Аморальные

Эпилог

Аморальные

Алайна Салах

1

— В выходные какие планы? — Эрик из-за ноута на меня пялится. — За город к нам приехать не хотите?

— Опять, что ли? — кривлюсь. — Ты как газовый гриль купил, ебать каким гостеприимным стал.

— Ну а что? Хорошо же в прошлый раз посидели.

Я хуй знает, что хорошего Эрик нашёл в этих посиделках, но сам я хотел поскорее домой съебать и в койку залечь. Этот, блядь, как на фитнес пошёл, бухать вообще перестал: вина бокал хлебнул и дальше только минералку сосал. Эмма тоже херовый собутыльник: ей дай только пробку понюхать — и уже в ауте. В итоге она с Эриковской женой полвечера пропиздела, пока я, блядь, про театры и про ремонт в их новой хате слушал.

Овцепас этот ебливый овце своей третью по счёту овечку заделал, и она ему тут же на уши присела, что надо срочно расширяться.

— Приезжайте, чего вы? — блеет, чуя, видать, что не настроен. — Я лосося приготовлю. Арина теперь на рыбу подсела — каждый день просит.

— Посмотрим, — встаю, чтобы поскорее слиться, пока он опять про паркет затирать не начал. — Всё, мне за Эммой катить надо.

— А она где сейчас?

— У мамани моей. У неё там с давлением что-то, попросила приехать.

Выхожу, в тачку сажусь и, пока не забыл, таблеткой от курехи закидываюсь. Один месяц подымил — и всё, сука, не могу бросить. И сам уже чуял, что дыхалка сдавать стала, а тут ещё и Эмма стала кривиться, когда мордой к ней лезу. Спрашиваю её: воняет, что ли? Ага, говорит, бычками тушёными несёт. Короче, решил я, что пора заканчивать.

Мобильник достаю и ей набираю.

— Ну чего вы там? Чаи гоняете?

— Вроде того, — чеканит. — Подскажи, ты скоро приедешь?

— Выезжаю с завода вот. Но я ещё пожрать хотел в Остерию заехать.

— Может быть, ты после поешь? У меня ещё дела кое-какие есть.

По тону её слышно, что не в духе. Жрать пиздец как охота, но, видать, потерпеть придётся. А то она уже часа три с половиной там сидит.

Через сорок пригоняю к маманиному дому. Эмма дверь открывает с каменным лицом.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Ничего, — буркает и на пятках разворачивается. — Пойду сумку заберу.

Я следом за ней топаю, чтобы с маманей по-быстрому поздороваться.

Она на кухне как обычно трётся. На столе таз с пирогами, который домработница сварганила, варенье пять видов и чашки с чаем. Сутками, блядь, хомячит и не жиреет. Я в неё, походу, тощий как афганская борзая.

Маманя как меня завидела, глаза вытаращила и давай голосить.

— Костя, я чего это вы детей всё не заводите? Вам обоим уже по сколько лет?!

Я застываю в ахуе. Она же подыхала только что. Причём тут опять пиздюки?

К Эмме оборачиваюсь и вижу, что у неё аж глаза кровью налились. А если уж она покерфейс не держит, значит, маманя давно ей мозги ебёт.

— Ты, блядь, пирогов пережрала, что ли? — снова мать в фокус беру. — Чего ты опять шарманку старую завела?

— Я просто не пойму, о чём вы думаете, — продолжает кипишить. — Я-то надеялась, что хоть Эмма тебе мозги на место поставит, а она и сама рожать не торопится. А ведь уже тридцать почти — не школьница. А тебе так вообще сорок скоро. Сколько можно уже по курортам таскаться как маленькие!

— Костя, я тебя в машине подожду, — нервно из-за спины доносится.

Я даже кивнуть не могу, настолько меня маманя взбесила. Прямо суперспособность у неё — взъебать меня вместо здрасьте.

— Ты на хера лезешь к ней? — цежу сквозь зубы. — Я тебе сколько раз говорил: хочешь пиздюков нянчить — иди сама и роди, а к нам не приебывайся.

Маманя, как обычно, говна на вентилятор вбросит и сидит с понтом не при делах. Глаза вытаращила обиженно и ладони к халату прижала, как будто её, блядь, оскорбили.

— За что ты со мной так, а? Знаешь же, что не от кого мне, да и поздно уже.

— Так было же время ещё родить. Но ты, помнится, постоянно ныла, что геморроя со мной слишком до хера и сил нет.

— А внуков я хочу нянчить! — всхлипывает. — Чтобы у меня по полу карапузы ползали: мальчик и девочка.

Как меня бесит, когда она белугу врубать начинает, кто бы знал. Ни один визит к ней без её соплей не обходится. Сначала доведёт, а потом ноет, что я, тварь неблагодарная, её обижаю.

— Да эти бедные пиздюки часами обосранными ходить будут, потому что тебе лень лишний раз жопу поднять. Ты, блядь, за собой смотреть толком не можешь, какой тебе внуки.

— Я что, такая беспомощная по-твоему? У всех же есть внуки, и ничего, как-то растят.

— Тебе поэтому внуков надо? Чтобы как у всех было? Ни у одной твоей подружайки домработницы нет. Ты чего-то не разбежалась сама готовить и убираться.

Она салфеткой глаза трёт, потом лицо своё зареванное поднимает и пялится с претензией.

— Не понимаю, за что ты так не любишь меня, Костя. Мать тебе всегда только добра желает. Когда один останешься, кто рядом с тобой будет? Только мать. Сожительницы все твои сбегут, как Дианка сбежала.

— Да бля-я-я… — я с психу табуретку хватаю и в пол впечатываю. — Батя всю жизнь говорил, что ты дура, а я не верил.

Чтобы ещё и таз с пирогами на голову ей не надеть, разворачиваюсь и в прихожую съёбываю. Вот, сука, каждый раз себе говорю, что не приеду сюда больше, и всё равно как долбоеб по каждому её нытью притаскиваюсь. Всё, на хер. Больше ни ногой сюда. В следующий раз только на похороны её прикачу, отвечаю.

— Ну и где твой отец тогда, раз такой умный? — слышу её завывание.

Где-где. Всё, на пожизненном сидит.

2

Пока до тачки иду, на автомате карманы щупаю в поисках сигарет. С маманей моей хоть пачку антитабачки сожри и с ног до головы пластырями обклейся — один хер сорвешься.

И главное, что втирать ей что-то бесполезно. Хоть притопить её пригрози, она в следующий раз один хер то же самое сделает. С ней, блядь, как с геморроем: сколько раз его обратно в очко не запихивай — всё равно вывалится. У меня этой хуйни нет, тьфу-тьфу-тьфу. Зато у Эрика вылез.

Долбоеб

В водительское седло плюхаюсь и жмурюсь, чтобы в себя чуток прийти после маманиной атаки.

— Бля, надо было Илюху за тобой пригнать лучше. Такое настроение пиздатое было, а маманя как обычно всё засрала.

Секунды проходят, а Эмма молчит как рыба об лёд. Я тогда глаза раздупляю, чтобы на неё глянуть, и вижу — она в стекло таращится.

— Ты чего? — за коленку её мацаю.

— Ты сказал, что через полтора часа за мной заедешь, — цедит, не оборачиваясь.

— Ну бля, я пока до завода докатил, пока туда-сюда.

— Ты сказал, что заедешь через полтора часа, — повторяет как робот. — А я просидела там три с половиной.

— Ну так я не думал, что срочно. Ты же с маманей нормально ладишь. Вечно за что-то трёте: то за сад, то за рецепты.

— Костя! — она поворачивается резко и глазами меня как свёрлами хуячит. — То, что умею поддержать разговор с твоей мамой, не значит, что я им наслаждаюсь. Где я, а где герань? Первые два часа слушала жалобы на домработницу, которая плохо вытирает пыль и ворует сахар, а потом ещё полтора — про то, что рожать нужно до двадцати пяти, иначе ребёнок родится ленивым и ни на что не способным. И что старородящим, к которым я, видимо, теперь отношусь, нельзя колоть обезболивающих, потому что позднему ребёнку легко повредить мозг. Да это у меня чуть мозг не повредился!!!

Мне аж ржать охота. Бля, маманя реально отлетевшая. Где она вообще вычитала эту хуйню.

— Да просто надо было её на хер послать и всё, — успокаиваю.

Только Эмма не успокаивается ни хера, а как будто ещё сильнее заводится. Лицо в пятнах и сиськи под футболкой ходуном ходят. Аж привставать начинает.

— Да ну? Просто послать твою маму, которую ты отправил меня спасать от сердечного приступа?

— Ну да, хули. Пусть тогда ведёт себя нормально.

Она воздух в себя медленно тянет, и я жопой чую, что через секунду разнесёт её.

— Как оказывается, всё просто было, Костя! А сам-то ты сбежал через три минуты.

Я морщусь. Если сейчас посремся, после может и не дать. Было однажды такое. Залупилась — и похуй.

— Ну кис…

— И, конечно, лучше было бы водителя за мной отправить, чтобы себе настроение не испортить! — продолжает накидывать. — Напомню, это были три минуты против трёх с половиной часов, Костя! Так почему ты себя вдруг назначил главным пострадавшим?

— Ну чего, блядь, опять я виноват?! — рявкаю. — Ну вот такая она, маманя! Хули мне с ней делать? В дом престарелых сослать?

— Не надо никого никуда отсылать, — чеканит и на тон свой учительский переходит. — Но если ты пообещал, что приедешь через полтора часа — будь добр это делать. А если не получается — хотя бы предупреди, чтобы я подготовилась.

— Всё, кис, не быкуй. — за руку её ловлю. — Я тебя услышал.

— И на будущее имей в виду, что моё умение поддерживать диалог не означает, что этот диалог мне нравится, — буркает, но ладонь в ответ жамкает.

— А я реально думал, что ты кайфуешь про огурцы и закрутки с ней тереть.

— Нет. И про распродажи брендов и зубных фей мне тоже слушать не нравится. Это я про разговоры с Ариной, если что.

Вот это заявы. А я-то даже не сомневался, что они с Эриковской женой от души снюхались. Ещё охуевал, что так легко у умницы такой вышло с этой овцой общий язык найти.

Походу, будет в выходные Эрик свой геморрой и гриль в однеху выгуливать.

3

К дому припарываем через два часа только. Я голодный, блядь, и злой как сука. Сорок минут трёхкилометровым караваном стояли и ждали, пока чинуша охуевший с мигалками мимо прокатит к себе на дачу.

И главное, хотел ведь по пути в рестик заехать, а потом, долбоеб, передумал и решил шашлыков домой заказать.

— Хоть, сука, вертолет покупай… — я пакет на стол швыряю и на стул падаю. — Вроде с министрами в одном поселке живу, а один хер в пробку встреваю как обычная челядь. Накроешь на стол, а? А то что-то пиздец меня дорога выебла.

Пока Эмма по кухне шуршит с тарелками, я кусок баранины из пакета вытаскиваю и в рот пихаю. Бля-я-я, сочный такой. Знают армяне толк в мясе.

— Ну какой же ты челядной, Костя? — она тут же подъёбывает. — Вон у тебя какие манеры графские.

— Баба-нутрициолог сказала, что у меня надпочечники голода не выдерживают, — хмыкаю. — Так что мне можно.

Она глаза закатывает. Вторую неделю надо мной угорает, что по врачам хожу.

Там как началось-то. Трахались как-то, я раздухарился лишка и раньше неё стрельнул. А Эмма — та ещё сучка похотливая: хер отползет и сделает вид, что и так ей нормально. Надо дотрахать её обязательно. Обычно пару минут ей языком щель полирую и сразу опять колом стоит. А тут пять минут вожусь, десять — и хер там.

Короче, после этого зассал я, что потенции кирдык пришёл — тридцать шесть как никак, и по совету Эрика пошёл к бабе одной. Вроде кандидат наук и нутрициолог заодно.

Так она мне, блядь, такой список анализов накатала, что только крови поллитра у меня забрали. И ещё выхлопа разного банок шесть.

Как результаты пришли, расписала мне диагнозов на пять листов и хуеву тучу витаминов назначила. Пришёл, сука, член приподнять, а в итоге теперь и кишки, и печень лечу, и башку.

Эмма смотрит, как я горсть таблеток в себя закидываю, и давай опять ржать.

— Ты отошла, смотрю, от посиделок с маманей, — ворчу. Так-то, блядь, для её дырки неугомонной стараюсь.

— Кстати, она фотки твои детские показывала, — бровями стреляет. — У тебя такая милая попка.

— Жопа у меня и сейчас пиздатая. Сейчас шашлык прикончу и покажу.

Она зыркает на меня с укором.

— А тебе непременно всё надо к сексу свернуть.

— А ты, в смысле, хотела о детях поговорить? — ухмыляюсь, а сам напрягаюсь чуток. Потому что в первый раз она пиздюками восторгается.

— А что о них говорить? — плечами пожимает. — Про то, что ты пока размножаться

— Да ты вроде и сама с икрой ходить не разбежалась? Или изменилось что-то?

— Ничего не изменилось. Мне в принципе всё равно, будут ли у меня когда-то собственные дети. А если вдруг приспичит, можно усыновить или удочерить кого-то.

Я аж выдыхаю от облегчения. Вот ещё почему мне с ней по кайфу: потому что не бредит тугосерами. Как съехались с ней, сама стала предохраняться.

А батей я как не хотел быть, так и не хочу. Вот этот весь ор по ночам, потом садики, школы, музыкалки — как подумаю, аж передёргивает. С работы домой припарываешь, хочешь в тишине винчика наебнуть и с визгами потрахаться, а хер там. Тебе сразу: поиграй, помой, расскажи, покажи… Не, в пизду.

И Эмме уж не говорю, потому что тема для неё злоебучая, но чужие пиздюки — это точно мимо меня. Если я своих не хочу, то левых уж точно не собираюсь нянькать. Бабки отчислять в фонды — пожалуйста. На том и хватит благотворительности с меня.

— И всё-таки, почему ты так детей боишься? — спрашивает и из-за чашки на меня смотрит.

— Да с хера это боюсь? Просто геморроя много. Да и не потяну я батей быть. Сама же говоришь, что знаешь меня как облупленного. Прикинь, пиздюк меня машинкой по башке ебанёт. Я же его с психу в стену смогу засандалить.

— Меня же не засандалил, даже когда я тебя опрокинула.

— Ну мне пиздец как хотелось. Ну ты и очком расплатилась по итогу… Когда, кстати, повторим?

Она чашку на стол ставит и средним пальцем глаз трёт. Мол, хер тебе.

— Э-э-э… — ржу. — Я на хера тогда здание под кафе арендовал и за ремонт башляю?

Она в ответку зубы скалит.

— Потому что ты любишь меня, нет?

Вот хер знает, как ей удаётся так вывернуть, что особо её не поддавишь. Где-то огрызнется по-сучьи, где-то поржёт, где-то кошака ласкового врубит.

Так и живём, блядь. Думаешь, что ты тут главный и всё решаешь, а оглянешься потом — хер там. Всё по её.

4

— А Борис мне всё говорил, что газовый гриль — ерунда, и таким, как на углях, вкус не будет, — Эрик распинается. — Ну вот попробуете сейчас. Чувствуете, что вообще разницы нет? Потому что вкус даёт жир, который капает и коптит, а не дрова и не угли. Это у меня ещё простенький аппарат, а есть побольше и поинтереснее. Вот думаю заказать себе, раз уж летний сезон начался.

Я молча вина отхлёбываю и лосося в рот закидываю. Блядь, когда он шлюх трахал и бухал, таким душным не был. А сейчас без ржача на него не взглянешь: весь в белом, как будто мы, сука, на яхте тусить поехали, а не на даче вчетвером бухаем.

Жена его тоже платье бальное натянула, скатерть расстелила и до кучи салфетки с фельдиперсовыми держателями перед каждым плюхнула. Может, сериалов про английских лордов пересмотрели они со скуки, хер знает. Лично я в шортах и шлёпках припорол, Эмма так вообще в моей толстовке. Она, жучка, постоянно у меня вещи пиздит: то футболки, то рубашки. Я ей говорю: давай съездим, купим тебе шмотья нормального. А она: «Да нахуя, деньги тратить? У тебя гардеробная ломится». Экономная пиздец. Так и скажешь, что двадцать пять лепешек на раз-два спиздила.

— Эрик, подай мне сыр, пожалуйста, — Арина блеет. — А то мне тянуться тяжело.

Этот сразу с места подрывается и тарелку ей протягивает. Хотя тарелка, блядь, прямо под носом у неё стояла. То ли руку ей в лом протянуть, то ли спецом его дрессирует. Мне вроде бы и похуй должно быть — не моя же баба, но бесит почему-то. Она и раньше на нём как на пони каталась, а с икрой так вообще прихуела. Мы здесь час всего, а Эрик по её командам уже раз десять куда-то слетал.

— Как у вас с рестораном дела продвигаются? — на Эмму вопросительно пялится.

— Это будет не ресторан, а кафе. Я говорила в прошлый раз, вроде бы. В начале недели закончили стены штукарить. Сейчас будем мебель заказывать.

— А почему, кстати, не ресторан? Константин уж точно может себе позволить.

— Потому что я хочу кафе, — кажется, что она на лайтово отвечает, а я по тону чую, что бесится. — Ресторан — это совершенно другие вложения, другая публика и атмосфера, которая мне не очень близка. Без опыта идти в такой грандиозный проект — неоправданный риск.

— Понятно… — Арина тянет. — Ну вот, а мы хотели с Эриком ходить ужинать к вам.

— Так вам вроде бы ничего не мешает.

Вот я, блядь, сам ей говорил, что лучше рестик нормальный открыть, чем кафе, где всякие долбоебы один кофе сосать по два часа будут и мобильники заряжать. Но Эмма как обычно рогом упёрлась и стала затирать про сложности всякие и чересчур большие бабки, которые никогда не окупятся. Две недели на эту тему с ней срались. И вроде больше я с Эриковской овцой был согласен, но когда она вот эту хуйню про ужины ляпнула, сразу высечь ей захотелось. Можно подумать, блядь, что всю жизнь только в мишленовских рестиках обреталась. Сама из хуева-кукуева родом, батя колхозник обычный. Пять лет нормально пожила за чужой счёт и уже в кафе ей не жрётся.

— Конечно, мы будем ходить, — Эрик встревает. — Там же разная кухня будет, да, Эмма?

— Будет большое меню с завтраками и несколько основных блюд. Так что приходить всё-таки лучше будет с утра.

— Ну и отлично. А то я из-за тренировок не всегда успеваю позавтракать.

— Ой, что-то у меня живот потянуло… — Арина пузо гладит. — Эрик, потрогай, а? Кажется, малыш толкается.

Я вино себе лью и скриплю зубами. Она, блядь, походу вообще не выдерживает, если он хоть две минуты спокойно сидит. Везде надо свои пузатые три копейки сунуть.

— У тебя сейчас какой срок? — Эмма кисло улыбается и тоже вина хлебает.

Это после случая у мамани я вкурил, что из вежливости она с темы бабские трёт. А раньше реально думал, что в кайф ей.

— Шесть месяцев. Вчера с Эриком ездили роддом смотреть. Там жена Домати рожала, и ещё любовница премьер-министра… Сами роды, конечно, золотыми выходят, но оно того стоит. Так что, Костя, имей в виду.

Глазеет на меня с намёком и подмигивает, блядь. Мозгами она и раньше не блистала, а на гормонах вообще в край одурела, если уж дружбана

5

Дальше только хуже становится, потому что детсад Эриковский припарывает с прогулки.

Две девки у него, школьницы. Обе ярые, что пиздец. Как он в этом бабском царстве один с яйцами выживает, я хуй знает. У него даже кошак домашний — баба. Если и третья девка будет, я реально заржу.

— Папа, шашлык мне положи, — старшая его на стул плюхается и в мобильник пялится.

Этот послушно давай шуршать. У меня аж, сука, нервный тик начинается. Ну ладно, эта с пузом выёбывается, а сикня эта какого хера расселась? Ей уже пятнадцать, вроде. Жратва под носом. Трубу отложи и сама себе в тарелку всё, что хочешь, набросай. У них, блядь, один в семье добытчик, на котором они хором ездят. И купил, и нажарил — а теперь ещё и положи ей, и прожуй.

Короче, говно во мне вскипает, и я через весь стол ей рявкаю:

— А чего, в частных школах теперь аля-карт в столовках?

Эта голову поднимает и зыркает на меня не в понятках. Эмма, чую, меня за колено мнёт, но похуй уже теперь, раз психанул.

— Вы про что?

— Про то, что лет через пять самой жить придётся, и вечно вокруг тебя скакать все не будут.

Эрик, чую, напрягся вместе с тарелкой, жена его тоже на диване заерзала. Ну, блядь, кто-то же должен сикне этой охуевшей мозги вправить. Припорола — ни здрасьте, ни хера. Зато глаза размалёваны и вид царский, как будто уже до хуя добилась.

Потом эти недобитые в офис ко мне притаскиваются и возмущаются, что за бабки оказывается делать что-то надо. Реально думают, что таким охуенным, как они, с рождения всё на башку должно сыпаться.

Я так уже второй месяц замену Тамаре ищу. Эта жучка, оказывается, втихушку на сайте знакомств год сидела и какого-то француза престарелого себе наслюнявила. С алкашом своим развелась и вместе со всем выводком переезжает в какую-то французскую деревню. Счастливая, блядь, до усрачки, что мою рожу больше не увидит.

— Мариэлла, поздоровайся с гостями и телефон убери, если обедать села, — Эрик пытается строго батю врубать.

Эта гашня разукрашенная скривилась вся и «здрасьте» прошамкала. Я вина побольше отхлёбываю, чтобы ещё сверху ей не навалить. Ещё не хватало с малолетками закусываться. Но, бля-я, была бы она моей дочерью, на пиздюлях бы каждый день летала, пока нормально вести себя не научилась.

А то нарастят прилипал, которым сопли подтирать надо, и куда их? Только в эти ролики, где говорящие сиськи рассуждают про то, сколько миллионов должен мужик зарабатывать.

Этой, видать, не понравилось, что её строить стали. Тарелку сгребла и встала.

— Я у себя пойду поем.

Мне аж дышать легче становится, отвечаю. Хуй знает, чего этот прицеп Эриковский меня так триггерит. Вот опять слово это ебучее ко мне прилипло. Триггерит, триггер. Эмма вечно меня им подъёбывает. Взбешусь, когда она меня по жопе хлопнет, а она тут же: «А почему тебя это так триггерит?» Да меня, блядь, не триггерит нихуя. Просто не люблю, когда меня за жопу трогают. Я же не педик.

Только одна из-за стола сваливает, вторая подсасывается и прямо напротив садится. Если старшая выёбистая, то мелкая их, Ариэль, ебать какая шебутная. Спокойно вообще не сидеть не может, да ещё пиздит без остановки. Имена у них, конечно, хитровыебанные. У младшей запомнил, потому что порошок так называется, а у старшей даже не пытаюсь.

— Дядя Костя, привет! — лыбится мне. — Как у тебя дела?

— Нормально, — буркаю, чтобы не духарилась особо.

— У меня тоже всё хорошо. А ты знаешь, что я отличница?

Блядь, я же говорю: ни пожрать теперь, ни выпить не даст спокойно. С детьми самое херовое то, что на хуй их не пошлёшь. Нет, левых я бы послал, но тут вроде Эриковские, и мы в гостях.

— Круто. Поздравляю.

— А папа сказал, что если я буду отличница, то мы поедем кататься на слонах. Ты когда-нибудь катался на слонах?

Катался один раз, бухой в жопу. Меня три тайца кое-как сверху закинули, а потом спустить не могли. В итоге я так ебнулся, что потом блевал полночи. Давно, правда, было. Сейчас бы я уже хер на слона полез.

— А куда вы поедете кататься на слонах? — слышу голос Эммы и аж выдыхаю.

У неё с пиздюками детдомовскими опыта много. Вот пусть она с ней и говорит.

— Мы пока не решили, — мелкая важничает. — Либо во Вьетнам, либо в Таиланд. А ты теперь жена дяди Кости вместо Дианы?

Я чуть вином не давлюсь и на автомате на Эрика пялюсь. С хера это его мелкая мою личную жизнь за столом обсуждает?

— Нет, я не жена дяди Кости. Мы пока просто живём вместе.

— А почему не женитесь? Чтобы завести детей, надо жениться.

— Чтобы завести детей — жениться необязательно, — Эмма, чую, ржёт.

— Так мама сказала.

Тут я уже ржу в мыслях. Ой, блядь, чья бы пиздливая корова мычала. За Эрика-то она замуж выходила уже с икрой.

— Ты уж ему, пожалуйста, роди, — мелкая с претензией продолжает. — А то Диана не смогла, и они расстались.

— Ариэль, ты что такое говоришь! — Арина шипит. — Сейчас тебе папа сок нальёт и марш в свою комнату.

Я зубами скриплю и вино залпом глотаю. Вот не зря я всё-таки эту овцу не люблю. Потому что вместо башки у неё матка. Стопудово она дочерям ту же байду впаривает: что бездетные никому на хуй не нужны. Дура она и есть дура. Когда мужик реально телку любит, то похуй ему до остального. И без детей возьмёт, и даже с вагоном чужих.

6

Как только с Эриком в баню сваливаем от его сучьего выводка, сразу повеселее становится. Я жопу на лавку кидаю и бутылку белого откупориваю. Как же заебись Арину, наглаживающую пузо, перед собой не видеть.

Он мне сразу второй бокал сует: мол, плесни давай.

— Ты свою дозу вроде вылакал, — подъёбываю.

— Тяжело постоянно здоровый образ жизни вести, — кривится жалобно и совиньон жадно хлебает.

Я смотрю на него и прямо шкурой чую, как он заебался. Это при жене счастливого семьянина из себя корчил, а один на одного, видать, попустило. Ну и ясен хер: это кем надо быть, чтобы семь дней в неделю ебашить без перерыва. Сначала заводские дела решать, потом дома перед бабами разных возрастов на задних лапах

В кресло напротив падает и второй бокал залпом хлопает.

— Чего, настопиздело поваром и официантом работать? — спрашиваю.

— Да пиздец, — вздыхает и рубашку через башку стягивает. — Что-то совсем сдаю.

— Так ты ещё заебись держишься, — ухмыляюсь. — Меня бы лет десять назад порвало.

— С детьми не бывает просто. Они же растут.

— И хули что растут? Ты стареешь, а всем вокруг похуй.

Эрик рожу кривит сразу.

— Не говори про старость, а? И так всё делаю, чтобы её отсрочить.

— Вот ты реально из крайности в крайность кидаешься. Либо шлюх бухой через день ебешь, либо в терпилу домашнего превращаешься. Середину уже найди.

— Ходить налево дважды в месяц? — ржёт из-за бокала.

— Да ты, блядь, в первую очередь баб с горба своего скинь. У тебя уже копыта разъезжаются, а ты всё в пони бессмертного играешь.

— Тебе легко говорить: у тебя своих детей нет, — мямлит.

— А что, когда дети появляются, яйца отсыхают? Они же тебя ни в хуй не ставят.

— У нас не так всё. К тому же, Арина беременная. Приходится больше напрягаться.

