутрь.

Обещанная мне комната ожидаемо соответствует стилю этого дома. Тем не менее неуловимым при первом знакомстве образом она имеет отличное от него очарование уединенности и несовременности: ни электронных часов, ни телевизора, ни модного сейчас минимализма в интерьере.

Здесь как будто нет и следа эпохи цифровых технологий. Вокруг массивная деревянная мебель, в центре — большая кровать, застеленная изумрудного цвета покрывалом, окна занавешены тяжелыми темными шторами, на стенах — природные пейзажи в изящных рамках.

Пока я любуюсь спальней и заодно стараюсь решить, какой дежурной фразой вернуть в атмосферу былое дружелюбие, Влад негромко прочищает горло, привлекая мое внимание и делает шаг в сторону от двери.

— Как я уже сказал, комната полностью в твоем распоряжении, — говорит он серьезно. — Если ты устала или хочешь побыть одна, то я могу тебя оставить. Все необходимые вещи ты найдешь без труда — от одежды до косметики. Если что-то потребуется — что угодно, — скажи мне.

— А где будешь спать ты? — вырывается у меня.

— В гостевой. — Движением головы он указывает на дверь уже увиденной мной комнаты.

Воспоминания о довольно спартанской и обезличенной обстановке заставляют меня нахмуриться и предложить:

— Я могу занять гостевую спальню. Мне не хотелось бы тебя стеснять и…

— Ты не стесняешь. — Влад не позволяет мне договорить. — Большую часть суток я провожу на работе или в кабинете на первом этаже. Поверь, мне нет разницы, где спать.

— Хорошо, — соглашаюсь я, но вопреки всем его заверениям чувство вины никуда не исчезает: из-за меня в жизни Влада сейчас плеяда мелких и крупных неудобств. — Спасибо тебе.

Как и в прошлый раз, он морщится при малейшем выражении благодарности с моей стороны и тут же уводит тему разговора в другое русло:

— Располагайся и отдыхай. Как будешь готова, пообедаем.

Глава 7

За несколько минувших с выписки дней мне удается обвыкнуться в доме Влада — нашем доме — так, наверное, пора его называть хотя бы в мыслях. Медленно мое восприятие имеющихся обстоятельств меняется в лучшую сторону: от замораживающего ужаса к постепенному принятию ситуации как нормальной и поддающейся контролю.

Хозяйкой семейного жилища я себя, конечно, не чувствую, но уже могу без чрезмерной неловкости незваной гостьи и столь же смущающего опасения показаться невежливой или наглой спуститься на кухню за стаканом воды ночью. Даже пугливая Санни при встрече со мной больше не спешит убегать и прятаться. Напротив, с истинно кошачьим любопытством она ходит следом, виляя длинным и пышным хвостом, и бдительно контролирует каждый мой шаг в принадлежащих ей владениях.

Возможно, моей адаптации помогает и то, что большую часть времени я остаюсь предоставленной себе самой: Влад ничуть не сгущал краски, когда говорил о своем плотном рабочем графике. Он уезжает в офис до моего пробуждения и, вернувшись глубоким вечером, — исчезает в кабинете еще на час, а то и два.

Бродить по дому и заглядывать в комнаты без сопровождения в лице Влада намного комфортнее, однако плюсы личной свободы не в силах побороть мою общую взвинченность. Если прежде на арене переживаний главным был страх перед неизбежной необходимостью сближения с мужем, о котором я ничего не помню и не знаю, то теперь центральное место отдано противоположной проблеме: мне кажется, что Влад намеренно сводит наше общение к минимуму.

Мы почти не видимся и не разговариваем друг с другом, что вызывает невольное беспокойство. Мне трудно поверить, что до моей аварии наша семейная рутина была такой же безынтересной и полной близкого к тотальному одиночеству уединения — какой в подобном браке смысл? Мы будто чужие люди.

Сегодняшним утром я уже привычным образом проснулась в пустом доме. Конечно, в одной из комнат прямо сейчас дремлет или хулиганит Санни, но первые полчаса нового дня — пока я принимаю душ и чищу зубы, — всегда самые тихие и, признаться честно, одинокие. Потребность поговорить с другим человеком столь сильна, что резонирует во мне застрявшими посреди горла рыданиями.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов на пороге ванной комнаты, я бреду на кухню за завтраком и тихонько смеюсь, когда откуда-то мне под ноги выбегает Санни. Вид у нее самый игривый и дружелюбный, в зубах — палочка с перьями, которую она щедро бросает к моим ступням.

— Ты тоже устала быть одна? — Я медленно наклоняюсь, а затем с осторожностью протягиваю руку к рыжей макушке в надежде на царское снисхождение и неожиданно срываю куш: впервые Санни не приседает и не уворачивается от моих пальцев.

От радостного вскрика и победного танца приходится воздержаться, дабы не спугнуть внезапную удачу. Затаив дыхание, я принимаюсь почесывать довольно жмурящуюся Санни за ухом и улыбаюсь. Этот день только что стал во стократ лучше.

Через пару минут мы вместе идем к холодильнику. Я готовлю себе завтрак и даже набираюсь смелости предложить Санни порцию влажного корма, мысленно скрестив пальцы: надеюсь, ни какой строгий режим мейн-куновского питания не был нарушен этой «трубкой мира» на кошачий манер.

На мгновение меня посещает порыв взяться за телефон и написать Владу о наших с Санни делах: все-таки нынешнее утро полно по-настоящему примечательных событий для любого котовладельца и нам наконец-то нашлось бы, что обсудить. Однако с каждой секундой затея выглядит все неуместнее, и я трясу головой. Не стоит беспокоить Влада по сущим пустякам.

Я обещаю себе завести с ним разговор вечером. Мне пора выбираться из своего панциря и делать первые шаги в своей позабытой жизни. Узнавать современный мир, готовиться к тому, что память может никогда ко мне не вернуться. Адаптироваться.

Допив остывший кофе, я мысленно киваю, соглашаясь с собственными доводами. Мне стоит не только поговорить с Владом, но и предложить ему провести время вместе.

Кто знает, вдруг он ждет инициативы с моей стороны и потому не навязывает свое общество? Я не хочу по незнанию испортить наш брак.

Ближе к полудню мне звонят из клиники.

— К сожалению, — произносит женский голос после нашего обоюдного приветствия, — доктор Питерсон вынужден отменить ваш завтрашний визит, но у него есть для вас время сегодня. Вам будет удобно приехать в три часа дня?

Для любого здорового и свободного человека дать ответ на прозвучавший только что вопрос — проще простого. Я же зависаю на добрую минуту. В миг разволновавшись и потерявшись из-за своего нынешнего положения.

Разумеется, я свободна и готова ехать в клинику сию же секунду, что и почти говорю вслух, прежде чем замереть на вдохе от понимания: мои передвижения вне дома — это ответственность Влада. Без него мне не добраться даже до ближайшего супермаркета.

— Да, конечно, — говорю я вопреки только что сделанным выводам. — Я приеду.

— Мы будем вас ждать, до свидания! — прощается администратор и, не дожидаясь с моей стороны ответной фразы, отключается.

Крепко сжав телефон в руке, я покусываю губы, пока в мыслях корю себя за поспешность: зачем было соглашаться сразу? Вряд ли в расписании доктора Питерсона на неделю не нашлось бы иного времени для приема.

После коротких раздумий от звонка Владу я решительно отказываюсь. Моя порывистость не повод нарушать его рабочий процесс, — и неважно, готов ли он вот так, в середине дня сорваться ради моих дел или, как любой разумный человек, посоветует мне перенести прием на удобную для нас двоих дату и не создавать проблему на пустом месте.

В конце концов я лезу в телефон за информацией. Мое якобы беспомощное положение детсадовского ребенка неимоверно раздражает. Пусть я забыла последние двенадцать лет жизни, но точно не утратила способность к самостоятельности.

Благодаря великой силе Интернета всего лишь несколько минут спустя в моей голове есть вполне отчетливое представление о маршруте от дома до клиники и расценках такси, а также прочие полезные знания. Нужное приложение находится за секунду, и я проверяю, что функция оплаты банковской картой в нем работает — Влад посвятил меня в премудрости современных платежных технологий. Правда, сообщая мне о привязанной к телефону кредитке, он едва ли предполагал, что моей первой тратой станет поездка в такси.

Я добираюсь до клиники заранее и без каких-либо затруднений. Стоит оказаться перед дверью кабинета доктора Питерсона — и напряжение уходит, во мне появляется почти утраченное ощущение уверенности в собственных силах.

Случившиеся с миром за последние двенадцать лет перемены не настолько глобальны, чтобы выбить почву из-под моих ног. Я не беспомощна.

Конечно, скрыть от доктора Питерсона свое хорошее настроение мне не удается. Он немного удивлен моим внезапно воспрявшим духом — на выписке я была куда менее благодушна, — и интересуется, чем вызваны столь заметные перемены. Как, собственно, и неожиданное для него отсутствие Влада.

Я так рада поговорить с кем-нибудь, кроме Санни, что с удовольствием расписываю Питерсону всю цепочку своих недавних умозаключений о заново приобретенной самостоятельности. Ни его вежливое и чуточку нравоучительное напоминание о необходимости соблюдения правил безопасности, ни попавшийся мне на обратном пути домой грубый водитель такси неспособны уничтожить распирающий меня изнутри энтузиазм.

Продолжая довольно улыбаться, я открываю входную дверь и на пороге сталкиваюсь с очень злым мужем.

— Влад? — Вырывается у меня удивлено. — Я думала, ты еще на работе…

В ответ он издает раздраженный смешок. Воздух наполняется саркастичным недоверием, что невидимыми волнами исходит от напряженной фигуры остановившегося напротив меня Влада.

Я не знаю, какой должна быть моя реакция на его неожиданно плохое настроение, и едва ли испытываю желание разбираться с чужими эмоциями в обозримом будущем, пока мои собственные чувства столь сумбурны и запутаны, что понять их практически невозможно. Однако игнорировать столь демонстративное недовольство Влада — наверняка полностью связанное с моим первым самостоятельным рандеву после выписки из клиники, — определенно не получится.

— Где ты была? — нарушает он наконец затянувшуюся между нами паузу

Удивительно, но тон его голоса спокоен, как будто его обладатель не кипит внутри от возмущения, да столь явно, что жар исходящего от Влада гнева касается оголенных участков моей кожи вопреки расстоянию. Формулировка вопроса, однако, лишена и намека на вежливый интерес: каждое из трех слов содержит в себе очевидные претензию и обвинение одновременно.

Близость Влада давит. С каждой секундой впечатление, что между нами совершенно нет свободного пространства, только усиливается, как и мой внутренний дискомфорт. Тяжело вздохнув, я мнусь на месте, но не решаюсь пройти вглубь дома: Влад неподвижно ждет объяснений и заодно преграждает мне путь к отступлению.

— Я ездила в клинику, — выдавливаю я сквозь зубы, словно провинившаяся перед взрослыми школьница. Ненавижу отчитываться. Просто ненавижу. — Доктор Питерсон был вынужден перенести мой прием на другое время, и я согласилась приехать сегодня.

— И что помешало тебе позвонить мне, чтобы я мог тебя отвезти? — интересуется Влад якобы равнодушно, но его облик — от выражения глаз до сжатых в кулаки ладоней, — сообщает иное.

Я разрываю наш зрительный контакт, только бы избавиться от зарождающего внутри понимания глупости своего недавнего поступка. Мне стоило предупредить Влада, стоило подумать о его спокойствии, прежде чем рваться на свободу.

— Прости, — произношу я примирительно, с надеждой скорее закончить этот неприятный разговор и обойтись без настоящей супружеской ссоры. — Я не привыкла отчитываться за…

Влад качает головой.

— Отчитываться? — перебивает он зло. — Ты ни хрена не помнишь, не знаешь этот город и страну, но молча собираешься и сваливаешь из дома, не предупредив меня! Если ты умудрилась забыть, — его слова пропитаны ядовитым намеком, — не так давно мы договаривались о другом. Ты не должна была никуда ехать одна сразу после выписки. Тем более не предупредив.

Пусть сказанное им — правда от первого до последнего слова, его укоряющий и чрезмерно назидательный тон не вызывают во мне ничего, кроме раздражения. Недавняя радость после сегодняшней поездки полностью уничтожена благодаря нотациям от Влада, и мое прежнее намерение не ввязываться в ссору уже не кажется столь важным. Я срываюсь:

— Я не ребенок! — Мой голос звенит. — Нет никакой необходимости рассказывать мне о том, что со мной могло что-то случиться. Я прекрасно знаю, как о себе позаботиться. Ничего не произошло, я просто съездила в клинику, на такси — от порога до порога. В чем проблема? — спрашиваю я с вызовом.

Несколько долгих секунд Влад молчит. Линия широких, обтянутых светло-голубой тканью пиджака плеч каменеет, костяшки до сих пор сжатых в кулаки пальцев привлекают внимание своей белизной, грудь вздымается под силой тяжелых, обрывистых вдохов и выдохов. Он действительно в ярости, и я не понимаю почему.

— Проблема в том, что ты не осознаешь, что мы с тобой женаты, Кристина, — сообщает Влад холодно, устремив мрачный взгляд куда-то поверх моей головы. — Я не твой сосед или знакомый. Я твой муж. А ты плевать на это хотела. Я вернулся домой, а тебя нет. Ты не предупредила, не написала заранее, не ответила на мой звонок.

— Я не видела, что ты звонил. — Все, что удается мне сказать, в невольной попытке то ли завуалировано извиниться, то ли оправдаться.

Былое раздражение сменяется легким стыдом и окончательным осознанием собственной неправоты. Мне хочется виновато склонить голову и упереться глазами в пол.

— Ты должна была позвонить сама, — говорит Влад отрывисто. — Или ты настолько не хочешь со мной контактировать?

Его случайное предположение попадает прямо в цель — вот только призовые очки определенно зачислятся в мой счет. Резко вскинув голову, я смотрю на Влада и не скрываю возмущения:

— Я не хочу контактировать? — Смысловой акцент моего вопроса кристально прозрачен, но накопившиеся за эти дни одиночества непонимание и обида требовательно рвутся быть высказанными здесь и сейчас: — Как, интересно, я могу с тобой «контактировать», если ты избегаешь меня как чумы? Нет, нет. — Я выставляю вперед руку в предупреждающем жесте, сразу уловив порыв Влада помешать моей набирающей обороты тираде. — Даже не думай говорить мне, что ты просто очень занят на работе и поэтому почти не бываешь дома. Есть завтрак, есть ужин, где мы могли бы хотя бы немного пообщаться, но куда там! Ты же так занят, что мчишься в офис сломя голову! Может, это ты забываешь, что мы женаты, а я ничего не помню? Потому что ты даже не пытаешься мне помочь! — Упреки сыпятся из меня, как конфеты из разбитой пиньяты на детском празднике, но остановиться не получается. — Как я должна привыкнуть к этой жизни, к тебе, в конце концов, если я все время одна? Я скорее вспомню наше знакомство с Санни, чем с тобой!

На лицо Влада набегает тень. Губы плотно сомкнуты, на скулах проступают желваки.

— Я хотел, чтобы ты привыкла к моему присутствию, — произносит он с трудом, будто силой выталкивает из себя каждое из сказанных слов. — У меня не было цели тебя избегать, Кристина. Зачем мне это?

Я пожимаю плечами. Якобы недоверчиво.

— Может, не все так гладко в Датском королевстве? — предполагаю саркастично, лишь из чувства противоречия стараясь уколоть Влада любым доступным способом, о чем мгновенно жалею: в глубине серых глаз вихрится боль.

— Ты пытаешься меня в чем-то обвинить? — спрашивает он устало, отчего я не в первый раз за сегодня чувствую себя виноватой.

При здравом размышлении его мотивы кажутся вполне понятными, как и скрытый за его словами и поступками подтекст. Пока для меня Влад — посторонний, едва знакомый человек, для него я остаюсь женой.

Несложно догадаться, что он просто-напросто не знает, с чего начать наше неформальное общение. На его месте я наверняка боялась бы сделать что-нибудь не так или случайно навредить: словом, поступком, излишними ожиданиями. Наши отношения, о которых мне сегодняшней неизвестно ничего, ему важны, — как иначе?

— Извини, — выдыхаю я повержено. — Ты прав: я должна была сначала созвониться с тобой. Просто… я не привыкла, точнее — не помню, как жить вместе с кем-то. И меня бесит эта дезориентированность буквально во всем. А если уж совсем честно, то я просто боюсь, что теперь я ни на что неспособна. Да, если память вернется, то все наладится как по щелчку пальцев, а если нет? — спрашиваю я взволнованно, пока Влад молчаливо, но крайне внимательно наблюдает за моими душевными метаниями и в его глазах постепенно проступает столь нужное мне понимание. — Мне необходимо знать, что я все еще могу вести полноценную жизнь, даже если я ничего никогда не вспомню. Я хочу знать, что могу положиться на себя в любой ситуации. Ты ведь знаешь меня, ты сам говорил о моей самостоятельности. Мне это важно, — подвожу я итог и под участившийся стук сердца в ушах замираю в ожидании ответа.

Наконец, Влад перестает изображать из себя каменную статую и, шумно вздохнув, проводит ладонью по лбу и волосам. Вид у него до сих пор напряженный.

— Я не пытаюсь лишить тебя самостоятельности, — произносит он значительно. — Я всего лишь хочу, чтобы ты была в безопасности. Ты должна мне доверять. Хотя бы в этом.

— Я не могу доверять тому, кого совсем не знаю, — замечаю я спокойно и тороплюсь продолжить: — Если ты правда не пытаешься избежать моей компании, нам нужно проводить больше времени вместе. Я хочу узнать, какой была моя — наша — жизнь. Без тебя я ничего не вспомню, ты ведь это понимаешь?

— Хорошо, — кивает он как будто растерянно. — С чего ты хотела бы начать?

Его внезапная готовность пойти навстречу моим желаниям настолько сбивает с толку, что заговорить у меня получается не сразу. Серьезный, наполненный ожиданием взгляд Влада прикован к моему лицу, отчего собраться с мыслями становится еще сложнее.

— Наше повторное знакомство, ты имеешь в виду? — уточняю я недоверчиво, так и не сумев полностью совладать с собственным удивлением.

— Да, — произносит он отрывисто. — Ты ведь этого хочешь?

— Разумеется, — подтверждаю я не без легкого раздражения: мы снова топчемся на месте. — А ты?

— Причем здесь я? — В его голосе звучит непонимание. — Речь о твоих воспоминаниях и о том, как их вернуть.

— Верно, — соглашаюсь я и с осторожностью перекатываюсь с пятки на носок, пытаясь тем самым заземлиться и унять вновь завибрировавшее внутри волнение. — Но хочешь ли ты… всего этого?

Влад недоуменно хмурит брови.

— Не понимаю твоих странных сомнений. Может, объяснишь, что за подозрительность?

Кажется, я будто наяву вижу, как он снова ощетинивается и закрывается от моего неутомимого любопытства на невидимые ментальные замки. Словно ему есть что скрывать.

Объяснений у меня нет — лишь безосновательные внутренние убеждения. Моя амнезия Владу не по душе и не потому, что после аварии я полностью забыла о его существовании.

Проблема состоит в том, что моим смутным подозрениям может найтись десяток причин, и вступать в очередной конфликт с Владом на почве пустых догадок глупо. Мысленно я приказываю себе молчать и даже прикусываю кончик языка, дабы воздержаться от опрометчивых заявлений.

— Не бери в голову. — Я сопровождаю просьбу якобы беззаботной улыбкой и безобидной ложью: — Просто боюсь показаться слишком навязчивой.

Влад не выглядит убежденным, но, вероятно, сейчас наши мысли схожи и он тоже намерен не допустить этим вечером новой ссоры.

— Начнем с совместного ужина? — предлагает он, ступая вперед и принимаясь стягивать с плеч пиджак. — А завтра прогуляемся по городу?

— С удовольствием, — выдыхаю я.

Глава 8

С того вечера в наших взаимоотношениях с Владом что-то меняется и, определенно, в лучшую сторону. Я наконец получаю шанс узнать своего мужа получше.

Как самая настоящая супружеская пара мы вместе завтракаем и ужинаем, говорим о важном и совершенно несущественном. Пару раз выбираемся в город на прогулку и даже навещаем океан. Дни, наполненные разнообразием и движением вперед, проходят значительно быстрее.

Мой мир все еще замкнут на уединенном доме в Малибу, посещениях клиники и общении с Владом и Санни, но мучительного ощущения неподвижности времени больше нет. Я чувствую, что снова живу.

В небогатой на события рутине моей повседневности появляются регулярные сеансы с психологом и визиты в палату Глеба, чье состояние до сих пор неизменно. Я не помню ни одной проведенной в его обществе секунды, и тем не менее день ото дня тревожусь с большей силой.

Недолгих посещений оказывается достаточно, чтобы зародить во мне семена симпатии и привязанности к Глебу. Или, скорее, к идее друга, которую он собой воплощает. Я часто гадаю, какой была наша дружба, и с отчаянной наивностью верю, что Глеб скоро очнется, хотя время вряд ли работает в его пользу.

К моему стыду, беспрестанно прогрессирующий страх за него еще и крайне эгоистичен: он знает меня, он может рассказать то, о чем Влад говорить не хочет. По крайней мере сейчас.

Сложно сосчитать, сколько раз за последнюю неделю я пыталась выяснить хоть что-нибудь о своей работе и грозящей мне опасности, обращаясь к Владу прямо и завуалированно, спрашивая, намекая и едва ли не умоляя поделиться со мной подробностями. Результат был ожидаемо неизменным: лаконичные фразы о безопасности и ловкая смена темы.

Нередко я думаю написать кому-нибудь из коллег, но, не имея ни малейшей идеи, кому из них можно доверять, не решаюсь. Только без конца пролистываю страницы собственных соцсетей, как будто однажды увижу в зачитанных до ряби в глазах постах что-то новое и действительно значимое.

Мне нужны ответы.

Мне нужны мои воспоминания.

Я устала жить как слепой, ничего не знающий котенок.

Вот только все, что мне остается, — цепляться за Влада и наши совместные вечера. Он — мой портал в прошлое, ключ к замкам моей памяти, и я надеюсь, я очень-очень надеюсь, что в его присутствии что-то в моем сознании вдруг щелкнет, как и предполагают врачи.

Правда, спустя еще одну бесплодную неделю разговоров за ужинами и прогулками вдоль побережья, терпения и веры в скорый прогресс во мне становится меньше. Наши отношения с Владом больше похожи на добрососедские, чем супружеские, и дело не только в отсутствии физического контакта, о необходимости которого я попросту стараюсь не думать.

Мы слишком… сдержанны. Неестественны. Ведем чинные беседы и ни на секунду не позволяем себе расслабиться. Я вижу, что в моем присутствии Влад даже дышит скованно, будто не в полную грудь, и тщательно подбирает слова.

Возможно, он боится мне не понравиться. Или не знает, как правильно себя вести и перебарщивает с уважением моего личного пространства. Проблема в том, что он наверняка совсем не похож на того Влада, которого я любила до аварии. Ничего не изменится к лучшему, пока он продолжает притворяться другим человеком.

Мой памяти нужен настоящий Влад Покровский.

И сегодня я приглашу его на свидание.

Уже вечером мы ужинаем на террасе популярного ресторана с видом на океан. Столики вокруг заняты все до одного, многочисленные официанты то и дело проходят мимо с тяжелыми от блюд и посуды подносами или стопками меню, и создаваемая их работой суетливая атмосфера мне поразительно по душе.

Легкий ветер приятно касается кожи, закатное солнце разливается по небу красно-малиновым пламенем, слева — шум океана, справа — гул людских разговоров. Я улыбаюсь и зажмуриваюсь, сосредотачиваясь на охватившем меня чувстве полного умиротворения. Как, оказывается, просто вмиг стать хотя бы чуточку счастливее, чем еще пару часов назад.

— Тебе здесь нравится? — вдруг интересуется Влад.

Я киваю и открываю глаза. Его взгляд встречается с моим, за дымчатой-серой пеленой еще таятся ожидание и надежда.

— Да, тут очень красиво. И я очень рада выбраться из дома, если честно.

— Почему? — спрашивает он и, похоже, немного тушуется из-за собственной поспешности. — Я хотел сказать, что именно не так? Дома.

— Все так. Просто… одиноко. — Мой взгляд теперь направлен на заставленный тарелками и бокалами стол. Говорить с Владом откровенно, пусть даже и на столь несущественные темы, до сих пор чуточку неловко. К тому же, не хотелось бы произвести впечатление неблагодарной и вечно недовольной своим положением больной, когда на самом деле я отлично понимаю, как мне повезло не остаться наедине со своей амнезией. — Санни, конечно, составляет мне компанию, — тут мы с Владом обмениваемся улыбками, — но я чувствую себя потерянной. Ни работы, ни учебы, никакого плана на день. Это напрягает.

— Я понимаю.

— Разве? — вырывается у меня невольное возмущение. — Ты, кажется, занят двадцать четыре часа в сутки. Прости, — тяну я следом и строю жалобное выражение лица; щеки покрывает горячий румянец. — Прозвучало ужасно. Ты работаешь и не виноват, что…

Влад качает головой, прерывая поток моих оправданий:

— Я работаю, но ты все время одна. Я понимаю, Кристина. И, если ты действительно не против, то теперь я постараюсь приезжать домой раньше.

— Почему я должна быть против? Разве не я инициировала наше сегодняшнее… свидание? — На последнем слове я чуть спотыкаюсь, но все же не пытаюсь использовать менее конкретную терминологию.

Да, сегодня мы не просто ужинаем. Да, у нас свидание.

Я все для себя решила еще днем, прежде чем написала Владу сообщение. С этим самым словом, да.

Держа в нервно подрагивающих руках телефон, я смотрела на экран и едва не вскрикнула, когда доставленное сообщение мгновенно превратилось в прочитанное. Секунда сменилась второй, третьей, четвертой, однако Влад явно не спешил набирать ответ.

Не знаю, о чем он думал, расположившись где-нибудь у себя в офисе, пока я прожигала взглядом наш диалог, но начавший, было, темнеть экран неожиданно вспыхнул:

«Как насчет ресторана с лучшими морепродуктами в городе?»

«Ты знаешь, что я люблю морепродукты?»— был мой ответ, о котором я сразу пожалела: было бы странно, не знай Влад, что мне нравится из еды. Не он забыл последние двенадцать лет.

«Разумеется,— пришло через секунду. —Ну так что, я бронирую нам стол?»

«Да».

«Заеду за тобой в 7».

Я бросила взгляд на часы: времени на сборы было достаточно. Оставалось уточнить у Влада последний нюанс:

«Что мне надеть? Есть какой-то дресс-код?»

«Что угодно. В этом ресторане часто бывают звезды — как одетые, так и не очень, — так что не парься».

«Теперь я действительно парюсь!»

Вместо слов Влад отправил мне стикер: комичную рисованную утку с банным веником в лапах. У меня вырвался недоверчивый смешок: подумать только, он не всегда бывает серьезным.

Несмотря на заверения Влада в отсутствии строгого дресс-кода, я с немалым энтузиазмом исследовала содержимое шкафа в спальне и все-таки принарядилась — в первую очередь потому, что устала от пижам и незатейливой домашней одежды. Мой нынешний гардероб оказался куда богаче, чем мечталось мне девятнадцатилетней: от целого ряда строгих деловых костюмов до пары довольно откровенных платьев, в которых я не могла себя представить.

К счастью, превалирующая часть вещей определенно была в моем вкусе и я легко нашла идеальный вариант. Свободно струящийся по фигуре ванильного цвета сарафан из шифона с открытой спиной и длинной юбкой задавал моему образу нужное настроение: мне хотелось легкости, изящной романтичности, но без чрезмерной нарядности.

Не желая переусердствовать, я даже не попыталась открыть бросающуюся в глаза шкатулку с украшениями, содержимое которое до сих пор оставалось для меня секретом, но воспользовалась стоящей рядом косметикой. Неуверенно замазала пожелтевшие за эти недели синяки на лице и руках, подкрасила тушью ресницы и осталась более чем довольна своим посвежевшим видом. Во мне как будто стало больше физических и душевных сил.

Когда без десяти семь Влад встретил меня на пороге нашего дома, я, кажется, покраснела от смущения. Потому что он принес букет цветов — и это были первые подаренные мне мужчиной цветы на моей (нынешней) памяти.

Потому что он смотрел. По-другому.

Наверное, мне стоило бы прямо сказать ему, что мной движет желание поскорее вернуть себе память, а не внезапно проснувшиеся романтические чувства, но я не представляла, как озвучить подобное признание вслух и не выглядеть при этом циничной стервой. К тому же, самая разумная часть меня не могла не размышлять о будущем, в котором моя амнезия никуда не исчезнет.

Хочу ли я в таком случае лишиться Влада?

Кажется, нет.

Глава 9

— Расскажи мне о своей семье, — прошу я, делая очередной глоток безалкогольного вина. — О маме, сестре. Вы часто видитесь?

Расслаблено откинувшись на спинку кресла, Влад несколько секунд молчаливо прокручивает в руке свой бокал и как обычно раздумывает над будущими словами. Хочется верить, что поднятая мной только что тема не относится к списку неприятных. До сих пор его родные не давали о себе знать, и, если честно, глухое молчание с их стороны вызывает вопросы.

— Мы поддерживаем общение, если ты об этом, — наконец говорит Влад с непринужденным видом. — Нечасто, наверное, но у каждого из нас своя насыщенная жизнь.

— Разве это причина реже общаться? — спрашиваю я с осторожным любопытством.

Пожав плечом, Влад поднимает ко рту бокал с виски. Тонкие, четко очерченные губы смыкаются на стекле, на скулах и шее плавной волной перекатываются мышцы, — я почти чувствую остро-пряный вкус виски на своем языке. К щекам приливает жар.

— Мы не слишком… привязаны друг к другу, — признается он неохотно. — Не волнуйся, вряд ли вы увидитесь в ближайшее время.

— Я не поэтому спросила! — вырывается у меня возмущенный возглас. — Я просто стараюсь узнать о тебе больше.

— Я знаю, — хмыкает Влад и останавливает лукавый взгляд на моем преисполненном негодования лице. — Но, признайся, что встречаться со свекровью тебе пока точно не хочется?

Его замечанию удается вызвать у меня невольный смешок. Качая головой, я борюсь с ползущими вверх уголками губ и, сдавшись, согласно киваю:

— Не без этого, да. Хотя мне, конечно, очень хочется пообщаться с людьми, которые меня знали до аварии. Вдруг это поможет мне что-нибудь вспомнить?

— Будь уверена, — произносит Влад уже со всей серьезностью, — мои мать и сестра не представляют для твоей памяти никакого интереса. Вы едва друг друга знали.

Растерявшись из-за внезапной холодности его тона, я непонимающе хмурюсь.

— Мы с ними не ладили? — Раздается мое первое предположение.

— Можно сказать и так. — Влад отводит взгляд, прежде чем сделать последний глоток виски.

Граненный бокал опускается на стол с глухим стуком и с явно излишней силой. Я слабо вздрагиваю.

Кажется, мое любопытство завело нас с Владом в чащу семейных проблем, обсуждать которые со мной сейчас он не намерен.

— Извини, — прошу я примирительным тоном. — Это не мое дело. Давай поговорим о чем-то другом.

Влад, однако, поддается вперед. Серые глаза в миг темнеют.

— Почему же «не твое»? — интересуется он с отчетливым раздражением в голосе. — Ты моя жена, имеешь право знать.

Поймав его взгляд, я недоверчиво усмехаюсь — и противоречивости его утверждений, и взаимности наших эмоций: не впервые мы как сообщающиеся сосуды мигом заражаемся настроением друг друга.

— Ты сам не захотел вдаваться в детали, разве нет? Я всего лишь не собираюсь вытягивать из тебя подробности. Не хочешь — не говори, — замечаю я с наносным равнодушием.

На самом деле испытываемая мной в эту секунду досада неумолимо перерождается в обиду: еще одна моя попытка наладить с Владом доверительные отношения потерпела крах. Я злюсь.

— Кристина… — Мою лежащую на столе ладонь вдруг накрывает чужая — теплая и широкая. Я вскидываю на Влада удивленный, едва ли не шокированный взгляд. — Ты сейчас надулась, как мышь на крупу, — поясняет он с незнакомым мне ранее умилением на лице, от которого мои внутренние органы, кажется, начинают совершать кульбиты. — У меня не было намерения что-то от тебя скрыть, но и расстраивать тебя мне, естественно, не хочется.

— Отчего я должна расстроиться? — уточняю я, стараясь не обращать внимания на наш продолжающийся физический контакт.

Задача внезапно усложняется, когда подушечкой большого пальца Влад принимается выводить круги на тыльной стороне моей ладони. Сердце подпрыгивает к горлу, и я нервно сглатываю, но не спешу выдернуть из его руки свою. Мне… приятно. Очень.

— Причиной моих напряженных отношений с матерью стал наш с тобой брак, — сообщает Влад будничным тоном. — Моя сестра, как выяснилось, тоже не в восторге.

Пару мгновений я просто моргаю и молчу — настолько неожиданна эта правда для моего мозга. Наконец, мне удается выдавить из себя довольно жалкий вопрос:

— Я им настолько не нравлюсь?

— Их негативная реакция не имеет к тебе как личности никакого отношения, — хмыкает он.

— В чем тогда дело? — спрашиваю я и будто кожей ощущаю, насколько Владу не хочется отвечать.

Он больше не касается моей ладони и отводит взгляд в сторону. На неподвижном лице нет ни одной подсказки. Я не свожу с Влада глаз и все равно вздрагиваю, когда его губы произносят ответ:

— Им не нравится, что ради тебя я готов на все.

Сказанные кем-то другим и иначе, эти слова показались бы мне в лучшем случае неубедительной бравадой, а в худшем — пугающими. Признание Влада, однако, звучит как самый простой и неоспоримый факт, как многократно подтвержденная доказательством истина, в которой больше никто не сомневается и потому всегда принимает в расчет — вынуждено и неохотно, но безоговорочно.

Я в замешательстве и не представляю, что можно сказать. Молчание между нами затягивается, воздух пропитывается вызванной взаимной неловкостью отстраненностью. Мой ум зациклен на очевидной догадке: что такого Влад уже сделал ради меня, о чем я не знаю или не помню?

Незаданный вопрос жжет губы, стремясь вырваться наружу, и сдержаться сложно как никогда. Лишь чудом мне хватает благоразумия не заходить в неизведанные темные воды.

— Что ж, — прокашливаюсь я и выдавливаю якобы беззаботную улыбку, когда Влад вскидывает на меня ожидающий взгляд. — Думаю, достаточно серьезных разговоров для одного вечера.

— Ты и отказываешься от серьезных разговоров? — Серые глаза вдруг сверкают весельем. — Никогда бы не подумал…

Демонстративно фыркнув, я откидываюсь на спинку своего кресла и задумчиво прищуриваюсь, рассматривая сидящего напротив Влада. Сейчас вид у него снова расслабленный и спокойный, и мне ужасно хочется побыть рядом с этой версией своего мужа чуть дольше, чем несколько секунд.

— Сегодня я планировала узнать тебя получше, а не допрашивать, — замечаю я полушутливо.

На губах Владах появляется улыбка.

— Только сегодня?

— Посмотрим. — Я неопределенно пожимаю плечами и прячу ответную улыбку за бокалом с вином.

— Что ты тогда предлагаешь? — Влад пододвигается ближе. — Проведешь блиц-опрос?

— А, собственно, почему бы и нет? — отставив бокал, я наклоняюсь вперед, и тут же перехожу к делу: — Твой любимый цвет?

— Серьезно? — Влад недоверчиво приподнимает брови, будто предлагая мне передумать, однако я намерена получить ответ даже на столь несущественный вопрос. — Синий.

— Как прозаично, — журю я, посмеиваясь.

Он лишь вздергивает бровь и после кивает в мою сторону:

— Что ты больше всего любила делать в детстве?

— О-у, ты тоже будешь задавать вопросы?

— Разумеется, — хмыкает он и повторяет: — Так что?

— Хм… — тяну я, мысленно отмахнувшись он мгновенно пришедших на ум вариантов ответа, ни один из которых не ощущается полностью правдивым. Играть в куклы? Гулять с друзьями до изнеможения? Да, но кто из детей этого не любит? — Прозвучит странно, но… бродить, — отвечаю я после недолгого погружения в свои ранние детские воспоминания. — Когда мне было пять, мы целое лето жили у бабушки и дедушки в небольшом поселке в частном доме. Улица была довольно тихая, очень зеленая и для меня — городского ребенка — совершенно волшебная. Мне впервые разрешили гулять без взрослых, и я могла просто ходить вдоль нашей улицы или сидеть прямо на траве рядом с домом и наблюдать за чем угодно. И меня завораживало все: раскачивающиеся на ветру деревья, шум листвы, дождевая вода в глубокой яме, похожей на озеро, высоченные, до моей головы заросли травы вокруг, старая водонапорная башня — ржаво-красного цвета, чуть завалившаяся на бок, словно Пизанская. Все было таким грандиозным и… волшебным, да. Я скучаю по этому, если честно.

— Это очень похоже на тебя, — замечает Влад серьезно. В его глазах полно эмоций, однако расшифровать каждую из них я не берусь и спешу переключить его внимание на следующий вопрос:

— Моя очередь! Твоя любимая книга? Которую ты перечитывал несколько раз. Есть такая?

— «Мартин Иден» Лондона. — Его ответ вызывает у меня удивление, затем — желание выяснить, почему история судьбы настолько непохожего на самого Влада персонажа стала его любимой, однако он успевает продолжить первым: — Что насчет тебя?

— «Убить пересмешника» Харпер Ли. — У Влада дергаются уголки губ, как будто он сдерживает улыбку. — Твой любимый фильм?

— «Матрица», — произносит он. — И «Начало» Нолана.

— «Начало»? — хмурюсь я. — Кажется, этот фильм я не видела.

— Видела, но не помнишь, — поправляет меня Влад.

— Ох, — вырывается у меня озадаченное. Вот уж о чем я еще не успела подумать, сколько фильмов, сериалов и книг мной забыто. — Что ж, насколько я помню, — признаюсь я со смешком, — мой любимый фильм…

— …«Запах женщины», — произносим мы с Владом в унисон.

— Ты знаешь? — удивляюсь я.

— Да, — кивает он. — Никогда не мог понять, почему это твой любимый фильм.

— А что не так?

— Не понимаю, что могло настолько тебя зацепить. — Влад пожимает плечами. — Бесспорно, фильм — шедевр, но это драма про слепого вояку на пенсии. Что там такого — именно для тебя?

— Там есть одна сцена, — начинаю я. — Где слепой герой Аль Пачино танцует в ресторане с девушкой, всегда мечтавшей и не решавшейся научиться танцевать танго? — Влад согласно кивает. — И в этом единственном эпизоде, где герои даже не говорят друг с другом, сконцентрирован весь спектр человеческих эмоций — от чистейшего счастья в мгновении до скорби об утраченном. Гениальная сцена для меня. Абсолютно завораживающая. И уже из-за нее одной этот фильм первый в моем списке лучших. А еще… — добавляю я запоздало, пытаясь развеять пафосный флер моих предыдущих слов. — Я тоже всегда мечтала хотя бы раз станцевать танго.

Взгляд Влада вспыхивает.

— Ты только что ответила на мой следующий вопрос.

— Какой вопрос?

— Твоя мечта, которую я мог бы осуществить.

— Расскажи мне о своей семье, — прошу я, делая очередной глоток безалкогольного вина. — О маме, сестре. Вы часто видитесь?

Расслаблено откинувшись на спинку кресла, Влад несколько секунд молчаливо прокручивает в руке свой бокал и как обычно раздумывает над будущими словами. Хочется верить, что поднятая мной только что тема не относится к списку неприятных. До сих пор его родные не давали о себе знать, и, если честно, глухое молчание с их стороны вызывает вопросы.

— Мы поддерживаем общение, если ты об этом, — наконец говорит Влад с непринужденным видом. — Нечасто, наверное, но у каждого из нас своя насыщенная жизнь.

— Разве это причина реже общаться? — спрашиваю я с осторожным любопытством.

Пожав плечом, Влад поднимает ко рту бокал с виски. Тонкие, четко очерченные губы смыкаются на стекле, на скулах и шее плавной волной перекатываются мышцы, — я почти чувствую остро-пряный вкус виски на своем языке. К щекам приливает жар.

— Мы не слишком… привязаны друг к другу, — признается он неохотно. — Не волнуйся, вряд ли вы увидитесь в ближайшее время.

— Я не поэтому спросила! — вырывается у меня возмущенный возглас. — Я просто стараюсь узнать о тебе больше.

— Я знаю, — хмыкает Влад и останавливает лукавый взгляд на моем преисполненном негодования лице. — Но, признайся, что встречаться со свекровью тебе пока точно не хочется?

Его замечанию удается вызвать у меня невольный смешок. Качая головой, я борюсь с ползущими вверх уголками губ и, сдавшись, согласно киваю:

— Не без этого, да. Хотя мне, конечно, очень хочется пообщаться с людьми, которые меня знали до аварии. Вдруг это поможет мне что-нибудь вспомнить?

— Будь уверена, — произносит Влад уже со всей серьезностью, — мои мать и сестра не представляют для твоей памяти никакого интереса. Вы едва друг друга знали.

Растерявшись из-за внезапной холодности его тона, я непонимающе хмурюсь.

— Мы с ними не ладили? — Раздается мое первое предположение.

— Можно сказать и так. — Влад отводит взгляд, прежде чем сделать последний глоток виски.

Граненный бокал опускается на стол с глухим стуком и с явно излишней силой. Я слабо вздрагиваю.

Кажется, мое любопытство завело нас с Владом в чащу семейных проблем, обсуждать которые со мной сейчас он не намерен.

— Извини, — прошу я примирительным тоном. — Это не мое дело. Давай поговорим о чем-то другом.

Влад, однако, поддается вперед. Серые глаза в миг темнеют.

— Почему же «не твое»? — интересуется он с отчетливым раздражением в голосе. — Ты моя жена, имеешь право знать.

Поймав его взгляд, я недоверчиво усмехаюсь — и противоречивости его утверждений, и взаимности наших эмоций: не впервые мы как сообщающиеся сосуды мигом заражаемся настроением друг друга.

— Ты сам не захотел вдаваться в детали, разве нет? Я всего лишь не собираюсь вытягивать из тебя подробности. Не хочешь — не говори, — замечаю я с наносным равнодушием.

На самом деле испытываемая мной в эту секунду досада неумолимо перерождается в обиду: еще одна моя попытка наладить с Владом доверительные отношения потерпела крах. Я злюсь.

— Кристина… — Мою лежащую на столе ладонь вдруг накрывает чужая — теплая и широкая. Я вскидываю на Влада удивленный, едва ли не шокированный взгляд. — Ты сейчас надулась, как мышь на крупу, — поясняет он с незнакомым мне ранее умилением на лице, от которого мои внутренние органы, кажется, начинают совершать кульбиты. — У меня не было намерения что-то от тебя скрыть, но и расстраивать тебя мне, естественно, не хочется.

— Отчего я должна расстроиться? — уточняю я, стараясь не обращать внимания на наш продолжающийся физический контакт.

Задача внезапно усложняется, когда подушечкой большого пальца Влад принимается выводить круги на тыльной стороне моей ладони. Сердце подпрыгивает к горлу, и я нервно сглатываю, но не спешу выдернуть из его руки свою. Мне… приятно. Очень.

— Причиной моих напряженных отношений с матерью стал наш с тобой брак, — сообщает Влад будничным тоном. — Моя сестра, как выяснилось, тоже не в восторге.

Пару мгновений я просто моргаю и молчу — настолько неожиданна эта правда для моего мозга. Наконец, мне удается выдавить из себя довольно жалкий вопрос:

— Я им настолько не нравлюсь?

— Их негативная реакция не имеет к тебе как личности никакого отношения, — хмыкает он.

— В чем тогда дело? — спрашиваю я и будто кожей ощущаю, насколько Владу не хочется отвечать.

Он больше не касается моей ладони и отводит взгляд в сторону. На неподвижном лице нет ни одной подсказки. Я не свожу с Влада глаз и все равно вздрагиваю, когда его губы произносят ответ:

— Им не нравится, что ради тебя я готов на все.

Сказанные кем-то другим и иначе, эти слова показались бы мне в лучшем случае неубедительной бравадой, а в худшем — пугающими. Признание Влада, однако, звучит как самый простой и неоспоримый факт, как многократно подтвержденная доказательством истина, в которой больше никто не сомневается и потому всегда принимает в расчет — вынуждено и неохотно, но безоговорочно.

Я в замешательстве и не представляю, что можно сказать. Молчание между нами затягивается, воздух пропитывается вызванной взаимной неловкостью отстраненностью. Мой ум зациклен на очевидной догадке: что такого Влад уже сделал ради меня, о чем я не знаю или не помню?

Незаданный вопрос жжет губы, стремясь вырваться наружу, и сдержаться сложно как никогда. Лишь чудом мне хватает благоразумия не заходить в неизведанные темные воды.

— Что ж, — прокашливаюсь я и выдавливаю якобы беззаботную улыбку, когда Влад вскидывает на меня ожидающий взгляд. — Думаю, достаточно серьезных разговоров для одного вечера.

— Ты и отказываешься от серьезных разговоров? — Серые глаза вдруг сверкают весельем. — Никогда бы не подумал…

Демонстративно фыркнув, я откидываюсь на спинку своего кресла и задумчиво прищуриваюсь, рассматривая сидящего напротив Влада. Сейчас вид у него снова расслабленный и спокойный, и мне ужасно хочется побыть рядом с этой версией своего мужа чуть дольше, чем несколько секунд.

— Сегодня я планировала узнать тебя получше, а не допрашивать, — замечаю я полушутливо.

На губах Владах появляется улыбка.

— Только сегодня?

— Посмотрим. — Я неопределенно пожимаю плечами и прячу ответную улыбку за бокалом с вином.

— Что ты тогда предлагаешь? — Влад пододвигается ближе. — Проведешь блиц-опрос?

— А, собственно, почему бы и нет? — отставив бокал, я наклоняюсь вперед, и тут же перехожу к делу: — Твой любимый цвет?

— Серьезно? — Влад недоверчиво приподнимает брови, будто предлагая мне передумать, однако я намерена получить ответ даже на столь несущественный вопрос. — Синий.

— Как прозаично, — журю я, посмеиваясь.

Он лишь вздергивает бровь и после кивает в мою сторону:

— Что ты больше всего любила делать в детстве?

— О-у, ты тоже будешь задавать вопросы?

— Разумеется, — хмыкает он и повторяет: — Так что?

— Хм… — тяну я, мысленно отмахнувшись он мгновенно пришедших на ум вариантов ответа, ни один из которых не ощущается полностью правдивым. Играть в куклы? Гулять с друзьями до изнеможения? Да, но кто из детей этого не любит? — Прозвучит странно, но… бродить, — отвечаю я после недолгого погружения в свои ранние детские воспоминания. — Когда мне было пять, мы целое лето жили у бабушки и дедушки в небольшом поселке в частном доме. Улица была довольно тихая, очень зеленая и для меня — городского ребенка — совершенно волшебная. Мне впервые разрешили гулять без взрослых, и я могла просто ходить вдоль нашей улицы или сидеть прямо на траве рядом с домом и наблюдать за чем угодно. И меня завораживало все: раскачивающиеся на ветру деревья, шум листвы, дождевая вода в глубокой яме, похожей на озеро, высоченные, до моей головы заросли травы вокруг, старая водонапорная башня — ржаво-красного цвета, чуть завалившаяся на бок, словно Пизанская. Все было таким грандиозным и… волшебным, да. Я скучаю по этому, если честно.

— Это очень похоже на тебя, — замечает Влад серьезно. В его глазах полно эмоций, однако расшифровать каждую из них я не берусь и спешу переключить его внимание на следующий вопрос:

— Моя очередь! Твоя любимая книга? Которую ты перечитывал несколько раз. Есть такая?

— «Мартин Иден» Лондона. — Его ответ вызывает у меня удивление, затем — желание выяснить, почему история судьбы настолько непохожего на самого Влада персонажа стала его любимой, однако он успевает продолжить первым: — Что насчет тебя?

— «Убить пересмешника» Харпер Ли. — У Влада дергаются уголки губ, как будто он сдерживает улыбку. — Твой любимый фильм?

— «Матрица», — произносит он. — И «Начало» Нолана.

— «Начало»? — хмурюсь я. — Кажется, этот фильм я не видела.

— Видела, но не помнишь, — поправляет меня Влад.

— Ох, — вырывается у меня озадаченное. Вот уж о чем я еще не успела подумать, сколько фильмов, сериалов и книг мной забыто. — Что ж, насколько я помню, — признаюсь я со смешком, — мой любимый фильм…

— …«Запах женщины», — произносим мы с Владом в унисон.

— Ты знаешь? — удивляюсь я.

— Да, — кивает он. — Никогда не мог понять, почему это твой любимый фильм.

— А что не так?

— Не понимаю, что могло настолько тебя зацепить. — Влад пожимает плечами. — Бесспорно, фильм — шедевр, но это драма про слепого вояку на пенсии. Что там такого — именно для тебя?

— Там есть одна сцена, — начинаю я. — Где слепой герой Аль Пачино танцует в ресторане с девушкой, всегда мечтавшей и не решавшейся научиться танцевать танго? — Влад согласно кивает. — И в этом единственном эпизоде, где герои даже не говорят друг с другом, сконцентрирован весь спектр человеческих эмоций — от чистейшего счастья в мгновении до скорби об утраченном. Гениальная сцена для меня. Абсолютно завораживающая. И уже из-за нее одной этот фильм первый в моем списке лучших. А еще… — добавляю я запоздало, пытаясь развеять пафосный флер моих предыдущих слов. — Я тоже всегда мечтала хотя бы раз станцевать танго.

Взгляд Влада вспыхивает.

— Ты только что ответила на мой следующий вопрос.

— Какой вопрос?

— Твоя мечта, которую я мог бы осуществить.

Глава 10

— Ты шутишь… — говорю я и недоверчиво качаю головой.

— Не надейся. — Влад бросает на меня лукавый взгляд через плечо. Мелькнувшая на его губах улыбка сверкает хищным предвкушением и обещанием неизбежности.

Он крепко держит мою руку и уверенным шагом ведет нас обоих вниз, к песчаному берегу пляжа. Вовсе не безлюдного — осознание, из-за которого я едва не путаюсь в ослабевших от волнения ногах.

— Ты хочешь танцевать вот так, на виду у всех? — Ужас в моем голосе даже при желании не принять за энтузиазм, но, кажется, Влад всерьез намерен исполнить свое обещание и научить меня танцевать танго — прямо здесь и сейчас. И вопреки любым моим возражениям. — Я же ничего не умею! И музыки здесь нет. Почему не дома? А еще тут везде песок. Мы просто увязнем!

Вместе с порывом прохладного ветра моего слуха достигает приглушенный смешок. Пологий спуск заканчивается, вслед за Владом я замедляю шаг, ощутив под подошвой босоножек шероховатость песчинок.

— Тебе не о чем волноваться. — Обернувшись, он протягивает мне свободную руку. Наши ладони встречаются. — Обещаю, ты останешься довольна. Просто оглянись, — просит он. Я послушно озираюсь по сторонам, и конечно замечаю и бескрайнюю гладь океана, и тусклое свечение звезд на небе, и ослепительное сияние растянутой вдоль линии пляжа иллюминации. Даже гул человеческих разговоров, сливаясь с шумом ветра и волн, становится приятным дополнением к местной уютно-завораживающей атмосфере. — Здесь красиво.

— Да, — соглашаюсь я и невольно улыбаюсь. В глазах Влада отражается блеск искусственных огней и совершенно мальчишеский энтузиазм. Никогда прежде он не позволял себе быть беззаботным в моем присутствии.

— Тогда идем. — Он тянет меня за собой.

Невольно думается, что наш совместный вечер и правда превратился в самое настоящее романтическое свидание. В будто искусственном прежде дружелюбии теперь есть легкость с искорками несмелого флирта, в прикосновениях и взглядах — трепет, а в словах и жестах — особый подтекст.

Восприятие приятно обострено, в то время как разумные, обычно полные настороженности мысли застилает флером очарованности. Я забываю о составленном заранее списке не терпящих дальнейшего отлагательства вопросов, о необходимости следить за своим поведением и речью — и всецело отдаюсь на волю спонтанных решений и эмоций.

Несколько минут спустя мы приближаемся к квадратной формы деревянному настилу, расположенному на небольшом отдалении от океана. Похоже на уличный танцпол, в этот час чудесным образом не привлекающий внимание посетителей пляжа.

— Кстати, — нарушаю я установившееся между нами молчание, — откуда ты вообще умеешь танцевать? Да еще и танго?

— Моя бывшая девушка занималась бальными танцами на профессиональном уровне. Она меня научила, когда мы встречались.

— И давно это было? — Требовательный вопрос срывается с моих губ быстрее, чем я успеваю прикусить язык и умерить собственное любопытство.

— Очень, — отвечает Влад с довольным смешком. — До нашего с тобой знакомства.

— И ты не растерял свои навыки? — уточняю я как можно безобиднее.

Влад останавливает на мне внимательный, одновременно подначивающий и недоверчивый взгляд.

— Боишься, что я оттопчу тебе ноги?

— А ты нет? — парирую я. — На твоем месте я бы точно опасалась за свои конечности. Но ты все еще можешь передумать…

— Нет. — Влад решительно качает головой. — Никогда не стоит упускать подходящий момент.

— Таково твое жизненное кредо? — Очередной шуткой я, конечно, пытаюсь отсрочить неумолимо приближающуюся минуту моего позора: мне ни за что не сравниться с профессиональной танцовщицей.

Подумать только, мой муж действительно умеет танцевать и хочет научить меня. Хочет исполнить мою давнюю мечту…

Всего несколько недель назад, впервые увидев его на пороге своей больничной палаты, я не смогла бы даже представить Влада в подобном амплуа. Не подумала бы, что этот взрослый, непоколебимый мужчина когда-то был молодым парнем и не побоялся показаться нелепым любимой девушке, пожелавшей научить его своему ремеслу.

— Прекращай искать пути к отступлению, — произносит Влад с полусерьезной угрозой в голосе. — И иди сюда.

Мы останавливаемся в центре площадки. Пока я безмолвной и преисполненной переживаний фигурой пытаюсь собраться с духом и заодно надышаться морским воздухом до головокружения, Влад достает из кармана телефон и на пару минут зависает в предлагаемом технологиями мире.

Нахмурив брови, я смотрю на него в напряженном ожидании и едва не подпрыгиваю, когда из динамиков вдруг выплескивается та самая мелодия из той самой сцены с Аль Пачино.

— Влад…

Он вскидывает на меня искрящийся весельем взгляд и возвращает телефон в карман.

— Ты покраснела.

— Конечно! Потому что я сейчас умру от стыда.

— Разве мечта не стоит небольших жертв? — вздернув бровь, Влад встает совсем рядом и с осторожностью касается моих предплечий кончиками пальцем. — Расслабься, — просит он тихо. Мягко. — Поверь мне. Все получится.

Я киваю. По телу, от макушки до пят, проносится волна слабой дрожи. Волнение и тревога, интерес и страх.

Влад помогает мне встать в позицию, а затем делает первый шаг. Одну паузе спустя я повторяю за ним.

Яркая, всеобъемлющая музыка скоро увлекает нас в иное измерение. Я слышу только ее, размеренное дыхание Влада и его спокойные, терпеливые подсказки и слова одобрения.

Повторять за ним становится проще с каждой секундой. Еще легче — позволять ему вести, направлять меня — уверенно и аккуратно выбрасывая вперед и вращая, а затем — возвращая в кольцо его рук.

Одна и та же мелодия играет снова и снова, и скоро случается невероятное — мы действительно танцуем. По-настоящему.

Счастье, неподдельное, абсолютно безмятежное счастье переполняет все мое существо. Я смеюсь. Наши с Владом взгляды пересекаются на один миг, прежде чем он внезапно разворачивает меня спиной к себе и ведет дальше.

Он тоже счастлив.

Связки движений повторяются. Мы снова танцуем, смотря друг другу в глаза.

Забывшись, полностью подчиняясь своему партнеру и заданному им направлению движения, я забрасываю ногу на его бедро и прогибаюсь в спине. Так, как всегда мечтала.

Обнаженную кожу шеи обдает теплое дыхание Влада, его ладони крепко держат мое тело над остывающим песком. Он наклоняется, и расстояния между нашими телами больше нет. Мои губы опаляет чужое дыхание, нервные окончания дрожат, ощущая близость его губ.

Наши взгляды устремляются друг к другу в одно и то же мгновение. В глубине темных зрачков напротив тлеет костер, чье невидимое пламя опаляет мое нутро нестерпимым жаром. Мы неподвижны, будто успели обратиться в мраморную скульптуру, — я чувствую себя Психеей в объятиях Амура, не меньше.

Секунда превращается в наполненную ожиданием, притяжением и нерешительностью вечность. Нависающий надо мной Влад не отстраняется, но и не склоняется ближе. Между нами лишь сантиметр пространства и еще не сделанный выбор.

Глава 11

Я хочу… Хочу, чтобы этот поцелуй случился. Все мое существо вибрирует желанием близости.

Под ладонями Влада пульсирует моя голая кожа — на спине и на лодыжке. Внутренней стороной бедра я, кажется, касаюсь не только его ноги — осознание, от которого кружится голова и пересыхает горло.

На его лице эмоции сменяют друг друга: смятение, желание, мука, — сейчас ему не скрыть от меня ни одной. Я вижу, как за долю секунды Влад проигрывает самому себе в бессмысленном сражении.

Его губы обрушиваются на мои. С непоколебимой определенностью, столь отличной от сдерживающего его только что сомнения. С подчиняющей силой. И ненасытным отчаянием.

Мои губы раскрываются от удивленно-шокированного вдоха. Мне не доводилось переживать ничего подобного. Или я попросту об этого не помню.

«Так мужчина целует женщину, когда любит?», — проносится в моем сознании вопрос, прежде чем способность рассуждать окончательно меня покидает, оставляя в иррациональном плену эмоций и ощущений.

Не разрывая поцелуя, Влад медленно отклоняется назад вместе со мной в его руках. Наши тела сопряжены — там, где физически возможен контакт, нет ни миллиметра свободного пространства. Поцелуй становится глубже, смелее, неистовее. Вдоль позвоночника проносится волна дрожи, — я рухнула бы на колени, не держи меня Влад.

Его ладонь скользит по моей ноге вверх — от лодыжки к бедру, из моего горла вырывается приглушенный стон. В жадных движениях его губ появляется лихорадочность, как и в моих: очнуться сейчас от накрывшего нас безумия будет все равно, что на полной скорости врезаться в твердую землю после свободного падения в пропасть.

Впервые за долгое время я чувствую себя счастливой. Цельной личностью без черной дыры беспамятства в мозге. С кристально ясными желаниями и эмоциями вместо запутанного клубка неопределенности в голове и сердце.

Чей-то громкий, поощряющий свист врезается в скроенный из звуков нашего дыхания защитный купол. Вздрогнув, на мгновение мы оба застываем, будто застигнутые врасплох преступники. Я прихожу в себя первой и с неловкой медлительностью отстраняюсь, сопротивляясь затянувшейся неподвижности Влада.

Растерянно дернув головой, он выпускает меня из своих объятий, предварительно убедившись, что я твердо стою на ногах. Я не могу побороть глупую улыбку и задавить стремящийся наружу тихий смешок.

— К-хм.

— Угу, — вторю я, по-детски не осмеливаясь посмотреть Владу прямо в глаза.

— Все хорошо? — спрашивает он вдруг.

От него вновь веет столь знакомым мне напряжением. Сдержанностью и сосредоточенностью. Словно он готовится к бою, о котором мне ничего неизвестно.

— Конечно. — Я устремляю к Владу недоумевающий взгляд и встречаюсь с его — пристальным и хмурым.

Мое внимание будто причиняет ему дискомфорт. С тяжелым вздохом он приглаживает растрепавшиеся волосы рукой и в несвойственной ему нерешительной манере произносит:

— Если я позволил себе лишнего, скажи мне. — На его лицо наползает мрачная тень сожаления. — Ты все еще ничего не помнишь. Ты не обяз…

— Нет! — перебиваю я и, не отдавая себе отчета, хватаю Влада за руку. — Нет, все было хорошо. Замечательно. Ничего лишнего, я тебя уверяю. Если бы меня что-то не устраивало, я бы об этом сообщила.