— Ну с пузом она, а ты чего? Сразу мужиком перестал быть? Ты только бокал в руку берёшь, она на тебя как мамаша пялится, чтобы лишнего не пил. Старшая фыркает на тебя как на официанта. Ты реально для них пони дрессированный, который бабки должен заносить и их на горбу катать, пока не сдохнет.

Этот вздыхает протяжно.

— Костя, давай не будем сейчас, а? Я только расслабляться начал.

— Ладно, похуй… — Я вино отхлёбываю, хотя самого бомбит люто. — Сам башкой думай. А то, чую, скоро доведут тебя и опять в разнос пойдёшь.

— Не пойду, не переживай.

— Заебись, если не пойдёшь, — ворчу. — А то без Тамары и так хуево, а ещё командироваться надо через две недели.

На этом тёрки заканчиваем и топаем в парную. Там с меня семь потов сходит вместе с выпитым совиньоном, и потом Эрик ещё веником добавляет. Пыхтит и пиздит старательно — прямо видно, сколько говна в нём накопилось.

— Чего, полегче стало? — ржу, когда в предбанник вываливаемся. — Думал, до смерти запиздишь.

Он ещё один бокал быстро жахает и в халат заматывается.

— Арине только не говори, что я тут пил.

Я глаза закатываю. Да ебанный в рот. Нахуя вообще такая жизнь, когда ты за свои же бабки в выходной спокойно вина бахнуть не можешь?

— Поэтому они тебя раком нагибают, хули. Потому что ты и сам нагнуться рад.

Выхожу на террасу первым. Эмма там с Эриковской женой и мелкой за столом сидит. Как меня видит, сразу взгляд свой коронный мне промеж бровей втыкает, чтобы понял, что недовольна.

— В баню пойдёшь? — подхожу к ней и за шкирку тереблю ласково.

— Нет, — отрезает. — Думаю, пора домой ехать.

— А чего ты? — хмурюсь. Так-то я рассчитывал её веником попарить и раком в предбаннике засадить.

— Устала. Хочу домой.

— Эмма, в общем, если надумаешь — можем вместе пойти, — Арина встревает. Видать, что-то они обсуждали до этого. — Эрик с детьми посидит, а мы устроим девичник.

— Пока ничего не могу обещать, — Эмма улыбку выдавливает и с дивана встаёт. — На следующей неделе буду занята ремонтом.

— Так у нас тоже ремонт! Одно другому не мешает.

Да этой-то ясен хер ничего не мешает, потому что всей ебатнёй беспонтовой Эрик занимается, а она только ему и дизайнеру по ушам ездит про то, что ей не нравится.

Короче, через пять минут сваливаем. Эмма в тачку садится и в одну точку пялится. Прямо как когда я у мамани её на три часа кинул.

— Опять я, что ли, проебался? — за коленку её трогаю. — Заебала она тебя?

— Я больше не хочу к ним ездить, — чеканит. — По крайней мере, в ближайшее время. Арина такая… Вообще не мой человек.

— А я тебе говорил, что она курица тупорылая.

— Мне, видимо, не стоит общаться с многодетными домохозяйками. Она искренне считает, что все должны стремиться жить как она: народить кучу детей, дважды в сезон закупаться дорогими шмотками и никогда не работать. Я уже рот устала прикрывать, чтобы прятать зевоту.

— Ну а хули ты хотела? Каждому по способностям.

— А ещё я поняла, что в ближайшие лет десять точно не хочу детей. Ариэль столько говорит… — она морщится и трет виски. — Перебивает и опять говорит. Просто не затыкается… Я как будто в аду побывала.

Я ржу и тачку завожу, чтобы поскорее отсюда съебаться. Всё-таки по кайфу с ней Эриковский выводок перетирать.

— Ладно, кис, погнали. Дома тебя ракушкой разложу и залижу все твои страдашки.

7

Просыпаюсь, потому что солнце прямо в рожу хуячит. На автомате рукой по кровати шарю, но рядом ни ляжки, ни сиськи. Эмма отлить, походу, сбежала.

— Эй! — хриплю и стояк поправляю. — Ты где там?

Ноль ответа. Глаза продираю и вижу, что её задница в стрингах из гардеробной торчит.

— Куда собралась-то? — громче спрашиваю.

Она сарафан через голову напяливает и ко мне высовывается.

— У меня через час с отделочниками встреча. Я же говорила вчера.

— Я помню. А на хера так рано-то?

— Потому что так назначили.

— И хули мне теперь? Самому передёргивать? — я член из-за одеяла вытаскиваю и башкой трясу. — Давай уж трахнемся по-быстрому.

— Давай вечером, — улыбается, но понятно становится, что хуй она подвинется. — Твоё «по-быстрому» может и на час растянуться.

Тут уже я заводиться начинаю, что бортует и на еблю её уговаривать приходится.

— И хули случится страшного? Работяги уж как-нибудь подождут. В крайнем случае кофейка наебут.

— Илья уже подъехал. Предлагаешь и ему ждать?

— Да, блядь, тоже пусть ждёт! — рявкаю. — Я ему бабки за это плачу.

Она вид учительский на себя напустила и смотрит с претензией.

— Ты ведь много лет заводом занимаешься и как никто понимаешь, что такое ответственность. Вряд ли ты из-за секса переносил важные встречи.

— Вот на хера ты хуй с пальцем сравниваешь, а? Там от встреч миллионные контракты зависели, а тут, блядь, работяги, которым я лично башляю. За свои бабки ещё и потрахаться не могу.

— Костя… — шипит и глазищи щурит, как будто дыру у меня в башке выпилить пытается. — Мы с тобой как-то раз обсуждали, что если ты снова начнёшь диктовать условия, я просто выйду из проекта. Я не просила тебя вкладываться и хотела обойтись своими собственными накоплениями. Это ты настоял на большей площади, на локации в самом центре и буквально впихнул мне свои деньги. Эта ситуация тебе ничего не напоминает?

То, что с утренней еблёй

Стояк сдувается махом. Я из кровати вылетаю и, чтобы не закуситься с ней, в сортир съёбываю. А то с психу посыплется из меня как тогда на выставке, и всё, пизда: тут же чемодан соберёт. Но как же бесит, блядь, её самостоятельность. Полным лохом себя чую: опять она всё в обход порешала, а ты, Костя, иди на хуй.

Чтобы порожняком не отсиживаться, отливаю и топаю в душ.

Когда выхожу, она на кровати сидит, одетая, и на меня исподлобья пялится.

— Илюха там охуел, наверное, тебя ждать, — буркаю. — Беги скорее, а то кипиш поднимет.

В гардеробную захожу и, чую, за мной идёт. Я зубы стискиваю и рубашку с вешалки дергаю. Идёт — да и похуй.

Только ладонь в рукав просовываю, как она носом мне в спину тычется. Внутри аж обмякает всё. Ладно, не похуй. Хуже было бы, если бы молча съебала и меня опять виноватым во всём сделала.

— Ну и чего ты распсиховался?

— Потому что без ебли меня оставила, ясен хер, — цежу.

— Мы полночи сексом занимались в пяти разных позах. И когда ты из офиса вернёшься — опять займёмся. До вечера ты точно сможешь потерпеть.

— Ну а я с утра хотел. Ты вроде в курсе моих привычек.

— У меня тоже есть свои привычки: например, не опаздывать на встречи. Мы же не будем спорить, чьи важнее?

Вот реально она меня под себя прогибает. Причём культурно так: то на ответственность надавит, то вопрос задаст с подъёбом, на который хуй что ответишь. Попробуй скажи ей, что мои привычки важнее — тут же на месте загрызёт. Просто я ни хера не привык, чтобы меня в отношениях двигали. Обычно кто башляет, тот и сверху.

— Я думал, что потрахаемся и я тебя сам отвезу.

— Нам не обязательно всё делать вместе. Я никуда от тебя не денусь.

Вот это «не обязательно всё делать вместе» только сильнее подбешивает. Я, сука, как будто попрошайка, который её заебал.

— А тебе времени свободного мало, что ли? Я и так полдня на заводе торчу. Надо к ночи, что ли, домой приезжать?

— Нет, не надо приезжать позже. Свободного времени мне хватает, — руками меня за пояс обхватывает и к спине щекой прижимается. — Когда тебя нет, я очень скучаю.

Вот она, жучка, всегда знает, что и когда выдать. Как про то, что скучает, сказала, меня сразу отпустило. Реально, что ли, ссу, что без меня заебись ей и что съебать может.

Чтобы как дятел в одном рукаве не стоять, рубашку на пол кидаю и к ней поворачиваюсь. Смотрю — улыбается стоит.

— Дуй давай к своим работягам, — ворчу и за жопу её щипаю. — За сегодняшний проёб с тебя минет часовой.

Она ржёт и изнутри языком в щеку долбит.

— Как скажешь, милый. У тебя, кстати, какие планы сегодня?

Я, блядь, как вспоминаю про эти планы, аж морщусь.

— Собеседования у меня опять эти ебучие. Француженка эта дранная, Тамара, поднасрала так поднасрала.

8

— Бля-я, останься, а? — на Эрика смотрю с тоской. — Прособеседуешь их, а потом я выберу из оставшихся.

— Вот уж нет, — хмыкает и портфель свой скорее пакует. — Я на прошлой неделе четыре часа на это убил, а в итоге ты пятерых забраковал. Давай уж ты сам, а я пока с водоканалом вопрос решу.

— Ну пусть тогда кофе мне принесёт кто-нибудь, раз уже мне тут два часа со всякой шушерой ебаться придётся.

Он сочувственное ебало делает.

— Так некому же.

— Да, блядь, бухгалтерия же литрами его жрёт. Пусть одну чашку и мне сделают, — рявкаю. — Ладно, короче, пиздуй в свой водоканал. Сам им наберу.

Звоню бабам в бухгалтерию и прошу кофе притарабанить. Те прихуели слегка, но сказали, что принесут.

Реально без Тамары себя инвалидом чую. Дохуя она оказывается вопросов закрывала. Звонки, кофе, бумаги, напоминалки всякие. А сейчас кайфует небось с круассаном в зубах. Когда заявление притащила, даже лицо погрустнее состряпать не смогла: стояла и лыбилась во весь рот оттого, что наконец съёбывает. А в мыслях стопудово ещё и на хуй меня посылала.

Через пятнадцать минут Маринка, зам бухгалтерши, в дверь скребётся и кофе заносит. На вид говно полное и на вкус тоже.

— Константин Викторович, там, кстати, люди в приёмной сидят, — в дверях блеет. — Они к вам, наверное?

— А хули сидят-то они там? Пусть заходят.

Она глазами перепуганно лупает.

— По очереди к вам пригласить?

Я зубами скриплю. Бля-я. Реально весь офис на Тамаре держался. Надо срочно кого-то брать, иначе пизда заводу.

— Кто первый подошёл, того и первым заводи.

На нервяке кофе отхлёбываю и морщусь. Харкнула, что ли, она туда. Что за вкус ебанный?

Дверь открывается, и заходит ко мне очередное чучело. Я аж, сука, завыть готов. Чем думают они, когда в офис устраиваться приходят? Точно не башкой.

У телки этой весь периметр — сплошной ред флаг, как Эмма это называет. Лохмы до жопы, шорты кожаные чуть педак прикрывают, каблуки стриптизёрские и наколки на обеих ляхах. Я такого ядерного набора даже в порнухе не встречал.

— Здравствуйте! Я на собеседование, — в кресло приземляется и бумажки распечатанные передо мной аккуратно выкладывает.

И вот хули с ней делать? По уму надо сразу на хуй послать, чтобы время не тратить. Лучше бы сам в водоканал поехал, а Эрика здесь оставил. Этот умеет интеллигентно отбривать.

Эта чует, что молчу, оглядывается и пищит.

— У вас тут очень красиво.

— Ты, короче, не подходишь, — бумажки ей обратно толкаю. — Мне работать надо, а не втирать тебе за дресс-код.

На ней, блядь, столько ресниц, что я даже не понимаю, куда она смотрит.

— Вы даже моё резюме не посмотрели, — бубнит обиженно.

Я переносицу жму, потому что заводиться начинаю. Говорю же, не моё это — с леваками перетирать.

— Да уже похуй вообще, что там у тебя в резюме. Мне секретарша для дела нужна, а не чтобы работягам члены поднимать. Всё, дуй давай.

Эта сваливает вся красная и недовольная, и следом сразу дед лет шестидесяти с хером заходит. У меня, сука, нога под столом дёргаться начинает. И как мне его просить кофе сварганить? «Отец, не в службу, а в дружбу?»

— Авдотьев Олег Павлович, — представляется, чем на меня сразу тоску нагоняет.

И сам он весь, сука, грустный:

— Проработал двадцать лет в охране музея. Музей закрылся. Теперь вот ищу работу.

— А чего не в охране? — спрашиваю, потому что реально не догоняю, какого хера он ко мне припёрся.

— Мало денег платят.

А чего, блядь, сразу не в Газпром топ-менеджером? Там тоже зарплаты заебись.

— С компом работать умеешь? — спрашиваю, чтобы сразу его отбрить.

— Умею немного.

Цирк, сука. Эрику пизды надо вставить за то, что в объяве ни требований нормальных, ни возраста не указал.

— Резюме оставь, — говорю. — Я посмотрю и перезвоню в случае чего.

Дедок встаёт и уныло к двери топает. Он походу и не рассчитывал ни на что особо.

Я на бумажку кошусь, проверить, оставил номер или нет. Соседу потом контакт дам — он вроде охранника себе на дачу искал. А то жалко старикана.

Цифру фоткаю и после Эрику набираю, чтобы наехать.

— Ты в объяве вообще нихуя что ли не указал? Ни возраста, ни пола? Ко мне то стрипуха, то пенсионер из охраны приходят.

— Так пол и возраст нельзя указывать, — ржёт. — Это считается дискриминацией.

Следующей студентка очкастая приходит. Тоже мимо. В глаза посмотреть боится, мямлит и трясётся. На такую один раз рявкнешь — она окочурится.

Ебанный в рот. У меня же и зарплата нормальная. Какого хуя в приёмной одни инвалиды собрались?

Я уже перекурить хочу пойти, когда дверь открывается и следующая кандидатка заходит. Я жопу от кресла как поднял, так обратно и кинул — в ахуе.

Телка нормальная такая. В смысле, прямо пиздатая. Там и рост, и интерьер зачётный, и одета годно.

В киношках таких секретарш показывают, хотя я сам лично в офисах похожих не наблюдал. Тёлки такого уровня обычно на геликах рассекают, которые им папик с барского плеча отслюнявил.

— Здравствуйте, — выдаёт чётко. — Могу присесть?

— Садись, — говорю, но без энтузиазма.

Ну вот хули ей тут делать? Не катит она на секретаршу. В другой раз я бы взял, конечно, чтобы выебать, а сейчас-то чего?

— Анна Сергеева, — продолжает на спокойном и в глаза мне пялится. — Пять лет вела административный отдел в компании по оптовой торговле бытовой химии.

Смотрю резюме её на автомате. Тридцать два ей, экономфак закончила, десять лет трудового стажа. Так и не скажешь, что чья-то присоска.

— А чего ушла?

— Компанию продали, новый собственник привёл свою команду. Но я получила хороший опыт и рекомендации.

— С документооборотом работала?

— Да. В том числе с договорами, счетами, актами, — тараторит, не моргнув глазом. — Вела протоколы совещаний. Организовывала встречи, командировки. Опыт работы личным помощником тоже имеется.

Я зависаю и в лоб ей пялюсь старательно, чтобы ненароком к сиськам не спуститься. Из всех кандидатов, что приходили, эта самая подходящая. Не мямлит, и видно, что с башкой дружит.

— Скажи как есть, — предлагаю ей по-свойски. — Ты просто перекантоваться хочешь или надолго?

— Надолго, разумеется. Я не люблю прыгать с места на место. Думаю, по моему резюме это видно.

— А если я, допустим, не высплюсь и наорать на тебя захочу — ты сразу с заявлением прибежишь?

Она пару секунд покумекала и выдаёт:

— Со стрессоустойчивостью у меня всё в порядке. Бывший шеф был боксёром, если вам это о чём-то говорит.

Ой, бля-я. Боксёры — это реально клиника. Был у меня такой заказчик, в прошлом чемпион какой-то. Как бухнет, так у него сразу крыша течь начинает. Либо орёт и махаться лезет, либо ревёт навзрыд. Пиздец, короче, полный.

Я бумажки её ещё разок просматриваю, проверить, что там у неё с семейным положением. До мужей мне похуй, но надо за пиздюков узнать. Если есть и мелкие — то хуево. Больничными стопудово заебёт.

Ищу, но вижу ни хера.

— Дети есть? — спрашиваю.

— Нет. Ни детей, ни мужа, — и улыбается чуток.

Бля, ну это просто бинго. И интерьерная, и с башкой, и без прицепа. После толп калек наконец-то фартануло.

— Всё, иди, — говорю, чуя, что она замерла и пялится. — И ждулям в приемной скажи, чтобы по домам валили. Тебя завтра к восьми жду.

9

Ещё пару часов торчу в офисе, потом решаю, что и так до хуя сделал, и выезжаю к Эмме на объект — глянуть, как там ремонт продвигается, и заодно вместе пожрать.

То, что моя телка сама стройкой рулит, конечно, поначалу бесило люто. Может, кому-то такое и вкатывает, но точно не мне. Сразу кажется, что яиц лишают. Если баба сама всё может — на хера ей вообще мужик сдался? Срались мы с ней месяца два на эту тему. Я бы, наверное, хер куда подвинулся, если бы она не разжевала, что ей самой во всё вникать в кайф. Сказала, мол, вот как для тебя завод, так и для меня кафе — дело всей жизни. И что если ни хера не будет делать, то её паника нахлобучит, и это по-любому скажется на наших отношениях.

То, что она напрямую с мужиками контачит, по-прежнему ебать как бесит, но по-другому я хер знает как. Если уж выбирать между бабами типа Арины, которых только дети и шмотье парят, и деятельными типа моей, я стопудово второе выберу. Да и Эмма молодец, что договариваться со мной пыталась: а то с её характером сучьим могла бы ультиматум поставить, но она втирала долго и так и эдак. Короче, по итогу сдался я. Раз уж телку с норовом выбрал, надо тоже чуток двигаться.

Тачку на парковке у входа кидаю и внутрь кафе топаю. Место, конечно, пиздатое: рядом улица пешеходная и парк. Я спецом на нём настаивал, чтобы и проходимость нормальная была, и от завода катить удобно.

Захожу и вижу картину маслом: Эмма на стремянке стоит и потолочный светильник пальцем ковыряет.

— Он же даже стоит неровно.

— Это отсюда так кажется, — прораб гундосит.

Она, чую, психует. Молча вниз по ступенькам скатывается и в другой конец зала марширует.

Я в потолок зыркаю и вижу, что реально плафон криво стоит чуток. Вот же, блядь, пидарасы криворукие. Отметки толком нарисовать не могут.

— Слышь, — прораба окликаю. — Ты ими в шахматы, что ли, играл?

Этот набычился и пялится на меня исподлобья.

— Нормально они стоят. Мы всё лазерной рулеткой проверили.

Тут уже я психовать начинаю, что за долбоеба меня держит. У меня же не жопе глаза, чтобы ровно от криво не отличить.

— Ну так ещё раз проверь! — рявкаю.

— Костя, подожди, — Эмма из соседней комнаты выходит. — Сейчас я сама всё посмотрю.

— И зачем ты мне врёшь?

Этот долбоеб мнётся стоит, потому что сказать ему не хуй. А хули тут скажешь, когда лазер сантиметров на пять отклонение показал? У меня уж руки сразу чешутся ему втащить за то, что шлангом прикидывался.

Рот открываю, чтобы словесных пиздюлей ему навалять, но Эмма опять опережает.

— Валера, давай проясним кое-что… — и голос у неё ласковый и сучий одновременно. — Если ты в какой-то момент решил, что имеешь дело с дурочкой, которой можно легко втулить дерьмовую работу по полной стоимости, то ты ошибся. Мы договорились, что основные работы будут завершены к концу недели, так? Имей в виду, что после я пройдусь с этой рулеткой в каждом помещении и заставлю исправить каждый косяк. За ту сумму, о которой мы договорились, жду уровня подготовки стен не ниже, чем КУ 2. То же самое после покраски. Возьму лампу Лосева или телефонный фонарик и просвечу все ляпы. Пока я не приму работу, ни о каком расчёте и речи не будет идти. Так что ради своих же интересов больше не пытайся меня наебать.

Прораб покраснел весь от натуги и в пол пялится, пока её слушает. Я и сам стою в ахуе, потому что в душе не ебу, что такое лампа Лосева и КУ 2. И откуда она только, блядь, этого набралась?

— Ни хера ты прошаренная… — говорю, когда прораб отлить сваливает. — А я-то думал, что ты им сразу все бабки заплатила.

— Нет, с ним вперёд расплачиваться точно нельзя, — она волосы со лба сдувает и рукой обмахивается. — Душно здесь так, да? А ты чего не предупредил, что подъедешь?

— Сюрприз хотел сделать, хули, — ржу и на автомате на сиськи ей пялюсь. Вот вроде и бесит это её «сама-сама», но и вставляет до стояка. Реально не встречал таких, как она.

— Думал, приедешь, а я тут задом кручу перед мужиками? — вплотную ко мне подходит и руки на шею закидывает. — Или как уж ты тогда сказал?

Постоянно, блядь, на эту тему подъёбывает, жучка. Злопамятная, что пиздец.

— Так накрутила, что я один обоссался, — я жопу её ладонями сжимаю и к себе толкаю. — Они когда свалят отсюда?

Она сиськами об меня трётся и языком по губе елозит смачно.

— К чему этот вопрос?

Стояк так молнией сдавливает, что у меня аж ебало перекашивает. Вот что значит — не дала с утра.

— Выебать тебя хочу вот на этой стремянке.

Она языком у меня во рту пошелудила чуток, потом медленно отлепляется и сочувственно выдаёт:

— Уйдут они не скоро. По срокам подводят, поэтому договорились, что работать будут до ночи.

Я даже психануть не могу, что член стоит вхолостую, и в моменте по-хорошему охуеваю, как у неё чётко всё. Сам с работягами полжизни дела имею и знаю, что большинство из них — ленивые пидарасы, которые вечно наебать хотят. Уж у меня они сколько на лютых поджопниках летают, и то нет-нет филонят. А она тут целую бригаду построила.

— Ну поехали тогда пожрём, — за плечи её обнимаю и к выходу тяну. — Я на сегодня всё, свободен.

— Уже? — брови поднимает. — Как, кстати, прошло собеседование?

— Взял одну. Среди калек только она была нормальная.

— Ну и отлично. Я же говорила, что незаменимых людей не бывает.

— В смысле не бывает? — за жопу её щипаю. — Где ты такого второго, как я, найдёшь?

Она глаза закатывает и ржёт.

— Ты не просто нарцисс, а целая грядка. Зато Эрик, наверное, обрадовался, что теперь ему не придётся тебе кофе готовить.

Я тут же представляю его ошалевшее ебало, как только он замену Тамаре увидит, и на автомате лыбиться начинаю. Уж этот кобель кастрированный точно рад будет. А вот жена его — хуй пойми.

10

Три дня спустя

— Всё, вставать надо, — я член из неё вытаскиваю и прямо чую, как сперма на простыню вытекает.

Охуенно всё-таки с таблетками трахаться: ни гондонов не надо, ни выдёргивать перед тем, как стрельнуть. Наживую ещё и ощущения кайфовее — я первые пару недель по-хорошему охеревал.

— Может, ещё минут десять полежим? — она на спину переворачивается и улыбается довольная до усрачки. Еблю прямо обожает: часами может с члена не слезать.

— Ты валяйся, а мне в офис ехать надо.

— Ты такой стал пунктуальный.

— Ну так у меня теперь секретарша есть. Каждый день в расписание что-то вбрасывает.

— Похоже, она тебе нравится, да?

Я трусы с пола поднимаю и на неё с опаской пялюсь. Подъебать хочет или просто переспрашивает?

То, что Анька — тёлка интерьерная, я не рассказывал, и, походу, поэтому себя чуток не в своей тарелке чувствую. С другой стороны, а хули рассказывать? Я же не за сиськи её брал, а потому что башковитая.

— Заебистая она, а так нормальная, — буркаю. — Я в душ. Если потянет на коленках постоять — присоединяйся.

— Если потянет — обязательно присоединюсь, — ржёт. — Ты сегодня до скольки, кстати?

— До обеда точно на заводе буду, а потом в бассик пойду. Ты тоже давай подкатывай. Вместе поплаваем.

Она замялась и давай одеяло теребить.

— У меня, наверное, не получится сегодня. Надо кое с кем увидеться.

— Кое с кем — это с кем? — пялюсь на неё с подозрением.

— Могу не отвечать? Мы с тобой как-то договаривались обходить эту тему.

У меня аж, сука, пар из ушей валить начинает. Это она про пидора этого губастого, брательника так называемого, который не брательник ей нихуя. Вот уж кому я не простил то кидалово с бабками, так это ему. И похуй, что Эмма потом почти всё вернула. Как-то в башке у меня закрепилось, что именно он во всей этой ебанной истории главное чмо, и любое упоминание о нём теперь поперёк горла.

— И на хуя тебе с ним встречаться? — чеканю.

— Он на пару дней приехал с Кириллом. Это ещё один подшефный мой из детдома. Я соскучилась и хочу с ними увидеться.

Котёл окончательно закипает оттого, что она так спокойно это выдаёт. Конечно, хули не видеться с двумя мужиками, один из которых меня на двадцать пять лепех киданул?

— Нет, нихуя! Не будешь ты с ним встречаться.

Она насупилась, на локте поднялась и села так, что и сиськи голые, и щель развороченная вся на виду. А меня так новость о приезде этого пидора взъебала, что я туда почти не смотрю.

— Напомню, что ты не имеешь права мне запрещать, — цедит своим ласково-сучьим тоном. — Я могла бы встретиться у тебя за спиной, но мы договаривались друг другу не врать, поэтому я честно обо всём рассказала.

— И заебись, что рассказала! — ору с психу. — А я тебе на это отвечаю, что не хуй с ним встречаться. Этот опездал детдомовский меня киданул. Сажать я его не стал, но, блядь, и в десна бахаться хуй буду.

— Я не прошу тебя с ним дружить, хотя мне бы, конечно, этого хотелось. Но Эдик — мой лучший друг и человек, который неоднократно меня спасал. Неизвестно, где бы я была без его поддержки. Он мне больше, чем брат, и я просто не могу от него отвернуться.

— Меня он нихуя не спасал, а развёл как последнего лоха. Ты ему в своё время на зону и так передачки носила. Считай, вы квиты.

— Квиты мы или нет, это не тебе решать, — шипит. — Я не твоя собственность.

— Вот нахуя ты постоянно это повторяешь? Собственность — не собственность? Я тебе подробно разжевал, почему ты не будешь с ним встречаться. Надо ещё подробнее?

— Нет, не надо. Мне жаль, что в прошлом всё так вышло между нами, но, повторюсь, деньги тебе вернули. Отказываться от Эдика я не хочу и не буду даже по твоей просьбе. Он был самым близким мне человеком на протяжении двадцати лет и ни разу не предал. А мы с тобой вместе всего полгода.

— Так может, с ним жить будешь, хули?! — рявкаю и трусы, в руке зажатые, с психу в стену швыряю. — Баба у него не против будет, раз уж вы ебать какие друзья?! Там, глядишь, ещё кого-нибудь на бабки разведёте!

— Я уже говорила, что обратно в эту яму не вернусь. Жить с Эдиком я никогда не хотела и вряд ли это когда-то изменится. Я живу с тобой до тех пор, пока нас обоих это устраивает. Если тебя перестанет устраивать, ты можешь всегда мне об этом сказать, и я съеду в тот же день.

Бля-я-я, как же охота ей проорать, что если встретится с этим хуем — пусть пакует шмотки и уёбывает. Вот прямо с удовольствием бы ей это вывалил. Аж, сука, трясёт всего. Я раньше с тёлками так и делал. Всю хуйню, что с психу в башку пришла, в голос орал — и похуй было.

А с ней, блядь, вечно приходится тормозиться, потому что в курсе, что дальше будет. Нихуя она истерики не закатит и мириться с перепугу не полезет. Кинет «ладно», с каменным лицом встанет и пойдёт манатки паковать. И по итогу я сам буду ей на трубку наяривать и прощения просить за то, что опять хуйни нагородил.

— Если что, скажу по-любому, — цежу и в душевую топаю.

Дверью шарахаю со всей дури, воду ледяную включаю и с башкой под неё встаю.

Взбесила она пиздец. И тем, что встретиться с ним хочет, и тем, что этого хуя самым близким назвала. Его она, блядь, двадцать лет знает, а Костя так, хули, рядом проходил.

Ну раз так хочет, пусть пиздует к своим детдомовцам. Я тогда тоже от души выгуляюсь. А то реально как шавка домашняя стал: с завода сразу к ней.

11

— Константин Викторович, Кувшинов звонил, пока вы были на совещании, — Анька чашку передо мной ставит и ещё кучу хуйни выкладывает рядом: ложку, салфеткой обмотанную, плошки с сахаром и молоком и ещё два шоколадки мелких, упакованных один в один как гондоны.

— Чего он хотел? — буркаю и кофе отхлёбываю. — Вот эту требуху лишнюю не притаскивай больше. Просто сахар кинь в чашку и размешай. Это у меня стол рабочий, а не хипстерский кофешоп.

— Хорошо, поняла вас, — она давай ногтями красными по столу мельтешить и обратно на поднос всё метать. — По поводу звонка: Кувшинов сказал, что через час наберёт вам лично.

— Опять, блядь, цены, походу, задрать хочет. Ладно, топай.

Анька каблуками зацокала, но потом резко в дверях тормозится.

— Всё в порядке, Константин Викторович? Вы как будто без настроения.

Я на её ноги в красных шпильках на автомате в фокус беру и снова в ноут пялюсь.

— Без настроения я ещё до хера раз буду. Не обязательно спрашивать.

— Поняла вас, — улыбается и дверь за собой прикрывает.

Нормальная она такая, старательная. Порой слишком до хуя, правда, как сейчас с кофе. И не в лом же ей было ложку в салфетку мотать. Но главное, что с обязанностями справляется и, когда психую, не кипишит. А то Тамара по первой сыковала люто и сразу в туалет реветь съёбывала. А этой ещё и интерьер пиздатый бонусом.

Эрик вон повеселел даже, как она появилась. В офис теперь с хвостом поднятым припарывает и за кофе на ресепшен каждый час бегает. Так с недотраха, глядишь, и мотор стукнет.

— Доброе утро! Ты чего такой хмурый?

Только, блядь, вспомнишь о нём — он уже тут.

Эрик портфель на стол плюхает и лыбу идиотскую тянет. Для Аньки стопудово старался, а в кабинете выключить забыл.

— Не всем по утрам так заебись, — ворчу.

— Я вообще-то сам полночи не спал, — смотрит с претензией. — Ариэль заболела.

— Так тебя размножаться никто не заставлял. Хули теперь жаловаться.

Этот вздыхает и плюхается в кресло.

— Да я и не жалуюсь. Просто устал за последний месяц. Как робот, ей-богу. Каждый день одно и то же: работа, дом, тренажёрка. И везде меня имеют.

И так он это тоскливо сказал, что, несмотря на хуёвое настроение, становится ржать охота.

— А я-то думал, ты реально робот. Давай бухнем тогда сегодня?

— Среди недели? — хмурится по-задротски. — Хотя когда нас это останавливало, да? Ты с Эммой будешь?

— Нет, — отрезаю и чую, как опять псих берёт. — Один буду. Она сегодня со своим друганом детдомовским встречается.

— Это который…? — глаза с намёком таращит, чтобы меня его именем лишний раз не взъёбывать.

— Да, пидор этот в город приехал с каким-то детдомовцем, и ей приспичило с ними повидаться.

— Ты, похоже, не в восторге.

— С хуя ли? — хмыкаю. — Уже Илюху с цветами навстречу послал.

Эрик в лоб мне втыкает не в понятках, но потом доходит, видать, что стебусь.

— Ну, ты ей сказал, что тебе неприятно их общение?

— Нет, блядь, промолчал.

— Это вряд ли. А она что?

Сука, вот не люблю я про личное тереть, но так бомбит меня, что

— А она, блядь, ещё сверху навалила: «Он мне брат-хуят, ближе нет никого. Мы с ним тапки на двоих одни таскали, а с тобой хуй пойми ещё как сложится».

Этот глаза растерянно хлопает.

— Неужели правда они в детдоме друг за другом обувь донашивают?

Я вздыхаю раздражённо. Реально он походу не выспался.

— Бля-я, не тупи, а?

— А, это метафора. Ну, понял. Слушай, ну тогда не очень красиво она себя ведёт. Знает, что тебя это задевает, и всё равно делает.

Вот я вроде сам о том же недавно думал, но когда Эрик это выдаёт, её сразу прикрыть охота, а ему наоборот словесных пиздюлей вломить.

— А то, блядь, Арина твоя не в курсе, что ты бесишься, когда она тебя как пиздюка пасёт и бухать прилюдно запрещает? — цежу. — И похуй ей.

Этот скуксился сразу и в ноут уставился. С минуту по клавиатуре подолбил, потом рожу снова вытаскивает и выдаёт решительно:

— Слушай, если настроение есть — давай выпьем. От нас в пятнадцати минутах винотека новая открылась. Можем Аню с собой позвать — отметим новое назначение.

Первая мысль сразу: нахуй Аньку. Всё-таки левая телка, да ещё базар сидеть фильтровать. А потом думаю, что Эмма сама с двумя мужиками свиданькаться бежит, и говно по новой закипает. С полупидором этим они в десна бахаются двадцать лет, а я так уж хули: членом каждую ночь перед ней машу да кафе спонсирую.

— Похуй, зови, — говорю. — Жратва, надеюсь, есть в этой винотеке.

12

«Мы всего пару часов посидим, а потом я свободна. Ты ещё собираешься на тренировку? Если да, то я подъеду».

Я читаю её сообщение, но нихуя не отвечаю. Опомнилась, блядь. Она, значит, будет с двумя хуйланами лясы точить, а я как тупорылый лосось должен в это время в бассике плавать. Потом она довольная подскочит, и будем с ней вместе круги наворачивать. Заебись придумала.

А вот хер там. Теперь пусть и она подождёт, пока мы с Эриком напиздимся.

— Ну что, — он в кабинет заваливается, довольный до усрачки. — Я стол забронировал, через полчаса можем выезжать. Аня тоже пойдёт, кстати.

— Кстати? — подъёбываю. — Да ты только поэтому копытами стучишь.

Выходим, грузимся к нему в тачку. Я на водительское сажусь, Анька назад залезает. В салоне сразу её духами пахнуть начинает, и мне с нихуя становится не по себе. Как будто она на коленях у меня голой жопой поерзала и сиськи в рожу пихнула. Прямо неудобняк перед Эммой становится, хотя и причины нет.

Компания бабская — это Эрику в кайф, а мне вообще похер.

— У нас, значит, сегодня первый корпоратив? — Анька подаёт голос.

У меня башка не тем занята, поэтому отмалчиваюсь.

Вот интересно, блядь, если бы мне Дианка набрала и попиздеть за жизнь предложила, как бы она отреагировала? Ну а хули такого-то? Целых шесть лет как кролики трахались, и у меня язык в каждой её дырке побывал. Тоже, считай, никого ближе неё не было.

Эрик, видать, чухнул, что не отвечу, и сам давай распинаться.

— Константин Викторович не любит корпоративы. Считает, что это вредит корпоративной иерархии и рабочей дисциплине.

— Да, конечно, хули, — ворчу. — Эти долбоебы в цехах и так бухают как суки, чтобы им ещё дополнительно наливать. И офис не хер на пьянках снюхивать. Год назад двое из закупок под Новый год переебались — и сразу началось. То орутся они, блядь, то мирятся, то женятся, то разводятся. По итогу пришлось одного под сраку пнуть, чтобы хуйню эту прекратить.

Анька помолчала и выдаёт со знанием дела:

— Думаю, в крупных предприятиях такое решение вполне оправдано.

Ну ещё бы она что-то другое сказала. Башка-то у неё рабочая, чтобы после недели работы со своим уставом на мой завод лезть.

Винотека эта оказывается конурой с пятью столами и батареями винища. Я поначалу съебать хочу, но потом вижу, что тарелку со жратвой мимо проносят, и решаю, что выглядит она сносно.

Короче, похуй. Бутылки две на троих раздавим, пожрём да разъедемся. Запала бухать как раньше нет ни хера, даже с учётом того, что Эмма ведёт себя как сучара. Утром проснешься с гудящей башкой и весь дёрганный. А ещё и в офис со сранья тащиться надо, и плюсом с ней грызться.

— Аня, ты вино какое предпочитаешь? — Эрик кобеля обходительного включил и засуетился. — Белое, красное?

— Белое, — говорит. — Но если будете бутылку заказывать, я любое поддержу.

— Ты, главное, скинуться в конце не забудь, — стебусь. — И много не заказывай.

— Константин Викторович шутит, — Эрик по-быстрому вставляет, как будто ссыт, что она съебать может.

— Я поняла. И ваш намёк тоже поняла, Константин Викторович, — Анька многозначительно в глаза пялится. — На сотрудниках вы не экономите.

— Я вообще по жизни не экономный. — Я официанту машу. — Эй, шкет! Прими заказ, а?

Помещение может и конура, но сервис и кухня тут реально вышка. Такие устрицы притарабанили, которых я даже в Мишлене не ел. Я по итогу себе мерло заказал, а эти двое белым заливаются.

Эрик сегодня прямо тамада. Кудахчет, не затыкаясь: и про то, как мы завод поднимали, и про экономику, и про жратву. Настроение говно, поэтому я вполуха слушаю, но Анька ему там внятно по теме рубит.

Реально с мозгами она баба. Хули в своё время такую не нашёл, а женился на этой овце безмозглой? Так бы вместо того, чтобы с бутылкой от Арины шкериться, глядишь, бухал бы с Анькой вечерами и пиздел до усрачки.

— Извините, я отлучусь ненадолго, — Эрик мобилу жужжащую вверх поднимает и к выходу несётся.

Я вино отхлёбываю и ржу в мыслях. Всё, погнал пиздюлей огребать.

— Видимо, жена позвонила, — Анька улыбается с намёком, давая понять, что не дура. — У Эрика, кстати, дети есть?

Киваю.

— Третий на подходе.

— А у вас?

— Не-а. И не хочу.

Эта ещё шире заулыбалась.

— Непопулярное мнение, которое я отчасти разделяю.

— Что, нянчить пиздюков неохота?

— Просто пока не вижу себя сидящей дома. Для этого у меня слишком много карьерных амбиций.

— А чего тогда в секретари заделалась?

— Потому что в будущем рассчитываю на повышение, — выдаёт и вина глотает.

— И на какое же? — ухмыляюсь. — Моё место занято.

— Нет, так высоко залезать я не планирую. Но в будущем я бы хотела переквалифицироваться из секретаря в личного ассистента. Мой функционал, к счастью, такое позволяет.

Ни хера себе заявки на первом корпоративе. В целом-то однохуйственно: что

— На чём мы остановились? — это Эрик за стол плюхается. — Я вроде про свой опыт на криптобирже рассказывал?

Трубку спрятал, значит, с женой порешал. Ну и заебись. Пусть дальше теперь между собой пиздят, а то мне чего-то до хуя утомительно.

В экран мобилы на автомате заглядываю, проверить, не писала ли эта жучка, и вижу, что сеть ни хера не ловит. Да и похер. Пусть, блядь, теперь и она чуток покипишит.

Часа два, наверное, сидим. Меня то ли от напряга, то ли от устриц развезло в хламину. Тупо пиздёж Эрика слушаю и угораю.

— Нет, Ань, ты не права, — тараторит. — Даже у тебя классная фигура, а у тебя она действительно классная… Я считаю, что всё равно нужно заниматься спортом. Ты читала последние исследования по саркопении? Кто не в курсе, это атрофия мышц, бич нашего времени. Очень многие после сорока ей страдают, поэтому врачи говорят, что тренировки обязательны.

Я ржу.

— Да ты же сам полгода назад заниматься начал.

— Я так понимаю, что вы оба в спорте? — Анька ко мне поворачивается. — А в какой тренажёрный зал ходите, если не секрет?

— Эрик в какой-то рядом с домом, а я здесь, недалеко. С бассейном и со спашкой.

Хуй знает, почему после ответа мне вдруг захотелось башку задрать, но я задираю и застываю в ахуе.

Прямо по центру винотеки Эмма стоит рядом с админом и таращится так, будто выебать меня прямо сейчас готова без смазки.

13

Админу что-то сказала и походкой от бедра к нам шурует. Приходится себе в мыслях пиздюлей дать, чтобы поскорее собраться.

Ну а хули она такого увидела-то по сути? Я же не с левой бабой на свиданке сижу, а с Эриком и своей секретаршей. Сама-то хуй пойми, где всё это время шароебилась.

— Добрый вечер, — здоровается со всеми и ледяной взгляд мне в лобешник вхуячивает. — Присяду?

Эрик тут же с места подрывается, чтобы кресло ей подтянуть, чем бесит страшно. Так-то это моя тёлка — на хера он вместо меня суетится?

— Спасибо, Эрик, — она садится и на Аньку с улыбкой смотрит. — Привет! Я Эмма.

— Анна, — та выдаёт в ответ и тоже улыбается, правда чуток напряжно.

— Анна — наш новый сотрудник, — вставляет Эрик, чтобы она, видать, на нас лишнего не подумала.

— А-а-а! Значит, это вы пришли на место Тамары?

У меня от появления Эммы очко чуток сжалось, а сейчас опять расслабляется. Потому что тон у неё не сучий, а весёлый даже, как будто ничего против компании Аньки она не имеет.

Заебись, если так. А то я реально ссал, что она как Аньку увидит, всякую хуйню начнёт думать. Что я её не за мозги нанял, а для того, чтобы присунуть.

Ну раз тут пронесло, сразу второй вопрос наклёвывается: как она вообще адрес винотеки вычислила? Сам-то я никому не говорил.

— Если Тамара — это предыдущий секретарь Константина Викторовича, то да, — Анька отвечает.

Тут уже я себя долбоебом чувствовать начинаю, что эти общаются, а я молча сижу, и сам Эмму окликаю.

— Эй! А ты чего приехала-то?

Она мне в глаза смотрит и ласково так цедит:

— А что, не нужно было?

Даже хуй знает, что на это ответить. Так-то можно было огрызнуться, мол, хули не осталась сидеть с теми, с кем сидела. Но, с другой стороны, заебись, что она при Аньке кипиш не подняла и орать не стала: «Хули ты с бабой сидишь, да ещё ни хера не отвечаешь?» Поэтому и самому раскачивать нет резона.

— Да нет. — Я официанту знак делаю, чтобы меню притарабанил. — Есть что-нибудь будешь?

— Нет, спасибо. Я воды минеральной попью.

— Здесь связь, кстати, ни хера не берёт, — говорю, чтобы поняла, что я трубку спецом не вырубал.

— Да, я так и поняла, потому что не могла до тебя дозвониться, — отвечает на спокойном.

— А как адрес узнала?

— Потом расскажу.

Блядь, вот она меня и бесит, и вставляет своим покерфейсом. Я-то в курсе её темперамента сучьего, и то что моя молчанка ей пиздец как не понравилась. Сам бы я при таком раскладе хуй на всех забил и орал так, что официанты со страху на улицу съебали.

А она прямо железно лицо держит и Аньке вон улыбается.

Минералки хлебнула и снова к ней.

— Анна, и как вам работается на новом месте? Косте с вашим появлением точно стало легче.

— Пока мне всё нравится. На предыдущем месте работы я занималась плюс-минус похожим, поэтому с адаптацией не возникло проблем.

По Аньке видно, что невмоготу ей стало сидеть: сначала в сумке закопошилась, потом в мобильник давай зыркать.

— Ну что, мне пора, — выдаёт в конце концов и на меня с Эриком по очереди смотрит. — Константин Викторович, Эрик Олегович, спасибо за мини-корпоратив. Было приятно и познавательно.

Оттого, что она сейчас съебнет, прямо легче становится. А то реально себя котом обоссавшимся чую, когда она и Эмма с двух боков сидят.

— Аня, подожди! — Эрик из кресла вслед за ней как пробка выстреливает. — Я сейчас расплачусь и тоже такси вызывать буду. Могу и тебя докинуть.

Я мысленно ржу. Блядь, ну кобелина ссаный. Всё у него по старому сценарию.

— Хорошо, — Анька кивает. — Я на улице подожду.

И только она за дверь съёбывает, Эмма к нему поворачивается и чеканит:

— Эрик, тебя беременная жена дома ждёт. Уверен, что это хорошая идея?

Этот покраснел до ушей и бормочет:

— Не вижу ничего страшного в том, чтобы по пути домой завезти сотрудницу.

— Значит, нет ничего страшного и в том, что Арина об этом узнает. Потому что я точно ей расскажу.

Эрик как такое услышал, сразу в цвет рубашки становится. Я тоже пялюсь на Эмму в ахуе. Я сам его блядство не одобряю, но хуй бы когда стал сдавать.

— Вот на хера ты лезешь… — за локоть её трогаю.

— Вы друг друга по-мужски прикрываете. Мы, женщины, делаем то же самое, — отрезает и взглядом ледяным меня прикладывает. — Кость, нам с тобой тоже есть о чём поговорить.

Бля-я-я… Я уже подумал, что за встречу с этим пидором её совесть загрызла, и она решила всё на тормозах спустить, но, видать, хуй там.

— Я просто поднимусь и в такси её посажу, — Эрик бормочет. — Не надо, ради бога, ничего Арине говорить.

14

Эрик половину бабок за счёт вкидывает, Аньку провожает и съёбывает по-тихой. Я винище хлебаю и в мыслях готовлюсь, что Эмма наезжать начнёт. Уж, блядь, точно она не о приятном поговорить хочет.

— Ну и чего ты молчишь? — ворчу, пока она лобешник мне глазами сверлит.

Она бровь поднимает и стебет:

— Потому что на тебя смотрю.

Да я, блядь, вижу, что смотрит, поэтому и спрашиваю. А то сижу, как будто под прицелом — хуй расслабишься.

— Как узнала-то, где я?

— Арина позвонила. Эрик ей наврал, что в офисе задерживается. Она попросила проверить.

— И ты тут же поскакала, — подъёбываю.

— По своей инициативе точно бы за тобой по городу не гонялась, — чеканит, — после того как ты намеренно меня игнорировал. Арина звонила в истерике, а для беременности это вредно. Я поехала вас искать только ради неё.

Я фыркаю с психу и вино глотаю. То есть, если бы не истерики Эриковской жены, то ей похуй, где я и с кем, так что ли?

— А что, этот долбоеб ей адрес винотеки назвал?

— Нет, этот долбоеб ей как раз-таки соврал. О чём Арина сразу узнала, потому что её телефон определяет его местонахождение. Сначала бы врать научились, прежде чем устраивать посиделки на троих.

От её ебанного учительского тона сразу быковать охота. Реально как будто училка пиздюков за куреху прижучила. И Эрик реально придурок: жена его передвижения с мобильника палит, а он и в хуй не брякает.

— Я чего-то не понял: ты меня в пиздеже, что ли, обвиняешь?

Она глазищами зло сверкает.

— Я тебя ни в чём не обвиняю, а прямым текстом говорю, что ты ведёшь себя как школьник. Я знала, что ты взбесишься из-за моей встречи с Эдиком, но всё равно рассказала, потому что мы так договорились… Никогда и ничего друг от друга не скрывать. А что делаешь ты?! Специально игнорируешь мои сообщения и никак не даёшь о себе знать!

— А хули такого случилось-то?! — рявкаю. — Ты меня с толпой телок, что ли, застала?

— Интересно, а как бы ты отреагировал, если бы я тебя динамила весь вечер, а потом ты обнаружил меня в компании Арины и какого-нибудь красавчика?

— Пиздец бы вам всем тогда наступил, — говорю как есть. — Только Анька — моя секретарша, а не какой-то левый хер.

— Да ну? — она оскаливается со стебом. Один в один, сука, как тигрица. — То есть, если бы этот красавчик был поставщиком для моего кафе, тебе бы полегчало?

— Блядь, вот нахуя ты с ног на голову всё как обычно переворачиваешь?

— Это я-то переворачиваю?! Если ты думаешь, что мне не хотелось тебя прибить, как только я сюда зашла, — то ты ошибаешься. Сдержалась только, чтобы не портить твою репутацию при сотрудниках. Но если ты ещё когда-нибудь, хотя бы раз, при ком угодно скажешь «Эй, ты, чего припёрлась?», я такой ор подниму, что тебе и не снилось.

Я реально ебанутый, потому что от её угроз настроение поднимается одновременно со стояком. Раньше бы попробовала какая-то тёлка на меня наезжать — сразу бы на хуй пошла. А когда Эмма кипишит по-сучьи, мне прямо вкатывает. Сразу ясно становится, что не похер ей, сколько бы из себя крутую и независимую ни корчила.

— Всё, что ли, сказала? — ухмыляюсь и примирительно её за коленку жму. В башке уже и картинки рисуются, как я её в тачке трахаю. — А то мне прямо интересно стало, как ты ор поднимаешь.

— Лучше тебе этого никогда не узнать, — выдаёт без улыбки.

— Ну вот и поговорили, — я пальцами в воздухе щёлкаю, чтобы официант счёт притащил. — Можно теперь домой ехать.

— Поехали, — она мобильник в сумку убирает и встаёт по-деловому. — Но имей в виду, что я всё ещё злая, и секса сегодня не будет.

15

Домой тащимся молча. Она в одно окно пялится, я в другое.

Правда пару раз срубает меня, и просыпаюсь от того, что башка как колокол в стекло бьётся. Конечно, хули. Илюха катит, блядь, как улитка, чтобы тачка ни на одной кочке не подпрыгнула. Так аккуратно даже министерские жопы не возят. Как тут не задрыхнуть.

Когда в посёлок заезжаем, от Эрика сообщение падает:

«Попроси Эмму не говорить, что Анна с нами была. Буду очень благодарен».

Бля-я, всё-таки такое он сыкло домашнее. Да открой ты рот и как есть ей скажи: что заебался и после работы вина наебнуть решил. Нет, блядь, вечно кроется чего-то и пиздит как дышит.

Если бы хоть раз себя перед женой нормально поставил, не пришлось бы дома на цырлах ходить и потом с левыми тёлками самоутверждаться. И Арина тоже овца. Самой, что ли, по кайфу, что мужик при ней пикнуть боится и вечно повод ищет из дома съебать. Как они третьего заделали — вообще хуй пойми. Неужели Эрику по кайфу мамашу трахать.

Мобильник в пиджак запихиваю и на Эмму кошусь. По-серьёзному закусилась, походу: в окно уже минут сорок как приклеенная таращится. Хуй знает, как у неё шея не затекла.

— Кис, Арине не говори, что Анька с нами была.

— Врать мне предлагаешь? — буркает, не оборачиваясь.

— Лично я ни хера не предлагаю. Это он сам попросил.

— Тогда пусть наберётся смелости и сам Арине всё расскажет.

Я аж фыркаю, как такое представляю. Признается он только если она его крепко по фактам за жопу возьмёт.

— Да нихуя он не наберётся. Порода у него сыкливая.

— Ну раз сыкливая, пусть дома тогда сидит, — отрезает.

Чую, это то личное у неё, то ли реально бабская солидарность.

— Эй! — тянусь и за коленку её тереблю. — Ну чего ты залупаешься? Меня тоже бесит то, что он ей слова поперёк сказать не может и по-тихой за спиной шуршит. Только мне не овцу эту жалко, а Эрика. В остальном-то он ебать какой чёткий. Я пока в прошлом году как сука бухал, он все дела на себе вывозил и даже не пикнул. Там, где я договориться не могу, этот без мыла в жопу залезет. И по оборудованию пиздец как сечёт. Башка-то у него золотая. Не было бы его — хуй бы завод подняли.

Она оборачивается наконец и даже улыбается чуток.

— Кость, ты пьяный, что ли?

— С хера это? Я максимум ноль семь выпил и ещё пожрал нормально. Жрачка, кстати, там пиздатая — зря ты отказалась.

— Просто так Эрика защищаешь. Прямо видно, как любишь его.

— Он, блядь, щенок, что ли,

Она глазами меня посверлила, потом жопой по дивану скатывается в мою сторону и головой к плечу прижимается. Я реально бухой, походу, потому что внутри прямо растекаюсь салом. Думал, до завтра кусаться будем, а она сама подползла.

— Ты чего, расчувствовалась? — подстёбываю для вида и обнимаю её.

— Да, — кивает. — Ты бываешь очень милым. Меня вообще мужская дружба очень трогает. Мало кто умеет по-настоящему дружить.

— Так-то я вообще преданный, — напоминаю.

— Знаю. Поэтому не заставляй меня сомневаться и больше не игнорируй мои звонки и сообщения. Если мы вместе — значит, мы вместе.

— Да я в курсе. До Аньки мне, если что, похуй.

— Предать можно не только изменой. Просто будь всегда за меня, даже если что-то идёт не так, как тебе хочется. И я тоже обещаю всегда быть за тебя.

— Ну а за кого мне ещё топить? — я макушку её носом бодаю. — Ближе тебя у меня никого.

— У меня тоже.

— А педик этот? — хмыкаю.

— Не называй его так. Раньше был самым близким. Но теперь у меня есть ты, а у Эдика — своя семья, и он в первую очередь должен защищать их интересы.

Она помолчала чуток, а потом голову задирает и в глаза мне смотрит.

— Они в городе до завтра, кстати. Если ты вдруг передумаешь — могу вас познакомить. Эдик за тот случай хотел перед тобой лично извиниться.

— Ох нихуя себе, — ухмыляюсь с подъёбом. — Ты, что ли, его заставила?

— Возможно.

— А трахаться будем?

Она ржёт и головой качает.

— Я бы с радостью, но у меня эти дни.

Теперь и я ржу. Бля-я, ну что за продуманная жучка. Зато обстряпала всё так, как будто меня проучить хочет.

-

Ребят, вчера стартовала новинка с говорящим названием "Основано на реальных событиях". Это история Теи, мелькавшей на страницах романа Строго 18+. Читается отдельно. Все приглашаю и буду очень рада видеть в обсуждениях

ЧИТАТЬ можно здесь https://litnet.com/shrt/J1tu

Аннотация

Вы когда-нибудь хотели уйти от мужа? Я — да. Даже самая красивая история любви имеет свойство превращаться в рутину. Незаинтересованное «Как прошел твой день? сухой поцелуй по инерции и самое ужасное — его взгляд, который при виде меня больше не горит. Смотреть на угли от костра, который еще недавно мог спалить целый город — это, черт подери, не-вы-но-си-мо.