— Уверена?

— Да, — киваю я и крепче сжимаю его ладонь, вкладывая в свой жест всю имеющуюся во мне решимость.

Черты его лица смягчаются, но в глубине его глаз я замечаю никуда не исчезнувшее сомнение. Страх поспешить, лишиться второго шанса. Вот только я боюсь другого — упустить драгоценное время и никогда ничего не вспомнить.

Моя уверенность в том, что скорейшее сближение с Владом — наиболее надежный способ побороть амнезию, — лишь крепнет. Между нами есть искра и сильные чувства, в чем наш недавний поцелуй — страстный, яркий, головокружительный — окончательно меня убедил.

Когда Влад предпринимает полувопросительную попытку разомкнуть наши ладони, я только отрицательно качаю головой и решительно переплетаю свои пальцы с его, прежде чем сделать шаг вперед. Прогуливаясь вдоль вечернего пляжа, мы держимся за руки, как самая настоящая пара влюбленных.

Мы не спешим возобновлять разговор: окутавшее нас молчание не кажется тягостным или неловким. Напротив, я чувствую себя на удивление расслабленно и комфортно. На своем месте. Будто не только мое тело, но душа согреты и защищены от любых невзгод.

Что, если задуматься по-настоящему, не столь и удивительно.

После смерти родителей я осталась совсем одна: без дома и поддержки. И какими бы убедительными ни были мантры, курсирующие по моему сознанию на постоянном повторе — о том, что я со всем справлюсь в одиночку и ничему и никому меня не сломить, — больше всего на свете мне хотелось найти человека, в объятьях которого ужаснейший из дней становился бы чуточку лучше.

Всерьез отрицать, что мой муж — именно такой человек, крайне сложно. Его поступки говорят за него.

— Спасибо тебе, — произношу я вслух в неожиданном порыве благодарности.

Влад оборачивается ко мне с явным непониманием.

— За что?

— За сегодня. — Я легко пожимаю плечами. — За все, что ты сделал с момента нашей первой встречи в клинике. И наверняка за все, что ты делал для меня до моей амнезии.

Странно, но мои теплые слова будто его не радуют.

— Ты правда так уверена, что до твоей аварии я был хорошим мужем? — хмурится он. — Ты не можешь этого знать.

— Да, не могу. И тем не менее я подозреваю, что ты лучше, чем может показаться на первый взгляд, — признаю я со стыдливой улыбкой. — Ты ведь многое для меня делаешь, но никак это не подчеркиваешь: даешь мне время освоиться, не давишь, платишь за лечение и все остальное и ничего не требуешь взамен.

— Это базовое поведение нормального мужика, Кристина. Уж ты-то должна это понимать.

С моих губ слетает грустный смешок.

— Именно поэтому я и ценю твое отношение. Несложно догадаться, что многие мужья на твоем месте вели бы себя иначе.

— Прошло не так много времени, чтобы пошатнулось даже среднестатистическое терпение, — замечает Влад ровно. — Кто знает, что будет через полгода? Год?

Закатив глаза, я бесцеремонно толкаю его в плечо и заявляю:

— Через полгода мои воспоминания будут со мной. Вот увидишь!

Рядом со мной полурасслабленная фигура Влада вдруг пропитывается напряжением. Беспокойный взгляд серых глаз замирает на моем лице.

— Прогнозы врачей стали конкретнее?

Я с грустью трясу головой.

— О, нет. Они ничего не обещают. Но я намерена попробовать все, чтобы память ко мне вернулась. Это половина моей жизни. Причем, самая важная половина: образование, карьера, отношения с тобой, весь мой взрослый жизненный опыт — все утрачено. Кто я без этих воспоминаний?

— Кристина…

— Постой. Правда, я все понимаю: память может не вернуться, это не конец света и все такое… И я выстрою свою жизнь заново, если все сложится так. Не стану впадать в отчаяние и рвать на голове волосы. Обещаю. — Я посылаю Владу ободряющую улыбку. — Но сначала приложу все усилия, чтобы этого в принципе избежать. Я только надеюсь, что ты мне в этом поможешь.

— Конечно, — кивает он. Наши взгляды больше не пересекаются. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Глава 12

Я просыпаюсь внезапно, как по щелчку. Мышцы гудят, кожа покрыта неприятной испариной, раскрыть тяжелые веки удается с трудом. Состояние такое, будто мне удалось поспать не больше двух — трех часов, за которые мое несчастное тело успели пропустить сквозь промышленный пресс, а затем прокрутили в центрифуге.

Шумно вздохнув, я сажусь на кровати и растираю лицо ладонями. Морок сна постепенно развеивается. Сквозь полузакрытые шторы в комнату проникает яркое солнце, и я тянусь к тумбочке за телефоном. Экран вспыхивает, демонстрируя растягивающуюся на бешеной скорости гармошку из бесконечных уведомлений. На часах десять утра. Я спала куда больше, чем думала.

Меня охватывает досадливое разочарование. Влад, конечно, уже на работе, и ежедневный совместный завтрак, ожидание которого теперь зарождалось во мне с ночи накануне, отменяется. Впервые за несколько недель.

И все потому, что мой организм ни с того ни сего решил проигнорировать будильник.

С кровати я встаю в явном раздражении, и следующие полчаса утренней рутины едва ли помогают моему посредственному настроению. К тому же я никак не могу вспомнить, о чем именно был мой последний сон, хотя странный, не то чтобы тяжелый или грустный осадок, вызванный его содержанием, никуда не исчезает.

После долгого контрастного душа мир становится более приятным местом. Замотав влажные волосы в полотенце и подхватив с кровати телефон, я спускаюсь вниз. Заслышав мои шаги, из гостиной прибегает Санни — с милыми мейн-куновскими трелями и подхалимским трением о ноги.

— Ты ведь уже завтракала, — замечаю я с напускным укором и выдающей мое истинное отношение к ситуации улыбкой. — Влад не мог тебя не покормить, хитрюга!

Восемь килограмм великолепной рыжей шерсти, безграничной наглости и неутомимого голода отвечают мне отточенно-невинным взглядом и хриплым мяуканьем.

— Эх ты! — Я наклонюсь, и Санни с охотой подставляет голову под мою ладонь для порции ласки. — Ты ведь больше просишь, чем ешь!

На этот раз Санни, похоже, вспоминает, что, согласно Конституции, имеет право хранить молчание. Без каких-либо звуков она устремляется на кухню, время от времени оборачиваясь, чтобы удостовериться в моем присутствии.

Как и всегда, она ведет меня прямо к мискам, где я уже совершенно привычно совершаю коварный обман и якобы щедро подсыпаю сухой корм, на деле едва ли пополняя ее запасы больше, чем на три гранулы. С громким чавканьем Санни принимается за еду, и я устремляюсь к кофеварке, но останавливаюсь, заметив на обеденном столе новый объект.

Влад оставил для меня цветы.

Мои губы расплываются в счастливой улыбке. Позабыв про завтрак, я подхожу к столу и осторожно дотрагиваюсь до цветов кончиками пальцев. Меня затапливает бесконтрольный восторг. А еще — нежность.

Пышный букет из полураспустившихся красных пионов возвышается в центре стола, внизу — прямоугольный лист белой бумаги с запиской.

«Для Спящей красавицы.

Если вид у цветов помятый — все вопросы к Санни».

У меня вырывается громкий смешок. Юмор Влада, саркастичный и язвительный, становится моим любимым.

Взявшись за телефон, я собираюсь написать ему и поблагодарить за цветы, когда в моей голове вдруг всплывает фрагмент из прошлого.

…Громкие разговоры студентов в коридоре. Гуляющий по лекционной аудитории сквозняк. Скрип прогнувшейся под моим весом парты. Хлопок ударившейся о раму оконной створки.

Я смеюсь, реагируя на шутку стоящего передо мной парня. Он улыбается. Его карие глаза искрятся весельем и симпатией.

Мы точно больше, чем друзья.

Наверное, еще не перешли на новый уровень, но скоро… Я надеюсь, что скоро мы станем парнем и девушкой.

Тем более сегодня, в моей день рождения, он подарил мне цветы. Самый роскошный букет, который мне когда-либо дарили.

Роскошные красные пионы.

В двадцать лет я нашла свои любимые цветы.

Потому что их мне подарил тот, в кого я безумно влюблена…

...Короткий и оттого лишь более ценный, фрагмент из забытого мной прошлого обрывается. Мышцы лба сводит спазмом до темноты перед глазами, тело немеет. Ухватившись за спинку наполовину выдвинутого стула, я медленно опускаюсь на сидение. Крепко зажмуриваюсь, а затем расслабляю веки, пытаюсь восстановить нормальное дыхание и… вспомнить что-нибудь еще. Что угодно.

Я жду. Минуту, две, три.

Мысленно гоняю туда-сюда вернувшийся ко мне эпизод жизни в надежде зацепиться за любую деталь, наткнуться на неизвестный триггер и вызвать обрушение лавины из воспоминаний. Ничего не происходит.

Все, что я знаю, — у парня из моего воспоминания карие, теплые глаза. Легкая, по-доброму игривая улыбка. Его присутствие не кажется давящим, заполняющим помещение до краев.

Он совсем не похож на Влада, но сказать, кем был незнакомец из моего воспоминания, я не могу. Черты его лица ускользают от меня, позволяя видеть только кусочки пазла, и упрямо не складываются в завершенную картину. Я помню связанные с ним эмоции, но и только.

Мой первый порыв — позвонить Владу. Сообщить ему о нежданном проблеске во тьме моей проклятой амнезии, расспросить о незнакомце, который наверняка ему известен. И я почти нажимаю на «вызов», но осекаюсь в последний момент.

Возвышающиеся в центре обеденного стола красные пионы бросаются в глаза предостережением, вынуждая усомниться в возможной реакции Влада. Я чувствую себя виноватой.

Он подарил мне цветы, а в ответ я вспомнила другого мужчину. Вновь пережила, пусть и отголоском, влюбленность, что испытывала к какому-то парню больше десяти лет назад. И ничего, совсем ничего не вспомнила про собственного мужа.

Сообщать ему об этом кажется неправильным. Прикусив нижнюю губу и нахмурив брови, я неуверенно откладываю телефон в сторону и киваю сама себе. Наверняка за одним воспоминанием последует второе — нейтральнее сегодняшнего. С моей стороны разумнее дождаться приема у доктора Питерсона, прежде чем давать Владу ложную надежду.

Приняв окончательное решение, я возвращаюсь к своей небогатой на разнообразие рутине. Завтракаю в компании дремлющей рядом Санни, копаюсь в Интернете, поглощая информацию обо всем на свете — от медицинских статей о лечений амнезии до сплетен в мире шоу-бизнеса.

Однако сегодня мои мысли то и дело сводятся к воспоминанию, сея во мне бесцельную маету, с которой ничего не поделать. Забросив чтение, я слоняюсь по дому, глажу Санни и борюсь с желанием позвонить Владу.

Мне ужасно не хватает дружеского плеча. Будь Глеб в сознании, я могла бы задать все волнующие вопросы ему и, возможно, попросить совета.

Тяжело вздохнув, я качаю головой и возвращаюсь на кухню. Беру телефон и набираю для Влада сообщение:

«Спасибо тебе за шикарные цветы! Это самый прекрасный букет на моей памяти. Если ты понимаешь, о чем XD»

Две блеклые галочки ставятся темно-синими за долю секунды. Влад набирает ответ.

«Рад, что тебе понравилось.

P.S. Значит, среди моих конкурентов за твое сердце — только мальчики-студенты? Это даже неспортивно»

Прочитав появившееся на экране сообщение, я смеюсь.

«Тогда соревнуйся с самим собой,— предлагаю я, поймав волну непривычной смелости во флирте. —Уверена, что это честнее и интереснее».

«Так определенно сложнее»

«Да? Расскажи, в чем тебе уже не превзойти самого себя. Мне интересно»

На этот раз мгновенного ответа не следует, хотя мое сообщение прочитано Владом сразу после отправки. В нетерпении я постукиваю ногой по полу, снова и снова обновляя приложение мессенджера, хотя отлично знаю, что с интернет-соединением нет никаких проблем.

«Я уговорил тебя выйти за меня замуж. Боюсь, ничего грандиознее мне уже не сделать»

Фыркнув, я не сдержанно закатываю глаза, продолжая улыбаться как безумная.

«Не льсти мне. Подозреваю, что уговаривать меня особо не требовалось»

Мое сообщение остается не прочитанным больше десяти минут. В ожидании я листаю ленты социальных сетей и борюсь с нарастающей потребностью все-таки рассказать Владу о сегодняшнем воспоминании.

Наконец, когда запас моей силы воли, кажется, исчерпан, я иду на небольшой компромисс с собственным разумом и набираю в мессенджере еще одно сообщение:

«Кстати, почему красные пионы? Это мои любимые цветы?»

Галочки окрашиваются синим через пару секунд. Похоже, Влад отрывается от работы, чтобы поддержать разговор с моей бездельничающей тушкой.

Хотелось бы мне сказать, что я испытываю только угрызения совести — но нет: мне совсем не по-взрослому приятно оттого, что Влад находит время на бессмысленную переписку со мной, даже будучи в офисе.

«Да. Сколько тебя знаю, ты всегда любила красные пионы. Все-таки не понравились?»

«Напротив, очень понравились,— отвечаю я, запрещая себе спрашивать, знает ли он, почему именно эти цветы стали для меня любимыми. Мое любопытство и без того излишне. —Просто интересно»

Вечером я встречаю вернувшегося из офиса Влада горячим ужином собственного приготовления и окончательно обосновавшимся на задворках грудной клетки чувством вины. Мой новоявленный секрет оказывается на удивление тяжелой ношей.

Накрывая на стол и расспрашивая Влада о случившихся за рабочий день событиях, рассказывая ему о смешных проказах Санни, что завороженно наблюдает за нами самыми голодными глазами на свете, пока мы ужинаем — мясная нарезка сводит нашу кошку с ума, — я ни на миг не забываю, о чем продолжаю упорно молчать. Маятник терзающего меня сомнения раскачивается между неумолимым желанием поделиться важными новостями с единственным близким человеком и не менее сильным страхом испортить сегодняшний вечер.

— Все хорошо? — спрашивает Влад.

Слабо вздрогнув, я отрываю взгляд от тарелки, содержимое которой неосознанно гипнотизировала в раздумьях, вероятно, подозрительно долго. Расположившийся напротив Влад смотрит на меня с напряжением, словно ему откуда-то известно, что у внезапно возникающих по моей вине пауз в нашей сегодняшней беседе есть весомая причина.

— Конечно, — заверяю я с легкой улыбкой на похолодевших губах. — Просто задумалась.

— О чем? — интересуется он серьезно и с доброжелательной вежливостью добавляет: — Если не секрет.

— Да… обо всем, наверное. — Я теряюсь. Неприятный вкус готовой к озвучиванию лжи вяжет язык. Мне совсем не хочется обманывать Влада, пусть и на короткий промежуток времени, но и поделиться с ним правдой я пока не готова. — В первую очередь, конечно, о своей амнезии, — рассказываю я безопасную частью собственных мыслей. — Как именно жить дальше, как все-таки что-нибудь вспомнить.

Влад тянется к стакану с водой и кивает, прежде чем сделать глоток. В первый раз за вечер осмелившись задержать взгляд на его лице, я начинаю замечать тревожно-отчетливые признаки сильной усталости: темные круги под покрасневшими глазами, проступившие между бровей и в уголках губ складки. Всего несколько дней назад он не казался столь измученным.

— А у тебя… — заговариваю я несмело, — все хорошо? Ты плохо спал сегодня?

На долю секунды Влад замирает со стаканом в руке. Он кажется озадаченным, если не сказать — ошарашенным. Однако уже один удар сердца спустя он уверенным жестом опускает стакан на стол и снова берется за приборы.

— Все отлично, — говорит он непринужденно. Его внимание неестественно пристальным образом сосредоточенно на разрезании мяса в тарелке. — Но работы много. Мы заканчиваем большой проект с партнерами, скоро станет легче. Что, кстати, напоминает мне… — отложив вилку и нож, Влад откидывается на спинку стула и останавливает взгляд на моем лице. — Через полторы недели по этому поводу состоится праздничный банкет. Я хотел бы пригласить тебя пойти вместе со мной.

— С радостью! — оживляюсь я в ответ на его предложение. — Жаль только, что я никого не узнаю… Или там не будет никого, с кем я знакома?

— Там будет человек, о котором ты когда-то писала статью, — сообщает Влад размеренным тоном. — Артем Муратов. — Повисает наполненная ожиданием пауза.

Выражение наблюдающих за мной серых глаз как будто становится еще пронзительнее. Я хмурюсь, мысленно повторяю прозвучавшее имя с десяток раз, однако не испытываю ни малейшего проблеска узнавания.

— Нет, — качаю я с сожалением головой. — Ничего. Понятия не имею, о ком ты говоришь.

Плечи Влада опускаются на выдохе. Уставившись на букет в центре стола, он поясняет:

— Восемь лет назад с его старшей сестрой случилась беда. Ты была в числе тех, кто писал об этом правду.

Меня вдруг посещает догадка.

— Я в больнице читала свои старые статьи… Этот тот случай, где девушку изнасиловали патрульные, а дело замял начальник ОВД?

Влад отрывисто кивает.

— Да.

— Ох. Тогда ведь ничего не вышло, — замечаю я тихо. — У меня в статье написано, что дело так и не завели.

— Дело завели пару лет назад, — произносит Влад к моему удивлению и горькому облегчению. — Артем все-таки отомстил.

— Отомстил? — не понимаю я. — Скорее добился правосудия.

— Не уверен, что это правосудие. — Губы Влада сжимаются в тонкую линию, пока он выдерживает паузу, словно не знает, стоит ли рассказывать мне больше. — Если бы не Артем, никакого расследования никогда бы не было. Но в итоге этих мразей все равно прикрыли по другим преступлениям. Куда менее тяжелым.

— Классика жанра, — отвечаю с печальной усмешкой.

Нос щиплет от закипающих внутри меня злых слез. Может быть, воспоминаний о работе над этим делом не осталось, но я читала текст своей статьи всего несколько недель назад и детали той трагедии возникают в моей голове без труда.

— Кристина, — обращается ко мне Влад снова. — Важная деталь: девушка Артема… Даша — дочь того самого начальника ОВД.

Мой рот непроизвольно распахивается в изумлении.

— Что? — поражаюсь я вслух. — Но как?

Влад совершенно равнодушно пожимает плечами.

— Я не вникал. Но сюда из России Артем вернулся уже вместе с ней. На банкет они наверняка придут вдвоем, так что тебе полезно быть в курсе, кто есть кто.

Глава 13

С момента моего пробуждения в клинике время всегда тянулось медленно, как в детстве, когда ожидание любого значимого события было бесконечным, однако оставшиеся до банкета дни пролетают с удивительной быстротой. Отныне не мучаясь от скуки и одиночества, я почти готова назвать свою жизнь разнообразной. Вряд ли насыщенной и яркой, но… полной.

Не вызывающие энтузиазма приемы у доктора Питерсона и сеансы с психологом больше не воспринимаются мной как важные события, разделяющие неделю на до и после, и превращаются в рутинные дела, о которых я вспоминаю лишь накануне. Прожитые дни теперь измеряются в других вехах: завтраках и ужинах с Владом, наших разговорах и вылазках в город или к океану, играми с Санни и прочитанными в послеобеденные часы книгами.

Сложно сказать, насколько я попросту примирилась с настоящим положением дел, а насколько подсознательно влилась в забытую после аварии жизнь и потому не испытывала тяги к кардинальным переменам. Одно я готова сказать точно: мне… нравится наша с Владом реальность.

Нравится пить с ним кофе по утрам на залитой солнечным светом кухне. Нравится дремать на диване в гостиной в обнимку с Санни в пасмурную погоду. Нравится, сидя на этом же диване, смотреть с Владом фильмы и сериалы по вечерам и много позднее, в полусне, вместе с ним уносить с журнального столика пустые коробки из-под еды и загружать посудомойку.

Мне нравится, как Влад знает меня. В неважных, на первый взгляд, мелочах. В основополагающих принципах, что не изменились за забытые мной годы. В воспоминаниях, которых у меня сейчас нет.

Рядом с ним, внутри нашего дома я не чувствую себя потерянной и одинокой. И мне все проще поверить, что даже при амнезии ощущение семьи никуда не исчезает.

Вот и сейчас, собираясь на сегодняшний банкет, наравне с волнением перед нашим первым публичным появлением в качестве пары, я кроме того испытываю необъяснимую внутреннюю уверенность. Будто несмотря на отсутствие воспоминаний о подобных мероприятиях, все равно знаю, что это, как говорят здесь, «not my first rodeo». Какая-то часть меня помнит, что переживать на самом деле не о чем.

Впрочем, у меня есть и более существенный повод как для беспокойства, так и нетерпения. И… надежды.

Как бы ни старалась, эти полторы недели я провела словно на иголках, потому что не могла дождаться встречи с Артемом Муратовым — еще одним человеком из моего прошлого, еще одним забытым лицом, столкновение с которым может оказаться для моей памяти катализатором. Вдруг именно он совершенно случайно скажет что-нибудь важное для меня, даст моему мозгу необходимую подсказку, крошечный кусочек прошлого — каким были подаренные Владом красные пионы.

Доктор Питерсон говорит, что за одним воспоминанием последуют другие, однако не стоит ждать одинаковых паттернов и накручивать себя, завышая собственные ожидания. И я рада бы расслабиться, не относиться к знакомым людям как ключам к заблокированным хранилищам моей памяти, но словно не в силах избавиться от охватившей меня идеи-фикс.

Я хочу вернуть свою жизнь. Хочу знать, какими были наши с Владом отношения до аварии. Хочу снова быть женой. Хочу иметь весь тот профессиональный опыт, чей отголосок улавливаю в текстах своих статей.

Потому что насколько бы комфортным не было мое существование сейчас, оно именно этим и остается — существованием. Моя жизнь на паузе. Моя карьера, мой брак.

Размышлять о последнем, не испытывая фрустрации, не получается с нашего с Владом «настоящего свидания». Мне думалось, что прогресс в наших отношениях будет стремительнее, результативнее. Что, помимо открытого дружелюбия, Влад наконец позволит себе больше и заодно подтолкнет меня, мое сознание, мою память в нужном направлении, однако он, сделав один шаг навстречу, затем вновь отступил, сохраняя дистанцию. Оставляя меня в смятении.

Может быть, поэтому сегодня я особенно стараюсь выглядеть лучше обычного. Надеюсь произвести впечатление. Чуточку… спровоцировать?

Отражение в зеркале кажется многообещающим. Длинное черное платье подчеркивает фигуру, обличая лучшие изгибы, и усиливает контраст между моими нетипично бледной для здешнего солнца кожей и рыжими волосами, добавляет сияния макияжу: идеальный тон с каплей румян, тонкие стрелки и алая помада. Справа на полу ждут своего часа босоножки на шпильке и, вероятно, парочка будущих мозолей — не представляю, как часто я носила подобную обувь в недавнем прошлом, но в студенческие годы мои ноги редко бывали в чем-то, кроме удобных кроссовок и кед. Остается верить, что каблуки нашлись в моем гардеробе не просто так.

Прежде чем отойти от зеркала, я еще раз осматриваю свое отражение, с сомнением и восторгом в равной степени. Непривычный для меня образ кажется почти экстравагантным, хотя я знаю: это лишь оттого, что сегодняшним вечером существовать в нем именно мне, а не любой другой девушке.

Я довольна своим обликом, но не могу полностью преодолеть порожденное личностью студентки-первокурсницы смущение. Как быть взрослой, уверенной женщиной, мне неизвестно.

Может быть, вопреки имеющимся в моем шкафу нарядам, я даже до аварии таковой не была?

Вздохнув, я нервно поправляю волнистые благодаря часу мучений с утюжком волосы и, заправив за уши лезущие в глаза пряди, вспоминаю об еще одной важной детали. Мне определенно нужны украшения.

Содержимое возвышающейся на туалетном столике шкатулки оказывается куда богаче, чем я могла бы представить. Кроме трех пар золотых сережек, оставшихся мне от мамы, и нескольких серебряных колец, внутри три забитых до предела слота с переливающимися на свету украшениями. Нетрудно догадаться, что большинство из них — если не все, — подарки Влада. На скромные доходы журналистки независимого издания подобной роскошью не разживешься точно.

Набравшись смелости, я протягиваю руку к простым с виду серьгам из золота, с английской застежкой и крупным прозрачным камнем спереди — фианит? бриллиант? Не имею ни малейшего понятия, можно ли вообще заметить между ними разницу без специального оборудования.

Я перевожу взгляд на лоток с кольцами и замираю, едва продев в мочку уха вторую сережку. В моей голове впервые возникает крайне очевидный вопрос, который, несомненно, сегодня может возникнуть и у гостей. Я внимательно просматриваю ряды колец снова, однако не нахожу ничего подходящего.

Захлопнув крышку шкатулки — с Санни ничего нельзя оставлять в открытом доступе, — я торопливо выхожу из комнаты и несколько шагов спустя стучу в соседнюю дверь.

— Входи! — Голос Влада звучит совсем тихо.

Дернув на себя дверь, я понимаю, почему: в самой спальне его нет.

— Крис, — зовет он.

Я резко оборачиваюсь и застываю с наверняка распахнутыми в удивлении глазами. Влад встречает меня на пороге ванной. С полотенцем на обнаженных плечах и темно-синими боксерами на бедрах.

Не уверена, что имею право пялиться, пусть мы и в законном браке, но мой взгляд живет собственной жизнью, запечатлевая все: влажные и взъерошенные волосы на голове, кудрявую поросль на мускулистой груди, косые мышцы живота, уходящие под резинку боксеров, мощные, прокаченные бедра и икры. Мужская красота Влада ударяет меня поддых, на пару секунд вовсе лишая дара речи и обычно выдающихся когнитивных способностей.

— Эм… — Я с трудом отрываюсь от созерцания его чрезмерно привлекательной фигуры и лепечу, обращаясь скорее к стене за его спиной, чем к нему: — Я… хотела спросить…

— Да? — В его тоне мне слышится улыбка.

— Про кольца. — Я смело встречаюсь взглядом с еще смеющейся дымчатой синевой его глаз. — У нас есть обручальные кольца?

— Кольца? — переспрашивает он растерянно, однако еще прежде, чем мне удается утвердительно кивнуть в ответ, его облик обретает привычную собранность. — Конечно. Почему ты спрашиваешь? — интересуется он.

— Я просто подумала, что будет странно, если мы появимся на банкете без колец. Мы ведь женаты. — Я хмурюсь, пытаясь понять, отчего никто из нас не поднял эту тему раньше. — Ты… не носил кольцо?

Стащив полотенце с плеча, Влад вытирает набежавшие с кончиков волос капли воды на груди и лице. Мои глаза, будто привязанные, путешествуют следом за движениями его рук и стремятся спуститься еще ниже, ведомые обжигающим внутренности любопытством.

Во рту становится сухо. Я велю себе сосредоточиться на разговоре и смотреть Владу строго в лицо.

— Не хотел на тебя давить, — сообщает он и явно не торопится с объяснениями. Развернувшись, он идет к распахнутому шкафу и принимается непринужденно одеваться.

Кажется, мое присутствие не вызывает у него смущения. Чего не скажешь обо мне — и мои пылающие щеки тому красноречивое подтверждение.

— Давить? — бормочу я отстраненно.

Мое внимание целиком и полностью сосредоточенно на ладной мужской фигуре: перекатывающихся при движении мышцах, широких плечах и мощной спине, обтянутых боксерами ягодицах — я такие видела только в фильмах про супергероев! — и притворяться, что видеть Влада в одном белье мне не в новинку, не так уж просто. На мою беду — или счастье, раз уж мы в законном браке, — он слишком привлекателен.

Натянув рубашку, Влад оборачивается ко мне. Длинные пальцы ловко и быстро застегивают пуговицы на планке.

— Да, — говорит он и будто неохотно вдается в подробности: — Подумал, что тыкать тебе в лицо кольцом каждый день, пока ты едва пришла в себя, наверное, не очень хорошая идея. Мне казалось, будет лучше, если мы познакомимся заново, отодвинув наш брак на второй план.

— Хм… — тяну я под его ожидающим взглядом.

Слова Влада имеют смысл. Чем больше я размышляю о том, как происходило наше сближение после моей выписки из больницы, тем отчетливее становится понимание, что иногда мне было легче не думать о том, что мы уже женаты. Иногда у меня получалось представить, что мы только что встретились и начинаем отношения в первый раз, — и пронизывающее мое тело с головы до ног напряжение чуть слабело, позволяя мне дышать в полную силу.

— Ты хотела бы, чтобы я носил кольцо? — предполагает Влад, когда я не произношу ни одной реплики за последние пару минут.

С моих губ слетает полувздох-полусмешок. Вызванная как непосредственно предметом нашего разговора, так и внешним видом Влада неловкость заставляет меня нервничать.

— Я подумала, нам обоим стоит надеть наши кольца, — лепечу я с неприкрытой поспешностью. — Хотя бы сегодня. Чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

Брови на его лице приподнимаются в удивлении.

— Ты хочешь носить кольцо?

— Ну да. — Я тушуюсь под пристальным взглядом серых глаз и пожимаю плечами: — Почему нет?

— Действительно, — говорит он, но будто самому себе. Молча застегивает пояс брюк и подходит к тумбочке у кровати.

Я наблюдаю за ним, но не решаюсь приблизиться без приглашения. Нетрудно догадаться, что сейчас он ищет наши обручальные кольца.

С негромким шелестом верхний ящик тумбочки выкатывается вперед и закрывается пару секунд спустя. Я успеваю заметить проблеск темно-красного цвета в правой руке Влада, прежде чем он сокращает разделяющую нас дистанцию в несколько быстрых шагов.

В его руке — кожаный футляр.

— Вот, — произносит Влад хрипло и раскрывает его передо мной.