Уйти, уйти, уйти — это мысль стала моей одержимостью. Но именно когда я наконец собираю вещи и съезжаю, вдруг обнаруживается, что быть друг без друга для нас еще более невыносимо.

16

Короче, следующим днём катим в какую-то чайхону, где педик этот с другим детдомовцем сидят. До сих пор не вкурю, как она меня на эту хуйню подписала. И на встречу, и на обед в ссанной шашлычке.

Себя я убедил, что еду тупо проверить, что за типок рядом с моей тёлкой крутится. Если чухну, что Эдик — еблан конченый и на дно её тянет, то пизда ему. Уж брататься с этим гондоном я точно не буду, даже если он сверху ещё двадцать пять лепех занесёт.

— Хватит ругаться, — Эмма за ладонь меня теребит. — Часик посидим и обратно поедем.

— С хера это я ругаюсь? Вроде молча качу.

— Материшься всю дорогу и даже не замечаешь, — ржёт. — Как дед старый.

Вот настолько он меня бесит, что говно аж через крышку выкипает. Как бы вместо «здрасьте» не размотать его по коврам.

— Так-то они могли и сами подскочить. Например, в Остерию.

— Ты же понимаешь, что ресторан для ребят дорого.

— Ну хуй его знает, — хмыкаю. — За полгода твой дружбан мог целую толпу старух на пенсии развести.

— Костя, пожалуйста, — шипит. — Мы ещё даже не припарковались, а ты себя уже завёл.

— Я, блядь, насчёт него заведённый ещё со дня, как ты к нему в тачку нырнула и на шее повисла. Ладно, хули тут обсуждать, раз едем. Но если заебёт меня, пусть на себя пеняет.

— Эдик первым конфликтовать не будет. Поэтому ты тоже держи себя в руках.

Подъезжаем на место. У меня уже от уебищной вывески подгорать начинает. Самса, блядь, номер три.

— Лучше бы в Бургер Кинге забились, — я дверь дергаю и её вперёд пропускаю. — А то тут лавашом траванешься и хуй кому потом приткнёшь.

Она молчит и вздыхает с намёком, что заебал. Ну а хули я могу сделать, если меня всё бесит. Мало того, что с этим пидором надо ручкаться, так ещё целый час в тошниловке чалиться.

Внутрь заходим. Тут всё, как я и думал: кругом ковры засаленные лежат, воняет фритюром и носками. Пиковый на входе в нашу сторону зыркает на похуй и дальше давай в мобильник втыкать.

— Пойдём, — Эмма меня за руку хватает и за собой тащит, видать, чухнув, что сейчас буровить начну. — Сами их найдём.

А хули искать-то? Вон этот губошлёп из кабинки руками машет.

Подходим к ним. Этот сразу Эмму по-свойски лапает и лыбится, сука, как будто год её не видел. Реально он как педик: штаны в облипку, кроссовки разноцветные и гелевый ирокез на башке.

Второй поприличнее выглядит, но тоже лезет с обнимашками. Это что, сука, за детдом у них такой был блатной, раз они тут все как итальянцы в десна бахаются.

Пока эти обнимаются, пидор клешню мне свою протягивает.

— Эдуард.

— Здорово, — говорю, но руку, ясен хер, не жму. Я же, блядь, не лох, чтобы после такого кидалова ласковым пони прикидываться.

— Здрасьте, — это уже пиздюк поручкаться пытается.

Этому я ладонь жму по-быстрому. Ничего мне вроде плохого не сделал.

Сидеть я оказываюсь как раз напротив полупидора. Рожа у него покраснела, потому что с приветствием его прокатили, но изо всех сил делает вид, что нормально всё.

— Эмма, вы сами выбирайте, что хотите, — любезничает. — Мы с Кириллом уже заказали.

Я меню беру и морщусь. Полиграфия, блядь, как в тайских тошниловках, и страницы так же жиром заляпаны.

Хочется с психу меню на стол швырнуть, но в этот момент перед пиздюком тарелку с пловом ставят. На вид один в один как в топовой центровой узбечке.

— Костя, мне вот такой же закажи, ладно? — Эмма меня теребит. — Вроде хорошо выглядит.

— Дай два плова с говядиной, — пацану-официанту говорю. — И два салата овощных с помидорами. Ещё салфетки влажные притащи и стол протри нормально. А то мы тут в говне сидим.

— Костя! — педик вдруг

— Ладно, давай два с бараниной, — отмахиваюсь. — И этот… чай у вас есть марокканский или как его там? Вот его тоже надо.

— Кирилл, ну как с поступлением дела? — Эмма вставляет. — Что с общежитием?

— Да вроде всё путём. На временную регистрацию подал и заявление написал.

— Молодец.

— Куда поступаешь? — спрашиваю, чтобы порожняком не сидеть.

Пиздюк лыбится смущённо.

— В техникум на программирование.

— Кирилл у нас башковитый, — педик его по ушам треплет. — Будущий хакер.

— Станет хакером, будет следом за тобой на зоне чалиться, — не удерживаюсь от подъёбки.

Этот то ли реально похуист, то ли вид делает. Даже глазом не моргнёт и продолжает лыбиться.

— Не-е, не станет. Кирюх, помнишь, как ты завхоза наколол? Короче, Инга Витальевна эта, сука старая, вечно на нас гнать любила. Там компы в актовом зале стояли старые, она на них учёт вела: продукты, белье, кровати. Ну и бесилась постоянно, что у неё всё тормозит. Кир ей говорит: «Мол, так и так, могу починить». Она ему в ответ леща дала — ну потому что реально сука злая. Он на следующий день тихонько зашёл, пока она обедала, подключился к её компу через другой системник и нахуярил так, что у неё вся база данных полетела. Там не то что учёт — она даже кнопку «пуск» нажать не могла. Инга два дня орала, техника вызывала. Кир потом, правда, сжалился и всё обратно ей восстановил.

Я на половине слушать перестаю, потому что история — скучная шляпа. Эмма зато улыбается так, как будто пиздюк Нобелевскую получил.

— Кирилл, ты главное, учись и не прогуливай. Найдём тебе потом классную работу.

— Кость!

Я глаза поднимаю. Да хули надо дрозду этому опять? Самый пиздатый лаваш посоветует?

— Не куришь ты? — в проход кивает. — Давай, может, выйдем, переговорим?

Я в мыслях ухмыляюсь. Походу извиления подъехали.

Ладно, пойду, послушаю, хули.

17

Выходим на крыльцо. Этот в штаны свои полупидорские руку проталкивает и пачку выуживает.

— А ты не зожник, что ли? — ухмыляюсь, глядя на его бройлерную бицуху.

Он сигарету выбивает и мне протягивает.

— Одно не другому не мешает.

— Не, в пизду, не буду, — кривлюсь. — Вонять неохота.

Так-то можно было одну дернуть, чтобы псих унять, да у этого козла брать западло. Даже если он сутки жопу мне полировать будет, хер мы снюхаемся.

Затягивается, дым в сторону выдувает и на меня сосредоточенно пялится.

— В гляделки играть будем или ты уже к сути перейдешь? — говорю.

— Перейду сейчас. Просто немного в шоке, как всё по итогу вышло. Когда мы всю эту делюгу мутили, не думал, что с тобой за одним столом окажусь.

Я мрачно в лобешник его смотрю. Ебать какой впечатлительный. Втащить ему, что ли, чтобы ещё больше охуел от расклада.

— В общем, мне жаль, что так с тобой получилось, — продолжает и, сука, лыбится. — Мы-то думали, что ты конченый мудак, поэтому тебя в оборот взяли. Но раз Эмма тебя полюбила, значит, есть за что. Поэтому, если что, не держи зла.

Сигарету между губех своих стискивает и руку мне тянет.

И это, блядь, извинения за то, что я его, гондона, на нары не упёк? Да я на хуй и то вежливее посылаю. Жаль ему. Себя пусть, нищееб, пожалеет.

— А ты фонд липовый когда создавал, какой для себя обоснуй придумал? — цежу и ладонь спецом в карман убираю. — Что все, кто свои кутарки на лечение инвалидов скинут, по жизни злоебучие пидарасы?

Этот сразу пятнами покрывается и сигарету давай активнее слюнявить.

— Гордиться тут правда нечем. Но я за это уже отсидел.

— А если я сейчас предложу носорога пожирнее обуть и десять лепех тебе авансом занесу, стопудово ведь подорвёшься? — подъёбываю.

— Я семье пообещал завязать. Поэтому не подорвусь.

Нихуя я ему не верю. То, что Эмма меня не наёбывает и не наебёт, вообще не сомневаюсь, а вот этому гондону даже пустой гараж охранять не доверил бы.

Я сплёвываю под ноги и фокус на него навожу. Раз уже извинений нормальных мне не упало, сам с ним поговорю.

— Послушай сюда, разводила детдомовский. Если тебе ещё раз к Эмме приспичит сунуться с какой-нибудь ебанной схемой — я тебя на десятку лет приговорю. Будут на зоне каждый день твой бабский рот петушить. Один раз со мной у тебя прокатило, во второй раз точно не отскочишь.

Этот исподлобья по-волчьи пялится — как будто вот-вот в глотку вцепится. Из меня злость и адреналин тоннами хуярят, так что я разок готов и по ебалу схватить, чтобы спокойно влупить ответку. Хуй знает, на что там Эмма рассчитывала, когда нас за один стол сажала. Да, блядь, ни в жизнь я этому гондону смазливому не забуду, что как лоха меня развёл. Ещё, сучонок, стоит передо мной и издевается: зла, если что, не держи.

— За зону я не вернусь и Эмму подставлять не буду, — чеканит. Видно, что самого колотит с психу. — Но раз уж речь о ней зашла, ты тоже меня послушай. Эмма в жизни и так натерпелась. Если её обидишь, я не посмотрю, что сколько у тебя связей и денег, и лично тебя отпизжу.

То, что кидала этот себя её главным защитником назначил и угрожать мне пытается, это прямо, сука, финальный гвоздь. Я, блядь, и так себя полгода душил, чтобы его дело на тормозах спустить. Первые недели аж спать спокойно не мог от того, что гондон этот живёт и в хуй не брякает, с понтом ни хера не сделал. На улице за такое вообще в землю укладывают, а этот ещё и понтоваться пытается.

— Повтори-ка, что сказал, — цежу.

— Если обидишь её, я тебя лично…

Я кулак назад отвожу и смачно ебашу ему прямо в гычу. В башке всё звенит.

Этот падает на жопу и колобком скатывается по пандусу. Повезло сучонку, что не со стороны ступенек стоял.

От удара костяшки звенят, но как же, сука, сразу заебись становится. Как будто кусок жратвы застрявший из зубов вынул.

Этот поднимается кое-как, глазами лупает в ахуе и кровь с ебальника стирает.

— Ты охуел? — хрипит.

— Ещё раз меня жизни учить начнёшь, я тебе все кости местами попереставляю, — предупреждаю и за дверь берусь. — И брататься нахуй со мной больше не вздумай. Я кидков не забываю.

18

За стол возвращаюсь, рядом

Вот прямо отлегло у меня, отвечаю. Хоть какая-то компенсация за тот пиздец.

От меня, видать, адреналином шарашит, потому что Эмма прямо подбирается вся.

— Всё нормально? А где Эдик?

— Пыль с жопы стряхивает, — как есть говорю.

Чую, пиздюк на меня таращится, и уже для него добавляю:

— Ты если лёгких бабок слупить захочешь — сто раз подумай. Лучше своими мозгами дрочиться, чем на пять лет к зоне прилипнуть. Бандерша ваша всем жопы не прикроет.

— Костя… — Эмма меня за локоть тянет.

Хер знает, что она хотела, потому что в кабинку хуй этот с окровавленным ебальником заходит. Пиздато я ему втащил — губу, походу, штопать надо.

— Кир, вставай давай, — салфетку выхватывает и к вафельнице прикладывает. — Всё, ехать пора.

Эмма тут же с места подрывается, чтобы защитника своего оглядеть. Я ложку беру и плов начинаю жевать. Пусть спасибо скажет, что я ногами его не отпиздил, а то бы потом неделю кровянкой ссал.

Пиздюк тут же вскакивает и из-за стола выходит. У них в детдоме тоже, видать, иерархия как на улице.

— Эдик, тебе в травмпункт надо, — Эмма вокруг другана своего кипишит, чем бесит страшно. — Зубы не сломаны?

— Да нормально всё, — бурчит. — Поедем мы, короче. Завтра тебе наберу.

Плов, кстати, нормальный здесь, хоть и жира на дне до хуя. А лаваш вот отстойный. Пересушенное старьё, которое в духовке погрели.

— И что это было, Костя?

Я башку нехотя задираю и на неё смотрю.

— Ты о чём?

— Ты в курсе, — глазами меня сверлит. — Ты зачем его ударил?

— Потому что он пидор, который меня наебал на двадцать пять лепех.

Вот реально полегчало мне, особенно когда эти двое съебали. Эмма психует, а мне внутри спокойно. Ни орать, ни кусаться не хочется.

— Он их вернул! И я много раз тебе говорила, что план был мой, а Эдик просто помогал.

— Тебя-то я не могу отпиздить.

— Он же просто позвал тебя извиниться!

— Извинялся твой дружбан, как на хуй посылал, — цежу, пока рожу его вальяжную вспоминаю. — Я, блядь, не лох, стоять и смотреть, как эта хуйня детдомовская в глаза надо мной стебётся. На суде бы он хуй так лыбился и руками разводил. «Если что — не держите зла».

— Кулаками проблемы не решаются, Костя, — чеканит по-учительски. — Сколько можно уже?

— Он ещё угрожать мне пытался и защитника твоего включать. Божился, что меня отпиздит, если тебя вдруг обижу.

— Предлагаешь злиться на него за это?! Его защита мне много раз жизнь спасала!

Короче, всё-таки взбесила она меня тем, что сломя голову за него вписывается. Так-то Эмму хер чем раскачаешь, а тут подельнику по ебалу разок прилетело, и сразу порвало её.

— Да тебе, ясен хер, заебись всё, что он говорит и делает! — рявкаю. — Он же дружбан твой пожизненный. Ты и побратать нас придумала, чтобы самой пиздато с ним общаться. Днюху вместе твою отпразднуем, на Новый год пусть с толпой детдомовцев к нам пригонит. А я, терпила, перетопчусь. Так же?

— Нет, не так! — шипит и на сто восемьдесят разворачивается. — Я на улице тебя подожду.

Я ложку с психу на стол кидаю. Блядь, вот так и знал: как не по её — сразу в стойло меня ставить начнёт.

Только вот хуй ей на этот раз. Раз хочет за другана топить — пусть топит, только подальше. Хер я буду вторым номером для своей тёлки.

Счёта не дожидаюсь, кидаю на стол пятерку и следом иду.

Смотрю — круги наворачивает вокруг тачки. Видно, что бесится.

Я сигналкой щёлкаю, чтобы в салон залезала. Чуть ли не первый раз такое, чтобы я спокойнее неё был. Точно не зря въебал.

Как на водительское запрыгиваю, она сразу к окну отворачивается. Щёки у самой аж бордовые от натуги.

— Слышь, — её окликаю. — Ты вроде сама как-то просила быть за тебя. А сама-то хули сейчас делаешь? Ты же, блядь, даже близко не догоняешь, каково мне с клеймом лоха жить. Это же для тебя Эдик этот — защитник и друган детства, а для меня-то он хуй с горы, который меня на бабки развёл и которому ни хера за это не было. И ты хоть из трусов выпрыгни — хуй что не изменится. Ты — да, а этот — стопудово мимо. И то, что он по ебальнику получил, — это хуйня. На улице его хер бы собакам скормили и в землю утрамбовали.

— Ты ему череп мог проломить, — сипит.

— Ну не проломил же. И ты давай строить меня по любой хуйне прекращай. Я мужик, в конце концов, и мужиком останусь. Если хочется с послушной шелупонью жить, которая снизу вверх на тебя смотреть будет — надо тогда другого искать.

Пока она продолжает в окно таращиться, я движок завожу и трогаюсь. Самому стремно чуток, что взбрыкнет и шмотки начнёт собирать, но хули уже теперь. Ползать за ней и прощения просить за свои понятия — это уж вообще дно.

Так и катим всю дорогу молча. Ладно хоть течка у неё, и не так обидно, что не поебемся.

Дома она сразу на кухню топает, а я иду отлить. Чая этого литр вылакал — хуй знает, как под себя не разлил.

Ещё и пловом несёт от шмоток, как будто я в чайхане смену оттарабанил. Всё нахер с себя скидываю и в душ залезаю. Интересно, сколько она ещё залупаться будет? А то до ночи времени ещё до хуя. Так-то могли вина тяпнуть и кинчик какой-нибудь глянуть.

Выхожу из ванной в полотенце замотанный и в гардеробную топаю через спальню. Потом чую сзади шаги.

Поворачиваюсь и застываю в ахуе. Эмма из дверей на меня смотрит в одном лифчике и трусах.

— Ты чего это? — спрашиваю и на автомате ляжки её обгладываю. Хуй знает, почему мне раньше костлявые вкатывали. Её мясистые — самый сок.

Она взглядом блядским меня припечатывает и руку назад заводит, чтобы лифчик расстегнуть.

— А что, не нравится?

Я пялюсь, как сиськи у неё наружу вываливаются, и с места сдвинуться не могу. Обычно она если залупится, то минимум на день, а тут сама сосками светит.

— Да нет, заебись, — хриплю и стояк через полотенце поправляю. — Тебе же нельзя вроде?

— Когда хочу извиниться — то можно.

На карачки медленно опускается и начинает ко мне ползти.

19

Подползает вплотную и рукой по ноге вверх осторожно так ведёт.

— Я тебя сильно разозлила, да?

— Пиздец как, — хриплю.

— Я действительно ужасно себя вела и пойму, если ты захочешь меня наказать.

От её пошлого мурлыканья у меня яйца трещать начинают. Шлюха из неё, конечно, охуенная.

— Стопудово захочу, — в раж вхожу и волосы ей на макушке сгребаю. — Покажи-ка, что умеешь, сучка.

Она губы спецом медленно облизывает и в сторону кивает.

— Не хочешь присесть?

Я, блядь, так выебать её хочу, что и на люстру залез бы, если бы предложила. Молча к кровати ковыляю и на край плюхаюсь.

— Чего застыла? — по ноге ладонью стучу. — Сюда ползи, шлюха.

Она выгнулась и снова по-кошачьи задницей завиляла. Полотенце на стояке топорщится как флаг, но я спецом не снимаю, чтобы сама.

Подползает, руки на коленях складывает и в глаза мне заглядывает. А я, сука, даже не знаю, куда смотреть: то ли на рот её приоткрытый, то ли на сиськи. Соски её торчащие и дырка узенькая — это прямо фетиш мой, отвечаю. Часами вылизывать могу и даже к члену не притрагиваться.

Она языком по губам ведёт и к полотенцу тянется. Я чуть не вою от облегчения, когда она тряпку эту с меня стягивает. А то член, блядь, как в смирительную рубашку замотан.

— Да-а, сучка… — шиплю, когда она над ним наклоняется и языком по башке проводит. Ещё спецом слюней побольше оставляет.

Я уже назад откинуться хочу, чтобы кайфануть, но она вдруг вниз ныряет. Лижет ствол, потом к яйцам спускается, языком их щекочет и давай со смаком обсасывать.

А я-то уже вторые сутки не спускал, и прямо чую, что сперма подкипать начинает. Ещё звуки она издаёт пиздецовые: и мычит, и стонет, и слюной хлюпает, как будто сама от процесса кайфует.

Я уже полуготовый, когда она снова наверх высовывается и ртом на ствол насаживается. От остроты ощущений аж шипеть охота. Своими вокруг да около пиздец как меня раздрочила.

— Бери глубже, сучка… — руку ей на голову кладу. — Будешь плохо сосать, я тебя раком нагну и в обе дырки по очереди оприходую.

Она мычит громче и до упора на член опускается.

Пиздёж мой её ещё как заводит. Стопудово, если пальцы ей в трусы запущу, там хлюпать будет — и не только из-за течки.

Извиняется за косяки она, конечно, на пять баллов. Вот, блядь, даже поправить нечего. Я даже ладонь убираю и глаза прикрываю, чтобы кайфануть как следует. Член у неё во рту как поршень туда-сюда ходит и головкой в горло бьётся. От стонов ещё вибрация идёт и особого прикола добавляет.

Я бы ей прямо сейчас в нёбо стрельнуть мог, но жалко так скоро заканчивать. А то уж больно задорно идёт.

— Вставай-ка, — за подбородок её беру.

Лицо у неё в этот момент — прямо кадр из порнухи. Губы малиновые распухшие, щёки мокрые.

— Не понравилось? — хрипит.

— Охуенно было. Теперь опять на карачки вставай и задницей ко мне повернись.

Она рот ладонью вытерла и делает. Крутится медленно раком, как пирожное в витрине, и жопу отклячивает.

Я даже хуй знает, с какого ракурса она мне больше заходит. Сейчас кажется, что с этого. Талия прямо тощая на контрасте с бёдрами, ещё и трусы в очко впились.

— Какие дальше будут указания? — из-за плеча на меня смотрит.

Я член в руку беру и дрочить начинаю, чтобы видела.

— Подмахивай давай.

Она спину прогнула и задницей восьмёрку по кругу рисует.

— Так?

И, бля, этот тон её блядский и дёрганье жопой — это прямо убойное что-то. Я зубы сжимаю, чтобы от кайфа глаза не закрывать. Сиськи в воздухе раскачиваются, и очко прямо у меня под носом вытанцовывает.

Я на автомате быстрее башку дёргать начинаю, потому что вот-вот кончу. А ей, сучке, как будто мало. Стонет громче, ноги пошире растопыривает и начинает жопой елозить вперёд и назад, как будто на член насаживается.

Тут уж меня окончательно подрывает. Я сверху наваливаюсь и трусы эти ебанные вниз дёргаю.

— Ты чего, сучка, хочешь, чтобы я тебе засадил? — хриплю и член ей в дырку заталкиваю. — Для этого же стараешься?

— Костя… — стонет и задницу сильнее отклячивает. — Накажешь меня?

Меня аж коноебит всего, как трахать её начинаю. В башке гул стоит, и видно всё как через плёнку.

Внутри у неё реально потоп, поэтому оттягиваюсь по полной и загоняю по самую рукоятку.

Она сиськами к полу прижалась, визжит и стонет без остановки. А я, блядь, даже дождаться её не могу — настолько меня эта замануха с отсосом и ползаньем на карачках вставила. Терпения хватает максимум на минуту.

Булки её сжимаю, зажмуриваюсь и заливаю её щель спермой. Она подо мной дрожит мелко, и меня самого потрясывает.

Почаще, что ли, надо сраться. А то и не вспомню даже, когда мы вот так на полу, как псина голодная, трахались.

20

Она в дверях душевой останавливается и улыбается с подъёбкой:

— Ну ты и животное, Костя.

— Да ладно, — ржу. — У тебя там и не сильно-то текло.

— Это из-за таблеток. Считай, что повезло, а то твой дорогой ковёр пришлось бы выкидывать.

— А хули он только мой-то? Полгода тут живёшь, а как будто не при делах.

— Ну мало ли, — плечами жмёт. — Вдруг начнёшь думать, что я претендую на твою собственность.

Пока она в душе намывается, я на расслабоне в потолок смотрю. Вот реально, когда заебись потрахаюсь, в хомяка ручного превращаюсь. Сразу купить ей чего-нибудь охота, типа брюликов или шмотья. Правда ей до цацек этих похуй, поэтому лучше сгонять куда-нибудь на неделю. Брательник Эриковский вон из Марокко вернулся недавно и кипятком ссыт. Туда можно… Хотя, блядь, куда мне сейчас ехать? Тэны новые на неделе приходят, потом ещё китайцы прикатывают с презентацией.

Так-то может и к лучшему, что на заводе дела есть, и с утра до вечера трахаться не получается. А то я бы размяк окончательно и все бабки ей слил.

Минут через пять она из душа выходит, в халат замотанная, и на кровать рядом плюхается.

— Не уснул ещё?

— А чего, должен был?

— Когда никуда ехать

— Слышь, кис. Давай тачку тебе купим.

Она голову поднимает и на меня таращится удивлённо.

— Зачем это?

— Ну а хули ты вечно Илюху ждёшь, пока он по рабочим делам накатается.

— У меня не так уж и много дел, поэтому ничего страшного.

Блядь, вот что за тёлка. Другая бы кипятком до потолка ссала, а эту ещё уговаривать на подарки надо.

— Ну а чего ты? — за ляжку её щипаю. — На права сдай и возьмём тебе какую понравится.

— Да у меня всего достаточно, правда. Ездить за рулём я никогда особо не мечтала.

— Чего, и о гелике не мечтала? Все же тёлки на него дрочат.

Она угарно нос морщит.

— Я точно нет. По мне, так с водителем ездить круче.

— А ты сечёшь, — ржу и к себе её поближе тяну. — Ну, может, охота чего-нибудь?

— Я же говорила, что не надо пытаться покупать мою любовь, — с претензией лбом меня бодает.

— Да с хера ли я её покупаю-то? Просто показываю так.

— Есть много других способов её показывать.

— И каких это?

— Разных. Вот сейчас, например, когда ты меня обнимаешь.

— Обнять любой долбоеб может, — хмыкаю. — Может, я чего-нибудь попизже хочу придумать.

— Ну тогда можешь замуж мне выйти предложить.

Мне аж как по башке дали. Реально, что ли, замуж хочет или прикалывается?

Просто тема уже заходила как-то, и она вроде сказала, что до колец ей похуй, главное, что вместе.

Меня такой расклад по всем параметрам устраивает, потому что в хуйню со штампами я не верю. Дианке правда разок предложил, но это я тогда в полном невменозе был и тупо ссал, что съебётся.

— Ты, чего, фамилию мою захотела? — ржу на нервяке.

Просто ведь и так всё заебись. На хера быть как все эти? Вон Эрик женат — и хули толку? До свадьбы, кстати, вообще не блядовал.

— Это шутка была, Костя, — она из-под моей руки выворачивается и на тумбу кивает. — У тебя телефон звонит.

Я за мобильником тянусь и вижу номер Владимира, юриста. Хмурюсь на автомате. Выходной вроде, хули ему надо?

— Да, — говорю.

— Константин Викторович, извините, что не в рабочее время беспокою. Уведомление пришло из колонии. Свидание с вашим отцом назначили через две недели.

Я вызов отрубаю и перед собой смотрю. Сука. Через полторы недели китайцы прилетают, а мне придётся к бате на зону за три пизды гнать. С тех пор как этапировали его, я разок в этот Мухоссанск катался. У них там ни одной гостишки нет нормальной, ни жратвы путевой.

— Ты чего задумался? — Эмма голос подаёт. — Всё нормально?

— Ты же романтики хотела, — говорю и фокус на неё навожу. — С батей моим знакомиться поедешь?

21

Заебись, что свиданки для тех, кто пожизненное мотает, раз в полгода всего. Я бы охуел сюда чаще мотаться, отвечаю. На весь город один рестик убогий и лучшая гостишка — это четыре звезды, в которой тараканы по стенам хуярят. Я Эмму сразу предупредил, что романтика там такая же, как в детдоме, но она сказала «похер», мол, не привыкать.

На досмотре тоже кино: прямо до трусов раздевают, разве что в очко фонариком не светят. Да, блядь, припёрся за три пизды, чтобы напильник бате передать. Авось лет через двадцать сбежит из этого Шоушенка.

Эмму в отдельной комнате тёлка осматривает. Так-то на строгаче левых не пускают, но юрист мой с местным начальником мосты навёл и за полтинник двойную свиданку сторговал.

— Всё как в киношке, хули, — ухмыляюсь, когда она из закутка выходит. — Привёз знакомиться с родителями.

Она, чую, притихла чуток после шмона, поэтому обнять её приходится.

— Ладно, чего ты скуксилась. Часок там побуду и обратно поедем.

— Постоянно приходится напоминать себе, что твой отец не просто так сюда попал, — бормочет, плечами передёрнув. — Жуткое место. Там, где Эдик сидел, просто курорт в сравнении с этим.

— Ясен хер. Он же людей на бабки разводил, а не грохнул.

Пока идём за конвоем по коридору, меня самого плющить начинает от местной безнадеги. Воняет хлоркой и казённой баландой, краска на стенах облупилась, и лампы мигают как спецом. Впереди — железная кабинка с окном для передачек. На нём стекло толстенное, а за ним батя сидит в робе.

Как вижу его, сразу совесть грызть начинает за то, что упёк. Приходится в мыслях пизды себе дать, чтобы порожняком не виноватиться. За дело ведь сидит, и завод как надо пашет, а не под каким-нибудь барыгой разваливается.

Я на стул сажусь и трубку беру. Эмма рядом стоит. Ей всего пять минут дали, чтобы бате показаться. Это по местным правилам охуеть какая роскошь. Обычно на одну свиданку — один посетитель.

— Здорово, — говорю. — Всхудал, смотрю, на местных харчах.

— У тебя зато ряха лоснится, — подъёбывает сходу. — Нормально, что ли, мой завод бабок приносит?

— Это теперь мой завод даже на бумаге. Нормально, конечно, когда десять лет как папа Карло на нём въёбываешь. Почки как?

— Не отвалились пока, — кривится батя и зыркает поверх моего плеча. — Зазнобу, смотрю, с собой привёз. Женился, что ли?

— Нет. Просто познакомиться, — я оборачиваюсь и ей знак делаю, чтобы ближе подошла. — Это Эмма.

Батя к стеклу прилипает, унитазы свои белые оскаливает и рукой ей машет. Этого кабана даже пожизненным строгачом не согнёшь: глаза блестят по-кобелиному и по сиськам шарят.

— Это посочнее, чем предыдущая твоя будет, — подытоживает в трубку. — А хули не женишься-то? Мозги ебёт?

— И так заебись, потому что, — отрезаю. — Я там тебе, кстати, передачку принёс: шмотки новые, кофе, книги и жратву по списку.

— Бля, а колбасу туда не кинул ты? Третий день просыпаюсь от того, что сервелат лопаю. Всю шконку слюнями залил.

— Колбасы две штуки сунул. Помню, что ты любитель.

— Только крысы эти спиздят ведь половину, — батя недобро на камеру в потолке зыркает. — Ряхи в дверь уже не входят.

— Я по пятерке местным забашлял, чтобы в целости передали, — успокаиваю.

— Ладно, а по обжалованию чего там? Новости есть?

— В прошлый раз говорил же тебе, что не раньше чем через год надо петицию подавать. Юрист так сказал.

— Юрист бы твой в обоссаной одиночке сутки почалился, — ворчит батя. — До талого мне здесь сидеть, похоже. Внуков хер понянькаю.

Так и подрывает ему сказать, чтобы на внуков даже при самом хорошем раскладе не рассчитывал, да закусываться неохота. Пожизненное на строгаче и так не сахар.

— Сказал же, что

Батя вздыхает тяжко.

— Четырнадцать лет на поселении оттарабанил и не думал, что обратно проситься буду. Как там мать твоя ебанашка поживает?

Я хоть маманю и сам ебанутой считаю, но прямо, сука, царапает, когда он её так.

— Всё заебись у неё, — спецом говорю, чтобы его подраконить. — В Турцию постоянно мотается и по театрам ходит.

— Замуж-то не вышла?

— Нет.

— Правильно, — хмыкает батя. — Кому такая мозгоёбка нужна.

Тут прерваться приходится, потому что в закуток конвоир заходит и на Эмму смотрит с намёком, что пора.

— Сейчас погоди-ка, — батя пальцами ей знак делает, чтобы подошла. — Дай ей трубку.

Я чуток прихерел от такой просьбы, но трубку ей протягиваю.

Эмма с опаской её к уху прикладывает и бормочет «здрасьте». Батя ей что-то быстро затирает, отчего она краснеет чуток.

— Чего ты ей сказал? — спрашиваю, когда конвойный её выводит.

— Чего сказал, тебе слышать не надо, — ухмыляется и опять рожу серьёзную делает. — Тебе тоже скажу кое-что. А то вдруг завтра почки откажут или сервелатом траванусь.

К стеклу придвинулся и глазами меня таранит.

— Не томи, — морщусь. — Хули сидишь как гипнотизёр.

Батя помолчал чуток, как будто решиться не может, и потом сипло так в трубку выдаёт:

— Брательник у тебя есть, Костя. Элька, с которой я трахался, залетела и заёбывала потом меня — познакомься с сыном, да познакомься. А я, блядь, то сидел, то бухал, и с пиздюком так ни разу и не увиделся. А тут в одиночке до хуя времени было подумать. Кровь-то она всё-таки не вода.

Пока я в ахуе смотрю на батину осунувшуюся морду и прикидываю, разводит он меня или нет, продолжает:

— Номер моего бастарда у Хомяка возьми. Встретьтесь, попиздите. Может, поможешь ему чем: с бабками или с работой. Лет двадцать пять ему должно быть или около того. Асланом зовут.

22

Я по коридору за конвойным волочусь как говно за тапком и нихуя перед собой не вижу. В башке все слова батины проворачиваются: «Брательник у тебя есть. Асланом зовут». Этот, блядь, даже на зоне умудрился новость склепать.

Увидьтесь, говорит, попиздите. Да о чём мне пиздить с двадцатипятилетним лбом, которого в помине не видел? Мне, блядь, с теми, кого каждый день встречаю, лишний раз словом влом «здрасьте» перекинуться, не то что с каким-то злоебучим Асланом.

Эмма уже на проходной стоит и в мобильник втыкает. Меня как видит, подрывается, но как ебальник угрюмый заметила, хмурится и вянет.

— Костя, что с тобой?

— Давай нахер выйдем отсюда, — буркаю и за локоть её беру. — Пока портками копчёными не провоняли.

— Я поэтому сюда вышла. Потому что внутри стоять невыносимо. Такая обстановка давящая… — вздыхает. — Тяжело, наверное, здесь работать, не говоря о том, чтобы сидеть.

— Главное, жалеть зэков не вздумай. Тут по большей части отморозки конченые сидят. Маньяки всякие, педофилы. Слышь, начальник! — кента в форме окликаю, который вдоль забора туда-сюда шлындает. — Дай сигарету, а?

Этот на меня зыркает по-волчьи, но по шмоткам, видать, сечет, что не хуй с горы, и в карман за пачкой лезет.

Я у него одну забираю и там же прикуриваю. Похер, что бросил. Я в таком ахуе сейчас, что надо чем-то перебить.

— Костя, ты под впечатлением от обстановки или что-то случилось? — Эмма в глаза мне заглядывает. — Прямо сам не свой.

Я фильтр жадно засасываю и дым в сторону сплёвываю. Когда дохера не смолишь, вкус, сука, особенно гадкий.

— Да батя там новостей выкатил.

Она молча пялится с намёком, чтобы продолжил. Я затягиваюсь до вальтов и как есть ей вываливаю:

— Сказал, что брательник у меня есть. Он как с маманей развёлся, до хера с кем шоркался, и одна из постоянных его, Элька, видать, залетела.

— Вот это да… — она от шока глазами хлопает. — И сколько, получается, лет твоему брату?

— Батя говорит, что двадцать пять или около того, — кривлюсь. — Да он сам толком не знает, хули, потому что ни разу его не видел.

— Он что, недавно о нём узнал?

— Да давно уже в курсе, просто похуй ему было. — Я в последний раз до фильтра затягиваюсь и бычок об урну тушу. — Зато на пожизненном, блядь, преисполнился, вспомнил, что кровь не вода, и решил меня с ним снюхать. Работой и бабками просит помогать. Конечно, а хули нет-то? Этот в своё время спускал налево и направо без гондона, а Костя теперь разгребай.

— То есть, он отца не видел ни разу, получается… Бедный парень.

— Да хули ты его жалеешь?! — с психу рявкаю. — Сама-то тоже батю своего не видела. Этот-то по крайней мере не в детдоме рос.

Она улыбается грустно.

— Поэтому, наверное, мне и жаль. Потому что тема больная.

— Вряд ли этому Аслану сильно захорошело, если бы батя проявился. Воспитатель из него ебанный.

Эмма глаза вытаращивает.

— Твоего брата зовут Аслан?

— Да пиздец, — сплёвываю. — Сразу кента с бородой и в спортивках представляю. Элька, с которой батя мутил, осетинкой была. Кстати, она на рынке точку мясную держала, так что, может, сынок её сейчас бараниной банчит. Ладно, хули теперь делать, — в сторону парковки киваю. — Сейчас главное из этой жопы поскорее домой съебаться.

Пока такси вызываю, она, чую, на меня пялится.

— Чего? — спрашиваю.

— А мне кажется, здорово, что у тебя есть брат. Это ещё один близкий человек. На завод он в любом случае претендовать не может, потому что отец на тебя дарственную оформил.

— Да, — киваю. — Хоть это заебись.

— Ну и что плохого тогда? Познакомьтесь, вдруг подружитесь. Лично я бы очень хотела, чтобы у меня были кровные брат или сестра. Хоть какая-то семья.

Я раздражённо вздыхаю. Прикола семьи я не понимаю. Обычно все мои родичи — геморрой в жопе и нихуя пользы.

— Подумаю я. А чего тебе там, кстати, батя в трубку наплел?

Она зависает чуток, как будто засомневалась, говорить или нет, но потом всё-таки выдаёт:

— Сказал, чтобы гондоны втихушку протыкала, потому что от тебя, лоха пуганного, детей не дождешься. Это, как ты понимаешь, цитата.

23

— Бля-я, как же заебись дома, — я в кресле откидываюсь и ноги на стол закидываю, чтобы момент просмаковать. — Я у них в аэропорту стейк заказал, и по итогу до самого поселка срался без остановки.

— Отец как? — Эрик спрашивает.

— Отощал чуток, а так, блядь, живее всех живых. Спит и видит,

— Помогать с этим будешь?

— Буду, ясен хер, — хмыкаю и кофе хлебаю. Анька, видать, к кофемашине придрочилась, и теперь не хуже, чем Тамара, делает. — Он же батя мне, хоть и муфлон редкостный.

— Ясно.

— А ты хули такой смурной? — я его посеревшую рожу оглядываю повнимательнее.

— Да Арину в больницу кладут. Что-то с плацентой. Ничего серьезного, как я понял, но мы решили подстраховаться.

— Ну и чего ты тогда вялишься, раз ни хера страшного нет. Отдохнешь чуток от семейной жизни.

Этот вздыхает тяжко.

— В том-то и дело, что не отдохну. Мать Арины сказала, что будет сидеть с девчонками до четырёх вечера максимум.

— А чего она их к себе не может забрать? Всё равно в здоровенном доме сидит и ни хера не делает.

— Не знаю я, — рукой машет, а сам видно, что психует. — Мы сначала так вроде и решили. Но потом они похоже специально передоговорились, чтобы у меня времени свободного совсем не оставалось.

Если бы не пиздатое настроение, я бы опять бесанулся, что они своим бабским коллективом Эрика прессуют. Этой овце как самой на курорт лететь приспичит — на две недели как не хер делать соплюх мамаше скидывает.

— Ну так скажи тёще, что хуй она ещё в Тай за твой счёт полетит, — ухмыляюсь.

Этот как будто уже и не слышит меня ни хера. В одну точку уставился и губами шамкает.

— Это мне их обеих по кружкам развозить надо… И ещё на полчаса пораньше с работы уехать… И, получается, никаких тренировок… Последней радости меня лишили… А я так заебался, что даже отпуск хотел взять.

— Ну так возьми — раз невмоготу.

— Да я хотел нормально отдохнуть, — в отчаянии лепечет. — Раз не полетим никуда, думал, на велосипеде покататься и до озёр доехать. А если сейчас отпуск возьму, это снова перед всеми скакать, только уже с утра до вечера. Папа, покорми, принеси, порисуй, мультфильм посмотри… А у меня всё, банально сил нет. У Мариэллы ещё возраст такой сложный… Всем недовольна… Ариэль сама по себе неугомонная… И к Арине в больницу попробуй не приехать.

Чую, прямо истерика у него. А я, блядь, говорил, что задрочат они его и копыта ослиные разъедутся.

— Ну так и скажи, что один в семье бабки зашибаешь и тебе тоже нужен отдых. Или няню найми.

Эрик на меня аж с психом зыркает.

— Какую няню? Арина категорически против чужих людей рядом с детьми.

— Ну я тогда хер знает, что ещё посоветовать. Раз она против, значит, самому придётся разъёбываться.

Этот морду в руки уронил и затих. Охота ему отрезвляющий пендаль дать, но решаю, что ну нахуй. Уже язык под корень стёр про его права затирать. Хочет в немого страдальца играть — хули, пусть играет.

Кресло разворачиваю и в окно смотрю. Спецом бригаду ландшафтников пригонял, чтобы вид был на зелень, а не на арматуру.

Вроде всего на пару дней в тот Мухоссанск скатался, а контраст всеми конечностями чую. Как они живут там, где нет ничего пиздатого? Куда ни плюнь — всё говно, отвечаю: и обстановка, и гостишки, и жратва.

В такие моменты понятно становится, на хера Эмма пиздюков спонсирует и за учёбу их топит. Чтобы бабки хотеть зарабатывать, надо что-то нормальное хотя бы разок увидеть.

Я и сам так рос. На улице все жили голяком, зато к бате кенты упакованные приезжали. Я на них смотрел и кипятком ссал. Потому что шмотки нормальные, а не спортивки эти уебищные, и тачки — не железки трухлявые, а мерсы пиздатые на коже. Думал, порвусь, но себе такой же возьму, когда вырасту.

Интересно вот, на чём брательник мой катается? Судя по тому, что Аслан — на бэхе древней. Этим похуй, какого года тачка, главное, чтоб блямба была немецкая.

Хотя если на рынке стоит, может и нет у него нихуя, кроме бараньих ляжек. Элька-то, помнится, в хрущёбе жила и пешком ходила. Я хоть и пиздюком был, но её запомнил. Интерьер у неё был зачётный и волосы до жопы, которые она вечно распущенными носила. Чтобы батя, видать, мимо не прошёл.

Эрик сзади, слышу, вздыхает и за дверь шмыгает. Стопудово к Аньке за успокоительным побежал.

Я ещё чуток на газон пялюсь, а потом за мобильником тянусь. Звякну Хомяку и законтачусь разок с этим Асланом. Гляну хоть, что там выросло, и может, бабок ему чуток вкину, раз уж возможность такая есть.

В десна бахаться, ясен хер, не будем, но хоть самому спокойнее будет, что хуй не забил и родственника повидал. Не всем же такими хуеплётами быть, как батя.

24

Как из офиса выхожу, набираю ему. Думаю, хули ждать. Батя и так на двадцать семь лет затянул.

Полминуты гудки слушаю, а этот трубку не берёт. То, что незнакомых номеров шугается — хуевый знак. Либо воздухан, либо дохуя кому должен.

Я мобильник на консоль кидаю и в Остерию разворачиваюсь.

Может, а ну нахер этого родственника? Вдруг сходу бабок начнёт выкруживать, а меня такие пиздец как бесят.

Так-то я готов вброситься только при условии, что там кто-то нормальный будет, а не торчок солевой и не долбоеб, который на всякую хуйню деньги просирает.

Я, блядь, таких повидал: в жизни ни дня не работали, зато идей у них не ебаться: и как бабла поднять, и как бизнес охуенный открыть. Такой хуйни наплетут, что башка кругом.

Я так одному, который мне про стартап с доставкой лечил, лет семь назад дал лепешку. Так этот муфлон тут же пропал. Через месяц объявился и стал ныть, что исполнители его по кругу наебали, а он один честный дартаньян.

После меня он другим кентам серьёзным свои идеи закинул. Те ему бабок отмусолили, а этот хуй и их опрокинул. Потом вроде кто-то особо лютый все зубы выбил ему за такие финты.

И ладно бы кидала этот на что-то путное спизженное потратил. Так у него как не было, так и нет нихуя. Халупу до сих пор снимает за три пизды от центра, тачка — ведро ржавое. Счета его проверяли — там, блядь, только долги по кредитам. Короче, долбоеб.

Когда на парковку Остерии заезжаю, мобильник тренькает. Смотрю, а это Аслан.

— Звонили? — голос у него такой, как будто марафон бежал или с тёлки только что слез.

— Да, звонил. Костя меня зовут. Информацию на днях дали, что ты мой брательник по

В трубке сначала долгая пауза виснет, потом этот буркает:

— И что с того?

А пиздюк-то хамло, походу. Но ладно хоть базар у него не пиковый — акцент только чуток.

— А чего ты окрысился сразу? Давай хоть увидимся.

— Когда?

— Да хоть сейчас, — я на часы смотрю мельком. — Ресторан Остерия знаешь?

— Найду, — чеканит. — Через двадцать минут если подъеду — нормально?

— Нормально. Я за это время даже пожрать не успею. Стол на Константина, есть что.

Этот даже не отвечает ни хера — сразу трубку кидает. Никакого, блядь, уважения к старшим.

Но по разговору не похоже, что воздухан. Воздухан бы сиськи мять начал: мол, далеко мне, не знаю, где это, или сейчас не могу. А у этого чётко всё.

Хер знает, может, и поладим.

Мне мясо приносят, когда этот в рестике появляется. Тут, блядь, сходу понятно, что зашёл Аслан. Чернявый и рожа скуластая. Заебись хоть, что без бороды и без спортивок.

Вика, админша, рядом крутится, чтобы ко мне, видать, проводить, но этот меня как заметил, сразу её срезает: мол, сам.

Я со стула поднимаюсь, чтобы нормально с ним поручкаться. На хоббитов с рынка он точно не похож. Конь с меня ростом и жилистый, что пиздец. Шмотки точно не бриони, но выглядят не так стремно.

— Здорово, — руку мне жмёт.

— Качаешься, что ли? — на бицепсы его торчащие киваю.

— КМС по вольной борьбе, — выдаёт и за стол садится.

А я-то уже подумал, что все пиковые стереотипы мимо него прошли. А нет, нихуя. Борец он.

— Заказывай давай, — говорю. — Я угощаю.

Этот меню от себя отпихивает и на официантку мельком зыркает.

— Можно чёрный кофе.

— Пожри уж нормально, раз подъехал, — ворчу. — Готовят здесь заебись.

— Я не голодный.

Даже я, блядь, на его фоне — аниматор. Пиздец какой родственник недружелюбный.

Пока его, кстати, не увидел, до последнего сомневался, что брат. А сейчас всё и без тестов понятно. Черты лица Элькины, смазливые, а вот глаза зелёные — один в один батины. Взгляд прямо его волчий, и смотрит так же исподлобья.

— Ты бы расслабился, что ли, чуток, — предлагаю. — Мне от тебя нихуя не надо — посмотреть да пообщаться.

Этот сразу хмурится и за зубочисткой тянется.

— Да я просто не знаю, что сказать. Тебе сейчас сколько?

— Тридцать шесть.

— На девять лет, значит, меня старше.

Я смотрю на него в ахуе.

— А тебе не двадцать пять, что ли?

— Мне двадцать семь.

— Батя, получается, в датах накосячил.

— Ничего удивительного, — хмыкает.

Жрать, пока он с одной чашкой сидит, неудобняк становится, поэтому я тарелку отодвигаю и тоже прошу кофе притарабанить.

— И чего ты, ни разу не видел его?

— Нет. Только мама немного рассказывала.

— В курсе, что он на пожизненном сидит?

Этот плечами жмёт на похуй.

— Мне неинтересно.

Я психовать начинаю. Блядь, что за ответы такие? Я на Познера, что ли, похож? Ни одну тёлку так на свиданках, как его, не расспрашивал. А тех я хотя бы выебать хотел, а этому — максимум бабок вкинуть.

— Как Элька поживает?

— Всё нормально. Вот дом ей достроили, переехала недавно.

Даже тон у него меняется, когда об матери речь зашла. Более человечий, что ли, становится.

— Привет ей передавай. Вдруг вспомнит. Сам мозги ебешь или батрачишь?

— Дома строю и тачки ремонтирую.

— Своими руками, что ли?

— Нет уж, — этот кофе хлебает, и чую, раздупляется чуток на пиздёж. — С другом автосервис держим по немкам — на Калуге, где склады, и ещё бригада у нас есть по стройке и отделке.

— Крутишься, короче, — подытоживаю.

Хоть родственник унылый попался, но хоть не воздухан и не прилипала. И то, что на жопе не сидит и за копейки на дядю не пашет — за это я прямо отдельно уважаю.

— Вроде того. А ты? — на меня цепким батиным взглядом зыркает. Аж передёргивает меня, отвечаю. — Так же заводом рулишь?

— Мать, что ли, обо мне рассказывала?

— Немного. Говорила, что отец у меня урка конченый, зато сводный брат чуть ли не олигарх.

— Олигархи как я не разговаривают, — ржу.

Этот в ответку кивает и оскаливается со стебом.

— Да, говор у тебя прямо уркаганский. Я ещё по телефону заметил.

25

Около часа пиздим с ним за жизнь. У брательника моего, оказывается, житуха похлеще моей была.

Элькиному бате-алкашу на улице башку пробили. Он месяц в нейрохирургии полежал, а потом она его к себе забрала. Пока сама на точке въёбывала, ухаживал за ним Аслан: и жратву готовил, и кормил, и жопу подмывал. Пиздец, блядь. Двенадцать, что ли, ему было. Если бы мне такое удовольствие в его возрасте впарили, я бы на хуй из дома съебал, отвечаю.

Потом этот хер с потекшей крышей на ноги встал и давай друганов-алкашей домой таскать. Эти суки последнюю жратву из холодильника у них выгребали, два раза чуть хату не спалили и самого Аслана на постоянке пиздили.

Я, блядь, чем больше слушаю, тем больше охота обратно в Мухоссанск вернуться и батю трубкой по башке отхуярить за то, что на пиздюка забил. Разок бы хоть объявился и ебала тем алкашам начистил. Глядишь, забыли бы дорогу и пацану полегче жилось.

— И чем кончилось по итогу? — спрашиваю.

— Ножом я одного пырнул. В артерию попал, полквартиры кровищей залило. Менты приехали, этих выгребли, меня забрали.

— И потом чего?

— Да нормально всё, — отмахивается. — Мужик тот выжил. Я пошёл по статье превышение пределов необходимой самообороны. Условку год дали. Я, считай, несовершеннолетний, характеристика положительная, первая судимость. Маму только жаль было. Каждый день плакала.

— Так а хули плакать, раз сама дура? — хмыкаю. Сколько слушаю, прямо психую на Эльку за то, что батю-мудака выше родного пиздюка поставила. — На хера она алкаша себе под бок подселила? Уж стопудово в курсе была, что тебя его братаны пиздили.

Этот сразу челюсть напряг и волком на меня зыркает.

— Мать мою не обзывай. Это же отец её и мой дед. Куда его? На улицу, что ли, выкинуть, чтобы сдох?

— А если бы тебя до смерти запиздили? Нормально бы ей жилось?

— Не запиздили же, — чеканит с вызовом. — В итоге они стали бояться к нам ходить, а дед через полгода от инсульта умер.

— Ну и хуй с ним. — Если бы не в рестике сидели, я бы на пол сплюнул, отвечаю. — Лучше так, чем камнем висеть на чужой шее. Я ещё думал, что у меня детство говно было.

— Хорошего тоже много было.

Я на часы зыркаю и вижу, что времени до хуя. Если ещё чуток задержусь, в пробку на выезде встряну. В прошлую пятницу на полтора часа, блядь, встал. От скуки ещё литр минералки выдул, и пришлось потом к обочине съезжать и ссать между раскрытых дверей.

— Это давай в следующий раз расскажешь. Домой мне ехать надо, — я из-за стола встаю. — Крикнешь, чтобы счёт притащили. Пойду пока отолью.

То, что батя про Аслана крылся, сейчас особо выбешивает. Столько лет в курсе был, что у него второй пиздюк подрастает, и в хуй не брякал. Когда Аслана алкаши пиздили, мне, получается, уже двадцать было. А я в то время ебать какой ярый был. Если бы узнал, что брательник мой младший огребает, каждого бы лично размотал. Бабок у меня тогда толком не было, но и какую-то помощь попробовал организовать. И Элька, конечно, тоже овца. Раз обо мне всё это время помнила, могла бы и стукануть за Аслана.

Из толчка возвращаюсь и вижу на столе папка со счётом лежит. Официантке маякую, чтобы с терминалом подвалила, но Аслан меня тормозит.

— Не надо. Я оплатил уже.

У меня аж в башке звенеть начинает от такой заявы. В смысле, блядь, оплатил? За меня в рестиках даже Эрик не платит, хотя этот с его невъебенной зарплатой может себе позволить. А тут, блядь, повелитель стройки и автосервиса, который два кофе высосал, за меня башляет.

— Ну и нахуя ты это сделал? — рыкаю с психу. — Я, блядь, твоя тёлка, что ли, чтобы за меня салаты закрывать?

— Нормально, — отрезает. — Если ещё раз увидимся — ты угостишь.

— Мозги не еби мне. Ты там напил на пятихатку максимум. Давай карту свою.

— Сказал же — не надо, — цедит исподлобья. — Оплатил и оплатил. Не последние.

— Пошёл ты, блядь, — бормочу себе под нос и мобильник достаю, чтобы на номер ему скинуть.

— Слушай, чего ты как маленький, — этот сразу кипишует. — Не надо. Давай лучше мой контакт дашь знакомым, кому ремонт или стройка понадобятся. За это буду благодарен.

Я, блядь, и психую, и ржать уже охота. Уже и не помню, чтобы с кем-то вот так из-за бабок бодался. Если толпой упакованных сидим, хуй кто поперёк вякнет, если счёт закрою. И этот гордый кавказский бастард меня за свои кутарки угощает. Может, это общее по крови у нас: я сам халяву терпеть не могу и привык за всех башлять. Как-то пизже себя от этого чувствую.

А так в двадцать семь я только-только начал зарабатывать нормально — так что к пацану вообще ноль претензий. Мне-то от бати хоть завод перепал, а этому даже фамилии не обломилось.