Внутри — три кольца. Два одинаково гладких ободка из платины, но разных размеров, и еще один — с огромным изумрудом по середине в обрамлении бриллиантов (достаточно было увидеть футляр, чтобы даже не думать о фианитах). Заливающий комнату солнечный свет отражается от всех камней сразу, ослепляя и завораживая в равной степени.

Не зная, что сказать, я тянусь к кольцу большего размера и подхватываю его дрожащими пальцами.

— Крис, ты в нем утонешь. — Влад пытается шутить, но срывающийся голос выдает его волнение.

— Я знаю, что это твое. — Мы встречаемся взглядами. В серых глазах напротив — шторм. Вздохнув, я киваю на его правую ладонь. — Давай сюда.

Влад отмирает не сразу. Наконец, он вытягивает передо мной руку. И я вдруг осознаю сакральность момента.

Судорожно вздохнув, я несмело беру ладонь Влада в свою, опасаясь, что иначе промахнусь мимо его безымянного пальца. Меня потряхивает от волнения с такой силой, словно я переживаю этот ритуал впервые. Впрочем, так оно и есть.

Выдохнув, я решаюсь и осторожно надеваю на палец Влада кольцо.

— Вот так… — шепчу я зачем-то.

У меня кружится голова и подкашиваются ноги. Сердце стучит в груди, как бешеное. Я смотрю на Влада сквозь заволакивающую зрение пелену, но, кажется, глаза меня не обманывают и он взволнован ничуть не меньше.

Прикосновение его руки к моей заставляет меня перевести взгляд вниз. Завороженная, я слежу за тем, как уверенно и не спеша Влад надевает на мой палец сначала помолвочное, а затем — обручальное кольцо.

Мои чувства не поддаются анализу. Я едва могу дышать — до того я ошеломлена и зачарована особенной исключительностью случившегося.

Не разрывая зрительного контакта, Влад подносит мою безвольную ладонь к губам и целует — чуть выше колец. Его глаза полны эмоций.

— Готово, жена, — шепчет он.

Глава 14

На протяжении всего вечера взгляд Влада следует за мной восхищенным спутником, будоража и волнуя до жара в крови. Случившийся сегодня обмен обручальными кольцами для нас — еще один шаг навстречу друг другу, очередной этап сближения, после которого должно произойти что-то… более интимное. Мне кажется, Влад думает о том же и лишь потому наконец позволяет откровенной жажде отражаться в глубине серых глаз.

Сейчас он о чем-то разговаривает с двумя мужчинами примерно нашего возраста — гостями сегодняшнего банкета, но даже в присутствии посторонних людей вызванная нашей близостью взволнованность никуда не исчезает. Лишь краем уха я улавливаю звуки знакомых английских слов перемежающихся с неизвестными моему мозгу ни в русском, ни тем более в английском языке техническими терминами, погруженная в собственные ощущения и переживания.

Шагнув за порог дома, мы замерли на грани. Что-то должно произойти. И скоро.

Горячая ладонь Влада уверенно лежит на моей пояснице, его бок прижат к моему боку, и быстрые импульсы его сердца едва уловимо ударяются о мое плечо, и, несмотря на циркулирующий по банкетному залу прохладный кондиционированный воздух, мне душно и хочется залпом выпить стакан ледяной воды, а затем угодить под поток горного водопада — только бы прийти в себя и вернуть себя здравомыслие. Кожа — как покрытая тканью платья, так и обнаженная, — пылает, будто исходящее от моего мужа тепло достигает нечеловечески высокой температуры.

Когда Влад завершает общение со своими собеседниками, и те кивают мне на прощание с вежливыми улыбками на губах, я отвечаю им тем же. За минувший с момента нашего появления на приеме, подобного рода взаимодействий с гостями произошло уже несколько. К счастью, пока амнезия ничуть мне не мешает: никого из присутствующих я не знала и раньше.

Артем Муратов, встреча с которым может послужить необходимым толчком для моей памяти в нужном направлении, должен быть неподалеку, но ни я, ни Влад его еще не заметили. Былое нетерпение, испытываемое мной до сегодняшнего дня, сейчас обитает где-то на краю сознания, оттесненное более захватывающими эмоциями.

Как и прежде, мне важно встретиться с Артемом — или любым другим человеком из жизни до аварии, — однако большую часть сегодняшнего вечера фокус моих мыслей то и дело возвращается к событию двухчасовой давности. Отмахнуться от искрящего напряжения и тяги, что вибрируют между мной и Владом сильнее и ярче от минуты к минуте, невозможно. И не хочется.

— Не устала? — спрашивает он, оборачиваясь и вновь обрушивая на меня томительную тяжесть собственного взгляда.

— Нет, — я с улыбкой качаю головой и прикусываю губу, когда кончиками пальцев свободной руки Влад дотрагивается до моего лица в области виска, прокручивает завиток и затем заправляет тот мне за ухо с пронзительной нежностью, что легко угадывается и в самом жесте и в выражении глаз.

По телу пробегает приятная дрожь смущения и предвкушения. Я кладу ладонь Владу на грудь, не сумев удержаться от дополнительного физического контакта. Подозреваю, что сегодня мы оба коснулись друг друга больше раз, чем за все прошедшие с аварии дни.

— Влад. — За моей спиной раздается очередной незнакомый голос. Мужской, уверенный и серьезный.

Я поспешно разворачиваюсь, готовая приветствовать кого бы то ни было из коллег и партнеров Влада и сталкиваюсь лицом к лицу с Артемом Муратовым. И его спутницей — Дашей Шутиной, что отвечает на мой чрезмерно долгий взгляд скромной, чуть зажатой улыбкой.

На четко очерченном лице Артема проступает узнавание.

— Кристина Юрьевна. — Он делает едва заметный кивок головой.

Я же не сразу одолеваю вызванный растерянностью ступор: мне непонятно, стоит ли просто поздороваться или, может быть, сразу сообщить об амнезии во избежание дальнейших недоразумений?

Только теперь мне приходит в голову, что я зря не уточнила у Влада, насколько тесно они общаются с Муратовым и известно ли последнему о моем нынешнем состоянии. Наверное, я безосновательно решила, что Артем и вовсе не узнает меня — одну из многочисленных журналистов, — столько лет спустя.

— Добрый вечер, — говорю я наконец.

— Артем. — Влад встает за моей спиной и обнимает меня за плечи. — Даша. Рад вас видеть.

— Здравствуйте. — Даша кивает нам обоим.

Я ловлю себя на мысли, что мы можем с ней подружиться, ведь разница в возрасте между нами совсем невелика… пока с ударяющим под дых разочарованием не вспоминаю, что мне давно не двадцать лет. Как бы ни обманывал меня мой поврежденный в аварии мозг, я старше Даши на целое десятилетие. Вряд ли у нас найдется много общего.

Я бросаю повторный взгляд на Артема. Во мне еще теплится надежда на то, что его появление чем-то поможет моей амнезии. Однако, как и в самую первую секунду, так и сейчас, ничего в нем не отзывается во мне мелодией узнавания. Ни щелчка в голове, ни вспышки воспоминаний.

— Никогда бы не подумал, что встречу вас вот так, — говорит Артем, наверняка правильно интерпретировав мое настойчивое внимание.

— Вряд ли я вообще могла себе представить, что буду жить в Штатах, — признаюсь я искренне и следом неловко шучу: — В этом я почти не сомневаюсь, даже ничего не помня.

— Могу тебя заверить, — произносит Влад сухим и не терпящим возражения тоном, — что так и было.

У Артема вырывается короткий смешок. На губах Даши появляется стеснительная улыбка.

Я выдыхаю. Поддерживать разговор с людьми, которых не помнишь, не так уж и сложно.

— Я тоже не помогла представить, что буду жить здесь. — Голос Даши полон сочувствия и понимания. — До сих пор иногда не верится.

— Мне тоже. — Я согласно киваю. На душе становится легче от одного только факта разговора с человеком, разделяющим схожие с моими чувства. — Жизнь с чистого листа. Ты где-то учишься сейчас?

— Да. — Ее лицо озаряется радостью — еще совсем свежей, не успевшей утратить своей силы и новизны. — Я поступила в мед в этом году.

Между нами быстро завязывается полноценная беседа: о местной системе образования, об интересах Даши в медицине — я узнаю, что она планирует стать психиатром, — о трудностях адаптации в новой стране, о моей амнезии и даже о Санни, по которой я уже успела соскучиться и о чьих смешных выходках всегда хочется рассказать другим любителям котов.

Влад и Муратов говорят мало. В основном — друг с другом и о бизнесе. Я быстро замечаю, с какой внимательностью и заботой к Даше относится Артем, как он то и дело отвлекается от обсуждения закрытого проекта, чтобы удостовериться в том, что его девушке комфортно.

Чем дольше я наблюдаю за ними, тем сильнее мне хочется узнать их историю любви.

Увы, вскоре Даша и Артем принимаются с нами прощаться. Мне, соскучившейся по общению с людьми и тем более — людьми интересными и приятными, — совсем не хочется с ними расставаться.

— …Была рада с вами… тобой, — поправляется Даша и улыбается вопреки собственному стеснению, которое еще чувствуется в ее манере поведения, хотя и куда слабее, чем полчаса назад, — познакомиться. Мы бы остались, но у меня ужасно сложный тест завтра, нужно повторить материал и выспаться. Я предлагала Артему пойти без меня…

— Вот еще, — откликается тот незамедлительно. Нахмурив брови, он, похоже, сердится больше для вида, чем на самом деле. И так оно и есть: уже миг спустя его взгляд разительно меняется. На Дашу он смотрит с ласковым подначиванием в лукаво прищуренных глазах: — Не хочу никуда ходить без моей невесты.

— Невесты? — повторяю я за ним следом не без изумления и, опомнившись, спешу извиниться за свою бесцеремонность: — Простите, ребят. Влад не говорил, что вы помолвлены, вот я и удивилась.

В ответ Артем самодовольно хмыкает и поясняет:

— А Влад и не был в курсе. Мы особо не афишировали. Из приглашений на свадьбу и так все узнают.

На последней фразе Даша, не таясь, награждает его тычком в бок. Я смеюсь и, обернувшись, убеждаюсь, что и Влад тоже улыбается.

— В общем, теперь вы заранее знаете, что приглашены на свадьбу, — подводит итог Даша. Покрасневшие щеки выдают ее усилившееся смущение. — Тема как всегда не церемонится.

— Мы обязательно придем, — отвечаю я тепло. Объятия Влада как будто становятся чуть сильнее, моего виска на секунду касаются теплые губы. — Поздравляю, ребят.

— Поздравляем, — повторяет Влад позади меня.

Пара будущих молодоженов отвечает нам благодарными улыбками. Мы уже готовы разойтись, однако Артем вдруг заговаривает снова.

— Кристина, прежде чем мы откланяемся…

— Да?

— Я хочу поблагодарить, — сообщает он серьезным тоном. — За вашу помощь в прошлом.

— Да ведь не за что, — замечаю я со здравым скепсисом в голосе. — Я делала то, что должна. К тому же, огласка не помогла, насколько мне известно.

— Огласка — может быть, — соглашается Артем, коротким кивком принимая мой аргумент. — Но неравнодушие помогло. Мне, Тане — это моя средняя сестра. Просто знать, что честные журналисты еще существуют, что есть люди, которым справедливость важнее личного комфорта и денег — это помогло, Кристина. — Его последние слова полны железобетонной убежденности, спорить с которой определенно нет смысла.

Растерявшись, я скашиваю взгляд в сторону, туда, где стоит Даша. Обсуждать преступления ее отца, пусть и вот так, эвфемизмами, кажется поступком бесцеремонным и жестоким. Конечно, сделанный ею выбор очевиден. Но раны… раны наверняка свежи. Два года — небольшой срок, когда дело касается разочарования в самых близких людях.

— Я тоже считаю, что не молчать — очень важно, — говорит она, верно истолковав мой сомневающийся взгляд. — И благодарна, что в то ужасное время Артем не потерял веру в людей.

Их слова трогают едва ли не до слез. Наверное, все потому, что сейчас мне как никогда важно знать, что забытые десять лет были прожиты не зря и не бесплодно. Часто заморгав, я отвечаю Даше и Артему смущенным бормотанием:

— Это ведь моя работа. Мой долг. Я… не могу по-другому.

Когда через несколько минут мы остаемся одни, Влад мягко разворачивает меня за плечи к себе лицом. Наши взгляды сталкиваются, огонь в глубине черных, чуть расширенных зрачков, окаймленных серо-дымчатой радужкой, опаляет кожу. Я облизываю пересохшие губы и сглатываю, когда на лице Влада на короткий миг отражается вся полнота желания.

— Ты потрясающая, — говорит он вдруг что-то совсем неожиданное. — Я восхищаюсь тобой, ты знаешь?

— Может быть, и знаю, — отшучиваюсь я, не зная, как принять столь яркий и прямой комплимент. — Только не помню.

— Вспомнишь, — обещает он, скользнув кончиками пальцем по контуру моего лица и заправив за ухо выбившуюся прядь волос. Меня обдает волной жара такой силы, что я едва осознаю, что губы Влада еще двигаются: — А если нет, то я расскажу все, что знаю. Обещаю.

_______________

История Артема и Даши — "Сопутствующий ущерб": https:// /shrt/hDPu

Глава 15

Он знает, что теряет контроль. С каждой посланной Крис улыбкой — для него, с каждым ее взглядом и прикосновением он капля за каплей забывает о самом важном и погружается в мечту.

Между ними искрит весь вечер, и он… одурманен. Отказаться от этой внезапной перемены в их отношениях — выше его сил.

Обнимая Крис на виду у всех, Влад не может и на секунду прекратить их физический контакт, не может не смотреть на нее и не представлять, как легко ее прекрасное вечернее платье под властью его рук упадет вниз мягким облаком. Голову ведет от одной только мысли.

Ее запах — сладковатый и неуловимо многогранный, — сводит его с ума. Дома, где теперь, кажется, нет ни одного квадратного метра, не отмеченного ее присутствием. Здесь, в непосредственной близости к ней, когда Влад, в очередной раз не сдержавшись, наклоняется к изящной, едва тронутой загаром шее и делает глубокий вдох, а затем — прижимается губами к нежной коже за мочкой уха.

Он хочет ее до безумия. До темноты в глазах и онемения в теле. Чего ему стоит не схватить Крис в охапку и утащить в ближайшее помещение с закрывающейся на ключ дверью, не выразить словами.

Он сходит с ума. И ничего не может с этим поделать.

Ее безымянный палец украшен выбранными им, Владом, кольцами. В ее обычно серьезных, слишком внимательных глазах, сегодня так часто сосредоточенных на нем, — предвкушение и восторг. Желание.

Он не знает, как выдерживать этот ее взгляд, но и отвести собственного не в силах. Он смотрит, и смотрит, и смотрит. И забывает, почему этого делать нельзя.

— …Поехали домой? — предлагает она, когда Владу кажется, что сегодняшняя пытка иллюзией не закончится никогда.

На ее ярко-красных губах — еще один успешный удар по его когда-то безупречной броне самоконтроля, — гуляет легкая, чуть усталая улыбка. Голубые миндалевидной формы глаза блестят надеждой и лихорадкой предвкушения. Облаченное в облегающее черное платье тело, совершенное в каждом своем изгибе, соприкасается с его почти целиком. Пальцы одной руки переплетены с его пальцами, тогда как другая медленно, с несмелой осторожностью ложится Владу на грудь, рядом с сердцем.

— Да, — отвечает он хрипло, — поехали.

Конечно, в тесном салоне автомобиля напряжение между ними лишь обостряется. Воздух, успешно охлаждаемый кондиционером, опаляет легкие. Кожа пылает. Взгляды Крис теперь откровенны и полны приглашения, и Влад едва следит за дорогой.

На протяжении всей поездки никто из них не решается нарушить звенящую тишину. Каждый вздох и шорох бьет по нервным окончаниям. Стук собственного сердца оглушает.

Когда Влад останавливает машину перед домом, Кристина шумно выдыхает и неожиданно быстро выскальзывает из салона на улицу. До крыльца нужно сделать всего несколько шагов, и Влад нагоняет ее прямо на пороге, а после сам открывает дверь под громкое мяуканье Санни с противоположной стороны.

Крис заходит в дом первой и, посмеиваясь, сразу же наклоняется к вьющемуся под ногами шару рыжей шерсти.

— Ты моя хорошая, — умиляется она, почесывая соскучившуюся Санни сразу и за ухом, и под подбородком, продолжая сыпать ласковыми прозвищами: — Маленькая моя булочка.

Замерев, Влад лишь молчаливо наблюдает за представившейся картиной. Отделаться от ощущения, что все это происходит не с ним и не по-настоящему, не получается. Ему хорошо известно, что это — не навсегда.

— Хочу пить. — Внезапное заявление Крис возвращает его в реальность.

Их взгляды встречаются, в ее снова отражаются все те же ожидание и вопросительное приглашение. Из последних сил Влад первым разрывает зрительный контакт и принимается разуваться. Рядом на паркет падают сброшенные в два движения туфли и раздается тихий разочарованный вздох. Кристина уходит.

Не выдержав, Влад следует за ней.

На кухне его снова встречает картина, в чью правдивость почти не верится. В то, как свободно и по-хозяйки Крис ориентируется среди шкафчиков и их многочисленного содержимого, как совершенно по-домашнему она открывает холодильник просто в поисках чего-нибудь вкусного и разочарованно захлопывает дверку.

Ему не верится, что она на самом деле здесь. И не в качестве гостьи.

Заметив его появление, она резко оборачивается и опускает полупустой стакан на стол. Красивое, сияющее весь вечер счастьем лицо теперь имеет мрачный и расстроенный вид.

— Крис, — зовет Влад тихо и делает еще один шаг вперед, хоть и знает, что не должен, но и снова быть виновником ее разочарования он просто не может.

Небольшое расстояние между ними сокращается до ничтожно малого. Теперь их тела почти соприкасаются — и это «почти» само по себе служит Владу очередной пыткой. Воздух снова раскаляется жаром напряжения, разумные мысли вязнут в духоте и густом мареве желания, одолеть которое попросту невозможно. Уж точно не сейчас, когда в распахнутом и уже затуманенном взгляде напротив — вопрос и вызов в равной степени.

Кристина смотрит на него безотрывно и хаотично: от потемневших глаз к губам и обратно за пару секунд. Во всем ее облике столько взволнованного желания, что не поддаться ему Влад не в состоянии. Охотно падая в омут, он делает резкий вдох и наклоняется вперед.

Его губы обрушиваются на ее в одно быстрое движение. В каждом его прикосновении — уверенность и отчаяние, переплетающиеся в сложный клубок внутренних противоречий, но есть и то, в чем сомневаться не выходит: он слишком долго об этом мечтал. Данные самому себе обещания — как недавние, так и старые, покрывшиеся за ненадобностью пылью, — рушатся прямо здесь и сейчас.

Кристина поддается вперед с неожиданной для него готовностью и, приоткрыв рот, отвечает на поцелуй. Ее прохладные ладони скользят по его рукам вверх — от запястий к плечам, а затем вдоль шеи к затылку, — и скоро тонкие пальцы зарываются в густые, чуть вьющиеся волосы. Словно стремясь уничтожить последние миллиметры свободного пространства между их лицами, она тянет Влада к себе, вниз.

С глухим полустоном, полурыком он почти впечатывает ее тело в свое, не прекращая поцелуя. Задыхаясь и дурея от яркости ощущений, от самого осознания, что все это происходит наяву.

Ему до сих пор не верится, что его руки по-настоящему держат Крис в объятьях. Что его губы снова и снова накрывают ее, что их языки соприкасаются так откровенно, что в голове не остается ничего, кроме шума: бурление яростно несущейся по венам крови и заполошный стук ошалевшего от мощности чувств и эмоций сердца сливаются в оглушительный унисон.

Сумев прекратить поцелуй на пару секунд, в лихорадочной спешке Влад подхватывает Крис за бедра и усаживает на ближайшую кухонную тумбу. Что-то со звоном падает на пол, но ни ему, ни ей нет до наверняка разбившейся посуды дела. Их взгляды прикованы друг к другу, как заколдованные, их руки сами находят друг друга, их вдохи и выдохи — короткие и быстрые, — совпадают от и до.

— Влад… — шепчет Крис, вырывая его из внезапного ступора, и незапланированная пауза протяженностью в несколько секунд прекращается.

Он целует ее снова — с еще большей горячностью и откровенностью.

Несдержанно и запальчиво. Как мальчишка, сраженный первой любовью.

Искусно и размеренно. Как опытный и знающий свое дело соблазнитель.

С жадной бесстыдностью и бесконтрольной страстью. Как потерявший разум взрослый мужчина.

Зарывшись лицом в изгиб ее шеи, он шумно втягивает в легкие любимый запах, теряя последние крохи здравомыслия и забывая обо всем, кроме Крис. Ее кожа под его губами кажется сказочно нежной и раскаленной до предела. Ее тело, еще спрятанное за тонкой черной тканью, мелко дрожит. Ее руки хватаются за его шею и плечи в мольбе и требовании одновременно.

Вопреки болезненно сильным порывам схватить Крис в охапку и, затащив в спальню, накрыть ее собой как можно быстрее, даже сквозь полный блэкаут в сознании Влад еще помнит, что не имеет права все испортить. Раз за разом он исследует доступные прикосновению обнаженные участки ее тела, не заходя за установленные кроем платья границы.

По ее разгоряченной коже, безжалостно терзая нервные окончания, скользят подушечки его пальцев, а затем — губы и язык, оставляя после себя влажные следы и вырывая из Крис едва слышные всхлипы и стоны. С каждой секундой ее возбуждение становится только сильнее и безбашеннее, и Влад больше не способен ждать. И, кажется, она тоже.

Опустившись на колени, он обхватывает ее бедра ладонями и вскидывает голову. Их взгляды пересекаются. Крис отрывисто кивает, и один удар сердца спустя подол ее платья начинает собираться вверх.

С зачарованной сосредоточенностью Влад наблюдает за тем, как черная ткань, скатываясь, обнажает изящные ноги, как его пальцы путешествуют по шелковистой коже — от икр к коленям, а после — бедрам. И его дыхание сбивается, становясь еще более поверхностным и редким.

Крис тихонько стонет, когда его руки останавливаются на середине ее бедер. Влад медленно выпрямляется и, не узнавая собственного голоса, хрипит:

— Приподнимись.

Ни на миг не сводя с него взгляда, Крис коротко кивает и поддается вперед. Вцепившиеся в его плечи пальцы сжимаются крепче, снова сближая их тела. На этот раз она целует его и он подчиняется, не забывая, однако, о своей прежней задаче.

Наконец, бесконечно длинный подол собирается неаккуратной гармошкой в области ее живота. Подушечками пальцев Влад, как во сне, проходится по кромке черного белья и выжидающе замирает, позволяя Крис передумать и отступить.

— Нам… — произносит он сипло, когда на секунду его мозг снова возвращает себе способность мыслить трезво. — Нам лучше… остановиться.

— Что? — выдыхает Крис. В глубине ее глаз — уязвимость, в ее голосе — непонимание на грани обиды. — Зачем?

Пытаясь не терять разум, Влад трясет головой.

— Ты не помнишь, — говорит он глухо. — Не знаешь…

— Нет, — Крис не позволяет ему закончить и, ухватившись за лацканы его рубашки, впечатывает Влада в себя с удивительной решимостью и силой и оплетает его талию ногами. — Продолжай. — Выдыхаемый ею воздух лаской проходится по его губам. — Я хочу…

Влад стонет. Обрывая Крис на полуслове, его губы вновь обрушиваются на ее, пальцы за одно резкое движение стаскивают с нее трусики и возвращаются, стискивают и гладят упругую кожу ее бедер, постепенно поднимаясь и приближаясь к центру между.

Один мучительно долгий и вместе с тем восхитительный момент спустя Влад накрывает ее ладонью. Крис вздрагивает и прогибается в спине, усиливая контакт, и разводит ноги.

Его взгляд прикован к ней. К тому, как меняется выражение ее лица, как часто вздымается ее до сих пор обтянутая платьем грудь. Как трепещут ресницы на сжатых веках, как она хватает опухшим от поцелуев ртом воздух в ответ на его малейшее прикосновение к самой чувствительной сейчас части ее возбужденного тела.

Под его пальцами — горячая мягкая кожа и скользкая влага, и от ощущений рвет крышу. Выдыхая сквозь стиснутые зубы, Влад двигается чуть ниже, размазывает смазку, касается половых губ, намеренно избегая клитора. Крис всхлипывает.

Его отрезвляет громкий звонок мобильного. Разрывающаяся в тишине их дома мелодия — особенный выбор. Влад знает, что не ответить на этот звонок он не имеет права.

— Крис… — стонет он, останавливаясь и наконец-то вспоминая, почему происходящее только что — недопустимо. — Это… невеста Глеба. Я должен ответить. Она не позвонила бы мне просто так.

Глава 16

Отстранившись, будто между нами ничего и не было, Влад быстро достает из брючного кармана мобильный и отвечает на звонок. Он больше не смотрит на меня, от растерянности еще не сменившую позу — руки за спиной, голые ноги бесстыдно разведены, — и, прочистив горло, низким, вибрирующим внутри моего тела голосом о чем-то разговаривает с невестой Глеба. О которой я ничего не знаю и не помню.

Скоро гул в ушах начинает спадать, ко мне возвращаются контроль над собственным телом и ясность ума. Пылающая огнем кожа вдруг покрывается липкими мурашками, я чувствую себя уязвимой и преданной.

Пришедший первым шок сменяется недоумением, а затем — горьким сожалением. Наконец, когда перед моими глазами предстает широкая спина Влада, я осторожно, не издав ни звука, сползаю с кухонной тумбы и подрагивающими руками раскатываю скомканный ранее подол платья вниз по бедрам.

На полу, почти у ступней Влада, лежит мое белье, но взять его я не осмеливаюсь. Позже. Не представляю, как сохранить достойный вид, подбирая собственные трусики из-под ног мужчины, предпочетшего тебе телефонный звонок.

Медленно, но неумолимо меня накрывает отрезвление реальностью. С каждой минутой мое понимание собственных поступков стремительно слабеет. Теперь мне совершенно неясно, как и почему наши отношения с Владом вдруг сделали столь резкий рывок: от настороженного повторного знакомства к страстному петтингу на кухонной тумбе, — за скромный период всего лишь в несколько недель.

Смятение становится главной в толпе моих многочисленных эмоций. Мне хочется как можно скорее взбежать вверх по лестнице на второй этаж и закрыться в собственной спальне, но… Уйти сейчас, не сказав ни слова и не объяснившись, — глупость. Однако и неподвижно стоять посреди кухни, замерев в полушаге от Влада, что до сих пор не удостоил меня и взглядом, — занятие не самое приятное.

— …Когда? — Вдруг доносится до меня его голос, глухой и, кажется, крайне обеспокоенный. — В каком он состоянии?

Задержав дыхание, я прислушиваюсь к разговору уже с большим вниманием. Увы, что отвечает Владу безымянная невеста Глеба, мне неведомо. Недавние эгоистичные переживания отходят на второй план, я начинаю понимать, что этот звонок действительно важен.

— Понял, — кивнув, Влад делает несколько шагов вперед-назад и останавливается. Теперь мы стоим лицом к лицу и наши взгляды встречаются. В дымчато-синих глазах светится непонятный для меня вопрос. — Конечно, мы приедем завтра с утра. Пока, Вика. — Он завершает разговор.

— Что случилось? — спрашиваю я тут же. Тревога захлестывает меня с головой, и даже красноречиво взъерошенный внешний вид Влада, свидетельствующий о том, что происходило между нами совсем недавно, не отвлекает и не переключает мысли с одной линии на другую.

Обтянутые тканью наполовину расстегнутой рубашки плечи опускаются с тяжелым вздохом. С явной усталостью в движениях Влад проводит ладонью по лицу, не замечая, что растирает оставленные моей помадой алые следы по потемневшей коже щек.

— Глеб вышел из комы, — сообщает он внезапно. — Вика сказала, он начал приходить в себя еще вчера днем, но стабилизировали его только сегодня.

— И как он? — Горло сводит спазмом, и я сглатываю. Моих скромных познаний в медицине хватает, чтобы понимать: из месячной комы люди выходят вовсе не так легко, как в кино. — В каком состоянии?

— Не знаю, Крис. — Влад трясет головой. — Вика ничего толком не объяснила. Завтра увидим сами.

— Конечно, — киваю я и, совершенно не задумываясь, в простом жесте поддержки обхватываю его ладонь своей. Влад вздрагивает.

— Завтра будет тяжелый день, — говорит он странным, отсутствующим тоном. Похожим на тот, что я слышала от него в нашу первую встречу в клинике. — Я пойду спать. — Его рука неловко выскальзывает из моей.

— Влад…

— …Тебе тоже лучше лечь пораньше, — замечает он напоследок и, не удостоив меня, замолчавшую на полуслове, и взглядом, внезапно уходит.

Остаток вечера я провожу в компании Санни. Играю с ней в прятки вопреки постоянно набегающим на глаза слезам, пью чай с пирожным (к счастью или сожалению, стресс никогда не убивает мой аппетит) и даже пытаюсь посмотреть перед сном незатейливый голливудский фильм из девяностых, но безуспешно: все мои мысли сосредоточены на необъяснимо холодном поведении Влада и беспокойстве о здоровье Глеба.

Даже после десятков прочитанных в интернете статей на тему возвращения людей из комы, мне сложно представить, что случится, когда мы наконец встретимся, будучи обоюдно в сознании. Насколько Глеб, которого я увижу завтра, окажется прежним? Вспомню ли я что-нибудь, когда впервые посмотрю ему в глаза? Что, если его состояние будет куда хуже, чем я ожидаю? Что, если восстановление после аварии и комы займет у него годы?

Достигнув полного опустошения, я засыпаю с отчаянной надеждой на то, что завтрашний день пройдет в разы лучше моих самых оптимистичных ожиданий.

Увы, следующим утром между мной и Владом ничего не меняется. Мы собираемся в клинику в атмосфере напряженной неловкости, которую не удается разрушить даже Санни с ее играми и беготней по дому. Черный кофе варится и выпивается в тишине, продукты передаются через стол в сопровождении односложных фраз, из которых каждая вторая — моя очередная и, разумеется, провальная попытка найти с собственным мужем прежний контакт.