Мобилу в карман убираю и решаю, что скину ему за счёт дома, чтобы на месте не барагозил. А то спать не буду спокойно. Этот даже если и последние скинул, хуй, походу, признается.

— Ладно, поеду я, — на крыльце руку мне тянет. — Рад был увидеться.

— Давай, — в ответку жму. — Если надо что-то — набирай. Родственников у меня хуй да маленько — поэтому по возможности поддержу.

— Спасибо. Если по машине что-то потребуется — тоже обращайся.

— Если официалы по гарантии не справятся — по любому, — ухмыляюсь.

Я к Порше топаю и спецом палю, куда этот пошёл. Попетлял чуток по парковке и сигналкой рядом с чёрной бэхой щёлкает.

Я ржу про себя. Ну, блядь, Аслан он и есть Аслан. Тачка вся в матовой плёнке, резина сантиметров пять толщиной и диски хуй знает как в подкрылки влезли.

В салон сажусь и Эмме сразу набираю.

— А я как раз с твоей мамой только закончила говорить.

— Опять за болячки ныла? — фыркаю.

— Немного. Сказала, что звонила тебе, но ты трубку не взял.

— Да, спецом скинул, пока с Асланом сидел.

— И как всё прошло?

— Сейчас приеду и расскажу. Слышь, у тебя там как с той ремонтной бригадой? Мозги не ебут случаем?

— Ебут, как и все строители, — усмехается.

— Ну и заебись тогда. Короче, давай тогда бортуй их прямо сейчас. Лучше брательнику моему работу подсуетим.

26

По дороге домой в шашлычку заскакиваю, чтобы мяса с собой зацепить. А то из-за Аслана пожрать толком не получилось.

Леван, хозяин точки, сверху ещё лавашей и овощей пихает, и для Эммы сладкую эту хрень слоёную. Я у него теперь главный вип-клиент.

Распизделись с ним как-то, ну и я брякнул, что ему интерьер надо поправить. Народа-то до хуя к нему упакованного ездит, и водилы министерские каждый через день пакеты с шашлыками вывозят. А сидеть не сидят, потому что нутрянка убогая.

А он, оказывается, сам давно на эту тему репу чесал, но бабок у него свободных не было. Ну я и предложил ему без процентов кредитануться. Этот обрадовался, что пиздец, полдня руку мне тряс. Стены по итогу перекрасил, мебель поменял, и реально нормальное место стало. Жалко, что батя, муфлон, про Аслана чуток пораньше не сказал, а то бы ты ему этот объект подсуетили.

Первое, что вижу, когда домой захожу — жопу в шортах. Эмма на диване с книжкой в обнимку валяется. Эту, блядь, хлебом не корми — дай почитать. Макулатуры дома стало больше, чем в библиотеке.

Я пробовал одну начать, которую она подсунула, и на второй странице сразу вырубило меня. Вся эта развивающая хуйня — не моё, короче. Хотя когда пиздюком был, криминал всякий читать любил и ещё про индейцев рассказы меня вставляли.

— Привет! — она от дивана отлепляется и навстречу топает.

У меня от вида её покачивающихся сисек аж слюна выделяется. Так обычно и бывает у меня, когда жрать и трахаться хочу.

— Опять образовываешься? — за ляжку её щипаю. — Есть хочешь? Леван там тебе десерт подогнал.

— Только чай с тобой попью. Ну как встреча с братом? — взглядом по мне учительским шарит, чтобы, видать, просечь, как прошло. — Всё хорошо?

— Да нормальный он вроде снаружи. Дальше смотреть надо.

— И всё? — губы надувает. — Я жду подробностей.

— Я сплетник тебе, что ли? — ухмыляюсь. — Стопудовый Аслан он. Ездит на чёрной бэхе, за мать сразу грызть готов, и счёт, блядь, за меня закрыл, прикинь? Так, пока не забыл, надо ему бабок в обратку скинуть.

Я пока в мобильнике ковыряюсь, она на стол накрывает. Номер его в приложении банка ввожу и тут же имя выдает: Аслан К.

Бля, даже фамилию у него не спросил. А какая у Эльки была — хер

За шашлыком тянусь и слышу, что мобильник тренькает.

«Ты зачем деньги отправил? Договорились же».

Я ржу. Бастард, блядь, неугомонный.

«Давай-ка не пизди, — пишу. — Ты один хер ничего не жрал».

Мобилу от себя подальше отпихиваю и в шашлык вгрызаюсь.

Бля, баранина у Левана — это вышка. Такой вообще нигде не пробовал, отвечаю. Даже в рестиках она со вкусом половой тряпки бывает. А у этого нежная и во рту тает. За такое и на террасу ему бабок отмусолить можно.

— Кость, — Эмма окликает. — По поводу бригады. Не могу я просто так людей подвинуть. Они, конечно, со сроками подводят, но не критично.

— А по качеству чего?

— Есть небольшие недочёты, но…

— Сама же в прошлый раз говорила, что прораб наебать тебя пытался. А тут ещё и со сроками шляпа, и по качеству не фонтан. Так давай аслановскую бригаду попробуем. Не зайдёт — этих вернёшь.

Она меня медленно оглядывает и с ухмылкой выдаёт:

— Он тебе понравился. Поэтому ты для него стараешься.

— Да с хуя стараюсь-то? — хмыкаю. — Пиздюк сам молодец, то что вола не ебёт и крутится.

— Так может ему и помощь твоя не нужна. Сам же говоришь, что он на хорошей машине ездит.

— Бэха поддержанная у него — не с салона. По-любому родственнику помочь как-то надо. Этот походу единственный нормальный из моих. И не скурвился, хотя детство было отстойное.

Эмма заулыбалась, потом стол обходит и у меня сзади на шее повисает.

Я с шашлыком в руке стопарюсь.

— Чего это ты вдруг?

— Люблю, что ты такой человечный, — в ухо мне шепчет. — И за то, что своих не бросаешь.

— Вот такой я пиздатый, — ухмыляюсь. — Давай прорабу звони. Заодно и с Асланом познакомишься.

Она руку вниз скатывает и под рубашку мне запихивает.

— А что мне за это будет?

По тону блядскому понятно, что течёт она. Родственная тема прямо пунктик у неё.

Собираюсь сказать, что вареник ей отполирую, но тут мобила трезвонит.

Я на экран смотрю и зубами лязгаю. Маманя это.

— Ответь, — Эмма, видать, чует, что брать не хочу, руку одергивает и отходит. — Она уже не первый раз звонит.

— Чай тогда сделай, а? — говорю и трубку смахиваю. — Да.

— Весь день до тебя дозвониться пытаюсь, — маманя сходу начинает голосить. — Вот так умрёшь и будешь неделю на полу лежать, пока соседи не найдут.

— Вот чего ты стонешь? Я же в курсе, что ты с Эммой разговаривала.

— Да не больно она со мной разговаривала. Чирикнула пару слов и трубку повесила. Раз своей матери нет, чужая тем более не нужна.

Вот только маманя так умеет, отвечаю. За секунду меня взбесить. Вечно, блядь, всем недовольная, и вечно все её обязаны развлекать.

— А хули она должна была?! Про каждую твою болячку по часу слушать?

— Костя, не кричи, пожалуйста… У меня давление и так с утра высокое… Единственному сыну в кои-то веки позвонишь, и он на тебя ещё и наорет… Ты бы хоть проверял иногда — мать живая или нет.

— Ты, блядь, со своим нытьём ещё меня переживёшь, — успокаиваю. — Я как к тебе приезжаю, по три года жизни разом теряю. И не ссы, если окочуришься — домработница мне сразу наберёт.

Эмма, вижу, головой осуждающе качает: мол, нельзя так с матерью говорить. Но ей-то, блядь, легко рассуждать — её мамаша спилась давно и не отсвечивает.

— Какой же ты грубый. Весь в отца… Вот если бы у меня дочка родилась, была бы хоть опора, — маманя всхлипывает. — Приезжала бы ко мне, звонила каждый день.

— Да тебе не дочь нужна, а сиделка, которая сопли тебе подтирать будет. Такое только за бабки. Остальным, думаешь, делать нехер, чтобы на телефоне сутками с тобой висеть и через весь город кататься?

— Скажи, пожалуйста, какие у тебя такие важные дела были после работы, что ты мой звонок сбросил? — маманя ощеривается. — С Эриком водку глушить?

— С братом я сводным встречался.

Я бы в другой раз, может, промолчал, но тут уж до хуя взбесила и само вывалилось. Один раз она мне набрала, когда я запой после Дианки ушёл и лыко не вязал, и всё — нашла теперь повод для подъёбки. Живёт, блядь, за мой счёт, ещё нервы мотает и кусать пытается.

Маманя на пару секунд заткнулась, а потом как взвоет сиреной.

— Ты совсем с ума сошёл?! Тебе любого выблядка за брата выдадут, а ты, дурачок, уши и развесил. Какой ещё брат?! Кто тебе про него рассказал?

— Батя на свиданке. Всё, завязывай голосить.

— Костя, ты трубку не клади и меня послушай! Они все тебя обворовать хотят! Видят, что ты при деньгах! Всех их на хер шли!

Я морщусь и мобильнику от уха отдираю, пока мать продолжает орать:

— От кого он хоть?! От той шлюхи небось базарной Эльки? Эта сучка ушлая вечно жопой перед мужиками крутила!

Эмма подходит и по башке меня гладит. Я вызов скидываю и со вздохом ей лбом в сиськи тычусь.

— А ты вечно говоришь, что с ней помягче надо. Вон, блядь, как визжит, и похуй на давление. Маманя у меня — та ещё сучара, когда не прикидывается. Так что нехер её жалеть.

27

— Здорово, — говорю, как голос Аслана в трубке слышу. — А ты чего вечно запыханный-то?

— В каком смысле?

Блядь, реально я на фоне этого бастарда — сама обходительность. Ни здрасьте тебе с утра, нихуя.

— Дышишь, говорю, шумно. И в прошлый раз я тебе звонил, тоже разговаривал, как будто только что за испанцев на чемпионате мира гонял.

— Не, у меня сейчас тренировка просто круговая. А почему сразу за испанцев? Я за Португалию болею.

— Ну и зря. Выебут их. И никакой Криштиану не спасёт.

— Ладно, понял. Что-то случилось или просто так звонишь?

— Ебать ты деловой, — ржу. — По твоему интересу звоню. Объект есть пиздатый, отделка под ключ нужна. Когда подскочить сможешь?

— Так, ну давай сейчас с тренировкой закончу и выдвигаюсь. Адрес назовёшь?

Вот, блядь, если бы на предложение бабла срубить все так чётко реагировали, в стране бы лучше жилось, отвечаю.

Я сколько хуеплётов встречал, которые ноют, что бабок нет, а как им реальную возможность заработать подсовываешь, тут же заднюю врубают. «А чего, а где, а расскажи, а не наебешь, а точно выгорит?» И потом отмазки по списку: то времени нет, то сыкотно, то идея говно.

Любому из них готовый завод дай — за полгода проебут, потому что ответственности не вытянут. Они же как привыкли — своё отработали и дальше в хуй не брякают. А тут вечно на стреме надо быть и головняки решать хоть днём, хоть ночью.

— Всё, на десять с ним забился, — на кухню захожу, где Эмма кофе хлебает. — Ты через сколько готова будешь?

Она глаза от чашки поднимает и на часы косится.

— Могу через пятнадцать.

Бля-я-я, обожаю. И стопудово, минута в минуту будет на входе в тапках стоять. И не лахудрой какой-нибудь, а причёсанной, подмытой и при параде.

Один раз на спор с ней собирались, кто быстрее, так она, блядь, выиграла.

В десять в кафе подъезжаем. Бэха Аслана уже у входа запаркована, а сам он по периметру кафе наяривает.

— Вон он, мой родственник, — на него через стекло киваю. — Чернявый, который в окна как домушник пялится.

— М-м-м… — она сощуривается. — Я его немного другим представляла.

— С бородой и в мокасах?

— Вроде того. И думала ростом пониже.

— Каланча он в батю, как и я, — ухмыляюсь. — Ладно, пошли знакомиться.

Пока из тачки выплёвываемся, Аслан уже навстречу нам топает. Реально он походу в зале как сука ебашит. Сухой как шпала и мышцатый.

— Здорово, — я руку ему протягиваю и морщусь. — Да хули ты меня жмёшь-то как эспандер? Знакомься, это Эмма. Кафе и ремонтом она рулит, так что всё с ней будешь обсуждать.

— Привет, Аслан, — она ему улыбается. — Очень приятно.

— Взаимно, — говорит.

Мне, сучонок, так широко не лыбился.

— Тут, короче, бригада работала, но дохуя мозги ебали. Поэтому решили тебе этот объект подсуетить… — я Эмме руку на плечо закидываю, чтобы брательник сходу вкурил что к чему и зубы сильно в её сторону не скалил. — Пятьсот квадратов тут. Сам глянь, короче.

Внутрь заходим. Пока этот оглядеться отходит, Эмма рядом ржёт тихонько.

— Чего ты? — на неё кошусь, чуя, что подъебать хочет.

— Всё, пометил территорию?

— Ты о чём? То, что руку на тебя закинул? Постоянно так делаю.

— Не-а.

— Да хорош, постоянно тебя обнимаю. Просто ты, ворона, ни хера не замечаешь.

Она со смехом глаза закатывает и на Аслана смотрит.

— Ну как? Что скажешь по подготовке?

Этот угол по-деловому поскрёб, фонариком в стену светанул и к нам развернулся. Мне самому интересно понять, насколько он в стройке сечёт, но, как назло, на мобильник приходится отвлечься.

Утро же, хули, а у нас как раз фура с металлом подкатить должна. Трезвонить будут до обеда.

На экране номер мигает хуйпоймический, но беру на всякий случай.

— Да.

— Константин, это тётя Маша Силантьева, — на том конце бабский голос тараторит. — Маме твоей плохо стало. Упала и не встаёт. Вчера звонила мне вся на нервах, много плакала из-за тебя… Может, инфаркт у неё или что… В общем, скорее приезжай.

28

За руль сажусь в полном невменозе. Эмма со мной рвануть хотела, но я сказал, чтобы мозги не ебала и лучше с Асланом вопрос добила. Хули там вдвоём-то скакать.

Выматерившись, я маманиной подружайке перезваниваю, узнать, вызвала она скорую или нет. А то не дослушал нихуя и вызов скинул.

Гудки идут, а она не берёт, кляча старая.

Блядь!

Я с парковки на скорости выруливаю и чуть трахоме корейской бочину не пропарываю. Из-за окна на меня хер усатый в ахуе глазеет.

— Да извини-извини, блядь, — бормочу и руку поднимаю, чтобы не залупался.

В ряд встраиваюсь и, как, сука, пиздюк оголтелый, давай между тачками по шахматному херачить туда-сюда. Ну маманя… Что ж она корова такая хилая. Решила всё-таки подкрепить многолетний пиздёж делом.

Если реально инфаркт у неё, надо срочно её в больничку определять. У Эрика вроде кардиолог был знакомый…

Она же жрёт ещё до хера говна всякого, типа колбасы копчёной. Я ей сколько раз говорил, что там химии полно всякой.

И я, ослоёб, вчера трубку от неё спецом не брал, когда по десять раз наяривала. Как про Аслана ляпнул, порвало её, а мне с психу слушать её кудахтанье не хотелось.

Бля-я-я, реально, что ли, из-за этого у неё мотор стуканул? Пиздец… Я-то полжизни думал, что она только прикидывается впечатлительной и спектакли разыгрывает.

Сука, я же ещё в начале года хотел её на чекапы всякие отправить, чтобы без сюрпризов было, но потом мы с Эммой на Мальдивы упиздовали, и забылось.

— Да хули ты плетёшься как улитка? — рычу, уставившись в жопу бэхи. — Здесь семьдесят девять ехать можно. Либо на тапку надави, либо в правый ряд съебись.

Как издевается, блядь. Впереди пустой ряд, а она тащится сорокет и похуй.

Я руль вправо выкручиваю, перед электричкой впритык встраиваюсь и потом сразу налево даю, чтобы икс шестой обогнать.

Эта дура внутри сразу очнулась и давай сигналить как ебанутая. Да ещё подольше спецом, чтобы уж конкретно выбесить.

Если бы не торопился, сразу по тормозам дал, чтобы хуй ей к носу подвести. Тёлки сейчас получше мужиков ездят, но эта — прямо конкретная овца.

Средний палец ей через боковое окно высовываю и дальше топлю. Херня ещё всякая в голову лезет про то, что приеду, а маманя уже коньки отбросила.

И как, блядь, с этим жить, при том что в последнем разговоре мы с ней разосрались. У кроме неё и так родственников нет толком: бабка последняя лет восемь назад померла, дед по матери от инсульта окочурился, когда мне пять было, а отцовского я не видел ни разу даже. Батя вообще на пожизненном чалится, и не факт, что волю увидит.

Так хуево от этих мыслей становится, что приходится музло погромче врубить. Главное, пусть живой найдётся и не овощем. Остальное порешаю. Лучшую клинику ей найду, а потом на полгода в санаторий пять звёзд на реабилитацию отправлю.

Во двор маманин залетаю и вижу, что скорой нет нихуя. С-с-сука. Может, уехали уже вместе с ней. Тогда что? В дежурку, что ли, звонить?

Порш на бордюр загоняю, чтобы в случае чего бригаде проезд не загораживать, и в подъезд залетаю.

На этаж поднимаюсь и в дверь трезвоню. Если не откроют — хуй знает, что делать даже. У мамани номер отключён, а домработница только к двенадцати придёт.

Никто не открывает. Я на изжоге палец вдавливаю в звонок и держу, прямо как та овца на икс шестой. А хули ещё остаётся? Попытаться-то надо.

Потом, чую, замок проворачивается, и на пороге подружайка маманина появляется.

— Приехал? — спрашивает.

— А чего, блядь, не видно? — рычу и её плечом бортую, чтобы в хату зайти. — Что там с маманей случилось?

В обуви в гостиную залетаю и вижу, она на диване лежит, пледом укрытая. Даже в башке спокойнее становится, когда вижу, что живая.

— Скорую вызывала? — через плечо рявкаю.

— М-м-м… нет… — бормочет. — Ладно, раз ты приехал, я домой пойду.

Я над маманей склоняюсь и лоб ей на автомате щупаю. Ну а хули ещё делать? Я же не медик. Выглядит вроде нормально. Даже губы помадой намазаны — у неё всю жизнь такая привычка. Умылась и сразу надо рот намалевать, и похуй, что может до вечера дома сидеть.

— А ты зачем в обуви-то зашёл? — глаза скосила и на ноги мне пялится.

И в этот момент у меня очко зудит от ощущения наёба. До хуя не сходится что-то. Как тогда манда эта жирная узнала, что маманя на пол хлопнулась, раз уж мобильник у неё отключён? И в такой ситуации надо конченой быть, чтобы скорую не додуматься вызвать.

И разве того, кто при смерти лежит, ебёт, в тапках у него по хате ходят или без?

— Рассказывай, что у тебя случилось? — говорю.

— Что-что… — маманя вяло рукой в воздухе шевелит. — Довёл ты меня в конец… А я ведь говорила, что так всё и закончится когда-нибудь… Сердце у меня не выдержит, упаду и никто не найдёт. Ладно хоть Маша зашла.

— Как упала?

— Встала зубы почистить, в глазах потемнело и всё…

Я подлиннее вдыхаю, чтобы не порвало меня.

— Блядь, вот я на тебя смотрю и думаю: ты дура или просто ебанутая? Ты свисток когда накрасить успела? Когда на полу валялась?

Эта давай глазами хлопать.

— Какой ещё свисток? Ты зачем так со мной разговариваешь…

Я башку к потолку запрокидываю и отворачиваюсь, чтобы в себя прийти… Да это, блядь, не маманя, а бубонная чума… Я же, сука, чуть не убился, пока сюда летел. Через неделю штрафов прилетит на ещё один Порш. А эта тупо с подружайкой схему замутила, чтобы меня получше завиноватить. Совсем ебанулась от скуки.

— Рот закрой свой лучше! А то хату придётся разнести, чтобы тебя саму ненароком не переебать.

— Я чуть не умерла, а ты наезжаешь…

То, что она пиздеть продолжает, даже после того как её спалили, в конец меня выносит.

— Да здесь, блядь, кругом капустным пирогами воняет, которые вы на кухне трескали за минуту до того, как я пришёл!! — ору. — Я тебе кто?! Хахаль, которому можно от нехер делать мозги трахать? Или пиздюк, которому заняться больше нечем?!

Маманя глазами зло сверкнула, плед с себя скинула и на диван уселась.

— Поэтому надо трубки от матери брать! Я тебе вчера полвечера названивала. С братом своим новым небось водку глушил?

Бля, вот как с ней батя жил, а? Вроде мать моя, но как хочется за шкирку её взять и в окно на хуй выкинуть, чтобы больше никогда мне кровь не сворачивала. Нормальной вообще не бывает: либо ноет, либо говно из неё фонтаном хлещет.

— А теперь слушай давай сюда, — цежу. — Ты себя дохуя умной вообразила, а меня походу за алкаша и долбоеба держишь. Вот и получай. Домработницу и Турцию с сегодняшнего дня сама оплачивай. Бабок от меня ты больше не дождёшься. Жопу поднимай и дуй на работу. До пенсии ещё до хера есть времени.

Разворачиваюсь и к двери топаю, чтобы совсем колокол не треснул. После того как я её в мыслях похоронил, находиться с ней рядом тошно.

— Ты совсем, что ли, с катушек слетел?! — визжит вдогонку. — Мать с голоду умрёт, а тебе и плевать!!!

— Вообще похуй, — через плечо бросаю. — Вон жиробасина, с которой концерт разыграли, пусть тебя теперь развлекает. Всё, нахуй. Хватит с меня.

29

В тачку сажусь, психованный как сука. Жопой на скорости сдаю не глядя и с дуру в мусорный бак въезжаю.

Бля-я-я. И тут корова эта престарелая поднасрала.

Не выходя из салона, сразу даю по газам. С бордюра скатываюсь и на тапку давлю, чтобы поскорее из этого ебучего двора съебаться.

Всё, нахуй, отъездился. Если посвиданькаться ей захочется, пусть в такси тушу свою дряблую кидает или на маршрутке катит. А то вкрай охуела. И похуй ей, что день рабочий, и что я реально очканул. Сама дура, и подружайки ей в цвет.

Да, кстати.

Мобильник достаю и номер её сообщницы жирной набираю. Говно у меня кипит, так что сейчас всем достанется.

— Да, Костя.

— Слушай сюда, ты, жаба, — рычу. — Ещё раз, блядь, вздумаешь меня наебать — я адрес вычислю и на хуй все стёкла у тебя в хате повыбиваю. Поняла меня?

— Поняла, — бормочет.

Охота ей ещё сверху навалить, но решаю не пачкаться и лучше Эмме звякнуть. У неё заебись получается успокаивать. Поговоришь чуток, и сразу легче.

Пока гудки слушаю, ещё сильнее начинаю психовать. Чего ей, блядь, в пустом помещении звонка не слышно? Или настолько с Асланом запизделась, что уши заложило?

Мобильник на консоль швыряю и кулаком хуярю по рулю. Как сговорились все, блядь. И хули мне сейчас делать? Так-то я собирался в офис ехать, но какой сейчас... Чего она трубу-то не берёт?

Чтобы башку отключить, опять музло на громкость врубать приходится. Минут пять оглохший еду, потом снова за трубку хватаюсь и Аслану набираю.

Этот аллокает со второго гудка.

— Чего вы там? На месте ещё? — буркаю. — Эмма почему мобильник не берёт?

— Мы снаружи стоим, террасу обсуждаем. Трубку ей передать?

На мой кипящий котёл как будто воды холодной плеснули. Сразу начинает остывать.

— Да не. Пусть сама перезвонит.

Она набирает через минуту.

— Извини, я телефон внутри оставила. Как там твоя мама?

— Маманя сделала последний хитровыебанный финт ушами и проебала спонсора, — цежу. — Будет теперь на трамвае кататься и дошираки жрать.

— То есть, с ней всё в порядке?! — переспрашивает она, тоже, видать, прихуев от подставы.

— Да, всё

— Это очень по-детски. Ты как сейчас?

Я вздыхаю.

— Отпиздить кого-нибудь хочу.

— Может, тебе в зал сейчас сходить тогда, а не вечером? Быстрее отпустит.

— Да хуй его знает. Может, и схожу. Вы чего там, долго ещё будете?

— Я думала, что вот-вот разойдёмся, но речь случайно про террасу зашла, и Аслан сказал, что может помочь. Я думала, его бригада только ремонтом занимается, а они, оказывается, и дома строят.

— Я же говорил тебе.

— Видимо, я не так поняла. Поэтому мы сейчас до кофейни по соседству дойдём, чтобы там нормально всё обсудить.

Я, блядь, только остывать начал, и опять пар из ушей повалил. А чего, блядь, стройку теперь только в кафе обсуждают?

— Ты меня поэтому, что ли, в зал турнула? — подъёбываю сквозь зубы. — Чтобы чаевничать вам не мешал?

— Не говори ерунды. Дело ведь не на пару тысяч, а здесь даже присесть негде. Если хочешь — приезжай. Я буду только рада.

— А с предыдущими работягами ты тоже, что ли, по кафе рассиживалась?

— Костя, — она по слогам чеканит с намёком, что бесится. — Напомню, что именно ты услуги Аслана мне навязал. Давай, может, проще поступим? Я сейчас просто скажу ему, что не сработаемся, и верну старую бригаду.

Я челюстью скриплю. Блядь, ну что жучка. Вечно раскидает так, что я себя ещё и виноватым чувствую.

— Ладно, пиздуйте. Адрес кинь. Скоро подскочу.

Вызов сбрасываю и на тапку давлю. Настроение говно полное. Вроде башкой понимаю, что по делу она с ним, а один хер выбешивает. В той-то бригаде прораб — пень старый под сто кило веса, а тут мускулы одни и рожа смазливая.

Через полчаса подгоняю к кафешке, которую она скинула. Захожу и вижу, что Эмма уже одна за столом сидит.

— А Аслан где? — спрашиваю.

— Ему срочно уехать надо было. Основные моменты мы обсудили.

— И чего наобсуждали? — я на стул плюхаюсь и официантке маякую, чтобы кофе притащила.

— Я макет ему показала и смету. Предыдущие ребята в качестве материала предлагали дерево, а Аслан — композит, который снаружи выглядит так же, но практичнее в эксплуатации. По деньгам он подороже, но он пообещал, что уложится в сумму, какую называли.

Меня опять расслабляет. Видно, что за дело пиздели, а не просто так чирикали. Да и ясен хер, что не стала бы она левачить. Просто уж меня накрыло как обычно.

— И как он тебе? — спрашиваю. — Реально сечёт или воздуханит?

— Нет, он действительно молодец. Тактично на косяки Валеры указал, но не критиковал, как обычно другие делают. Сказал, что работу они хорошую проделали. И пару моментов ещё подсказал по гидроизоляции. И вообще он приятный парень.

— Обаял, короче, тебя.

— Ты опять ревнуешь, что ли?

— С хуя это? — хмыкаю.

— Потому что я тебя как облупленного знаю. Аслан меня не интересует, — руку через стол тянет и мою гладит. — Я больше за тебя радуюсь, что твой брат оказался именно таким.