Вскоре я сдаюсь и временно списываю дикое поведение Влада на нервы. Он помнит Глеба и испытывает сейчас куда больше тяжелых чувств, чем я, не имея ни малейшего представления о состоянии лучшего друга. Может быть, как только мы узнаем, как обстоят дела на самом деле, все наладится. Никак иначе объяснить текущие перемены я не могу.

Наконец, едва ли обменявшись после завтрака парой слов, мы приезжаем в клинику. От Влада исходит осязаемая тревога, которой постепенно заражаюсь и я тоже. Когда перед нами открывается знакомая дверь палаты и я переступаю через порог, меня и вовсе начинает потряхивать от волнения.

Мой взгляд невидяще скользит по комнате, пока не натыкается на кровать с приподнятым изголовьем, а затем — на распахнутые глаза на осунувшемся, серого цвета лице Глеба. Меня будто бьют по голове и под дых одновременно.

У него карие глаза.

Те самые теплые карие глаза из моего единственного воспоминания.

Я сиплю, пытаясь сделать вдох, и резко, не успев даже осознать совершаемое, отшатываюсь от поравнявшейся с мной фигуры Влада.

— Крис? — спрашивает он взволнованно.

Я яростно трясу головой и делаю еще один шаг назад, выставив перед собой руку в качестве предостережения и преграды. Мне никак не удается взять в толк, что же не так.

Мысли ворочаются в голове неохотно и вяло, несмотря на неистово несущуюся по венам кровь и бешено бьющееся в груди сердце. Мне не хватает воздуха.

— Ты мне врал, — шепчу я онемевшими губами, не отдавая себе отчета в том, что именно говорю. — Ты обо всем мне врал.

В дымчатых глазах Влада я вижу неподдельный ужас. И полное подтверждение моей правоты.

_______

Уважаемые читатели, на данный момент книга находится в статусе ознакомительного фрагмента и недоступна к покупке. Уже через несколько дней роман поступит в продажу и вы сможете прочитать его целиком. А пока — не забывайте положить его к себе в библиотеку, чтобы не пропустить уведомление о финале.

Глава 17

Двенадцать лет назад

— Привет! — Раздается чей-то голос над моей устремленной в конспект головой. — С тобой рядом не занято?

Мазнув быстрым взглядом по высокой фигуре незнакомого мне парня и даже не встретившись с ним взглядом, я киваю:

— Да-да, садись конечно, — и подтягиваю свой потрепанный рюкзак поближе к себе, продолжая делать в тетради неразборчивые памятки (позже и сама не прочитаю, что написала, но времени выводить каждую букву нет).

Через пять минут начнется первая пара факультатива по этике, и мне нужно торопиться: заниматься домашней работой в течение семинара вряд ли получится. Вот только мой новый сосед, кажется, не замечает, насколько я не заинтересована в беседе в этот самый момент.

— Я Влад, — представляется он, усаживаясь на свободное месте на длинной скамье. — Учусь на международке. А ты? Как тебя зовут?

— Кристина, — бормочу я себе под нос не без внутреннего раздражения. Неужели этому Владу больше нечего делать, кроме как лезть мне под руку?

Я спала два часа, потратив большую часть ночи на подготовку к коллоквиуму, и все равно не успела покончить со всеми заданиями. Последнее, что мне сейчас интересно, — знакомство с явно наслаждающимся собственной привлекательностью парнем.

Даже не глядя на его лицо, я могла поспорить, что он именно из таких красавчиков-казанов: якобы неявная обольстительная интонация выдавала его с головой. Да и одет он был, что сразу бросилось мне в глаза, в пафосный и точно недешевый классический костюм.

Я мысленно усмехнулась и с наслаждением поставила точку пожирнее в конце особенно длинного предложения. Какое пижонство — в универ в костюме, как будто ему не около двадцати, а все тридцать пять!

— Кристина, значит, — повторяет он зачем-то. — А факультет? Я не видел тебя среди наших.

Шумно вздохнув, я захлопываю тетрадь. Недовольство, подпитываемое недосыпом и повышенной тревожностью, наверное, сочится из моих пор, но если обычно моей социальной враждебности было достаточно, чтобы любые случайные собеседники отклеивались от меня быстрее, чем успевали сказать «привет», то сегодня ничего подобного не случается.

— Я тоже с международки, — отвечаю я неохотно и наконец поворачиваюсь к своему соседу с самым холодным выражением лица из имеющихся в моем мимическом арсенале.

Одного полноценного взгляда достаточно, чтобы подтвердить: Влад, как и предполагалось, красавчик и пижон.

Он действительно одет в костюм, тогда как большинство моих одногруппников не вылазит из рванных широких джинсов и мятых футболок. Ладно скроенный глубокого темно-синего цвета пиджак расстегнут, ворот серой рубашки свободно обхватывает мощную шею — все в его облике расчетливо подчеркивает привлекательную внешность и достаток. И оттого, насколько это намерение очевидно, мне особенно не хочется иметь с Владом ничего общего.

Пока я несколько раз в месяц рыскаю по всем карманам в поиске случайно завалявшихся пяти рублей (пустая трата времени — у людей моего финансового положения деньги никогда не залеживаются забытыми), чтобы купить пачку гречки, которой затем я буду питаться почти неделю до стипендии, где-то существуют люди из совершенно иной касты. Такие, как этот Влад. С дорогой одеждой, гелем для волос и парфюмом, чей резкий и, вероятно, жутко стойкий аромат уже вызывает у меня тошноту.

— Как так вышло, что я тебе раньше не видел? — Он прерывает мою затянувшуюся ревизию его внешности очередным вопросом.

На гладко выбритом, остро очерченном лице появляется улыбка — идеальная во всем: от показавшихся белоснежных зубов до временной длительности. С трудом, но мне удается не закатить глаза в ответ на подобную «отрепетированность» каждого жеста.

— Очевидно, — говорю я с утомленно-равнодушной интонацией, — потому, что мы учимся в разных группах, а на лекциях потока народу столько, что заметить одного незнакомого человека и вовсе нереально.

Вопреки моим ожиданиям Влад не хмыкает, прежде чем отвернуться и заняться своими делами, как сделал бы любой другой парень, выслушав не самый вежливый и заинтересованный ответ. Он смеется. И в дымчато-серых глазах я вижу только веселье и восторг.

— Ты очень серьезная, — сообщает он, прекратив улыбаться. — Я бы точно тебя заметил, встреться мы раньше.

— П-ф… — Я тушуюсь, не зная, что сказать. Внимание Влада какое-то другое, непривычное. Мне непонятно, как себя вести.

К счастью, наше общение прерывается с появлением в аудитории преподавательницы. Начинается семинар, и следующие полтора часа я вспоминаю о Владе, лишь когда ловлю на себе его странно пристальные взгляды.

Едва занятие подходит к концу, я подхватываю рюкзак и устремляюсь к дверям. К моей великой досаде Влад увязывается следом с намерением возобновить разговор.

— Почему журналистика? — спрашивает он, поравнявшись со мной на выходе из аудитории.

— Потому что я хочу быть журналисткой. — Мой сухой, почти грубый ответ должен отбить у Влада желание продолжить разговор, но, увы: кажется, ничто не способно умерить его энтузиазма и дружелюбия.

— И почему ты хочешь быть именно журналисткой, а не кем-то еще, Кристина?

Я вновь вздыхаю, но сдаюсь и отвечаю откровенно:

— Потому что я хочу иметь голос, чтобы менять мир вокруг к лучшему. Говорить правду и ни от кого при этом не зависеть.

— Ты правда веришь, что журналисты ни от кого не зависят? — интересуется он со смешком.

Я вспыхиваю от возмущения и гнева. Как он может так говорить, когда в наше время журналистов убивают посреди бела дня в подъездах их же домов? Буквально в октябре…

— Влад, подожди! — По коридору пролетает громкий мужской голос.

Наш разговор снова прерывается по вине внешних обстоятельств, но я этому только рада. Мое мнение о Владе окончательно составлено. Общаться с ним я не буду ни за какие коврижки.

Мы останавливаемся и синхронно разворачиваемся на зовущий Влада голос. Опомнившись, я собираюсь воспользоваться подвернувшимся шансом и уйти незамеченной, но спотыкаюсь на первом же шаге и замираю, вдруг растеряв способность и двигаться, и дышать.

У приближающегося к нам парня крайне небрежный внешний вид: взлохмаченные каштановые волосы торчат во все стороны, из-под полов развевающейся на ходу клетчатой рубашки виднеется футболка со значком моей любимой рок-группы, набитый учебниками рюкзак свисает с одного плеча, а шнурки кед волочатся по плитке. Кем бы он ни был, он совершенно точно полная противоположность набившего мне оскомину своим обществом Влада.

Я пытаюсь и не могу оторвать от него взгляд, даже когда он останавливается прямо передо нами с дружелюбной, чуть смущенной улыбкой на губах.

— Привет, — говорит он, посмотрев сначала на Влада, а затем на меня — с интересом и готовностью к знакомству. — Я Глеб, а ты?

Неожиданно и безоглядно, я влюбляюсь, кажется, навсегда. И моя прежде относительно спокойная, в чем-то даже заурядная студенческая жизнь преображается. А еще — наполняется болью. Потому что любовь у меня безответная.

Глеб со мной… дружит. И только.

Случайно повстречавшись в коридоре института, где и он, и я много раз проходили мимо друг друга, мы с поразительной легкостью нашли общий язык уже в первые минуты знакомства. Не замолкая ни на секунду, проболтали всю перемену на пути к следующей аудитории, где и мне, и Глебу предстояло отсидеть пару по новому предмету. Динамичности нашей беседы мешало только одно обстоятельство — или препятствие, тут уж как посмотреть. Влад, которого, как я сразу выяснила, ожидал семинар этажом ниже, не спешил уходить, неимоверно меня раздражая.

С хмурым выражением лица он косился в нашу сторону и лишь иногда пытался присоединиться к разговору, но безуспешно, отчего Глеб явно чувствовал себя немного виноватым. Но и со мной поболтать ему очень хотелось. Кажется, с Владом, своим лучшим другом, он мог обсудить далеко не все.

Наверное, именно на почве общих интересов, совместных занятий и личной схожести мы с Глебом очень быстро становимся близкими друзьями. У нас общие ценности и убеждения и одно на двоих чувство юмора. Даже наш образ жизни во многом совпадает.

Как и я, Глеб поступил на направление «Международная журналистика», желая сделать мир лучше. Как и я, он учился в языковой гимназии, правда, расположенной на другом конце города, и каждый год ходил на олимпиады школьников по английскому и французскому. Всегда один, потому как Влад не отличался заметными академическими успехами.

— О-о, мне есть что рассказать. До сих пор смешно, — говорю я, когда тема разговора вдруг касается олимпиады по французскому языку. — В девятом классе я ходила на областной этап, и из моей школы еще был парень-одиннадцатиклассник, но у нас учителя были разные. Я тогда стала призером, а он нет. И знаешь, что? Его учительница на меня обиделась. Взрослая женщина лет пятидесяти дуется на школьницу, прикинь? Я с ней всегда здоровалась при встрече и она со мной, соответственно, тоже. А после моего призерства перестала.

— Реально? — Густые брови на удивленно-веселом лице Глеба ползут вверх.

Я киваю и продолжаю со смешком в голосе:

— И это еще не все. На следующий год она была среди наблюдателей на городском этапе и всю олимпиаду почти не отходила от моей парты — пыталась поймать меня на списывании.

Глеб закатывает глаза, очевидно поражаясь столь нелепому поведению взрослого человека, и хмыкает. А я засматриваюсь на его улыбку и ямочки на щеках.

Какой же он… красивый.

Интересный.

Уютный.

Мой.

Мне хочется к нему прикоснуться. До боли во всем теле.

Не просто задеть плечом его плечо при прогулке в узком коридоре, но дотронуться по-настоящему: ласково, с нежностью. Медленно и осторожно провести подушечками пальцев по слегка колючей от пробивающейся щетины коже щек, обвести контур всегда улыбающихся губ, обнять его за шею и прижаться к жесткой груди. Вдохнуть его запах не украдкой, а уверенно и спокойно, позволить себе расслабиться в его присутствии.

А еще мне очень, очень хочется поделиться с ним не только дурацкими школьными историями, но и по-настоящему личным. Например, поведать Глебу о том, что в том же десятом классе, всего лишь через несколько дней после школьного этапа олимпиады я потеряла родителей и попала в детский дом, а та учительница за глаза начала называть меня «детдомовкой». Я знаю, что Глебу можно довериться, но не успеваю сказать и слова.

— А ты что, не списывала? Вообще? — Изумленный и дразнящий голос Покровского вклинивается в паузу в нашем с Глебом разговоре, и мне остается только радоваться, что до откровений не дошло: Влад ведь тоже здесь. — На школьном этапе все списывают.

На миг я зажмуриваюсь, старательно сдерживая раздражение. Господи, как он меня бесит. Просто ужасно бесит.

И хуже всего — от него никуда не деться.

Мы никогда не проводим время с Глебом вдвоем. Его лучший друг всегда идет приложением, а я не знаю, в какую словесную форму облечь рвущиеся из меня возражения, чтобы не раскрыть своих истинных чувств. Мы ведь с Глебом просто друзья.

Просто друзья. И только.

— Уф, успел! — Перед мной тормозит запыхавшийся Глеб, и я смеюсь, осмотрев его с ног до головы: волосы взъершены (впрочем, как и всегда), лицо раскраснелось, куртка распахнута настежь, словно на улице не март с двадцатиградусным морозом, а необычайно жаркий апрель.

— Ты бежал, что ли? — спрашиваю я, не прекращая улыбаться и чувствуя легкое головокружение.

Может быть, Глеб все-таки не считает наши отношения исключительно дружескими. Разве к друзьям торопятся настолько?

— Ага, — отвечает он легко, окидывая холл кинотеатра ищущим взглядом. — Не хотел пропустить начало.

Улыбка слетает с моего губ в один миг. К счастью, Глеб не видит, как я, справившись с эмоциями, выставляю напоказ приветливо-дружелюбное выражение лица.

Какая же я дура! Господи. Конечно, Глеб мчался от метро к кинотеатру не ради меня, и только я в своей дурацкой надежде на ответные чувства не замечаю очевидного.

Мы друзья. Друзья. И только друзья.

— А вот и вы. — Раздается позади меня глубокий и спокойный голос. Рядом расплывается в приветственной улыбке Глеб, а я морщусь.

Разуется. Разумеется, он пригласил Покровского пойти с нами.

— Влад, — выдавливаю я, оборачиваясь, и изо всех сил стараюсь сохранить на лице нейтральное выражение.

Не приветливое и тем более радостное: несмотря на мои упорные попытки никогда не демонстрировать вызванного его присутствием недовольства, не только Покровский, но Глеб знают, что никакой дружеской приязни от меня ждать не стоит. Мы просто упорно делаем вид, что наша троица — добровольный дружеский союз, а не странное, почти насильно навязанное всем сторонам объединение.

Иногда я всерьез задаюсь вопросом, не очевидна ли моя идиотская влюбленность настолько, что Глеб о ней знает и намеренно использует Влада как буфер? Как иначе объяснить тот факт, что за почти два года нашего общения мы ни единожды не выбрались куда-то вдвоем?

Со своей участью безответно влюбленной идиотки я полностью примиряюсь в конце третьего курса. У Глеба заводится постоянная девушка и теплые карие глаза сияют счастливым блеском, когда он смотрит на нее так, как никогда — ни разу, ни на секундочку, ни на миг — не взглянул на меня.

По ночам я плачу, листая постоянно пополняющийся архив фотографий в профиле девушки, на чьем месте мечтаю оказаться всей душой. Теперь это Маша и Глеб ходят в кино: вдвоем, на те самые фильмы, что еще несколько месяцев назад мы планировали смотреть вместе. Они проводят каждую свободную минуту в обществе друг друга, а мне достаются только крохи: шутливые перешептывания на парах и обрывистые, ерундовые разговоры на переменах.

Обижаться смешно и глупо, но я чувствую себя заброшенной на дальнюю полку вещью. Хотя и знаю, что столь всестороннее невнимание Глеба временно: у него конфетно-букетный период и даже с Покровским, с которым они дружат много лет, он общается только в институте.

— Кристина. — Я вздрагиваю, почти подпрыгнув на стуле от неожиданности, и чувствую, как загораются румянцем щеки, прежде чем обернуться.

Справа от меня стоит Влад. Как всегда, в пафосном костюме (интересно, сколько у него таких в гардеробе?) и с едва заметной ухмылкой на губах.

Надеюсь, ухмыляется он не потому, что успел заметить, как я несколько минут подряд пялилась в другой конце коридора. А именно: на малопосещаемый закуток, где сейчас Глеб целуется со своей Машей. Всю долбанную перемену.

Вот такая я мазохистка.

— Да? — В моем голосе ноль энтузиазма и ни капли радостной приветливости. Впрочем, Влада обычно не останавливает ни то, ни другое.

— У тебя ведь закончились пары? — спрашивает он вдруг, и я киваю, не понимая, какое ему дело до моего расписания. — Пойдем в кино? На «Человека-паука»?

— Что? — Теперь мне даже не нужно притворяться заинтересованной в разговоре: я на самом деле удивлена и почти заинтригована. — Зачем? Почему?

В ответ Влад смеется. Только… как-то иначе, чем обычно. Неестественно.

Наверное, без Глеба ему тяжело и непривычно поддерживать со мной разговор. Неловкость, обволакивающую нас, можно резать ножом.

— Тебя Глеб попросил? — осеняет меня вдруг.

Вот откуда это странное приглашение. Конечно, Глеб просто вспомнил, что я хочу посмотреть третью часть и ненавижу ходить в кинотеатры в одиночестве. Но у него Маша и свидания. А меня можно отправить с Владом. Удобно, ничего не скажешь.

Услышав мой вопрос, Влад резко мрачнеет и усмехается уже иначе, зло.

— Нет, — говорит он отрывисто. — Мой мир не вращается вокруг Глеба.

Намек в его словах я предпочитаю не заметить и уточняю свой вопрос, вскинув бровь и сложив руки на груди:

— Тогда с чего бы ты захотел пойти в кино со мной? — В моем голосе столько подозрения, что становится смешно: как будто в предложении Влада содержится что-то ужасно сомнительное, а не обычный киносеанс.

Он непринужденно пожимает плечами и кивком головы указывает на сцену за моей спиной. Я не оборачиваюсь: спасибо, мне теперь и вовек не забыть, как Глеб милуется со своей Машей, наплевав на окружающих.

В направленном на меня взгляде Влада, кажется, светится понимание. К счастью, говорит он строго по делу:

— Наш дорогой Глеб, очевидно, снова бесконечно занят, а я хочу посмотреть фильм, который давно ждал. А еще, — тут он самодовольно ухмыляется, — я готов предоставить тебе шанс для реванша. Помнишь, как разгромно ты проиграла в аэрохоккей в последний раз? Ты не забила ни одного гола, Кристина. Ни одного.

Я громко фыркаю.

— У меня в тот раз была температура. Нашел, чем гордиться. Я все равно выигрываю чаще тебя. И сегодня тоже выиграю. — Под насмешливым взглядом серых глаз я подхватываю сумку и плащ с широкого подоконника и делаю решительный шаг вперед. — Пойдем уже. Мне вечером еще билеты писать.

В тот день я действительно выигрываю у Влада все пять матчей в аэрохоккей, что странно: он играет не хуже меня. А если быть совсем уж честной: немного, самую чуточку, но лучше.

Объяснение его растерянности я обнаруживаю следующим утром в заголовках новостей: накануне за взятку в особо крупном размере был задержан депутат Покровский. Еще несколько дней спустя Глеб сообщает мне, что Влад вместе с матерью и сестрой уехал из страны и не вернется на четвертый курс.

Глава 18

— Кристина… — выдыхает Влад и делает в моем направлении один осторожный шаг.

— Не смей, — хриплю я, невольно отшатываясь. — Не смей ко мне приближаться.

— Хорошо. Хорошо, — повторяет он примирительным тоном и действительно не предпринимает повторной попытки приблизиться, тем не менее не сводя с меня не просто обеспокоенного, а дикого взгляда. — Пожалуйста, выслушай. Я прошу тебя, Крис. Я объясню.

С моих губ слетает нервно-истеричный смешок. Комната вращается перед глазами, а пол уходит из-под ног, но мне все-таки удается устоять на месте. Я задыхаюсь и хочу сбежать. Мне необходимо сбежать.

— Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. — Мой голос полон отвращения и затаенной ярости.

На напряженном, застывшем маской лице напротив дергается мускул. Ужас в синих глазах превращается в отчаяние.

— Кристина… — Теперь Влад умоляет, однако во мне нет ни капли сочувствия.

Я не в состоянии проявить по отношению к нему хотя бы чуточку понимания. Я не представляю, что он может сказать такого, отчего мое нынешнее восприятие случившегося за последний месяц изменится.

Господи, как это все гадко. Даже просто стоять рядом с Владом — противно.

Словно во сне, я обвожу палату растерянным взглядом. Просто чтобы не видеть человека, устроившего из моей жизни какой-то больной эксперимент. Или особо жесткое издевательство.

Что я ему сделала? Что?!

Мой бездумный взгляд вдруг спотыкается о взволнованный карий, и ко мне возвращается восприятие окружающего мира. На одно мгновение я забываю обо всем, кроме Глеба, однако быстро понимаю, насколько неправильно устраивать подобную сцену в его присутствии. Непосредственно перед посещением врач предупредила нас, что сейчас он даже сказать ничего толком не может: для восстановления речевой функции после комы требуется время. И уж точно ему категорически противопоказаны любого рода волнения и стрессы.

— Прости, — лепечу я взволнованно. Мне неизвестно, много ли Глеб помнит и знает, что стоит ему сообщить, а что нет, и не повредит ли ему увиденное только что, но быть в палате, рядом с Владом, невозможно. Еще минута, и я сойду с ума. — Прости, Глеб. Я сейчас уйду, но вернусь завтра. У меня просто была амнезия, и я только что все вспомнила, и немного в шоке. Я завтра… завтра все тебе расскажу. Пожалуйста, поправляйся. — Прямо за моей спиной обнаруживается дверь, и я не теряю ни секунды на сомнения и размышления.

Нажать на ручку. Открыть дверь. Выскочить в коридор. Бежать.

Бежать как можно быстрее и как можно дальше.

Позади раздается звук тяжелых, мужских шагов. Я начинаю бежать еще быстрее, но все равно не успеваю: на моем предплечье смыкаются чужие пальцы.

С силой Влад тянет меня обратно, проворачивая лицом к себе, вынуждая влететь ладонью свободной руки в твердую, лихорадочно вздымающуюся грудь. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко и сдвинуться даже на сантиметр не удается. Обе его руки, сомкнувшись за моей спиной в неподдающийся открытию замок, обнимают меня в запирающем объятии.

— Крис… — сипит он, и я дергаюсь снова. И вновь безуспешно. — Выслушай, пожалуйста. Просто выслушай.

— Убери. Руки, — выплевываю я, почти касаясь ткани его рубашки губами. Аромат мужского парфюма, еще вчера пьянящий и возбуждающий, сегодня вызывает у меня тошноту. Объятия, прежде внушающие чувство безопасности, теперь кажутся клеткой. — Слышишь меня? — Ладонями я упираюсь Владу в грудь и одновременно изо всех сил прижимаю подошвы к скользкому полу клиники, обеспечивая большую устойчивость для сопротивления. Не помогает.

— Это не то, что ты могла подумать, — говорит он торопливо, с доводящим меня до ярости упрямством не обращая внимания на мои непрекращающиеся попытки вырваться. — Это не издевательство и не шутка. Или что еще ты там могла предположить. Я просто… — Он спотыкается на половине фразы.

— Что «ты просто»? — уточняю я с ядом в голосе, когда пауза непозволительно затягивается. — Что?! Как ты посмел мне врать, когда я была в таком состоянии?! Ты… ты чудовище! — Мне наконец удается вырваться, и я делаю несколько спасительных шагов назад, но не ухожу. Сбежать, не сказав ни слова, теперь невозможно.

Стоя напротив и не двигаясь, Влад смотрит на меня до того безумными глазами, что становится не по себе. Вид у него, наверное, как и у меня, растрепанный и почти дикий: обычно уложенные волосы торчат в разные стороны, лицо раскраснелось, рубашка наполовину расстегнута.

— Я не обманывал тебя, — заявляет он вдруг. Одно это утверждение — ложь и полный абсурд, но Влад продолжает: — Не так, как ты думаешь. Я… — Он резко зажмуривается и трясет головой, а затем заговаривает вновь, увереннее и спокойнее прежнего, словно взяв все эмоции под контроль. Сейчас я вижу перед собой Влада Покровского из своего прошлого: холодного и недостижимого, отстраненного от остальных людей. — Я не знал, что можно тебе говорить, а что нет, как объяснить тебе нашу ситуацию, как…

Каждое его слово — чушь и провальная попытка оправдаться. Во мне сильнее прежнего поднимается злость.

— «Как объяснить»? — спрашиваю я громко, не позволяя Владу продолжить этот словесный поток ерунды и неправды. — Легко! Всего-то и нужно было сказать: «Кристина, после аварии ты ничего не помнишь, но ты должна знать, что наш брак — фиктивен от и до. Мы ненастоящие муж и жена. Мы настолько ненастоящие муж и жена, что ты вообще меня терпеть не можешь и вышла за меня вынуждено». Видишь?! — почти кричу я и театрально взмахиваю руками, разводя их в противоположные стороны. — Вот так просто!

— Я… — Он снова сбивается, едва принявшись мне отвечать.

— Что, нечего возразить? — Я горько смеюсь. Глаза начинают жечь слезы. — Господи… У тебя совсем совести нет? Как ты все это время смотрел мне в глаза и врал? Я ведь действительно поверила, что мы любим друг друга. Я кольцо тебе надела! — Меня мелко трясет, а из горла вырывается задушенный всхлип, когда неожиданно в памяти возникает картинка из вчерашней ночи: — Мы почти переспали! Ты что, уже решил, что амнезия со мной навсегда, а значит, можно меня под шумок еще и трахнуть? — Через застилающую взгляд пелену слез я все-таки вижу, как Влад вздрагивает от моих последних слов, но мне плевать, насколько ему неприятно слышать правду о себе любимом. — Я ненавижу тебя!

— Все было не так! — Теперь в его хриплом голосе нет вины — только яростное несогласие. — Слышишь?

— Какой бред, — шепчу я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Блять!.. — Приглушенное, истекающее отчаянием ругательство летит мне уже в спину, а через мгновение Влад второй раз за этот час хватает меня за руку, удерживая на месте. Удивительно, но он отпускает меня почти сразу же. — Я не мог тебе рассказать. Как ты себе это представляешь? Просто задумайся на одну минуту. Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? Тебя — той, без единого воспоминания о последних двенадцати годах. Вокруг ни одного человека, которого бы ты помнила и которому бы ты доверяла. Чужая страна. И тут я — по документам муж, а на словах, блять, никто. Ты отказалась бы от моей помощи и осталась бы сама по себе в чужой стране, без воспоминаний и денег. Может быть, конечно, ты бы и согласилась на мою помощь от безысходности, но как бы это выглядело? Ты бы ни в чем мне не доверяла и боялась, жила бы в постоянном стрессе, который после травмы тебе противопоказан. Я не мог вывалить всю эту информацию на тебя тогда. Я. Не. Мог.

В ответ мне остается только качать головой в полном недоумении и усмехаться. Какая чушь. Господи…

— Ни что из этого тебя не оправдывает, — выдавливаю я в конце концов, не имея больше ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. — И видеть тебя я не желаю. Вообще никогда. Ты прав, мне некуда идти прямо сейчас, кроме как к тебе домой. И именно туда я сейчас поеду. Но ради всего святого: не попадайся мне на глаза. Меня от одного твоего вида тошнит.

Ни возражений, ни новой порции оправданий от Влада не поступает, и я наконец получаю возможность сбежать от него куда подальше. Путь на улицу, проложенный через вытянутое пространство стерильно-светлого цвета коридора клиники, занимает у меня, кажется, целую вечность. Мутная пелена перед глазами превращает предметы и лица людей в одно сплошное неясное полотно, что к лучшему: я не хочу различать окружающий мир. Я вообще ничего не хочу.

Улица встречает меня ослепительным солнцем и ледяным ветром — отрезвляющий привет от океана. На миг я выпадаю из замкнутого круга мучительных воспоминаний и, посмотрев вокруг, осознаю, что нужно заказать такси.

И не думать. Не думать о том, что сделал Влад.

Открыть приложение. Ввести адрес. Выбрать карту для оплаты — господи, даже уезжаю от Влада я на его же деньги! — и заказать машину.

Все десять минут ожидания такси я усиленно пытаюсь не возвращаться к мыслям о случившемся. Думаю о Глебе, которому наверняка предстоит совсем непростой период терапии; о том, насколько быстро он сумеет вернуться к нормальной жизни и вернется ли вообще… Но думать об этом тоже невыносимо.

Я не знаю, как принять допущение — возможную реальность, где Глеб, мой лучший друг и самый оживленный из всех когда-либо мне знакомых людей, будет испытывать трудности не только в коммуникации или передвижении, но и в бытовых мелочах. Мне страшно предполагать, как он воспримет свое текущее состояние. Я могу только уповать на присущие Глебу жизнелюбие и целеустремленность и надеяться, что они помогут ему справиться с будущими испытаниями.

Вибрация уведомления о прибытии машины заставляет меня сдвинуться с места. Я бросаю за плечо последний взгляд и отправляюсь к парковочной зоне, с облегчением отметив, что Влад до сих пор в клинике.

Вся тяжесть случившегося обрушивается на меня в салоне такси спустя первые пять минут поездки и десяток попыток отвлечься на вид за окном или содержимое телефона. Увы, наводнившие мою голову мысли неумолимо настойчивы, как и разрастающаяся шиповой вязью внутри груди боль. Собирающиеся в горле слезы и раскаляющая душу злость вызывают нехватку кислорода в легких. В ушах стоит звон — обманчивый, как пение пересмешника: то не разобрать ни звука, то отчетливо слышатся отголоски наших с Владом разговоров.

«Ты потрясающая. Я восхищаюсь тобой, ты знаешь?»

«Может быть, и знаю. Только не помню».