После таких слов мысли дерьмовые окончательно улетучиваются, и нормально мне становится. Так-то заебись, что срослось у них. И Эмме помощь, и этому объект подогнал.

— Надо как-нибудь к нам его пригласить, — я кофе хлебаю и обратно его сплёвываю. — Блядь, ну что за ссаное пойло принесли. Скорее тебе открываться надо, чтобы эту тошниловку задушить.

— Так что там с твоей мамой? Сильно на неё разозлился?

Меня аж передёргивает от злости.

— Да, теперь пусть на свои живёт. Захочет общаться — пусть лично до меня докатит и извинится за всю хуйню. К её хибаре я больше на пушечный выстрел не подойду.

— Она, конечно, специфический человек, но она твоя мама. Тебе просто остыть нужно.

Говорит и руку одёргивает. Родственники — похуй какие — это прямо её пунктик. Разъебись, но общайся.

— Ну остыну я и хули? Дальше буду по каждому её писку как долбоеб туда-сюда гонять и говна огребать за свои же бабки? Да я, блядь, ни разу от неё в хорошем настроении не вышел.

— Тебе просто надо постараться не воспринимать её серьёзно. Сам говорил, что у тебя почти не осталось родственников. Потом жалеть будешь.

— Если она меня родила, то всё, это теперь крест мой пожизненный? — рявкаю. — Зубы сжать, таскаться к ней, только потому что мать моя?

— У меня и такой не было, — комментирует холодно.

— Вот ты вроде умная такая, но как до родственников доходит, сразу мозги набекрень. Думаешь, что если бы твоя не спилась, жила бы ты с ней долго и счастливо? А вот ни хера. Так же, может, психовала, как я, и трубки кидала. На хера мне перед маманей лыбу тянуть, когда я прибить её хочу? Кому заебись-то от этого? Мне стопудово нет. И она меня как в хуй не ставила, так и ставить не будет. Если со временем захочу узнать, как у неё дела — наберу. А вот эта показуха ебанная пусть мимо идёт. Лопнула моя терпелка.

Она молча насупилась и в чашку уставилась.

— Чего, теперь обижаться на меня будешь? — спрашиваю.

— Нет, зачем, — бубнит.

— Да я тебя тоже как облупленную знаю. Тебя если закоротит, ты хер переключишься. Надо, чтобы я с тобой по-любому согласился.

Она сидит, губы кусает, потом, чую, отходит потихой.

— С твоей мамой действительно тяжело бывает, — выдаёт. — Я тебя не осуждаю.

— Ну и заебись, — штукарь на стол кидаю и встаю. — Поехали пожрём нормально? Илюху к Остерии вызовем, и потом я в офис топну.

30

— Слышь, ты Эрика не видела? — у Аньки спрашиваю. — Он сегодня был вообще?

— Нет, не видела. Подумала, что пока кофе для вас готовила, его пропустила. Позвонить?

— Да звонил я, он сбросил. Ладно, не парься, — говорю, чтобы в стойку не встала. — Лучше кофе ещё один притарабань.

В кабинете закрываюсь и в кресло плюхаюсь.

Странная хуйня. На часах одиннадцать уже, а этот даже не появлялся. Первый раз такое на моей памяти. Обычно этот единорог трудолюбивый в девять как штык в офисе торчит.

Не, пизжу. Один раз было такое, что к обеду приехал, потому что жена у него рожала. Но тогда он хоть предупредил. Мы потом ещё вечером с ним и его брательником в баню отмечать поехали и как суки набухались.

Сейчас вот про это вспомнил и понял, что раньше эта овца так его не щемила. Могли нормально мужиками в баню сходить, и мобилу она ему не обрывала.

Ещё раз ему набираю на всякий. Гудки идут, а он один хер не отвечает.

Тут уже я психовать начинаю. Чего, блядь, за мозгоёбство началось? Забухал, что ли? Так-то к обеду уже дело, а мне ни пожрать не с кем съездить, ни попиздить.

Вызов скидываю и Эмме звоню, узнать, как там и что на объекте. Позавчера Аслан своих джамшутов туда запустил, сегодня вроде потолки должны были перекрасить.

— Да, привет, — говорит по-деловому. — Срочное что-то?

Меня моментально взъёбывает и фраза эта, и её тон блатной. Как будто я, блядь, таракан и под ногами у неё путаюсь.

— Хотел узнать, как покрасили, — цежу. — Но ты, чую, до хуя занятая.

— Да, мы здесь момент с гидроизоляцией обсуждаем.

— Аслан тебе, смотрю, конкретно на уши присел.

— Аслана здесь нет. Я с прорабом общаюсь.

Я зубами клацаю и кое-как себя в руки беру, чтобы не посраться.

— Ладно, короче. Набери, как освободишься.

Мобильник на стол швыряю и матерюсь в голос. Анька в этот момент как раз с кофе подкралась и на меня глазеет в ахуе.

Ну, блядь, вот такой я уродился. Бесит, когда моя телка меня динамит. И похуй, что реально дела у неё с работягами и то, что жопой она перед ними не крутит. В моменте разъебать всё вокруг охота, и хер что с этим поделаешь.

— Всё в порядке, Константин Викторович?

— Заебись, — буркаю. — Один, блядь, шароебится хуй пойми где, вторая понятно где, зато в хлам занятая.

— Помочь чем-то могу?

— Не мороси, а? — кривлюсь. — Дуй лучше к себе за стойку.

Уже месяц тут сидит, и никак не вкурит, что когда психованный я, лучше поскорее отъебаться.

Она кивнула и к выходу поцокала.

Вот что заебись в Аньке — это то, что не закусывается по любой хуйне как Тамара. Я-то с теми, с кем на постоянке общаюсь, базар на автомате перестаю фильтровать. Не потому что херово отношусь, а потому что за своих держу.

Кофе глотаю и, слышу, дверь сзади хлопает. Поворачиваюсь и вижу Эрика. Выглядит так, как будто его асфальтоукладчик переехал, а потом ещё стая дворняг обоссала. Весь помятый какой-то, зенки запали вместе со щеками.

— Ты бухал, что ли, вчера? А хули тогда меня не позвал?

— Нет, я не пил, — он в кресло шмякается и перед собой таращится как зомби.

Я вздыхаю раздражённо.

— Бля, не томи. Чего случилось у тебя? Нормально у жены всё с беременностью?

— Да. Я же говорил, что Арину два дня назад выписали.

— Ну а чего тогда? С родителями нормально всё? А с пиздюками?

— Родители в Египте отдыхают, дети вчера в лагерь уехали. У всех всё заебись, кроме меня.

Рожу руками закрыл и выдаёт:

— Я сегодня из семьи ушёл. Сказал Арине, что не могу так больше.

Я хоть сам за такой расклад топил, вижу в ахуе. Потому что не думал, что когда-то решится. Был вариант, что башню у него от телки снесёт, и тогда он может зарыпается, да и то не стопудовый.

— Нихуя ты.

— Я себя последним говном чувствую, что именно сейчас, когда Арине рожать вот-вот, — сипит чуть ли не со слезами. — Но ничего поделать с собой не могу. Уже две недели на полном серьёзе думаю о том, чтобы с балкона скинуться. Вешаться страшно, а вот с высоты спрыгнуть — это как будто мечту детства осуществить и летать научиться ненадолго.

— Ты чего, блядь… — я аж вперёд подаюсь от шока. — Совсем крышей потек?

— Ты предупреждал, что нервы сдадут у меня скоро — вот, видимо, так и случилось. Меня дома действительно никто за человека не считает. Пока Арина была в больнице, мы с Мариэллой в торговый центр поехали, чтобы вещи ей в лагерь купить. У неё список длиннющий. Я полдня за ней из отдела в отдел ходил. Ей четырнадцать же, возраст сложный, и ничего не нравится. А я устал страшно и говорю ей: «Дочь, может, хотя бы вот этот костюм спортивный возьмём? Вечером на костер пойдёте, холодно может быть». Она: знаешь, что мне ответила? «Молчал бы лучше, чем позориться. За сорок лет только в трубах и научился разбираться». А когда я хотел её осечь, добавила, что её подружка Эвелина в Японию на каникулы уехала, и если бы я был отцом получше, то отправил бы её вместе с ней, а не в дурацкий лагерь. А ты хоть представляешь, сколько в этот «дурацкий» лагерь стоит путёвка?

— Я бы на твоём месте такой поджопник ей дал, чтобы летела бы со свистом до самого Токио, — цежу, бесанувшись, что сикня эта настолько Эрика в хуй не ставит. — Охерели они там все у тебя.

— Знаешь, чьи это слова? — Эрик несчастную лыбу тянет. — Про то, что я к сорока годам только в трубах научился разбираться и что отец Эвелины — герой, а я так себе? Арина так всегда говорит, когда мы ругаемся. В общем, сегодня я сказал ей, что ухожу и всё имущество оставляю… И квартиру, и дачу… Буду содержать как раньше, няню оплачу, если надо, но жить с ними больше не буду. Я же мужчина, в конце концов… Должно же у меня быть хоть немного самоуважения.

— Тебе, может, успокоительного вмазать? — предлагаю. Аж самому херово стало, как его послушал. Если от террариума своего ушёл, значит, стопудово невмоготу. Уж Эрик-то точно не кидала.

— Да и я так уже на антидепрессантах, — отмахивается.

— Ебать… Это ты, значит, на антидепрессантах хотел с балкона выйти? Ну а хули тут тогда обсуждать.

— Арина как только меня не обозвала… Сказала, что я не мужик и чмо слабовольное…

— Слабовольный бы рядом с ней ещё три года назад вздернулся, — успокаиваю. — Терпелка у тебя ого-го.

У него истерика, походу, потому что ржать начинает.

— Там ещё мать её прибежала и тоже добавила.

— Откуда прибежала?

— Из гостевой спальни. Арина как из больницы вышла, сразу её к нам перевезла. Сказала, что ей помощница нужна и она до родов будет с нами жить.

— Когда ты один с детьми разъёбывался, тёща тебя на хер послала, а как жена домой вернулась — сразу к вам переехала?

— Я ей тоже сказал: ты бы хоть посоветовалась. Поэтому и говорю, что меня в семье никто за человека не считает. Да я сам виноват. Не умею на место ставить и отказывать. Дети меня ненавидеть начнут, как узнают… Но лучше уж

Я с полминуты глазею, как он башку ладонями тискает, потом встаю и пиджак напяливаю.

— Всё, хорош киснуть, — по плечу его хлопаю. — Жопу поднимай, и поехали в Остерию.

— Да я и так только приехал же… — мямлит. — Надо с отчётом по качеству посидеть.

— Ты, блядь, реально неубиваемый. Всё, выходной у тебя. Пожрём, велики возьмём и до карьера топнем.

— У меня велосипед на даче.

— Мой тоже хер пойми где, — хмыкаю. — Заедем, значит, и купим. Хули, у нас бабок, что ли, нет?

31

Полторы недели спустя

— Да зачем ты их так сильно заливаешь? — Эрик бубнит, глядя, как я маринад на шашлыки херачу. — Угли же потухнут сейчас.

— Держи тогда, ёбтэ, и сам крути! — рявкаю я с психу.

Этот встаёт сразу.

— Давай, конечно, без проблем.

Я с облегчением плюхаюсь в кресло и вино глотаю. Блядь, полчаса с этими шашлыками ебался, спецом чтобы его не дёргать, а он, оказывается, только рад с ними возиться.

— Ты мясо у своего шашлычника купил? — Эрик решётку поднял и с умным видом в неё пялится. — Мясо такое хорошее.

— Да, у Левана. Каре барана вообще топовое. У него, кстати, доставка сейчас есть. Если что — себе закажи. Будешь в своём аэрогриле хуярить.

— А это идея, кстати. Рыба же есть у него?

Я совиньона в бокал подливаю и ему подтаскиваю.

Этот неделю на даче в однеху пожил и прямо посвежел сразу. А то реально в последнее время как зомби по офису шастал: под глазами круги, рожа вечно перекошенная.

— Всё у него есть: и рыба, и курица. Я тебе номер кину потом. Кис, тебе вина налить? — на Эмму смотрю, пока она на столе тарелки с сыром и всякой хуйнёй расставляет.

— Нет, не надо, — головой покачала и бокал из руки у меня выцарапывает. — Я у тебя, если что. Эрик, как тебе одному живётся?

Я скрипя зубами смотрю, как она вино моё глотает. Вот во всём она заебатая, но никак, блядь, не приучится жратву и бухло моё не пиздить. Спросил же: тебе налить? Да нахуя ей, когда у Кости можно взять.

— Да нормально, — Эрик ей докладывает. — После работы два дня подряд на озеро скатался, искупался там. Вчера Ариэль приезжала, с ней фильм посмотрели.

— Ну вот видишь. А ты переживал, что дети тебя возненавидят.

— Ариэль пока маленькая, чтобы чью-то сторону принимать. — Он вздыхает и смурным становится. — Зато Мариэлла вчера даже не поздоровалась, когда я заехал.

— А ты бабок ей перестань на карту кидать, и глянь, через сколько переобуется, — ухмыляюсь я.

Этот в ответ башкой трясёт.

— Я ведь и так с ними не живу. Не хочу ещё больше портить отношения.

Эмма моего вина наконец нахлебалась, бокал возвращает и на Эрика смотрит. Чую, сейчас раскидает ему.

— Я думаю, что тебе стоит поговорить с девочками и объяснить, что разрыв с Ариной никак не влияет на ваши с ними отношения. Что ты их всё так же любишь…

— Да бесполезно там, — хмыкаю. — Эта гашня охуевшая думает, что ей всё можно, а батя обязан.

Эрик сразу напрягся, что я старшую его охуевшей назвал. Эмма чует и меня под столом пяткой хуячит. Не, а хули молчать-то? Всем скопом довели его и сидят теперь дуются.

— Мариэлла со мной в последнее время и так не слишком близко общалась, а теперь совсем говорить откажется.

— Не только у тебя как у отца есть обязательства, но у неё как у дочери тоже, — продолжает накидывать ему по-учительски. Когда она не мне, кстати, лечит, меня такой тон до стояка вставляет. — Она может даже тебя не любить — хотя я уверена, что это не так. Но уважать, как человека, который заботится о ней и содержит, обязана. И совсем не имеет значения, что у вас с Ариной в данный момент есть разногласия. Ты её папа, и, насколько я знаю, очень хороший.

— Мотай на ус, — ржу. Прямо кайфую, когда она вот так на спокойном выдаёт базу. — Она херни не скажет.

— И что мне тогда сделать? — Эрик растерянно глазами хлопает. — Совсем не давать ей денег?

— Если представить, что я как родитель оказалась в такой ситуации, то скорее всего урезала бы содержание и перечисляла деньги только на общие нужды. Насколько я поняла, ты совсем ни в чём им не отказывал. Поэтому по-настоящему осознать твой вклад в их благополучие они смогут только когда его лишатся.

У Эрика, смотрю, шестерёнки в башке задвигались. В одну точку уставился и ртом шевелит.

— Арина будет в истерике…

— Как отец, ты имеешь право вернуть себе уважение детей. Раз уж старые методы не сработали, значит, пора что-то менять. Ты такой же полноправный родитель, как Арина.

— Хорошо, спасибо тебе большое, — выдаёт после паузы. — Я над этим обязательно подумаю.

Пока Эрик топает шашлыки переворачивать, я хватаю Эмму за ляжку и заставляю плюхнуться к себе на колени.

— Молодец ты.

— Я? — в глаза мне заглядывает и ржёт. — Почему?

— Думал, начнёшь опять своё качать. Что на всё похуй, кроме семьи, и детей кидать нельзя.

— Так видно же, что ему очень плохо. То, что он о суициде думал, о многом говорит.

— Вот я и говорю, что умница ты. А то он, видишь, какой пуганный. Вечно думает, что всем всё можно, а ему нихуя нельзя. Надо, чтобы со стороны кто-то за его права грамотно разжевал.

Она жопой с колена соскользнула и опять бокал мой схватила. Да похуй уже, пусть пьёт. Новый себе принесу.

— Арина мне звонила вчера.

— Херасе. И чего ты мне не сказала?

Она глаза с намёком щурит.

— Я собиралась, когда ты пришёл. Но ты с порога член достал, поэтому я забыла.

— Ну да, у тебя же рот занят был, — ржу. — И чего ей надо было?

— Спрашивала про Эрика. Больше всего её волновала другая женщина.

Я фыркаю со стебом.

— Думает, Эрик от неё слинял, потому что телку новую нашёл? А вариант, что она его тупо заебала, рассмотреть не хочет?

— В любом случае я сказала, что ничего не знаю.

— Да какие ему телки сейчас? Он, блядь, в ахуе от счастья, что ему мозг круглосуточно не выносят и что на велике после работы рассекать может. Ещё что говорила?

— А сам как думаешь? Что Эрик, негодяй, бросил её с детьми и беременную, и дальше по списку.

— Ещё раз позвонит — шли её на хуй, — цежу.

Ясен хер, он сам виноват, что

— Я, конечно, этого не сделаю. На случай, если они сойдутся, предпочту соблюдать нейтралитет.

— Да не сойдутся они. Ты глянь, какая пачка у него довольная. А это только полторы недели один пожил. Сейчас во вкус войдёт и её на километр к себе не подпустит.

— Посмотрим. Ладно, — она с колен моих сползает. — Пойду хлеб вынесу. Аслан что, кстати, сказал? Во сколько будет?

— Да он уже приехал, походу, — я на ворота киваю. — Вон же пердельник его бэхи громыхает.

32

Через секунду Аслан в ворота ломится. Ну а хули я говорил. Глушаки — это ж тоже трубы, а у меня на них слух заточен.

Я кнопкой в мобильнике щелкаю, чтобы впустить и встаю. Для тех кто не в первый раз, жопу обычно не поднимаю, но тут уж стараюсь гостеприимным быть. А это этот хоть и босяк дворовый, но пиздец какой вежливый. Сто раз переспросил, удобно ли приезжать, и список попросил выкатить, что с собой притащить. Я говорю, все есть, но если что-то покрепче вина бухаешь — можешь взять. А этот дзюдоист-зожник вообще не бухает оказывается. Если бы не глаза отцовские, хер бы поверил, что родственник.

Во двор заходит. В одной руке пакет жратвой набитый, в другой — цветы.

— Это ты мне что ли веник притарабанил? — ухмыляюсь. — Сказал же, ничего не бери.

— Тебе вот, — пакет открывает. Там блядь половина Алфавита Вкуса лежит. — Цветы для хозяйки.

Я к Эмме на автомате оборачиваюсь. Довольная стоит, улыбается во весь рот. То ли от винища покраснела, то ли кайфанула, что Аслан ей веником подмахнул.

— Спасибо большое, — цветы забирает и на меня зыркает со стебом: мол, учись.

А то я ей блядь веников в свое время мало дарил. Первый за сотку вообще в тачке сдох. Ну сейчас ясен хер почти не таскаю, потому что живем вместе. Да и за полгода ни разу так не посрались, чтобы приходилось Эльке из цветочного срочняком набирать.

И этот блядь бастард галантный тоже выдал. Фруктов и нарезок притащил, так уже блядь успокойся. И так уже каждый день слышу: Аслан тут пиздато посоветовал, а тут еще вот с этим помог.

— Приветствую, — это Эрик к нему подходит и руку тянет. — Я Эрик.

Этот руку ему пожал и на меня глазеет.

— Не подскажешь, где руки можно помыть.

— Вон там под навесом можешь или в доме, — говорю и про себя отмечаю, что нихуя он от дома в восторгах не рассыпается. Мне не то, чтобы надо, просто кто в первый раз, обычно что-то до ляпнет приятное. Этот, видать, на цветах выдохся.

Пока Аслан к бассейну топает, Эрик ко мне поплотнее притирается и вслед ему таращится.

— Напомни, сколько ему лет?

— Двадцать семь. Зашел тебе, что ли? — ухмыляюсь.

— Я его себе немного по-другому представлял. Осетины они же обычно не высокие.

— Так у нас с ним батя один, а он под метр девяносто. Причем здесь блядь осетин.

— Ну да. Мать видимо красивая женщина была. Видный получился парень.

— С хуя была-то. Она и есть. В соседнем дворе от нас жила, — буркаю и вино глотаю. Я к Аслану заебись отношусь, но бесит, когда эти двое начинают с придыханием о нем пиздеть. Сначала Эмма, теперь Эрик.

— А чего он с девушку с собой не привез? Постеснялся?

— Ты чего доебался до меня? — рявкаю. — Подойди к нему да спроси.

Полторы неделю этой брошенке в жопу дул, чтобы с крыши ненароком не сиганул, а сейчас прямо въебать ему охота. Он так в смысле намекает, что бастард этот смазливый спецом телку не привез, чтобы к Эмме подкатить?

— Да нет уж, не буду, — бормочет. — Неудобно как-то.

И все нахуй. С этого момента прямо заклинило меня. За стол сели, Эмма рядом со мной, а этот напротив нее. Вроде блядь особо других вариантов и нет — либо так, либо Эрика двинуть, но мне все равно казаться начинает, что Аслан спецом это, чтобы глаза ей мозолить. Еще и потом рукава на толстовке закатал, как будто жилы свои растасканные захотел светануть.

Держусь, только потому что в курсе за свою ебанутость. Мне психологиня, у которой разок был, сказала, что в моменты когда плющить начинает, надо дышать поглубже и вспоминать, что попал в программу. Короче, программа прямо сейчас мне говорит, что Аслана надо размотать.

Хотя этого КМСника хуй размотаешь просто так. Если только в бассейн скинуть и лопатой его по башке ебашить, чтобы не вылез.

— А и давно ты стройкой занимаешься? — Эрик спрашивает.

— С восемнадцати наверное. Сначала сам с пацанами на чужих объектах шабашил, потом понемногу сам стал людей набирать.

— Аслан очень хорошо разбирается в отделке, — Эмма вставляет. — Эрик, если ремонт затеешь или еще один дом решишь построить — то рекомендую.

Этот заржал смущенно и тут же в обратку ей аллаверды кидает.

— Ты и сама хорошо во многих моментах разбираешься. Я еще таких подкованных девушек на стройке не видел.

Я чуть бокал в пальцах не мну. Ты глянь как заебись спелись. Прямо блядь соревнование устроили, кто кого в очко смачнее лизнет.

Финалочкой становится, когда Эмма в дом съебывает, и этот тут же идет отлить.

Эрик от винища и свободной жизни разомлел, сидит довольный и в хуй не брякает. А у меня, сука, прямо подгорает. Минуту высиживаю, потом с места срываюсь и за ними иду. В башке прямо колола бренчат и картинки всякие ебанные перед глазами плывут, как они сосутся.

В дом захожу, по сторонам оглядываюсь и слышу, как они на кухне пиздят.

Бля-я. Это она так тарелки в посудомойку грузить пошла? А этот выблядок унитаз с мойкой перепутал?

На кухню вламываюсь и застаю картину маслом: она стоит и этот рядом в полуметре. Она еще в штанах этих своих в облипку, в которых на ее жопу невозможно не пялится.

Тут у меня чайник окончательно свистит, и похуй становится и на то, что он родственник мой и в гости впервые пришел.

— Ты, блядь, сортир, что ли, с телкой моей перепутал?! — рявкаю. — Так давай я тебе экскурсию проведу.

33

— Костя, ты чего? — Эмма верещит.

До её ора похуй сейчас, смотрю только на Аслана.

Этот

От этих мыслей меня ещё сильнее накрывает.

— Чего ты, блядь, застыл-то около неё? — рявкаю. — Сюда иди!

Он зыркнул на меня исподлобья и навстречу топает.

— Тебе, похоже, привиделось что-то, — выдаёт, поравнявшись. — Давай за воротами обсудим, чтобы в доме не орать. Потом я поеду.

Я кое-как сдерживаюсь, чтобы сразу ему челку не поправить. То ли наглый такой, то ли реально похуист. Выдал и мимо на выход чешет вразвалку. И ведь нихуя не боится, что пендаль получит и кубарем с крыльца слетит. КМС, и хули. Не бессмертный же.

— Костя! — Эмма подлетает и меня за рукав хватает. — Ты чего сцены ревности на ровном месте устраиваешь?

— И хер ли ты перед ним жопой крутишь? — я глазами ей в ляжки впиваюсь. — Штаны ещё такие спецом нацепила.

— Я в этих штанах месяцами по дому хожу, и ты ни разу не возмущался!

— Не возмущался, потому что он за тобой хвостом не таскался, пока я как дебил с Эриком сижу.

Она вздыхает и глаза закатывает.

— Да он, бедный, наверное, просто туалет хотел найти. Я звук услышала, подумала, что это ты, и крикнула, чтобы на кухню зашёл и помог салатник достать. Вот он стоит, видишь? — пальцем в стол тычет, а потом на распахнутый верхний ящик. — А вот оттуда Аслан его достал. И никакого скандала бы не было, если бы ты чуть-чуть помог мне со столом.

— Так ты скажи, что тебе помощь нужна! — рявкаю с психу.

— Так я и сказала, перед тем как пойти в дом. «Костя, пожалуйста, пойдём со мной. Мне нужна кое-какая твоя помощь».

— А я что?

— А ты сказал «да-да, сейчас» и остался сидеть, — шипит язвительно. — Уж извини, что в таком случае не постеснялась привлечь Аслана.

— Ну да, он же такой пиздатый, не то что я.

— Костя! — Она глазами сверкнула и ладонь перед собой вытягивает, как будто моё ебало подальше отодвинуть хочет. — Ты сейчас не в себе и можешь лишнего наговорить, за что потом придётся долго передо мной извиняться. А извиняться ты не любишь, поэтому на пару дней мы точно перестанем разговаривать. А если мы не разговариваем, значит, и секса тоже не будет. Подумай прямо сейчас, действительно ли тебе так хочется продолжить обвинять меня в том, чего я не делала.

Я носом воздух втягиваю и медленно спускаю. Наговорить всякой хуйни хочется люто, но так-то она права: потом, когда остыну, охуею лобешником в пол перед ней биться. И то, что она просила помочь, кажись, припоминаю. Но я тогда с Эриком пиздел и как-то мимо прошло. Да и всех мужиков так, стопудово. Что не интересно — из памяти тут же стирается.

— Я на тебя и не психую. У меня к этому… — за спину себе киваю, — вопросы есть.

— Да какие вопросы ещё? Аслан просто обходительный парень. Если ты думаешь, что он подкатывает ко мне, когда тебя нет рядом, — то ошибаешься. Ни разу даже намёка не было, а если бы и было, то я бы сразу отказалась от услуг его бригады. Потому что я всегда за тебя, ясно? И в глубине души ты сам всё это понимаешь, иначе бы не пригласил его сюда.

Я глазами пол тараню и чую, что отпускает меня. Эмма умеет аргументы привести.

Так-то у меня мыслей хуевых не было, пока Эрик не вкинул, что у Аслана телки нет или он спецом один приехал.

— Пойду я к нему тогда, пока не съебал, — говорю. — Если выёбываться не будет, может, извинюсь.

Она руки в бока воткнула и кивает. Мол, иди, только лишнего не навороти.

Я пока к воротам тащусь, аж корежит меня. Бля, если Аслан реально только кастрюлю ей вытащить помог, то пиздец какой неудобняк. Сам пригласил, сам выпер ни за хуй. А родственник старался, за цветами и в супермаркет заезжал.