«Вспомнишь, — обещает он, скользнув кончиками пальцем по контуру моего лица и заправив за ухо выбившуюся прядь волос. Меня обдает волной жара такой силы, что я едва осознаю, что губы Влада еще двигаются: — А если нет, то я расскажу все, что знаю. Обещаю».

Как можно было врать буквально во всем: в словах и жестах, в прикосновениях и обещаниях, — и ни разу не дрогнуть, встречая мой доверчивый взгляд?

Я всхлипываю. Достаточно громко, чтобы водитель посчитал нужным обернуться ко мне.

— Мисс? Все в порядке?

— Простите, — лепечу я, вытирая побежавшую по щеке слезу. — Все… все нормально.

В направленном на меня взгляде читаются подозрение и обеспокоенность, но, к счастью, на беседу по душам молодой мужчина-водитель не решается. Короткий принимающий кивок — и его внимание вновь принадлежит дороге.

«Постой. Правда, я все понимаю: память может не вернуться, это не конец света и все такое… И я выстрою свою жизнь заново, если все сложится так. Не стану впадать в отчаяние и рвать на голове волосы. Обещаю. — Я посылаю Владу ободряющую улыбку. — Но сначала приложу все усилия, чтобы этого в принципе избежать. Я только надеюсь, что ты мне в этом поможешь».

«Конечно, — кивает он. Наши взгляды больше не пересекаются. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива».

Я прижимаю ладони к лицу. Давлю кончиками пальцев на веки, словно надеюсь унять сразу и жжение в глазах, и пронзающую все тело боль. Мне хочется кричать.

Как он мог?

Как я могла ему поверить?

Почему мне настолько плохо?

Такси выезжает на шоссе. Мы едем той же дорогой, что и с Владом в день моей выписки. Успевший примелькаться за множество поездок в клинику после пейзаж теперь ранит.

«…я рад, что твоя мечта сбылась в моем присутствии»,— доносится до меня напряженный голос Влада.

Сдавшись на волю чувствам, я просто смотрю в окно, где картинки меняются одновременно с мыслями в моей голове. Опустошенная и обессилевшая.

Мне вспоминается, как этот безумный, будто порожденный больным сознанием выверт реальности стал возможным.

— Кристина… — выдыхает Влад и делает в моем направлении один осторожный шаг.

— Не смей, — хриплю я, невольно отшатываясь. — Не смей ко мне приближаться.

— Хорошо. Хорошо, — повторяет он примирительным тоном и действительно не предпринимает повторной попытки приблизиться, тем не менее не сводя с меня не просто обеспокоенного, а дикого взгляда. — Пожалуйста, выслушай. Я прошу тебя, Крис. Я объясню.

С моих губ слетает нервно-истеричный смешок. Комната вращается перед глазами, а пол уходит из-под ног, но мне все-таки удается устоять на месте. Я задыхаюсь и хочу сбежать. Мне необходимо сбежать.

— Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. — Мой голос полон отвращения и затаенной ярости.

На напряженном, застывшем маской лице напротив дергается мускул. Ужас в синих глазах превращается в отчаяние.

— Кристина… — Теперь Влад умоляет, однако во мне нет ни капли сочувствия.

Я не в состоянии проявить по отношению к нему хотя бы чуточку понимания. Я не представляю, что он может сказать такого, отчего мое нынешнее восприятие случившегося за последний месяц изменится.

Господи, как это все гадко. Даже просто стоять рядом с Владом — противно.

Словно во сне, я обвожу палату растерянным взглядом. Просто чтобы не видеть человека, устроившего из моей жизни какой-то больной эксперимент. Или особо жесткое издевательство.

Что я ему сделала? Что?!

Мой бездумный взгляд вдруг спотыкается о взволнованный карий, и ко мне возвращается восприятие окружающего мира. На одно мгновение я забываю обо всем, кроме Глеба, однако быстро понимаю, насколько неправильно устраивать подобную сцену в его присутствии. Непосредственно перед посещением врач предупредила нас, что сейчас он даже сказать ничего толком не может: для восстановления речевой функции после комы требуется время. И уж точно ему категорически противопоказаны любого рода волнения и стрессы.

— Прости, — лепечу я взволнованно. Мне неизвестно, много ли Глеб помнит и знает, что стоит ему сообщить, а что нет, и не повредит ли ему увиденное только что, но быть в палате, рядом с Владом, невозможно. Еще минута, и я сойду с ума. — Прости, Глеб. Я сейчас уйду, но вернусь завтра. У меня просто была амнезия, и я только что все вспомнила, и немного в шоке. Я завтра… завтра все тебе расскажу. Пожалуйста, поправляйся. — Прямо за моей спиной обнаруживается дверь, и я не теряю ни секунды на сомнения и размышления.

Нажать на ручку. Открыть дверь. Выскочить в коридор. Бежать.

Бежать как можно быстрее и как можно дальше.

Позади раздается звук тяжелых, мужских шагов. Я начинаю бежать еще быстрее, но все равно не успеваю: на моем предплечье смыкаются чужие пальцы.

С силой Влад тянет меня обратно, проворачивая лицом к себе, вынуждая влететь ладонью свободной руки в твердую, лихорадочно вздымающуюся грудь. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко и сдвинуться даже на сантиметр не удается. Обе его руки, сомкнувшись за моей спиной в неподдающийся открытию замок, обнимают меня в запирающем объятии.

— Крис… — сипит он, и я дергаюсь снова. И вновь безуспешно. — Выслушай, пожалуйста. Просто выслушай.

— Убери. Руки, — выплевываю я, почти касаясь ткани его рубашки губами. Аромат мужского парфюма, еще вчера пьянящий и возбуждающий, сегодня вызывает у меня тошноту. Объятия, прежде внушающие чувство безопасности, теперь кажутся клеткой. — Слышишь меня? — Ладонями я упираюсь Владу в грудь и одновременно изо всех сил прижимаю подошвы к скользкому полу клиники, обеспечивая большую устойчивость для сопротивления. Не помогает.

— Это не то, что ты могла подумать, — говорит он торопливо, с доводящим меня до ярости упрямством не обращая внимания на мои непрекращающиеся попытки вырваться. — Это не издевательство и не шутка. Или что еще ты там могла предположить. Я просто… — Он спотыкается на половине фразы.

— Что «ты просто»? — уточняю я с ядом в голосе, когда пауза непозволительно затягивается. — Что?! Как ты посмел мне врать, когда я была в таком состоянии?! Ты… ты чудовище! — Мне наконец удается вырваться, и я делаю несколько спасительных шагов назад, но не ухожу. Сбежать, не сказав ни слова, теперь невозможно.

Стоя напротив и не двигаясь, Влад смотрит на меня до того безумными глазами, что становится не по себе. Вид у него, наверное, как и у меня, растрепанный и почти дикий: обычно уложенные волосы торчат в разные стороны, лицо раскраснелось, рубашка наполовину расстегнута.

— Я не обманывал тебя, — заявляет он вдруг. Одно это утверждение — ложь и полный абсурд, но Влад продолжает: — Не так, как ты думаешь. Я… — Он резко зажмуривается и трясет головой, а затем заговаривает вновь, увереннее и спокойнее прежнего, словно взяв все эмоции под контроль. Сейчас я вижу перед собой Влада Покровского из своего прошлого: холодного и недостижимого, отстраненного от остальных людей. — Я не знал, что можно тебе говорить, а что нет, как объяснить тебе нашу ситуацию, как…

Каждое его слово — чушь и провальная попытка оправдаться. Во мне сильнее прежнего поднимается злость.

— «Как объяснить»? — спрашиваю я громко, не позволяя Владу продолжить этот словесный поток ерунды и неправды. — Легко! Всего-то и нужно было сказать: «Кристина, после аварии ты ничего не помнишь, но ты должна знать, что наш брак — фиктивен от и до. Мы ненастоящие муж и жена. Мы настолько ненастоящие муж и жена, что ты вообще меня терпеть не можешь и вышла за меня вынуждено». Видишь?! — почти кричу я и театрально взмахиваю руками, разводя их в противоположные стороны. — Вот так просто!

— Я… — Он снова сбивается, едва принявшись мне отвечать.

— Что, нечего возразить? — Я горько смеюсь. Глаза начинают жечь слезы. — Господи… У тебя совсем совести нет? Как ты все это время смотрел мне в глаза и врал? Я ведь действительно поверила, что мы любим друг друга. Я кольцо тебе надела! — Меня мелко трясет, а из горла вырывается задушенный всхлип, когда неожиданно в памяти возникает картинка из вчерашней ночи: — Мы почти переспали! Ты что, уже решил, что амнезия со мной навсегда, а значит, можно меня под шумок еще и трахнуть? — Через застилающую взгляд пелену слез я все-таки вижу, как Влад вздрагивает от моих последних слов, но мне плевать, насколько ему неприятно слышать правду о себе любимом. — Я ненавижу тебя!

— Все было не так! — Теперь в его хриплом голосе нет вины — только яростное несогласие. — Слышишь?

— Какой бред, — шепчу я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Блять!.. — Приглушенное, истекающее отчаянием ругательство летит мне уже в спину, а через мгновение Влад второй раз за этот час хватает меня за руку, удерживая на месте. Удивительно, но он отпускает меня почти сразу же. — Я не мог тебе рассказать. Как ты себе это представляешь? Просто задумайся на одну минуту. Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? Тебя — той, без единого воспоминания о последних двенадцати годах. Вокруг ни одного человека, которого бы ты помнила и которому бы ты доверяла. Чужая страна. И тут я — по документам муж, а на словах, блять, никто. Ты отказалась бы от моей помощи и осталась бы сама по себе в чужой стране, без воспоминаний и денег. Может быть, конечно, ты бы и согласилась на мою помощь от безысходности, но как бы это выглядело? Ты бы ни в чем мне не доверяла и боялась, жила бы в постоянном стрессе, который после травмы тебе противопоказан. Я не мог вывалить всю эту информацию на тебя тогда. Я. Не. Мог.

В ответ мне остается только качать головой в полном недоумении и усмехаться. Какая чушь. Господи…

— Ни что из этого тебя не оправдывает, — выдавливаю я в конце концов, не имея больше ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. — И видеть тебя я не желаю. Вообще никогда. Ты прав, мне некуда идти прямо сейчас, кроме как к тебе домой. И именно туда я сейчас поеду. Но ради всего святого: не попадайся мне на глаза. Меня от одного твоего вида тошнит.

Ни возражений, ни новой порции оправданий от Влада не поступает, и я наконец получаю возможность сбежать от него куда подальше. Путь на улицу, проложенный через вытянутое пространство стерильно-светлого цвета коридора клиники, занимает у меня, кажется, целую вечность. Мутная пелена перед глазами превращает предметы и лица людей в одно сплошное неясное полотно, что к лучшему: я не хочу различать окружающий мир. Я вообще ничего не хочу.

Улица встречает меня ослепительным солнцем и ледяным ветром — отрезвляющий привет от океана. На миг я выпадаю из замкнутого круга мучительных воспоминаний и, посмотрев вокруг, осознаю, что нужно заказать такси.

И не думать. Не думать о том, что сделал Влад.

Открыть приложение. Ввести адрес. Выбрать карту для оплаты — господи, даже уезжаю от Влада я на его же деньги! — и заказать машину.

Все десять минут ожидания такси я усиленно пытаюсь не возвращаться к мыслям о случившемся. Думаю о Глебе, которому наверняка предстоит совсем непростой период терапии; о том, насколько быстро он сумеет вернуться к нормальной жизни и вернется ли вообще… Но думать об этом тоже невыносимо.

Я не знаю, как принять допущение — возможную реальность, где Глеб, мой лучший друг и самый оживленный из всех когда-либо мне знакомых людей, будет испытывать трудности не только в коммуникации или передвижении, но и в бытовых мелочах. Мне страшно предполагать, как он воспримет свое текущее состояние. Я могу только уповать на присущие Глебу жизнелюбие и целеустремленность и надеяться, что они помогут ему справиться с будущими испытаниями.

Вибрация уведомления о прибытии машины заставляет меня сдвинуться с места. Я бросаю за плечо последний взгляд и отправляюсь к парковочной зоне, с облегчением отметив, что Влад до сих пор в клинике.

Вся тяжесть случившегося обрушивается на меня в салоне такси спустя первые пять минут поездки и десяток попыток отвлечься на вид за окном или содержимое телефона. Увы, наводнившие мою голову мысли неумолимо настойчивы, как и разрастающаяся шиповой вязью внутри груди боль. Собирающиеся в горле слезы и раскаляющая душу злость вызывают нехватку кислорода в легких. В ушах стоит звон — обманчивый, как пение пересмешника: то не разобрать ни звука, то отчетливо слышатся отголоски наших с Владом разговоров.

«Ты потрясающая. Я восхищаюсь тобой, ты знаешь?»

«Может быть, и знаю. Только не помню».

«Вспомнишь, — обещает он, скользнув кончиками пальцем по контуру моего лица и заправив за ухо выбившуюся прядь волос. Меня обдает волной жара такой силы, что я едва осознаю, что губы Влада еще двигаются: — А если нет, то я расскажу все, что знаю. Обещаю».

Как можно было врать буквально во всем: в словах и жестах, в прикосновениях и обещаниях, — и ни разу не дрогнуть, встречая мой доверчивый взгляд?

Я всхлипываю. Достаточно громко, чтобы водитель посчитал нужным обернуться ко мне.

— Мисс? Все в порядке?

— Простите, — лепечу я, вытирая побежавшую по щеке слезу. — Все… все нормально.

В направленном на меня взгляде читаются подозрение и обеспокоенность, но, к счастью, на беседу по душам молодой мужчина-водитель не решается. Короткий принимающий кивок — и его внимание вновь принадлежит дороге.

«Постой. Правда, я все понимаю: память может не вернуться, это не конец света и все такое… И я выстрою свою жизнь заново, если все сложится так. Не стану впадать в отчаяние и рвать на голове волосы. Обещаю. — Я посылаю Владу ободряющую улыбку. — Но сначала приложу все усилия, чтобы этого в принципе избежать. Я только надеюсь, что ты мне в этом поможешь».

«Конечно, — кивает он. Наши взгляды больше не пересекаются. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива».

Я прижимаю ладони к лицу. Давлю кончиками пальцев на веки, словно надеюсь унять сразу и жжение в глазах, и пронзающую все тело боль. Мне хочется кричать.

Как он мог?

Как я могла ему поверить?

Почему мне настолько плохо?

Такси выезжает на шоссе. Мы едем той же дорогой, что и с Владом в день моей выписки. Успевший примелькаться за множество поездок в клинику после пейзаж теперь ранит.

«…я рад, что твоя мечта сбылась в моем присутствии»,— доносится до меня напряженный голос Влада.

Сдавшись на волю чувствам, я просто смотрю в окно, где картинки меняются одновременно с мыслями в моей голове. Опустошенная и обессилевшая.

Мне вспоминается, как этот безумный, будто порожденный больным сознанием выверт реальности стал возможным.

Глава 19

Еще во времена учебы я навсегда усвоила один простой факт: честная, независимая журналистика — поприще, требующее постоянных жертв и риска. Будучи критически важным институтом для нормального функционирования общества, оно, зачастую, его совсем не интересовало. С рисками профессии журналисты оставались один на один.

Нам не давали работать. Затыкали рты. Увольняли из крупных изданий как «нелояльных» за отказ писать материал под диктовку.

Нам постоянно угрожали. Некоторых из нас — убивали.

Все мы знали, на что идем, но продолжали свое дело. Что еще нам оставалось?

Как и многие мои коллеги, молчать там, где нужно кричать во все горло, — повинуясь страху или жажде наживы, я не могла и не хотела. Я занималась тем, что умела лучше всего на свете: рассказывала людям правду.

Конечно, нравилось это далеко не всем. Тем не менее по большей части мне везло: любые угрозы, не дав результата, сходили на нет, и со временем персонажи моих расследований обо мне забывали. Раз за разом жизнь возвращалась в привычную колею: статья — резонанс — угрозы — тишина — статья.

Этой зимой вышло мое новое расследование — самая тщательная и грандиозная моя работа, длительностью в два года. Ошеломительная, подробнейшая статья, обличившая обширную сеть по торговле людьми. С именами и главных бенефициаров, и залетных соучастников. С неоспоримыми доказательствами преступлений и бездействия местных правоохранителей.

Вполне ожидаемая реакция последовала уже через пару дней. На меня и издание посыпались угрозы. На нас уже традиционно давили, пытались заставить удалить публикацию и написать опровержение. Мы, как и обычно, ответили выпуском дополнительных материалов расследования.

Время шло, но прессинг не прекращался. Меня заваливали сообщениями в соцсетях: мои личные данные — слиты, мои перемещения по городу — зафиксированы, дверь моей квартиры — облита краской. Набор был стандартный, и я надеялась, что дальше дело не зайдет.

К весне периодические «приветы» от моих нынешних недругов стали обыденностью. Глеб наперебой с нашим главредом Павловым уговаривал меня уехать из страны на неопределенный срок, но никаких объективных причин для отъезда не существовало. На май был запланирован мой двухнедельный почти что отпуск в Штатах: я собиралась писать статью о космодроме Илона Маска. Срываться с места раньше этого срока казалось пустой тратой времени.

Первые десять дней моей поездки были исключительно рабочими, но на оставшиеся четыре дня я улетела в Лос-Анджелес — навестить обосновавшегося там пару лет назад Глеба и полюбоваться океаном. Вот только начался мой короткий отпуск с плохих новостей.

Мне позвонил Павлов, и первую минуту или две я никак не могла взять в толк, о чем же он пытается мне сказать. Его полный сочувствия голос словно ускользал от меня. Павлов терпеливо повторял одни и те же фразы по нескольку раз, пока понимание случившегося не обрушилось на меня словно пыльный мешок на голову.

«…Накануне ночью твою квартиру подожгли. Выгорело все».

«…Утром в офисе нашей редакции прошли обыски. Маски-шоу, морда в пол, вынос техники — собрали комбо».

«…Мой источник в органах говорит, что на тебя хотят повесить уголовку. Пока даже неясно за что».

Конечно, едва мне удалось осознать, что именно происходит, я решила лететь обратно. Спасать квартиру, биться против закрытия редакции и неведомых обвинений — таков был мой план. Покорно промолчать, смириться с несправедливостью и забиться в угол, поджав хвост, — нет, это было не про меня.

На том конце телефонной линии со мной категорически не согласились.

«Кристина, не вздумай! — Через несколько минут спора на повышенных тонах Павлов уже кричал в трубку. — Никакой самодеятельности. Не вздумай возвращаться. Тебя в аэропорту подхватят под белы рученьки и уведут далеко и надолго. Ты прекрасно знаешь, как это делается. Не глупи. Мы еще ничего не знаем. Если там замешан кто-то очень важный, то потом мы тебя не вытащим».

Чем дольше мы спорили, тем менее понятным для меня выглядел дальнейший план действий. В конце концов я согласилась подождать. Хотя бы пару дней.

Но через пару дней, когда Павлов позвонил снова и назвал фамилию заинтересованного лица, стало ясно, что возвращаться мне и правда нельзя. Мы знали, что на этот раз шансов победить у нас нет.

Закончив разговор и замерев посреди гостиной в доме Глеба, я смотрела в окно, на раскачивающиеся на ветру деревья и пыталась по-настоящему осознать свое новое положение.

У меня не имелось никаких накоплений, квартира вместе со всем, что в ней было, из возможного источника пассивного дохода превратилась в неликвид, мой единственный близкий друг жил в Штатах. Я не знала, что мне делать и как дальше строить свою жизнь.

Тем же вечером к Глебу приехал Влад. С предложением помощи.

«Оптимальный для тебя вариант — остаться в Штатах, — произнес он, едва мы вдвоем сели за большой обеденный стол. Глеб вызвался сделать всем кофе и под шум кофемашины одобрительно кивал чуть ли не на каждое сказанное Владом слово. — В Россию тебе нельзя. У тебя нет второго гражданства или ВНЖ где-либо, друзей в других странах — тоже. Значит, твой вариант — легализоваться здесь».

«Каким образом? — поинтересовалась я устало и бросила на Влада наверняка взгляд загнанного в тупик человека, а затем, сдавшись, озвучила каждое свое беспокойство: — У меня туристическая виза на полтора месяца. Скоро я должна буду уехать. Либо остаться тут нелегалом. А я так не хочу. Мне не восемнадцать, я не готова прятаться от миграционной службы и перебиваться с одной малооплачиваемой подработки на другую. И, подозреваю, визу высококвалифицированного специалиста — или как ее там, — мне тоже никто так просто не нарисует. Мне надо ехать в другую страну, где я смогу легализоваться быстрее».

Влад задумчиво молчал, не отводя от меня обеспокоенного взгляда.

«Вариант есть, — сказал он вдруг и наконец переключил свое внимание на звякнувший у него в руках телефон. — Я дал задание юристу оценить жизнеспособность одной идеи… Он подтвердил, что мы можем это провернуть».

«И что именно ты предлагаешь? — спросил Глеб, опуская на стол три больших кружки с горячим кофе. — Что там еще осталось из оснований для визы? Брак?»

Я издала задушенный смешок. Глеб же довольно рассмеялся.

Каждая подобная шутка с его стороны, намекавшая на что-то романтическое между мной и Владом, вызывала у нас обоих взаимную неловкость.

В этот раз, однако, Влад сохранил серьезное выражение лица и никак не отреагировал на дурацкую попытку Глеба разрядить обстановку.

«Именно, — сказал он вдруг и посмотрел мне в глаза. — Фиктивный брак, Кристина. В нашем случае все можно обставить так, что миграционная служба не подкопается. — Я слушала его в оцепенении, не до конца осознавая, что он вовсе не шутит. — У меня есть местное гражданство. Мы давно друг друга знаем. У нас куча свидетельств наших долгих… отношений. Обставим все так, что на фоне случившейся у тебя беды я наконец-то признался тебе в чувствах и предложил выйти за меня замуж. Ты согласилась. В порыве чувств мы быстро поженились в Вегасе. Готово, ты можешь подаваться на грин-карту. Через пару-тройку лет, как все оформишь, разведемся. Захочешь — получишь гражданство еще через несколько лет».

«Зачем тебе такие риски? — спросила я, не скрывая собственной озадаченности и подозрительности. — Это ведь займет несколько лет».

Влад неопределенно дернул плечом и откинулся на спинку стула с самым непринужденным видом.

«Мне это ничего не стоит. Вопреки твоей довольно низкой оценке моих личностных качеств я всегда готов помочь хорошему человеку. А ты, Кристина, хороший человек, угодивший в тяжелое положение».

Соглашаться на эту сомнительную авантюру я не хотела категорически, но Глеб на пару с Павловым все-таки меня уговорили. В конце концов, так и не найдя ни одной альтернативы предложенному решению проблемы, я согласилась принять помощь Влада и вышла за него замуж.

Юристы его компании занялись моим миграционным кейсом. Мы съехались для поддержания легенды, но едва ли виделись. Влад торчал в офисе с раннего утра до поздней ночи. Я искала новую работу и пыталась приспособиться к жизни в новой стране.

Кто бы мне тогда сказал, чем это обернется.

Еще во времена учебы я навсегда усвоила один простой факт: честная, независимая журналистика — поприще, требующее постоянных жертв и риска. Будучи критически важным институтом для нормального функционирования общества, оно, зачастую, его совсем не интересовало. С рисками профессии журналисты оставались один на один.

Нам не давали работать. Затыкали рты. Увольняли из крупных изданий как «нелояльных» за отказ писать материал под диктовку.

Нам постоянно угрожали. Некоторых из нас — убивали.

Все мы знали, на что идем, но продолжали свое дело. Что еще нам оставалось?

Как и многие мои коллеги, молчать там, где нужно кричать во все горло, — повинуясь страху или жажде наживы, я не могла и не хотела. Я занималась тем, что умела лучше всего на свете: рассказывала людям правду.

Конечно, нравилось это далеко не всем. Тем не менее по большей части мне везло: любые угрозы, не дав результата, сходили на нет, и со временем персонажи моих расследований обо мне забывали. Раз за разом жизнь возвращалась в привычную колею: статья — резонанс — угрозы — тишина — статья.

Этой зимой вышло мое новое расследование — самая тщательная и грандиозная моя работа, длительностью в два года. Ошеломительная, подробнейшая статья, обличившая обширную сеть по торговле людьми. С именами и главных бенефициаров, и залетных соучастников. С неоспоримыми доказательствами преступлений и бездействия местных правоохранителей.

Вполне ожидаемая реакция последовала уже через пару дней. На меня и издание посыпались угрозы. На нас уже традиционно давили, пытались заставить удалить публикацию и написать опровержение. Мы, как и обычно, ответили выпуском дополнительных материалов расследования.

Время шло, но прессинг не прекращался. Меня заваливали сообщениями в соцсетях: мои личные данные — слиты, мои перемещения по городу — зафиксированы, дверь моей квартиры — облита краской. Набор был стандартный, и я надеялась, что дальше дело не зайдет.

К весне периодические «приветы» от моих нынешних недругов стали обыденностью. Глеб наперебой с нашим главредом Павловым уговаривал меня уехать из страны на неопределенный срок, но никаких объективных причин для отъезда не существовало. На май был запланирован мой двухнедельный почти что отпуск в Штатах: я собиралась писать статью о космодроме Илона Маска. Срываться с места раньше этого срока казалось пустой тратой времени.

Первые десять дней моей поездки были исключительно рабочими, но на оставшиеся четыре дня я улетела в Лос-Анджелес — навестить обосновавшегося там пару лет назад Глеба и полюбоваться океаном. Вот только начался мой короткий отпуск с плохих новостей.

Мне позвонил Павлов, и первую минуту или две я никак не могла взять в толк, о чем же он пытается мне сказать. Его полный сочувствия голос словно ускользал от меня. Павлов терпеливо повторял одни и те же фразы по нескольку раз, пока понимание случившегося не обрушилось на меня словно пыльный мешок на голову.

«…Накануне ночью твою квартиру подожгли. Выгорело все».

«…Утром в офисе нашей редакции прошли обыски. Маски-шоу, морда в пол, вынос техники — собрали комбо».

«…Мой источник в органах говорит, что на тебя хотят повесить уголовку. Пока даже неясно за что».

Конечно, едва мне удалось осознать, что именно происходит, я решила лететь обратно. Спасать квартиру, биться против закрытия редакции и неведомых обвинений — таков был мой план. Покорно промолчать, смириться с несправедливостью и забиться в угол, поджав хвост, — нет, это было не про меня.

На том конце телефонной линии со мной категорически не согласились.

«Кристина, не вздумай! — Через несколько минут спора на повышенных тонах Павлов уже кричал в трубку. — Никакой самодеятельности. Не вздумай возвращаться. Тебя в аэропорту подхватят под белы рученьки и уведут далеко и надолго. Ты прекрасно знаешь, как это делается. Не глупи. Мы еще ничего не знаем. Если там замешан кто-то очень важный, то потом мы тебя не вытащим».

Чем дольше мы спорили, тем менее понятным для меня выглядел дальнейший план действий. В конце концов я согласилась подождать. Хотя бы пару дней.

Но через пару дней, когда Павлов позвонил снова и назвал фамилию заинтересованного лица, стало ясно, что возвращаться мне и правда нельзя. Мы знали, что на этот раз шансов победить у нас нет.

Закончив разговор и замерев посреди гостиной в доме Глеба, я смотрела в окно, на раскачивающиеся на ветру деревья и пыталась по-настоящему осознать свое новое положение.

У меня не имелось никаких накоплений, квартира вместе со всем, что в ней было, из возможного источника пассивного дохода превратилась в неликвид, мой единственный близкий друг жил в Штатах. Я не знала, что мне делать и как дальше строить свою жизнь.

Тем же вечером к Глебу приехал Влад. С предложением помощи.

«Оптимальный для тебя вариант — остаться в Штатах, — произнес он, едва мы вдвоем сели за большой обеденный стол. Глеб вызвался сделать всем кофе и под шум кофемашины одобрительно кивал чуть ли не на каждое сказанное Владом слово. — В Россию тебе нельзя. У тебя нет второго гражданства или ВНЖ где-либо, друзей в других странах — тоже. Значит, твой вариант — легализоваться здесь».

«Каким образом? — поинтересовалась я устало и бросила на Влада наверняка взгляд загнанного в тупик человека, а затем, сдавшись, озвучила каждое свое беспокойство: — У меня туристическая виза на полтора месяца. Скоро я должна буду уехать. Либо остаться тут нелегалом. А я так не хочу. Мне не восемнадцать, я не готова прятаться от миграционной службы и перебиваться с одной малооплачиваемой подработки на другую. И, подозреваю, визу высококвалифицированного специалиста — или как ее там, — мне тоже никто так просто не нарисует. Мне надо ехать в другую страну, где я смогу легализоваться быстрее».

Влад задумчиво молчал, не отводя от меня обеспокоенного взгляда.

«Вариант есть, — сказал он вдруг и наконец переключил свое внимание на звякнувший у него в руках телефон. — Я дал задание юристу оценить жизнеспособность одной идеи… Он подтвердил, что мы можем это провернуть».

«И что именно ты предлагаешь? — спросил Глеб, опуская на стол три больших кружки с горячим кофе. — Что там еще осталось из оснований для визы? Брак?»

Я издала задушенный смешок. Глеб же довольно рассмеялся.

Каждая подобная шутка с его стороны, намекавшая на что-то романтическое между мной и Владом, вызывала у нас обоих взаимную неловкость.

В этот раз, однако, Влад сохранил серьезное выражение лица и никак не отреагировал на дурацкую попытку Глеба разрядить обстановку.

«Именно, — сказал он вдруг и посмотрел мне в глаза. — Фиктивный брак, Кристина. В нашем случае все можно обставить так, что миграционная служба не подкопается. — Я слушала его в оцепенении, не до конца осознавая, что он вовсе не шутит. — У меня есть местное гражданство. Мы давно друг друга знаем. У нас куча свидетельств наших долгих… отношений. Обставим все так, что на фоне случившейся у тебя беды я наконец-то признался тебе в чувствах и предложил выйти за меня замуж. Ты согласилась. В порыве чувств мы быстро поженились в Вегасе. Готово, ты можешь подаваться на грин-карту. Через пару-тройку лет, как все оформишь, разведемся. Захочешь — получишь гражданство еще через несколько лет».

«Зачем тебе такие риски? — спросила я, не скрывая собственной озадаченности и подозрительности. — Это ведь займет несколько лет».

Влад неопределенно дернул плечом и откинулся на спинку стула с самым непринужденным видом.

«Мне это ничего не стоит. Вопреки твоей довольно низкой оценке моих личностных качеств я всегда готов помочь хорошему человеку. А ты, Кристина, хороший человек, угодивший в тяжелое положение».

Соглашаться на эту сомнительную авантюру я не хотела категорически, но Глеб на пару с Павловым все-таки меня уговорили. В конце концов, так и не найдя ни одной альтернативы предложенному решению проблемы, я согласилась принять помощь Влада и вышла за него замуж.

Юристы его компании занялись моим миграционным кейсом. Мы съехались для поддержания легенды, но едва ли виделись. Влад торчал в офисе с раннего утра до поздней ночи. Я искала новую работу и пыталась приспособиться к жизни в новой стране.

Кто бы мне тогда сказал, чем это обернется.

Глава 20

Плавно свернув с главной дороги, такси тормозит у дома Влада. За час поездки ощущение нереальности случившегося едва ли ослабло: все еще кажется, что я просто наблюдаю за чужой драмы со стороны. Как будто вообще весь последний месяц — от моего пробуждения в палате до сегодняшнего утра — это дурной сон.

Вяло попрощавшись с водителем, я неуверенно выбираюсь из машины и на подрагивающих ногах направляюсь к дому. Нахожу в сумке ключи и открываю дверь. И выдыхаю, лишь убедившись, что внутри безлюдно и тихо: Влад не попытался приехать раньше меня, чтобы продолжить наш бессмысленный разговор.

Через несколько секунд царящее вокруг беззвучие нарушает негромкая трель урчания. Смешно прыгая по ступенькам, со второго этажа, виляя пушистым рыжим хвостом, спускается Санни. Я сбрасываю обувь и иду к ней навстречу, позволяю виться около моих ног зигзагами и в конце концов подхватываю ее на руки.

— Нам с тобой придется попрощаться, — шепчу я, прижимая активно урчащее тельце к груди. Воспаленные глаза печет, и на миг я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь… пытаюсь просто принять, что иллюзия семьи, в которую я умудрилась поверить, — лишь иллюзия и есть. Мне стоит помнить, что Санни не будет скучать и искать меня, когда я съеду и больше никогда здесь не появлюсь.

В голове возникает сцена нашей первой встречи, и теперь мне остается только цинично поражаться изощренности озвучиваемой Владом в тот день лжи. Как он тогда сказал? Что Санни просто ко мне не привыкла, вот и не спешит ласкаться к вернувшейся из клиники хозяйке?

Я усмехаюсь. Интересно, он заранее придумывал ответы на самые разные случаи или импровизировал?

Сложно решить, что хуже.

Пройдя в гостиную с Санни на руках, я зачем-то внимательно осматриваюсь, будто стараюсь запомнить каждую мелочь в доме, что слишком быстро начала считать своим. Невыносимо осознавать, что все то, олицетворением чего являлся этот дом, обернулось мерзкой ложью.

Острота собственных чувств меня удивляет. Разве можно за месяц настолько сильно прикипеть к четырем стенам и крыше? Кажется, да.

О разлуке с Санни думать и вовсе не хочется. Ни о чем не подозревая, она вертится в моих руках, требуя возвращения на пол. Мне приходится подчиниться. Отогретая кошачьей тушкой грудная клетка вновь выстывает изнутри. Солнечный день за окном ощущается издевкой.

Несколько минут я стою посреди гостиной как на распутье и не знаю, как следует поступить. В мыслях сумбур, в теле — тяжесть и бессилие.

Что же мне делать?

В конце концов я вынуждено признаю, что принимать решения прямо сейчас — плохая идея. Мне нужно остыть. Провести анализ имеющихся у меня опций, прежде чем двигаться дальше.

Оставаться в доме Влада унизительно и тревожно, но ехать в отель и снимать номер на его же деньги — еще хуже. В такси я прошерстила свои собственные банковские счета и тогда же поумерила пыл: хорошо, если моих сбережений хватит хотя бы на месяц самостоятельной жизни в ЛА.

Вскоре размышления о будущем сменяются более насущным поиском прописанных доктором Питерсоном таблеток. На фоне непомерного стресса у меня разыгрывается на редкость скорая и мучительная мигрень: голова взрывается пульсирующей болью при малейшем движении, шея и плечи пылают огнем, тошнота грозит в любое мгновение превратиться в рвотный приступ.

Лекарство находится на кухне в шкафчике, но ясно, что помочь мне оно уже не сумеет: ошарашенная навалившейся правдой, начало приступа я пропустила, за что теперь буду расплачиваться следующие часов двенадцать, а может, и больше. Впрочем, сегодня мигрень кажется мне едва ли не подарком судьбы: эта боль привычна и успешно отвлекает даже от самых тяжелых и важных переживаний.

Добравшись до спальни и задернув шторы, я переодеваюсь в пижаму и осторожно опускаюсь на кровать. Остается надеяться, что почти бесполезные теперь таблетки хотя бы вызовут сонливость и на несколько часов избавят меня от необходимости испытывать как физическую, так и душевную боль.

Так и происходит. Я постепенно погружаюсь в дремоту и в скором времени засыпаю.

Меня будит резкий грохочущий звук. Телефон остался на кухне, так что о фазе суток я могу догадываться только по виду за окном, где, кажется, уже рассеиваются предрассветные сумерки. В доме снова стоит тишина, но мне неспокойно. Вдруг Санни что-нибудь разбила внизу?

Я спускаюсь на первый этаж и присматриваюсь. В кухонной зоне горит свет.

Через гостиную мой взгляд встречается с дымчато-серым. Тяжелым и мрачным.

— Кристина, — произносит Влад, констатируя мое присутствие. Сдержанно и настороженно, словно ждет от меня какой-нибудь крайне эмоциональной реакции.

На полу в метре от него лежит расколотая на несколько частей кружка, под ней — темным пятном расползается кофе. Лишь в последнее мгновение я останавливаю себя и не озвучиваю вслух наполненное беспокойством замечание — не мое дело, что Влад злоупотребляет кофеином посреди ночи.

— Нам нужно поговорить. — Откладывать беседу до утра мне уже не хочется. Сонливости нет, мигрень утихла, а провести в подвешенном состоянии еще несколько часов подобно пытке. Чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем лучше.

— Уверена, что нам стоит начинать сейчас? — Опустившись на одно колено, Влад собирает с пола осколки и вытирает бумажной салфеткой остатки кофе.

Тридцать секунд спустя его любимая кружка отправляется в мусорное ведро. На меня Влад старательно не смотрит.

— Да, — отвечаю я коротко, продолжая за ним наблюдать. С холодным научным интересом и не откликающимся на зов сердцем.

Вернувшиеся накануне воспоминания существуют будто отдельно от воспоминаний, обретенных за последний месяц, и Влад словно тоже имеет две разные ипостаси в моей поврежденной голове. Сложить их воедино кажется противоестественным действием.

Я не могу поверить, что целовала его — самозабвенно и со страстью, — и подставлялась под его губы со столь острым отчаянием, будто без него невозможна сама жизнь.

Я не хочу помнить, как кончала, сжимая в себе его пальцы.

Как хотела большего.

Как его взгляд, безумный и исполненный оголтелого желания и неверия, сводил меня с ума, потому что никто и никогда так на меня не смотрел.

Однако куда больнее помнить о другом.

О совместных завтраках и ужинах. О случайных неловких прикосновениях, вызывающих в теле сладкий всплеск волнения и предвкушения. О долгих разговорах о кино и книгах, где совпадений между нами было непозволительно много.

О первом свидании в ресторане на берегу океана.

А танго на пляже.

О первом поцелуе.

О том, как билось в груди сердце, когда я писала Владу сообщение с благодарностью за букет. Как мысли в голове путались, подчиняясь его манипуляциям, внушая мне чувство, которого на самом деле не было.

О том, как мы обменивались кольцами и я верила, что действительно смотрю в глаза тому, кого люблю. Кого нарекла своим мужем и с кем приняла решение прожить до конца своих дней.

Все было враньем. Гадкой подлостью воспользовавшегося моим уязвимым положением человека.

Человека, которого я не считала другом, но которому раньше немного доверяла. Мне не пришло бы в голову делиться с Владом секретами или рыдать на его плече, как не пришло бы в голову и ждать от него удара в спину. Ведь он был лучшим другом Глеба. И одной из констант в моей жизни.

— Сделать тебе кофе? — Глухой голос Влада выдергивает меня из губительного болота эмоций.

Я вздрагиваю и спешу отказаться.

— Нет, спасибо. — Не хочу провоцировать второй виток мигрени и принимать из рук Влада что-либо — тоже.

Наверное, уловив в моем голосе неприятие, он молча уходит к кофемашине и не озвучивает альтернативных предложений. Я жду. Не разговаривать же со спиной.

На нем прежняя одежда. Волосы до сих пор взъерошены, полы рубашки неаккуратно выбиваются из пояса брюк, рукава закатаны до локтей — неравномерно и с явным невниманием к внешнему виду.

В раковине обнаруживается несколько пустых кружек — наверняка из-под кофе. Но ни одной тарелки, кроме завалявшихся еще с нашего завтрака, случившегося будто в другой жизни, в поле моего зрения нет. Он не ел с самого утра?

Впрочем, у меня аппетита нет до сих пор. Как и сил сочувствовать переживаниям Влада. Жертва здесь не он.

Наконец, Влад оборачивается ко мне лицом и застывает, прислонившись бедром к краю кухонной тумбы. Дымчато-серый взгляд впивается в мое лицо.

— Зачем? — говорю я с вызовом в голосе.

На этот вопрос у меня ответа нет, и я хочу его получить. Прямо сейчас. Потому что придумать поступку Влада здравое объяснение самостоятельно мне не удалось.

Вот только отвечать он не спешит. И его затянувшееся безмолвие доводит меня почти до бешенства.

— Тебе стало скучно? — предлагаю я навскидку. — Решил провести эксперимент? — Незаметно меня охватывает истерический кураж и варианты начинают сыпаться, как монеты из детской копилки, одна за другой. — Не с кем было переспать? Или так ты мне за что-то мстил?!

Свободной рукой Влад устало растирает лицо и громко выдыхает. Нетронутая кружка с кофе возвращается на стол.

— Все было не так, — говорит он наконец. Досадливо и уязвленно.

С моих губ слетает ядовитый смешок. В который раз за прошедшие сутки он твердит эту фразу, не добавляя ничего существенного?

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Нет, — чеканит он тут же. Его тело напрягается, сильные пальцы впиваются в кромку столешницы, мышцы лица застывают в хмурой маске. — Конечно, не все. Как я и говорил, я не знал, как объяснить тебе нашу ситуацию, как эта правда скажется на твоем состоянии… Я запут…

— …Ты снова врешь! — Я останавливаю поток его оправданий на полуслове и не пытаюсь скрыть собственного разочарования. Господи, даже сейчас он не в состоянии ответить начистоту и дать вразумительное объяснение. — Впрочем, плевать. Мне все равно, что ты там себе надумал и как себя обеляешь в собственной голове.

— Кристина… — Он делает шаг в моем направлении.

— Нет. — Я отступаю и яростно трясу головой. — Я не хочу слушать одни и те же оправдания по сотому разу. Хватит. Я съеду на днях. Разведут нас без проблем и…

— Тебе не нужна виза? — Резкое уточнение Влада совершенно не к месту.

Я горько смеюсь.

— Плевать на визу. Я буду только рада находиться как можно дальше от тебя, так что переезд в другую страну звучит просто отлично. — Его возможный ответ меня не интересует, и, повернувшись к Владу спиной, я быстро иду прочь.

С каждым новым шагом боль в груди становится сильнее, словно между нами разрывается натянутая до предела связующая нить. Но я продолжаю идти.

Глава 21

Возвращаться в дом, где его больше не ждет Кристина, тяжело. Если быть честным: в разы тяжелее, чем Влад предполагал.

Казалось бы, он давно привык, что в его жизни она присутствует лишь редкими вкраплениями: одно столкновение раз в несколько месяцев, а то и реже, минутная пикировка или вовсе секундное приветствие — вот, что доставалось ему с тех пор, как они с матерью и сестрой переехали в Штаты.

Сейчас Влад, давно сросшийся с безответностью и уже позабывший, как это: не чувствовать глубоко-глубоко внутри невидимую прореху, сквозь которую иногда задувает куда-то под сердце, — худо-бедно, но справлялся. Занимался по утрам спортом, ездил на работу в офис, отказываясь погружаться в тоску и уединение, встречался с партнерами по бизнесу, играл по вечерам с Санни, навещал в клинике Глеба. Держался за рутину, зная, что иначе снова увязнет. Сохранял видимость жизни.

В прошлом, после его вынужденной эмиграции все было иначе. Его ломало по-настоящему, вопреки принятому самостоятельно решению — уезжать и не возвращаться. Потому что не нужен. Потому что больше не может видеть, как та, кого любит он, любит другого. И, как будто этого мало, другой — его лучший друг.

Он тогда с ней попрощался. Думал, что навсегда. Что ему хватит сил никогда больше с ней не встречаться. Дружить с Глебом, как прежде, и не спрашивать, якобы невзначай, о Кристине и ее делах.

Не читать каждую опубликованную за ее авторством статью.

Не зависать в соцсетях, где лишь изредка появлялись ее личные фотографии, по которым Влад узнавал очередные крохи: вот она покрасила волосы, вот была в Риме, а вот — комментарий от незнакомого ему парня, вероятного, посягающего на ее симпатию и сердце.

И не холодеть при мысли, что однажды она и Глеб все-таки станут парой, и ему, Владу, придется видеть ее чаще, однако в объятиях лучшего друга.

Он безумно ревновал. К Глебу. К другим мужчинам в ее окружении. Ко всем, кто мог легко с ней заговорить и получить в ответ улыбку и заинтересованный взгляд — Влада этим Кристина никогда не баловала.

Конечно, он быстро осознал, что совсем ей не понравился. Что раздражает и, к тому же, мешает. И не привлекает. Ничем.

Кристину волновал исключительно Глеб. На него она смотрела в благоговении. С ним она безостановочно разговаривала и проводила все свободное время.

Ее чувства — яркие, искренние, плохо скрываемые — было настолько невозможно игнорировать, что Влад искренне не понимал, как Глеб умудряется не замечать ее очевидную влюбленность. Но тот не видел. Ни влюбленность, ни Кристину как девушку. И Влад был малодушно этому рад.

Свою влюбленность по прошествии нескольких лет он попросту возненавидел. Надежды на взаимность не существовало, и обреченность собственного положения приводила Влада в яростное отчаяние.

Он устал ничего не чувствовать к другим девушкам. Устал от полуомертвелого состояния собственной души. Устал от провалов, коими становились все его отношения, ведь невозможно что-то построить с другим человеком, когда внутри никогда не затыкается голос, твердящий только одно: «Не та, не та, не та».

Оказалось, знать с абсолютной определенностью, кто есть «та», не всегда во благо.

Влад приспособился жить с этим чувством, когда сумел принять, что бороться с ним — тщетно, что оно, вероятно, не исчезнет уже никогда. Он привык не думать о Кристине каждую свободную секунду, достиг душевного равновесия и стал жить, как жил до нее. С поправкой на вечную тоску.

С ней они виделись редко. Особенно в те годы, когда Глеб — единственное связующее их звено, — еще работал на родине и не планировал перебираться в Штаты. На несколько лет из реального человека Кристина почти превратилась в болезненное воспоминание.

Да, каждая встреча с ней для Влада была подобна расхождению почти затянувшейся раны, однако со временем края достаточно загрубели и потеряли чувствительность. Он научился не искать ее взглядом, когда они были в пределах одной комнаты, и прекратил любые попытки изменить ее мнение о самом себе.

Он смирился.

Его отношения с другими девушками уже не казались обреченными. Хотя бы поначалу. Иногда симпатия и интерес перетекали в привязанность, и спутать последнюю с влюбленностью было уже значительно проще. Влад обманывался, но всегда ненадолго.

До него еще доносился дурацкий шепот «не та, не та, не та». Но с задержкой — и то казалось ему серьезным и обнадеживающим достижением.

А потом, в одной из поездок в Штаты, Глеб познакомился со своей будущей невестой Викой. Все изменилось вновь. И, если переезду друга Влад был очень рад, то участившимся визитам Кристины в отделявшую его от ее пагубного присутствия обитель — категорически нет.

Он злился. Необоснованно и инфантильно. На нее. На себя. На Глеба, отпускавшего про них дурацкие шутки.

Он избегал общих встреч, отговариваясь работой и делами. Уберечь свой тяжело добытый покой стало для него идеей фикс.

Кристина, заваленная работой, прилетала в Штаты нечасто, и в конце концов Влад осознал, что с переездом Глеба ничего не изменилось. И выдохнул с облегчением.

Тогда он не подозревал, что сам организует ловушку, в которую затем добровольно шагнет.

…Дурацкие мысли.

Проведя ладонью по лицу, словно смахивая с себя удушающую пелену, сотканную из воспоминаний и сожалений, Влад выходит из припаркованной неподалеку от клиники машины. В ЛА снова солнечная погода, однако ветер сегодня вовсе не ласков; в тонкой хлопковой футболке, надетой на голое тело, хочется поежиться.

Впрочем, прохлада, как и любой физический дискомфорт, сейчас только кстати: отвлекает. От бесплодных рассуждений на тему «а что, если…»

Ничего, повторяет Влад про себя, ни-че-го.

Быстрым шагом он добирается до клиники. На входе ему встречаются несколько знакомых докторов, и Влад приветственно кивает. Они улыбаются. Почему-то с сочувствием.

Он забывает о них, едва сворачивает в нужное крыло. У Глеба давно новая палата в другом отделении, а совсем скоро его и вовсе ждет выписка, хотя реабилитация, конечно, не закончена: полтора месяца — недостаточный срок для восстановления после длительной комы. Тем не менее, к огромному облегчению Влада, его лучший друг уже добился огромного прогресса.

В первые дни после пробуждения Глеб почти не мог говорить и двигаться. Был дезориентирован и лишь отчасти понимал, где и почему находится. Видеть его таким — беспомощным, изможденным, подавленным и словно чужим — было сложно. И страшно.

Спустя полтора месяца проделанный Глебом путь не может не радовать и восхищать. Он снова говорит, пусть временами сформулировать и озвучить мысль ему тяжелее, чем раньше. Он заново научился ходить и ежедневно проводит в кабинете физиотерапии уйму времени, несмотря на сильнейшую боль.

Он замотивирован и не падает духом. Что за слова нашла Вика в самом начале, Владу неведомо, но он на сто процентов уверен, что дело именно в ее влиянии.

От него самого в первые дни толку было мало: сколько бы он не разговаривал с Глебом и не сыпал положительной статистикой, тот не реагировал — только смотрел в потолок. Мрачным и до жути пустым взглядом.

К счастью, однажды настрой Глеба кардинально переменился, и с тех пор отката к прежнему состоянию не наблюдалось. К всеобщему облегчению.

Перед входной дверью Влад останавливается и тратит пару секунд на приколачивание жизнерадостной маски к лицу. Его жалким проблемам не место в больничной палете.

— Привет, — произносит он, оказавшись внутри, и едва не морщится от неестественности собственного тона.

На уже чуть округлившемся лице Глеба появляется улыбка. Пусть не столь же мягкая и плавная, как раньше, но уже куда более свободная, чем полтора месяца назад.

— Влад. — Глеб жмет протянутую ему для приветствия руку: еще один показатель его восстановления. С каждым днем его хватка крепнет.

— Ну что, — начинает Влад непринужденно, опуская явно набивший Глебу оскомину вопрос о самочувствии, — доктор назначил дату выписки? Мне нужно знать, когда устраивать мальчишник. Будем пить пиво в стрип-клубе, как тебе такое?

Они оба смеются. Никто из них не любит пиво… да и стрип-клубы тоже.

В глазах Глеба искреннее веселье человека, уверенного в завтрашнем дне. Разговоры о будущей свадьбе не вызывают у него приступов злости или печали. Напротив, этот грядущий через пару месяцев день — его дедлайн и веха для возвращения к полноценной жизни.

Владу известно, что дата торжества не сдвинулась ни на день: таково желание жениха и невесты. Наверное, именно этот факт мотивирует Глеба настолько.

— Сказали, что послезавтра, — отвечает тот, еще улыбаясь, и тоже шутит: — Но давай без клубов, а то Вика сама отправит меня в кому во второй раз.

Влад усмехается. Он хорошо знает, что в обозримом будущем Вика будет способна простить своему жениху все что угодно.

— Плохо выглядишь, — замечает Глеб вдруг, резко сменив тему разговора.

Влад мрачнеет и отводит взгляд. Врать не хочется, но и сил устраивать душевный стриптиз у него нет. Да и жаловаться на жизнь, когда сам здоров, как бык, и не вынужден каждый день учиться двигаться заново, через адскую боль, — совсем уж странно и жалко.

— Вот уж спасибо, — предпринимает он попытку отшутиться, но Глеба так просто не проведешь: как истинный журналист, тот умеет возвращаться к изначальному предмету разговора вне зависимости от желания или манипуляций собеседника.

— Кристина все мне рассказала.

Влад дергается.

— Что?

— Угу. Сказала, что ты ей… врал? — Он неодобрительно хмурится. — Почему ты не признался, что брак — фиктивный?

У Влада вырывается протяжный и тяжелый вздох. Если пару минут назад обсуждать ситуацию с Кристиной ему не хотелось, то сейчас потребность выговориться почти невыносима.

— Потому что… — Он ерошит волосы и принимается мерить небольшую палату шагами. — Когда я пришел ее навестить в первый день, она даже смотрела на меня по-другому. — Он вскидывает взгляд на Глеба, но в карих глаза напротив светится явное недоумение. И Влад продолжает, отрывисто и нескладно: — Да. Ты не понимаешь. На тебя она всегда смотрела иначе. А на меня — как на червяка под ногами. Хотя нет… — Влад глухо смеется и качает головой. — Червяка Крис пожалеет, она сердобольная. А меня нет. Я всегда ее бесил. Но тогда, в палате… Я просто не смог удержаться. Мне словно дали второй шанс. Мы официально женаты, она ничего не помнит… Я всего лишь хотел попробовать познакомиться с ней заново. Ничего кроме.

Глеб перебивает его:

— Ничего? Кхм, из крайне эмоционального рассказа Крис я понял, что все зашло намного дальше.

— Я этого не планировал.

— Очень самонадеянно, — замечает Глеб со смешком.

Влад дергает плечом. Ему ничего возразить. Конечно, верить в то, что он выдержит и не прикоснется к Кристине и пальцем, было самонадеянно. Но в те дни ему казалось иначе. Он не думал, что до этого дойдет.

— Почему ты не скажешь ей правду? Крис верит, что ты просто решил над ней поиздеваться.

Влад вздыхает. Действительно, почему? Что ему терять теперь, когда последний шанс на ее симпатию уничтожен безвозвратно?

— Не хочу унижаться, — признается он наконец.

Гордость — последнее, что у него еще остается. Разрушить свой непоколебимый облик и расписаться в собственной слабости, чтобы получить в ответ жалостливый взгляд?

Нет уж, спасибо. Лучше ему и дальше быть для Кристины легкомысленным подонком.

Глава 22

Возвращаться в дом, где его больше не ждет Кристина, тяжело. Если быть честным: в разы тяжелее, чем Влад предполагал.

Казалось бы, он давно привык, что в его жизни она присутствует лишь редкими вкраплениями: одно столкновение раз в несколько месяцев, а то и реже, минутная пикировка или вовсе секундное приветствие — вот, что доставалось ему с тех пор, как они с матерью и сестрой переехали в Штаты.

Сейчас Влад, давно сросшийся с безответностью и уже позабывший, как это: не чувствовать глубоко-глубоко внутри невидимую прореху, сквозь которую иногда задувает куда-то под сердце, — худо-бедно, но справлялся. Занимался по утрам спортом, ездил на работу в офис, отказываясь погружаться в тоску и уединение, встречался с партнерами по бизнесу, играл по вечерам с Санни, навещал в клинике Глеба. Держался за рутину, зная, что иначе снова увязнет. Сохранял видимость жизни.

В прошлом, после его вынужденной эмиграции все было иначе. Его ломало по-настоящему, вопреки принятому самостоятельно решению — уезжать и не возвращаться. Потому что не нужен. Потому что больше не может видеть, как та, кого любит он, любит другого. И, как будто этого мало, другой — его лучший друг.

Он тогда с ней попрощался. Думал, что навсегда. Что ему хватит сил никогда больше с ней не встречаться. Дружить с Глебом, как прежде, и не спрашивать, якобы невзначай, о Кристине и ее делах.

Не читать каждую опубликованную за ее авторством статью.

Не зависать в соцсетях, где лишь изредка появлялись ее личные фотографии, по которым Влад узнавал очередные крохи: вот она покрасила волосы, вот была в Риме, а вот — комментарий от незнакомого ему парня, вероятного, посягающего на ее симпатию и сердце.

И не холодеть при мысли, что однажды она и Глеб все-таки станут парой, и ему, Владу, придется видеть ее чаще, однако в объятиях лучшего друга.

Он безумно ревновал. К Глебу. К другим мужчинам в ее окружении. Ко всем, кто мог легко с ней заговорить и получить в ответ улыбку и заинтересованный взгляд — Влада этим Кристина никогда не баловала.

Конечно, он быстро осознал, что совсем ей не понравился. Что раздражает и, к тому же, мешает. И не привлекает. Ничем.

Кристину волновал исключительно Глеб. На него она смотрела в благоговении. С ним она безостановочно разговаривала и проводила все свободное время.

Ее чувства — яркие, искренние, плохо скрываемые — было настолько невозможно игнорировать, что Влад искренне не понимал, как Глеб умудряется не замечать ее очевидную влюбленность. Но тот не видел. Ни влюбленность, ни Кристину как девушку. И Влад был малодушно этому рад.

Свою влюбленность по прошествии нескольких лет он попросту возненавидел. Надежды на взаимность не существовало, и обреченность собственного положения приводила Влада в яростное отчаяние.

Он устал ничего не чувствовать к другим девушкам. Устал от полуомертвелого состояния собственной души. Устал от провалов, коими становились все его отношения, ведь невозможно что-то построить с другим человеком, когда внутри никогда не затыкается голос, твердящий только одно: «Не та, не та, не та».

Оказалось, знать с абсолютной определенностью, кто есть «та», не всегда во благо.

Влад приспособился жить с этим чувством, когда сумел принять, что бороться с ним — тщетно, что оно, вероятно, не исчезнет уже никогда. Он привык не думать о Кристине каждую свободную секунду, достиг душевного равновесия и стал жить, как жил до нее. С поправкой на вечную тоску.

С ней они виделись редко. Особенно в те годы, когда Глеб — единственное связующее их звено, — еще работал на родине и не планировал перебираться в Штаты. На несколько лет из реального человека Кристина почти превратилась в болезненное воспоминание.

Да, каждая встреча с ней для Влада была подобна расхождению почти затянувшейся раны, однако со временем края достаточно загрубели и потеряли чувствительность. Он научился не искать ее взглядом, когда они были в пределах одной комнаты, и прекратил любые попытки изменить ее мнение о самом себе.

Он смирился.

Его отношения с другими девушками уже не казались обреченными. Хотя бы поначалу. Иногда симпатия и интерес перетекали в привязанность, и спутать последнюю с влюбленностью было уже значительно проще. Влад обманывался, но всегда ненадолго.

До него еще доносился дурацкий шепот «не та, не та, не та». Но с задержкой — и то казалось ему серьезным и обнадеживающим достижением.

А потом, в одной из поездок в Штаты, Глеб познакомился со своей будущей невестой Викой. Все изменилось вновь. И, если переезду друга Влад был очень рад, то участившимся визитам Кристины в отделявшую его от ее пагубного присутствия обитель — категорически нет.

Он злился. Необоснованно и инфантильно. На нее. На себя. На Глеба, отпускавшего про них дурацкие шутки.

Он избегал общих встреч, отговариваясь работой и делами. Уберечь свой тяжело добытый покой стало для него идеей фикс.

Кристина, заваленная работой, прилетала в Штаты нечасто, и в конце концов Влад осознал, что с переездом Глеба ничего не изменилось. И выдохнул с облегчением.

Тогда он не подозревал, что сам организует ловушку, в которую затем добровольно шагнет.

…Дурацкие мысли.

Проведя ладонью по лицу, словно смахивая с себя удушающую пелену, сотканную из воспоминаний и сожалений, Влад выходит из припаркованной неподалеку от клиники машины. В ЛА снова солнечная погода, однако ветер сегодня вовсе не ласков; в тонкой хлопковой футболке, надетой на голое тело, хочется поежиться.

Впрочем, прохлада, как и любой физический дискомфорт, сейчас только кстати: отвлекает. От бесплодных рассуждений на тему «а что, если…»

Ничего, повторяет Влад про себя, ни-че-го.

Быстрым шагом он добирается до клиники. На входе ему встречаются несколько знакомых докторов, и Влад приветственно кивает. Они улыбаются. Почему-то с сочувствием.

Он забывает о них, едва сворачивает в нужное крыло. У Глеба давно новая палата в другом отделении, а совсем скоро его и вовсе ждет выписка, хотя реабилитация, конечно, не закончена: полтора месяца — недостаточный срок для восстановления после длительной комы. Тем не менее, к огромному облегчению Влада, его лучший друг уже добился огромного прогресса.

В первые дни после пробуждения Глеб почти не мог говорить и двигаться. Был дезориентирован и лишь отчасти понимал, где и почему находится. Видеть его таким — беспомощным, изможденным, подавленным и словно чужим — было сложно. И страшно.

Спустя полтора месяца проделанный Глебом путь не может не радовать и восхищать. Он снова говорит, пусть временами сформулировать и озвучить мысль ему тяжелее, чем раньше. Он заново научился ходить и ежедневно проводит в кабинете физиотерапии уйму времени, несмотря на сильнейшую боль.

Он замотивирован и не падает духом. Что за слова нашла Вика в самом начале, Владу неведомо, но он на сто процентов уверен, что дело именно в ее влиянии.

От него самого в первые дни толку было мало: сколько бы он не разговаривал с Глебом и не сыпал положительной статистикой, тот не реагировал — только смотрел в потолок. Мрачным и до жути пустым взглядом.

К счастью, однажды настрой Глеба кардинально переменился, и с тех пор отката к прежнему состоянию не наблюдалось. К всеобщему облегчению.

Перед входной дверью Влад останавливается и тратит пару секунд на приколачивание жизнерадостной маски к лицу. Его жалким проблемам не место в больничной палете.

— Привет, — произносит он, оказавшись внутри, и едва не морщится от неестественности собственного тона.

На уже чуть округлившемся лице Глеба появляется улыбка. Пусть не столь же мягкая и плавная, как раньше, но уже куда более свободная, чем полтора месяца назад.

— Влад. — Глеб жмет протянутую ему для приветствия руку: еще один показатель его восстановления. С каждым днем его хватка крепнет.

— Ну что, — начинает Влад непринужденно, опуская явно набивший Глебу оскомину вопрос о самочувствии, — доктор назначил дату выписки? Мне нужно знать, когда устраивать мальчишник. Будем пить пиво в стрип-клубе, как тебе такое?

Они оба смеются. Никто из них не любит пиво… да и стрип-клубы тоже.

В глазах Глеба искреннее веселье человека, уверенного в завтрашнем дне. Разговоры о будущей свадьбе не вызывают у него приступов злости или печали. Напротив, этот грядущий через пару месяцев день — его дедлайн и веха для возвращения к полноценной жизни.

Владу известно, что дата торжества не сдвинулась ни на день: таково желание жениха и невесты. Наверное, именно этот факт мотивирует Глеба настолько.

— Сказали, что послезавтра, — отвечает тот, еще улыбаясь, и тоже шутит: — Но давай без клубов, а то Вика сама отправит меня в кому во второй раз.

Влад усмехается. Он хорошо знает, что в обозримом будущем Вика будет способна простить своему жениху все что угодно.

— Плохо выглядишь, — замечает Глеб вдруг, резко сменив тему разговора.

Влад мрачнеет и отводит взгляд. Врать не хочется, но и сил устраивать душевный стриптиз у него нет. Да и жаловаться на жизнь, когда сам здоров, как бык, и не вынужден каждый день учиться двигаться заново, через адскую боль, — совсем уж странно и жалко.

— Вот уж спасибо, — предпринимает он попытку отшутиться, но Глеба так просто не проведешь: как истинный журналист, тот умеет возвращаться к изначальному предмету разговора вне зависимости от желания или манипуляций собеседника.

— Кристина все мне рассказала.

Влад дергается.

— Что?

— Угу. Сказала, что ты ей… врал? — Он неодобрительно хмурится. — Почему ты не признался, что брак — фиктивный?

У Влада вырывается протяжный и тяжелый вздох. Если пару минут назад обсуждать ситуацию с Кристиной ему не хотелось, то сейчас потребность выговориться почти невыносима.

— Потому что… — Он ерошит волосы и принимается мерить небольшую палату шагами. — Когда я пришел ее навестить в первый день, она даже смотрела на меня по-другому. — Он вскидывает взгляд на Глеба, но в карих глаза напротив светится явное недоумение. И Влад продолжает, отрывисто и нескладно: — Да. Ты не понимаешь. На тебя она всегда смотрела иначе. А на меня — как на червяка под ногами. Хотя нет… — Влад глухо смеется и качает головой. — Червяка Крис пожалеет, она сердобольная. А меня нет. Я всегда ее бесил. Но тогда, в палате… Я просто не смог удержаться. Мне словно дали второй шанс. Мы официально женаты, она ничего не помнит… Я всего лишь хотел попробовать познакомиться с ней заново. Ничего кроме.

Глеб перебивает его:

— Ничего? Кхм, из крайне эмоционального рассказа Крис я понял, что все зашло намного дальше.

— Я этого не планировал.

— Очень самонадеянно, — замечает Глеб со смешком.

Влад дергает плечом. Ему ничего возразить. Конечно, верить в то, что он выдержит и не прикоснется к Кристине и пальцем, было самонадеянно. Но в те дни ему казалось иначе. Он не думал, что до этого дойдет.

— Почему ты не скажешь ей правду? Крис верит, что ты просто решил над ней поиздеваться.

Влад вздыхает. Действительно, почему? Что ему терять теперь, когда последний шанс на ее симпатию уничтожен безвозвратно?

— Не хочу унижаться, — признается он наконец.

Гордость — последнее, что у него еще остается. Разрушить свой непоколебимый облик и расписаться в собственной слабости, чтобы получить в ответ жалостливый взгляд?

Нет уж, спасибо. Лучше ему и дальше быть для Кристины легкомысленным подонком.

Глава 23

Едва завершается видеозвонок, я с чувством морального удовлетворения хлопаю крышкой ноутбука и встаю из-за стола. И тут же расплачиваюсь за свою порывистость мощным, но на удачу недолгим приступом головокружения. Случаются они все реже, но тем не менее резкая смена позы не лучшее мое решение, о чем организм с завидной настойчивостью меня уведомляет.

Проморгавшись, я разминаю затекшие шею и плечи и допиваю полуостывший кофе, прежде чем отправиться из гостиной на кухню. Мысли возвращаются к прошедшему только что онлайн-собеседованию в одно из местных изданий. Я взволнованно гадаю, предложат ли мне работу или даже не перезвонят?

Начинать все заново — интересно и больно одновременно. В перезапуске карьеры в совершенно иных условиях есть свои плюсы и минусы, есть вызов, который хочется принять, дабы однажды превзойти саму себя, но есть и то, что ужасно мешает двигаться вперед — отчасти тщеславный страх провала. В разы ощутимее и значительнее того, что я испытывала в молодости, когда делала первые шаги в журналистике и ничего толком об этом маленьком мире в мире огромном не знала.

Теперь у меня есть опыт и знания, вот только былая уверенность в собственной профессиональной ценности словно впала в анабиоз, оставив меня наедине со страхом. Другая страна, другой язык и культура, другие реалии журналистики — все это выбивает из колеи. Как и неизбежная необходимость стартовать с низших позиций, когда последние лет пять ты жила и верила, что уже построила фундамент и возвела на нем пару этажей своей карьеры.

Несмотря на то, что со своим родным изданием я не расстаюсь, мне необходима работа и в Штатах тоже. Принимая решение остаться здесь, я понимала, что должна ассимилироваться как можно скорее: найти источник постоянного дохода, снять жилье, обрести круг общения. О первых днях после возвращения памяти — зыбких и неопределенных, — я до сих пор думаю с содроганием. Однако именно они помогли многое осознать.

В подростковом возрасте потеря родителей повлияла на меня кардинальным образом. Научила автономии и самостоятельности, но прежде всего, как я теперь понимала: недоверию к людям. Опыт жизни в детдоме, случившийся из-за безразличия единственного близкого родственника — дяди по маминой линии, не пожелавшего обременять себя ни попечительством, ни любым другим видом беспокойства о моей судьбе, и вовсе превратил это недоверие в неприятие.

Я сторонилась людей. В школе: разочаровавшись в отдалившихся друзьях. В университете, где я уже сама не стремилась сближаться с другими студентами. Наверное, не случись со мной настолько сильного чувства, как влюбленность в Глеба, в моей жизни вообще не было бы близких.

Я всегда находила дела, более предпочтительные, чем социализация: учеба, работа, досуг — мне было легко и комфортно наедине с собой. Даже с коллегами за все эти годы я установила пусть и теплые, но лишь приятельские отношения. О чем по-настоящему жалела в первые дни после вскрывшегося обмана Влада.

Тогда обратиться за помощью и поддержкой к едва-едва очнувшемуся от комы Глебу, конечно, было невозможно. А больше, казалось, было не к кому.

Мне потребовалось два дня, чтобы отойти от первого шока, восстановить доступ к личным соцсетям и электронной почте, а затем связаться с коллегами из издания. Павлов, наш главред, несмотря на не столь уж значительную разницу в возрасте, был мне скорее наставником, чем другом, и его спокойная, разумная поддержка послужила трамплином, помогла мне окончательно прийти в себя и понять, что у меня еще есть работа и средства к существованию.

В течение одного дня мне выплатили больничный и выдали аванс, свели со знакомыми знакомых, занимающимися недвижимостью в ЛА, и помогли снять небольшую квартиру в приличном районе города. Еще через сутки я съехала от Влада, на корню зарубив его попытки этому воспрепятствовать.

Его поведение в те дни не укладывалось в голове. Так и не объяснивший мотивов собственного поступка, он возражал и против переезда, и против развода, запугивая меня миграционной службой. Последний аргумент и Павлову казался существенным. Настолько, что ему все-таки удалось невозможное: я решила не спешить с официальным разводом. Выдворение или уголовное преследование были мне, разумеется, ни к чему.

Протяжно вздохнув, я трясу головой. Не хочу, не хочу о нем думать. Ни минуты.

Из динамиков оставшегося в гостиной телефона раздается мелодия напоминания. Спохватившись, я принимаюсь за сборы.

Полчаса спустя такси везет меня к клинике. И я снова усиленно гоню прочь мысли о другой подобной поездке — не хотелось бы явиться на прием к доктору со слезами на глазах.

— Ну что ж, — говорит Питерсон довольным тоном, когда мой осмотр завершается. — Динамика вашего восстановления после травмы не может меня не радовать. Память вернулась в полном объеме, трудностей с запоминанием новой информации нет — это просто чудесно. Приступы головокружения стали реже, верно? — уточняет он, на миг оторвавшись от экрана компьютера.

— Да, — подтверждаю я. — На этой неделе всего четыре раза.

— Отлично, отлично, — бормочет он и снова принимается стучать по клавиатуре.

Объем моей медицинской карты в бумажном виде, наверное, пугающе велик: после аварии я прошла через такое количество обследований, что, не сомневаюсь, здоровый человек не проходит за всю жизнь.

Спустя еще десять минут, закончив опрос и скорректировав список выписанных ранее медикаментов, Питерсон меня отпускает.

Мы прощаемся.

— Кристина! — зовет он в последнюю секунду. Я оборачиваюсь. — Пожалуйста, передайте мою большую благодарность вашему мужу: его пожертвование клинике крайне ценно.

— Конечно, — лгу я, с силой сжимая дверную ручку, и сглатываю распирающий горло ком. — Передам.

— Спасибо, Кристина! До встречи.

— До встречи, доктор Питерсон.

В коридоре клиники дышать снова становится легче — словно оттого, что здесь никто не поспешит напомнить мне о существовании Влада Покровского. Я усмехаюсь про себя: да, только еще минут через десять эту же шарманку заведет и Глеб.

Именно так все и происходит. Моему лучшему другу удается поддерживать разговор на отстраненные темы не более получаса, за которые мы успеваем обсудить его здоровье, планы на выписку и свадьбу с Викой, мои карьерные успехи (особенно богатая на гипотезы область разговора) и лучшие рестораны для заказа доставки.

Увы, как бы ни пыталась я увести беседу в другое русло, Глеб возвращается к тому, что действительно его волнует. А волнуют его по непонятной причине мои отношения с Владом.

— Я уже сто раз пожалела, что рассказала тебе о его выходке, — признаюсь я раздраженно, едва Глеб успевает озвучить свой любимый в последнюю неделю вопрос: «не хочешь ли ты поговорить с Покровским как взрослая?» — И мой тебе ответ: нет, не хочу. К тому же я пыталась. Но твой распрекрасный Влад предпочитает нести всякую ахинею. Прямо объяснить, почему он так со мной поступил, видимо, не представляется возможным!

— А у тебя нет догадок? — любопытствует Глеб с каким-то научным интересом, словно ход моих мыслей в этой ситуации — неплохой предмет для исследования. — Почему он поступил именно так?

Я громко фыркаю и, поднявшись с кресла для посетителей, принимаюсь раздраженно вышагивать по палате. Мои метания вызывают у Глеба улыбку, за которую очень хочется стукнуть его по голове. Окружающая нас обстановка вовремя напоминает мне, что жизнь уже справилась с этим делом без чужой помощи.

— Почему?! — К моей досаде, восклицание получается чрезмерно громким и эмоциональным. Я пытаюсь взять себя в руки и продолжаю уже спокойнее: — Откуда мне знать, почему он вдруг решил, что дурить мне голову — неплохой способ поразвлечься. Может, ему скучно жилось все это время?

— Ты слишком плохо о нем думаешь… — Глеб со мной не согласен, что объяснимо: Покровский все-таки его лучший друг. Он не хочет в нем разочароваться.

Проблема вот в чем: я и сама не верю в то, что говорю. Тот Влад, которого я знала целый месяц, пока ничего о нем не помнила, не был похож на жестокого и беспринципного человека.

Господи, даже Влад из моих студенческих воспоминаний таковым не был. Поверхностным — да, наверное. Несерьезным — определенно. Но не цинично-злым.

Оттого принять его подлость столь трудно.

— Я думаю о нем так, как он того заслуживает, — говорю я наконец вслух.

Глеба мой ответ не устраивает.

— Боже, Крис! — восклицает он почти раздраженно. — Как при всей своей прозорливости, ты можешь быть настолько слепой?

— О чем ты?

Он весело хмыкает.

— Ну сложи ты два и два. Посмотри на всю вашу историю со стороны. Правда, думаешь, что Владу делать не хрен — только бы проводить психологические опыты на потерявших память?

— Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

Он качает головой, словно неприятно удивлен моей несообразительностью и, вздохнув, произносит:

— Вспомни универ. Как Влад всегда ходил за тобой, хотя ты не хотела с ним говорить. Как он таскался с нами в местный кинотеатр, сколько времени вы играли в аэрохоккей, как два придурка, пока я тупо стоял в сторонке в качестве местной вешалки для ваших вещей. — Все, что Глеб сейчас говорит, может намекать только на одно, крайне абсурдное предположение, верить которому я не хочу.

— Я-я думала, он просто хотел побесить меня тем, что выигрывает, — у меня вырываются нелепые, почти детские возражения. — И… я хотела общаться с тобой, очевидно, но он всегда — всегда! — мешал. Разве это не ты его приглашал везде ходить с нами, потому что он твой друг?

Глеб смеется.

— Если только поначалу, когда еще надеялся, что вы подружитесь. Всем твоим вопросам один ответ: Влад тебя любит.

— Что? — Я реагирую недоверчивым смехом. — Чушь!

— Вовсе нет.

— Это он тебе сказал?

Глеб снова смеется и качает головой.

— Нет конечно. Ты как будто и вправду совсем его не знаешь. Влад держит все в себе. Но я, в отличие от некоторых — не будем показывать пальцем, — не слепой.

Я искренне надеюсь, что посмеивающийся над моей слепотой Глеб, в отношении меня был столь же слеп, как я по отношению к Владу.

— Если ты знал, то почему не говорил?

— Это не моя тайна. — Он вздыхает. — Я даже сейчас не уверен, что поступил правильно, рассказав тебе то, что должен был сказать Влад. Но я боюсь, что сам он не признается никогда. Как ты не поняла-то? Он же сох по тебе в институте. Да так заметно, что иногда смотреть было больно. Ходил за тобой, как привязанный. Какой факультатив выберешь — и он на тот записывается. Любишь играть в аэрохоккей? Он наизнанку вывернется, только бы ты играла с ним подольше. Честно говоря, — продолжает Глеб, пока я могу только безмолвно переваривать поступающую без остановки новую информацию, — я поначалу думал, ты все видишь, просто ведешь себя как типичная девчонка: вертишь парнем, но не испытываешь ответного интереса, потому что он слишком очевидно в тебя влюблен.

— Я ничего такого не делала…

— Знаю, — он кивает. — В какой-то момент мне стала понятно, что в романтическом ключе Влада ты не воспринимаешь. Но разве опыт с амнезией не помог тебе увидеть его иначе?

Глава 24

Недавний разговор с Глебом не выходит у меня из головы. Ни через день, ни через пару недель я не могу забыть о сказанным им словах. И не могу не думать о том, что они значат.

Я погружаюсь в мысли о них, будто проваливаясь в омут, утром и вечером, в любую свободную минуту: в перерывах между собеседованиями, в рабочих паузах на кофе, в поездках в такси. Если мой мозг не занят какой-нибудь срочной задачей, то сразу возвращается к самой волнительной и неразрешимой из всех ему встречавшихся. Эта зацикленность сводит меня с ума, но и сделать с ней что-либо невозможно.

Вновь и вновь я прокручиваю в голове десятки связанных с Владом воспоминаний. Ищу в них то, о чем говорил Глеб, интерпретирую события иначе, чем привыкла. И сомневаюсь, сомневаюсь, сомневаюсь.

В своих прежних выводах. В заверениях Глеба. В чувствах Влада и их реальности.

Неужели он — он! — правда любит меня столько лет? Разве можно любить ту, с кем никогда не был близок, кто всегда относилась к тебе с раздражением и без должного внимания?

Я не знаю. И не могу понять, почему за все эти годы он ничего не сказал, не предпринял ни одного по-настоящему заметного шага и не выразил свою заинтересованность.

Действительно ли Влад был влюблен и хотел большего или Глеб просто пытается оправдать друга, натягивая сову на глобус? То бишь толкуя его мотивы совершенно безосновательным, но удобным случаю образом?

С переменным успехом я убеждаю себя именно в этой картине мира. Однако снова и снова стройный и рациональный пазл разъезжается в стороны и теряет критически важные детали против моей воли.

На каждый аргумент о равнодушии Влада находится аргумент противоположный. Там, где я раньше видела любовь, а затем — игру, я снова вижу первое.

Вспоминая о проведенных в его доме днях, о том, как он смотрел на меня, как прикасался, я не могу убедить себя в его неискренности. Хуже того: я начинаю осознавать, что, кажется, до сих пор чувствую к Владу гораздо больше, чем хотелось бы признать. Несмотря на случившийся обман и вернувшуюся память.

Самым поэтичным образом финальную точку в моих мучениях подводит очередной приступ болтливости Глеба.

До его свадьбы с Викой остается всего-навсего три недели, и половину сегодняшнего дня мы провели в их доме, редактируя и репетируя речь жениха. Оказывается, даже обычно уверенный в себе и своих ораторских способностях Глеб может разнервничаться да так, что один из самых его оточенных навыков — владение словом, — начнет сбоить.

— Ты знаешь, что у Влада больше нет бизнеса в России? — начинает он вдруг без всякой преамбулы, едва мы заканчиваем с последними правками и идем на кухню.

Вика до сих пор на репетиции свадебного образа и, судя по поступающим Глебу сообщениям, в ближайший час стилист отпускать ее не планирует. Поэтому обедать нам приходиться без нее.

— Э-м, и что? — Я хмурюсь и с удвоенным вниманием принимаюсь перемешивать добытый в холодильнике салат. — Влад продал бизнес? Устал кататься туда — сюда?

Глеб останавливает на мне снисходительный взгляд и качает головой.

— Нет. Он был вынужден договориться о продаже бизнеса незадолго до твоего вылета в Штаты.

— И как связаны два этих события?

Вздохнув, Глеб нервно проводит ладонью по непривычно коротким для него волосам и бормочет себе под нос:

— Влад меня убьет. Если он даст мне в морду, это будет на совести твоей непробиваемой толстолобости, Крис.

— Да говори ты уже! — Моя выдержка заканчивается. Глеб тянет, словно все еще раздумывает над возможными последствиями слива инсайдерской информации, а я едва остаюсь на месте. Что бы он ни хотел сказать, это определенно очень важно. Для Влада и для меня. — Говори, — повторяю я еще настойчивее. — Раз уж начал, то выкладывай.

— Он продал бизнес из-за тебя.

— Ч-что? — Я ничего не понимаю. — Зачем?

— Ты не должна была выехать из страны. Уголовку на тебя хотели завести еще до твоей командировки в Штаты, по факту — почти завели.

— Причем здесь Влад? И как он вообще обо всем этом узнал раньше меня?

— Кхм. — Глеб пристыжено отводит взгляд. — Как бы так тебе сказать, чтобы в морду не получить уже от тебя…

— Уж как есть. — Его остроумие впервые меня ничуть не веселит.

— Влад знает людей «в верхах». У него дед по матери — бывший кгбшник с кучей полезных знакомых. Учитывая риски нашей профессии… — Глеб делает выразительную паузу. — В общем, Влад присматривал за тобой. На случай, если однажды ты разозлишь кого-нибудь по-настоящему. За мной, насколько я теперь знаю, тоже. Но я уехал, а ты была там. Разумеется, как только пошло движение, ему сообщили про уголовку. И согласились помочь и затянуть процесс, но с условием. Сама понимаешь каким. Он согласился. Затем связался с твоим главредом и тот организовал тебе командировку в далекие дали.

Вцепившись в край стола обеими руками, я, не говоря ни слова, согласно киваю. Привычный мне мир переворачивается вновь, и голова идет кругом. В чувствах и мыслях — хаос и бедлам.

Я знаю правду. И знаю, что хочу также услышать ее от него.

Забыв про еду и не дождавшись возвращения Вики из салона, я вызываю такси к дому Влада. Наверное, мое решение поспешно и необдуманно, вот только справиться с охватившим меня порывом действовать немедленно, кажется, невозможно. Мы должны поговорить по-человечески. Продолжать вариться в котле, подогреваемом догадками и неизвестностью, и дальше — мазохизм.

Глеб, наткнувшись на мое отстраненное молчание, прекращает расспросы и проводит меня до порога, наградив напоследок встревоженным взглядом. Я не нахожу в себе сил ободряюще улыбнуться.

На мое счастье такси прибывает в течение нескольких минут. Рухнув на заднее сидение, всю дорогу я безотрывно смотрю в окно. Каждая попытка представить будущий разговор с Владом рассыпается в то же мгновение, как фигура из сухого песка. Мыслей, будто и нет, настолько скоро и непредсказуемо они сменяют одна другую — ни ухватиться, ни рассмотреть предметно.

Когда машина поворачивает к дому, я вдруг с испугом понимаю, что Влада там может и не быть. Сегодня, конечно, выходной день, однако с чего бы ему сидеть в четырех стенах?

Волнение обрушивается на меня тяжелыми волнами — каждая только сильнее прошлой. По телу за несколько секунд распространяется нервная дрожь. До входной двери я бреду словно целую вечность. Гул в ушах перекрывает трель звонка.

— Кристина? — На пороге возникает Влад — в спортивных шортах и футболке и с Санни на плече.

У меня подкашиваются ноги.

— Влад, — выдыхаю я и замолкаю в растерянности.

Что же сказать дальше?

«Я знаю, что ты меня любишь?» Нет уж, слишком самонадеянно.

«Глеб все мне рассказал?» А что все-то?

Господи, я схожу с ума…

Наши с Владом взгляды прикованы друг к другу. В дымчато-синих глазах напротив мне чудится отголосок тех же мыслей.

— Проходи. — Влад первым нарушает затянувшуюся паузу и приглашающе отступает вглубь дома. Он выглядит сомневающимся, будто ждет, что я развернусь и уйду. Наиболее трусливым клеткам в моем теле и в самом деле хочется сбежать, но остальные — любопытные и стремящиеся добраться до правды — несут меня вперед.

Я решительно закрываю за собой дверь. Скидываю обувь и прохожу в гостиную. Влад следует за мной.

Мы оба замираем неподалеку от дивана, словно не знаем, куда податься дальше. Санни, завозившись, спрыгивает с рук Влада на пол и, виляя хвостом, подходит к моим ногам, а затем потирается об меня боком.

Я наклоняюсь к ней в ту же секунду и с радостью обнаруживаю, что могу ее погладить, что она помнит меня и не боится. Мне хочется расплакаться.

— Ты хочешь о чем-то поговорить? — Голос Влада звучит слишком вышколенным, нарочито безэмоциональным.

Выпрямившись, я киваю. Подобрать слова все еще невозможно, как и несколько минут назад.

— Кажется, — голос меня подводит и приходится прочистить горло, а затем попробовать заново: — Кажется, я… знаю о твоих мотивах. То, что ты сам мне не сказал.

Влад бледнеет.

— О чем ты?

— О том, что ты меня любишь, — выпаливаю я на одном дыхании, навсегда рассекая реальность на «до» и «после» и трусливо зажмуриваюсь.

Если Влад сейчас рассмеется мне в лицо…

Я жалею о том, что начала с правды, а не выпытала ответы у него. Так было бы легче. Безболезненнее.

В ответ Влад и в самом деле смеется. Глухо и с горечью.

Я открываю глаза и сразу натыкаюсь на прямой и ясный дымчатый взгляд. В нем все: и уже увиденное мной раньше, в моментах, когда Влад был почти со мной честен, и то, чего я не видела в нем никогда.

Мука, тоска, признание.

— Глеб рассказал? — Его интонация почти утвердительная.

— Да, — киваю я несмело и тем не менее решаюсь следом озвучить один из главнейших теперь вопросов: — Почему ты никогда ничего мне не говорил?

Влад отводит взгляд. Несколько ударов сердца в гостиной снова стоит напряженная тишина.

— Потому что в этом не было смысла, — отвечает Влад наконец, не поворачивая ко мне головы. — Думаешь, я не видел, что ты по уши влюблена в Глеба и терпеть меня не можешь? Все мои попытки изменить твое ко мне отношение потерпели крах. Я хотел сохранить лицо.

Его объяснение отзывается во мне застарелой болью. Я не просто понимаю — я знаю, что он чувствовал. В ретроспективе анализируя свое поведение с Владом, мне хочется посыпать голову пеплом. Я поступала жестоко, сама того не ведая.

— Мне казалось, что я тоже тебя раздражаю. — Сорвавшиеся с моих губ признание привлекает его внимание. Дымчатый взгляд снова прикован ко мне. — Я и подумать не могла, что ты во мне заинтересован.

Влад усмехается, и глаза у него грустные. Больные.

— Хорошо, — я вздыхаю и обнимаю себя за плечи. Мне нехорошо. — Я понимаю, почему ты не сказал тогда. Но сейчас… Что мешало тебе сейчас? Зачем надо было врать?

— И что я должен был сказать? — Меланхоличное спокойствие, якобы исходившее от Влада до сих пор, слетает с него за секунду. Он не повышает голоса, но в каждом его слове слышится отчаяние. — Что ты ненавидишь меня без причины, наш брак фиктивен, но зато я люблю тебя с первого курса? Какой была бы твоя реакция на все эти сведения? А еще… — Он вдруг замолкает и усмехается — с вызовом и почти цинизмом, словно приглашая меня злиться на него и дальше. — Еще ты впервые посмотрела на меня с интересом, только потеряв память. И я решил, что это шанс. Мой второй шанс не провалить знакомство с тобой, заставить тебя увидеть меня реального, а не ту мою версию из недостатков, что ты себе придумала.

— Я не…

— Что? Разве нет? Я не сделал тебе ничего плохого, но ты записала меня во враги. Почему? Ты хоть теперь можешь мне сказать, что во мне было не так? Что ты даже в одном помещении со мной находиться не хотела? Может, потому что твои родители погибли по вине пьяного водителя-депутата, ты записала меня в ту же категорию людей с первого дня? Не дав мне ни одного шанса. Всегда выискивая во мне сходство с моим отцом и ему подобными? Но я им не был, Кристина. Я. Им. Не. Был. И я прошу у тебя прощения. За этот. Ужасный обман. Я никогда не планировал тебе врать. Я не имел злого умысла. — Влад замолкает и смотрит на меня в ожидании. То ли вердикта, то ли ответов.

Во мне столько слов… Возражений и сожалений, вопросов и даже извинений, упреков и признаний, что наружу не выходит не звука.

— Если бы ко мне не вернулась память… — Это еще один из самых важных для нашей дальнейшей судьбы вопросов, и, собравшись с духом, я задаю его Владу: — Ты бы рассказал мне правду?

— Да, — отвечает он незамедлительно и в два шага оказывается рядом со мной. Теперь мы стоим предельно близко друг к другу, и никто из нас не спешит ни увеличить дистанцию, ни сократить ее окончательно. Время замирает, ожидая финального решения.

— Когда? — Запрокинув голову, я снова смотрю Владу в глаза. Его дыхание опаляет кожу лица. Его взгляд путешествует по моему лицу, пару раз замирая на губах.

— Я планировал все рассказать после того, как Глеб очнулся, — признается он. — Все зашло слишком далеко.

— Потому что понимал, что иначе мне все расскажет уже Глеб? — интересуюсь я разочаровано.

Влад качает головой.

— Нет, не только и не столько поэтому. Крис… — На моих плечи несмело опускают его теплые ладони. Свои руки я опускаю, но молчу. — Прости меня. — Хватка становится почти болезненной, голос Влада наполняется сожалением, а глаза загораются решимостью: — Ты ведь пришла ко мне. Сама. Значит и тебе не все равно. Я прав?

Я хочу сбежать. Выбраться отсюда и подумать обо все в одиночестве, когда сходящие в присутствии Влада с ума гормоны и чувства утихнут и позволят мыслить здраво. Но он не пускает меня.

Его руки скользят вверх по моим плечам. Оглаживают шею, вызывая дрожь, заставляя млеть от удовольствия, едва ли приложив усилие. Теплые уверенные ладони замирают по обе стороны моего лица. Влад медленно склоняется ко мне, и я не делаю ничего, чтобы ему помешать.

Мы дрейфуем в гипнотическом мареве предвкушения и желания. Выбор еще не сделан, ничего не решено, но я чувствую, как силы к сопротивлению отступают, уходят вдаль и уже не отзываются на мой не слишком искренний зов.

— Останься, Крис, — шепчет Влад, почти дотрагиваясь до моих губ своими. — Останься со мной. Дай мне шанс. Дай нам шанс. Ты ведь не просто так сюда пришла, я знаю это. Я вижу. Прости меня. Прости. Я поступил ужасно, но я обещаю, слышишь? Обещаю, что больше никогда тебя не обману. Ты веришь?

Два Влада из двух отрезков моей жизни наконец становятся одним мужчиной — тем, что обнимает меня сейчас и предлагает собственное сердце. Тем, кого я пусть и только месяц, считала своим мужем. В кого я успела влюбиться.

И я понимаю, что больше не злюсь. И не хочу быть без него.

Я выбираю его. И, встав на носочки, прижимаюсь губами к губам, оглашая свой ответ.