Сука…

Тачка его снаружи заведённая стоит, сам он чиллит на водительском. Меня как видит, сразу дверь толкает и выходит. Хмурый, но по виду не скажешь, что ебальник мне мылить настроился.

— Слышь, извини, — ладонь ему протягиваю. — У меня забрало на тему ревности частенько падает, и хер что сделаешь. Мне Эмма объяснила, что ты помочь подошёл.

— Бывает, — говорит и руку мне пожимает.

У меня аж отлегло, что не буровит и дальше не закусывается.

— Реально не хотел я, — добавляю. — Имей в виду, что говна про тебя не думаю.

— Да нормально всё, серьёзно. Я сам такой же. Когда моей девушки касается, крючки сносит страшно.

— Так чего, пошли обратно тогда?

— Нет, поеду. — мобильником машет. — Набрали мне сейчас. В следующий раз как-нибудь заеду. Лучше без цветов, похоже?

Мне и неудобняк перед ним, и ржать охота. С цветами на раз-два просек.

— Да похуй как. Если с телкой захочешь приехать — без проблем. Даже с ночёвкой можете остаться.

Этот сразу смурной становится и за дверь тачки берётся.

— Нет, она не сможет. Перед Эммой с Эриком за меня извинись за то, что рано уехал.

За руль падает и бэху со свистом на пятачке разворачивает. Рев стоит на весь посёлок — министр стопудово в ахуе.

Я дожидаюсь, пока уедет, и обратно топаю. Вроде нормально всё разрешилось, но всё равно стремно за то, что ни за хуй на него нарявкал. Он, считай, толком даже не посидел.

— А Аслан что, уже уехал? — Эрик глаза удивлённо таращит.

Это, между прочим, он, гондон, виноват в том, что меня заклинило. Начал, блядь, ой какой пацан видный, ой, блядь, и без телки. Весь вечер всем испортил.

— Вернётся через неделю, — буркаю и в дом захожу, чтобы Эмму найти.

Она там по-прежнему с тарелками шуршит. Меня как увидела, застыла и подбородком дёргает. Мол, ну как?

— Вроде нормально всё, но Аслан один хер уехал. У него, походу, телка есть. Я в следующий раз с ней пригласил, но он сказал, что она не сможет. Не местная, что ли.

Эмма глаза многозначительно округляет и руками разводит.

— А ты, походу, в курсе за неё, да? — переспрашиваю.

— Он ничего не рассказывал, если ты про это. Но я пару раз слышала их разговор по телефону… — она голос понижает и лицо скорбное делает. —

34

В офис приезжаю заебанный и с опозданием. Эмма, жучка, как с цепи сорвалась: трахаться хочет постоянно и желательно, чтобы часа два подряд.

Вчера перед сном весь член мне измурыжила до мозолей. Я, блядь, уже рукой по простыне готов был стучать, лишь бы сдаться. Думал, что она кончить не может, а она на третий круг, коза течная, пошла.

И утром опять. Я сплю без задних ног, выебанный, как тузик, а она под одеяло нырнула и к башке присосалась. Это, сука, такое мучение: когда колом стоит, а кончить не можешь, потому что яйца пустые. И уже намекал ей, что время надо чуток спермы подкопить, а ей похер. В итоге, час скакала на мне, а под конец на лицо жопой села, чтобы стрельнуть с фейерверками. Пока стонала и елозила, чуть нос мне не сломала.

Вроде и по кайфу с одной стороны, что телка у меня зажигалка такая, а с другой — я-то сам ебать привык, а когда вот так — прямо шлюханом себя использованным чувствую.

В офис захожу и вижу, как Эрик с мобильником туда-сюда вдоль стены расхаживает.

— Арин, давай не будем, пожалуйста, ругаться, — чеканит по-боевому. — Она и моя дочь тоже, поэтому моё мнение тоже имеет значение. Да, я считаю, что девочка её возраста вполне может обойтись меньшей суммой. Что, дома совсем нет еды? Если это так, то на что идут мои деньги? Почему в четырнадцать надо дважды в день питаться в кафе и ресторанах? Я считаю это излишеством. Почему я могу себе это позволить? Потому что мне сорок, я много работаю и всех вас содержу. А вот Мариэлла в своей жизни ни копейки не заработала, но почему-то уверена, что деньги легко достаются…

Я с ухмылкой плюхаюсь в кресло. Всё, пошла движуха. Всё-таки полезно ему оказалось на свежем воздухе побыть и педали покрутить. Наконец-то свой курятник стал строить.

— Арина, пожалуйста, перестань истерить… Подумай о ребёнке. Да, я думаю и уверен, что буду для него лучшим отцом, живя отдельно. Теперь по поводу твоей просьбы о личном водителе: я ещё раз обо всём подумал и говорю «нет». Если тебе нужно куда-то поехать — пользуйся такси. Денег, которые я перечисляю, достаточно, чтобы на нём не экономить. В кружки девочек я продолжу возить, как и раньше… Нет, я не отказываюсь от обещания вас содержать. Но траты с большой вероятностью придётся сократить, потому что мне нужно подумать о собственном жилье… Конечно, Арина, а как ещё? Я не планирую остаток жизни ютиться в съёмной квартире, а все деньги, как раньше, отдавать тебе.

Я ржу, глядя, как он заебанно плюхается в кресло.

— Чего, хана пришла крепостному праву?

— Ты про то, что я Арине про водителя сказал? — он морщится и трёт виски. — Ну, так после того, как я съехал, у неё аппетиты ещё подросли. Злится и хочет деньгами меня наказать. Моими же. Но если я буду тратить столько, сколько раньше, то новое жильё в жизни не куплю. Я последние два года проанализировал и очумел от трат. Знаешь, сколько на одну Мариэллу в месяц уходит? В полтора раза больше, чем зарплата рабочего в цеху. А они ведь у нас отлично получают. И это она ещё в университет не поступила… Нет, я хочу, чтобы мои дети ни в чём не нуждались, но растить избалованных тунеядцев, умеющих ценить то, что они имеют — это же преступление.

Я аж кайфую, когда его слушаю. Как вспомню, как его выводок тогда на даче у них выёбывался, сразу охота овце этой по видеосвязи набрать и спросить: «Че, довыебывалась?»

— Заебись, что мозги включились.

— Да, представляешь… — Эрик тараторит и моргает часто, как будто сам от себя в ахуе. — Я другими глазами на всё посмотрел. У меня ведь раньше все мысли были только о том, как на нужды семьи заработать и суметь на чёрный день что-то отложить… Я как будто в рабстве жил… Растерял все стремления и просто пахал ради тех, кто меня, оказывается, не слишком и уважал.

— К левым телкам ты стремился, — подъёбываю.

Этот даже глазом не моргнул.

— И про это тоже вспоминаю, и как будто не со мной было. Я сейчас после работы на дачу приезжаю, с газонокосилкой похожу, потом в баню схожу — и такой кайф. Ни о каких женщинах вообще не думаю. Мне на днях как-то Лера звонила — может, помнишь такую? Мы с ней в Остерии год назад познакомились, когда ты после Дианы отходил. Она встретиться предложила, а я отказался. Вроде уже и руки развязаны, а не хочется. Вот сейчас скажи кто-нибудь, что больше не будет у меня отношений — так мне вообще по барабану. Ариэль, кстати, вчера сказала, что со мной хочет жить. Я с юристом вчера созвонился по этому поводу. Он сказал, что шансов мало, что дочь в таком возрасте с отцом оставят, но попробовать можно.

Я таращусь на него в ахуе.

— Ебать, ты бесстрашный. Реально, что ли, готов в одно рыло воспитывать?

— А почему нет? — Эрик плечами пожимает. — Завтраки я готовить умею, косички заплетать тоже. Когда Арина с матерью в Италию на десять дней летали, мы вдвоём отлично вместе жили.

— Ну хуй знает. Я пока из офиса до дома доеду, максимум, чего хочу — это пожрать и потрахаться. Детский ор терпеть точно бы не смог.

— Ты с непривычки просто. Это же не просто дети, а твоё… — этот лыбится начинает как имбецил. — Как один раз папой тебя назовут, сразу сердце задергается.

— Нихуя у меня не задергается. Ладно, чего там по конденсаторам? Будем новую партию пробовать или похуй, старую добьём?

Эрик сразу ебальник серьёзный состряпал и давай пальцами по столу стучать.

— Думаю, что надо менять. У старых ресурс почти на исходе, а у нас заказчик новый. Но цена, конечно, на новую партию кусачая.

— Да похуй на цену, — отмахиваюсь. — Если нормально откатают, будем их брать. Давай тогда проверяем на стенде, если всё заебись — запускаем в работу.

Пока Эрик в ноуте у себя пометки делает, Анька в дверь скребётся.

— Константин Викторович, вас в приёмной ожидают.

— И кто это такой охуевший? — я на автомате на часы пялюсь. — В десять утра припереться без приглашения?

— Там женщина подошла, светленькая такая, — Анька глазами хлопает растерянно. — Говорит, что она ваша мама.

35

Бля-я… Последнее невыебанное Эммой место у меня осталось — мозги. Так и за этими маманя с утра пораньше припёрлась.

— Я выйти могу, если что… — Эрик тут же подрывается.

— Не надо, нахер, — отмахиваюсь и встаю. — В конференц-зале с ней посидим. А то тут кресла дохуя удобные.

Анька хоть и с серьёзным лицом стоит, а сама пялится с любопытством. Как будто не ожидала, что у меня мать может быть.

— Константин Викторович, для вас кофе в конференц-зал принести? — чирикает.

— Да, тащи, — киваю и в приёмную за ней выхожу.

Маманя, как меня увидела, губы поджала и подбородок задрала. Не похоже, что с повинной пришла — уж больно дохера нарядилась. Я ж её как облупленную знаю. Если бы прибедняться решила, притащилась бы в халате и с тонометром подмышкой. Ещё бы в обморок могла ебнуться для верности.

— Ты тут, что ли, сидеть собралась? — я на дверь конференц-зала киваю. — Вставай. Или особое приглашение надо?

Она с недовольным видом зад с кушетки подняла, косметичку сжала и за мной потопала. Как будто, сука, одолжение сделала. Ещё слова не сказала, а я уже разъебать её готов. И похуй, что две недели с лишним её не слышал.

Заходим, за нами Анька шуршит с подносом. Там две чашки кофе стоят и конфеты. Сука, маманю теперь пинками отсюда не выпрешь. Эта обожает халяву и когда вокруг неё скачут.

— Спасибо, — кивает царственно и чашку к себе подтаскивает.

Со стороны прямо королева английская: спину держит под углом девяносто и даже мизинец оттопырила, когда кофе отхлёбывает. Перед кем концерт ломает — хуй пойми. Аньке похуй, а я как будто не в курсе, что у себя дома она жареную мойву прямо с башкой жрёт и компотом запивает.

— Чего пришла? — спрашиваю, как только Анька за дверь съёбывает.

— Это так ты гостей встречаешь? — фыркает с претензией.

У меня колокол тут же звенеть начинает. А это только первая её фраза.

— А у меня че, блядь, день рождения?! — рявкаю с психу. — Не была бы родственницей — я бы тебя из приёмной пинками попёр за то, что без предупреждения заявилась.

Мать ощеривается за секунду и глазами начинает сверкать по-сучьи.

— Ты чего разорался-то? Я к тебе вроде приехала по-человечески, никаких скандалов не устраиваю.

— Ещё бы ты у меня в офисе скандал закатила. Быстрее говори, что хотела. Мне работать надо.

— Даже полчаса не можешь выделить, чтобы с матерью поговорить? Как с этой жить стал, так всё, мать совсем не нужна стала?

Я аж вперёд подаюсь от такого намёка.

— Ты о чём, блядь?

— Про сожительницу твою, которая тебя против меня настроила, — маманя выплёвывает. — Мужики все идиоты как один. Что отец твой был, что ты. Мать ведь ценить надо, потому что она мать! А эти письку послаще увидят, и всё, мозги набекрень. Думаешь, я не знаю, для чего она тебе в уши дует? Чтобы ты от меня подальше держался и все деньги только ей были. Так и очнёшься и без матери, и без штанов. Обует тебя, дурака.

Хуй знает, как этот понос словесный до конца дослушал. Я-то думал, она за пару недель мозги хоть чуток напряжёт, а нихуя. Заявилась, чтобы опять говна раскидать. Может, реально крыша у неё потекла? Я уж и так её в последний раз загасил, но она ещё больше начала выёбываться.

— Ещё хоть слово против Эммы вякнешь, я тебя за шкирку возьму и нахуй с балкона спущу, — цежу сквозь зубы. — Усекла меня?

У меня ебальник, видать, бешеный, потому что маманя сразу труханула.

— Вот она как тебе мозги промыла… — лепечет, вытаращив глаза.

— Да тебе, блядь, вечно виноватого надо найти! — кулаком по столу ебашу. — Полжизни батя у тебя говном был, потом я, теперь Эмма. А ты сама-то что из себя представляешь?! Хули ты сделала, чтобы с тобой кому-то время охота было проводить? Только ноешь, блядь, и бабки клянчишь. И всё-то тебе дохуя должны, как будто ты лялька или ипотека! Говори быстро, чего припёрлась, и вали нахуй отсюда.

Эта в кресло вжалась и глазами заморгала, как будто заревёт. Вот как, блядь, с ней нормально общаться? Она либо говном брызгает, либо ноет.

— Домработница зарплату требует. И ведь, скотина, знает, что у меня с деньгами проблемы, и всё равно…

Я на неё пялюсь в ахуе, гадая, угорает она или всерьёз. Теперь домработница у неё сука, потому что бабки за работу хочет. А то, что она уже давно в курсе, что платить будет нечем — это похуй.

— А ты чем раньше думала-то? Тебя, блядь, хоронить скоро, а ты всё под пиздюшку косишь. Сама теперь разъёбывайся.

— А что мне делать-то сейчас? — скулит. — Она орёт, деньги требует. Говорит, что больше ни дня не выйдет.

Я морду руками закрываю и ржу в голос. Бля-я-я. Родственники у меня, сука, как из кунсткамеры. А я, помнится, пиздюком ещё ревел и на батю быковал, когда он с ней разводился. Да это чума ещё похлеще Эриковской.

— Работать пиздуй, ёбтэ, — говорю и встаю. — Нет других вариантов.

— Костя! — она следом вскакивает и давай в голос реветь. — Костя, пожалуйста… Не бросай меня… Мне страшно… Я ведь всю жизнь не работала… Кому я теперь нужна буду? А Мила придёт с утра, мы хоть разговариваем… Я постараюсь меньше проблем тебе доставлять… Только, пожалуйста, не бросай. Ты ведь единственная моя семья. Больше никого не осталось.

Я пару секунд пялюсь на её перекошенное лицо и, матюкнувшись, пиздую на выход. Устроила концерт, корова старая. И главное, нет бы с самого начала нормально зайти. Мол, Костя, ты мой единственный сын, а я овца, которая берегов не видит и нихуя в этой жизни не умеет, но вот такая как есть. Другой матери у тебя нет, поэтому дай бабок. Так хоть честно бы было. Но нет же, блядь. Надо было сначала всех вокруг обосрать, а потом сопли на кулак наматывать. А вот хуй ей теперь. Пусть ещё голяком посидит.

В кабинет захожу и в кресло падаю. Всего пять минут вместе с ней — и как будто смену у станка отъебашил. Пиздец, конечно, маманя кровопийца.

Эрика в кабинете нет, чтобы пар спустить, поэтому я Эмме набираю.

— Привет! — тянет, как будто проснулась только что.

— Ты дрыхнешь, что ли, до сих пор? — усмехаюсь.

— Да, валяюсь. Сегодня ехать никуда не надо. Как дела?

— Маманя только что заявилась.

— Ого! Приехала помириться?

— Ага, блядь. Бабок клянчить. С порога наехать

— Так она её не уволила, получается?

— Нет, прикинь. Та ей сама сказала, что без бабок не выйдет больше.

— И что делать будешь?

— Ничего, — я стену ногой на автомате пинаю. — Пусть домой пиздует и на работу устраивается.

В трубке молчание повисает.

— Ты расстроен, похоже, да?

— Да нет, с хуя ли. Взбесила просто.

— Я же чувствую, что ты за неё переживаешь.

— Какая чувствительная. А то я уж думал, что тебя в последнее время только ебля парит.

Она давай хихикать сразу.

— А ты, кстати, во сколько вернёшься?

Тут уж и я ржать начинаю. Вот точно как с цепи сорвалась, жучка.

— Ты там колёса тайские лопаешь, что ли? Мне уже домой ехать страшно.

— Просто скучаю по тебе, — выдаёт с придыханием. — Но если ты устал или не хочешь, я могу просто себя потрогать…

От тона её блядского у меня сразу привстаёт. Говорю же, что немного отдыха надо, чтобы яйца зазвенели.

— Не, давай не надо. Меня дождись. Там и подрочишь сразу, и отсосешь.

— Ладно, тогда жду, — в ответ мурлычет.

Я как вызов скидываю, Эрик в кабинет заходит.

— С мамой твоей столкнулся, — докладывает. — Сказала, что я хорошо выгляжу, и попросила, чтобы я как лучший друг за тобой присматривал. Приятная она всё-таки женщина.

— Ага, блядь, — хмыкаю. — А со мной тебя вечно хуесосит и алкашом называет.

К окну разворачиваюсь, беру мобильник, на номер домработницы кидаю бабки: за прошлый месяц и на три вперёд. Реально бесплатно мать никто не выдержит, а так хоть попиздеть ей будет с кем. Овца она, конечно, но хули сделаешь. Другой мамани у меня нет.

36

«Ты что-то долго. Далеко едешь?»

Я долбоебу, который на светофоре завис, в жопу со всей дури сигналю и ей в ответ печатаю:

«В пробку на Калуге вперся. А что, невмоготу уже?»

«Вообще-то хотела узнать, когда рыбу в духовку ставить», — и вместо точки колобка надутого присобачила.

— Да ты на тапку, может, надавишь, еблан! — ору в лобовуху.

За этим тупорезом на ржавой трахоме целый караван тащится, а ему вообще похуй. Перекрёсток, походу, на нейтралке проезжает.

Дал бы ему с психу бампером в жопельник, да охуею потом гаишников с ним ждать. У него по ебальнику видно, что скот душный. Я один раз в такого въебался, когда с батей срался. Тормознулся сразу и по-человечески бабок предложил.

Так водила, охуевший, такой ценник зарядил, что всё его ведро заново отшпаклевать можно было и перекрасить. А я, бля, таких разводил вообще на дух не переношу. Там тачка, блядь, моя ровесница, и от удара только скол на бампере и нихуя больше. Ну я тоже залупился из принципа: похуй, говорю, давай тогда схему зарисуем и в ГАИ попиздим. Этот мудень усатый и тут в отказ. Типа, раз бабок не даёшь, давай сюда гайцов вызывать.

То есть этой залупе и на чужое время похуй, и то, что пробка сзади собралась. Ладно хоть тогда Дианка со мной была и оттащила, когда я его разъебать собрался. Я потом плюнул, соседу набрал, чтобы порешать с ГАИ вопрос, и съебался нахер. А этот лох хуй знает сколько в однеху там чалился ради пяти рублей. Причём пятёрка это максимум, что ему страховая бы за царапину отсыпала.

Вот сколько живу, столько убеждаюсь, что не зря столько нищеебов кругом. Потому что у этих, блядь, мозгов хватает только чтобы по мелочёвке откусывать.

В посёлок заезжаю только через час, злой как сука. Все пробки, какие были, по пути собрал, и долбоебов, походу, тоже.

— Заметно, что ты не в духе, — Эмма комментирует.

— Да пиздец.

Я на диван падаю и башку назад запрокидываю. Хоть с соседом министерским скидывайся и вертолёт покупай. Как лето наступает, каждый день, сука, в пробке туда-обратно торчу. Полтора часа отстоишь, только в офис зайдёшь, а там хуяк! — маманя приехала нервы потрошить.

— Твоя мама, кстати, звонила, — она рядом плюхается и руку мне в волосы запускает. Знает, что люблю так, когда заебусь.

— И чего ей надо? — бормочу и глаза прикрываю от кайфа.

— Приглашала в гости. Сказала, что раз я с тобой, то я ей как дочь и надо больше общаться.

Бля-я… С утра Эмму ни за хуй в говне прополоскала, а к вечеру в родственницы записала. То ли маманя настолько сучара двуличная, то ли котелок у неё от безделья потек. И вот хуй его знает, что хуже.

— И чего ты? Всё, опять топить за неё начала?

Эмма со стебом на меня глазеет.

— С чего бы? Я всегда в твоей команде. Думаю, что какие-то деньги ты ей всё-таки дал, но явно недостаточно, раз она решила закрепить результат с моей помощью. К тебе она пока соваться боится и поэтому решила окучивать меня.

— Стопудово, так и есть. Я в итоге бабок за неё домработнице вбросил, чтобы маманя кидалой не выглядела.

— Только долг или ещё вперёд заплатил? — щурится.

— Всё-то ты, знаешь, жучка, — за нос её щипаю. — Сдохнет же с голоду, а мне, блядь, потом хоронить. Пусть хоть готовит ей.

Она заулыбалась, голову мне на грудь положила и ладонью давай по ней елозить.

— Я так и знала. Всё-таки мой самый любимый в тебе орган — это сердце.

Я ржу.

— Чего, даже не член?

— Член на втором месте. Ты, кстати, есть будешь?

— Я пожрал, слава богу, как из офиса вышел. Если бы ещё голодным ехал — точно бы всем пизда пришла.

— Понятно, — она от меня отлепляется и встает. — Хотя бы чай будешь?

— Давай, — киваю и ремень на брюках расстёгиваю.

Бля-я, старею, что ли… Вроде полдня в кресле сидел, а как на диван упал, так хуй поднимешься. Даже до гардеробной дотопать лень.

Пультом от телека щелкаю и зависаю на новостях. Мне раньше до них вообще похуй было — один хер ничего по делу не скажут, а сейчас прямо интересно. Там слониха родила, тут пожар пизданул… Вроде хуйня хуйнёй, а переключать неохота.

Реально, что ли, в скуфа превращаюсь. Ещё два года назад меня не то что перед телеком в это время не увидишь — вообще трезвым хер найдёшь. Может, реально выебся и надо отдохнуть сгонять недели на две. У Эрика сейчас сил дохуя, так что пусть новой отгрузкой сам занимается, а Аслана можно с дизайнершей сконтачить, чтобы вдвоём ремонт в кафе докручивали.

— Вот твой чай, — Эмма мурлычет.

Я башку от

У меня аж во рту пересыхает от такого вида и рука к ширинке тянется.

— Ты и варенье, смотрю, захватила.

Она кивает и, виляя жопой, навстречу стартует.

— А как без него. Рот открывай. Сейчас дам попробовать.

37

Я хоть и заебанный, но член в дубину превращается моментально. Вот уже вроде вдоль и поперёк её знаю, и всё равно каждый раз в ахуе. Только что как кошка домашняя из подмышки у меня мурлыкала, и херакс! — голая с подносом рассекает.

Подходит ко мне вплотную, чтобы товар лицом дать заценить, потом разворачивается на сто восемьдесят, так что взгляд прямо в булки её мясистые упирается, и медленно так наклоняется, с понтом поднос на журнальный стол поставить.

У меня аж с конца течь начинает. Там, бля, всё на обозрении. И очко розовое, и щёлка её блестящая от течки.

— Это так ты просишь, чтобы я тебя выеб? — я за ляжки её хватаю и на себя дёргаю.

Она валится мне на грудь и ноги раскидывает, как будто только этого и ждала. Я шиплю сквозь зубы, потому что её жопа тут же начинает восьмёрки выписывать на стояке. Вот же жучка голодная. Как будто и не ебал её с утра.

— Ты чего такая с цепи сорвавшаяся-то? — я в ухо ей хриплю и клитор её нащупываю. Она стонет в голос и голову на плечо мне запрокидывает так, что волосы в рот лезут. — Стопудово весь день ждала, чтобы на члене у меня попрыгать.

Я ещё даже руку засунуть в неё не успел, а смазка уже вовсю хлюпает. И складки все мокрые и набухшие, как будто реально год её не драл. Сопит, ёрзает как заведённая и сама об руку трётся.

— Сучка нетерпеливая… — я пальцы в неё пропихиваю и чую, как у самого очко от натуги поджимается.

Вроде и кайфово её до трясучки доводить, но яйца пиздец как выкручивает. Там у неё горячее всё, скользкое и тугое. Хочется нахуй всю прелюдию послать, на член её насадить и драть как в жесткой порнухе, чтобы орала в голос и щёлка дымилась.

Она тут же выгибается в мостик и давай сиськи наминать.

— Ещё скажи…

Отдельный кайф, что напротив дверь зеркальная и там все её ёрзанье, как на ладони видно. И ракушка раскрытая, и лицо перекошенное, и соски торчащие.

— Вперёд смотри… — хриплю и пальцами её хлюпающую щёлку спецом поглубже дырявлю. — Какая ты шлюха течная… И похуй, куда насаживаться… Что на член, что на руку… Так у тебя между ног зудит.

Она глаза открыла и в отражение давай пялиться. Видать, тоже вставило её, потому что смазка прямо литься из неё начинает. Зрелище реально пиздецовое: и вареник её развороченный, и сиськи дёргающиеся, и то, что я в одежде сижу, а она на мне голышом.

— Всё, давай сверху садись, — по жопе её хлопаю и брюки дёргаю вниз вместе с трусами. Башка у члена аж фиолетовая стала от натуги. Ещё минут пять такой свистопляски — и до гангрены недалеко.

Её два раза просить не надо. Ногу через меня перекидывает, сверху как присоска приклеивается.

— Сучка моя… — я булки её со всей дури сдавливаю и вверх поднимаю, чтобы член в неё пропихнуть.

У неё внутри настоящая печка с тисками, что я сам чуть не скулю. А она уж подавно. Сиськами ко мне прижалась и в рот с мычанием впивается. Язык у неё пиздец заводной. Такие пируэты выписывает, что у меня яйца ещё сильнее тяжелеют.

— Давай, скачи…

Она в губу мне зубами вцепилась и подмахивать начинает. По стволу вниз-вверх и очком на яйца мне приземляется. Шлепки на всю гостиную стоят, как и запах ебли.

И вроде она меня только с утра как тряпку измочалила, а в паху один хер жмёт, как будто месяц сперму копил. Она ещё в последнее время как-то изнутри подсасывать меня придрочилась. Как будто в дырке у неё вакуумный насос врубили. Кайф просто невъебенный. Вроде трахаешься, а тут же тебе в два горла сосут.

— Да, жми вот так… — сиплю и за сосок её прикусываю. — Хочу твою дырочку изнутри спермой залить…

Она стонет сквозь зубы, губу закусила и брови нахмурила. Я-то её повадки знаю: если визжать перестала и в одном темпе скачет, значит, стрельнет вот-вот.

— Нихера, — я её задницу силком к яйцам пригвождаю. — Попозже кончишь.

Ей, чую, не понравилось. Задергалась как ненормальная, а потом как вывернется у меня из рук. Её ляжки у меня перед глазами оказываются, а следом её мокрый вареник мне с размаху в лицо впечатывается.

Говорю же, блядь, вечно с ней не угадаешь.

За волосы меня хватает, стонет по-блядски и давай мне об рот по-хозяйски тереться клитором.

У меня в ушах шуметь начинает. Я язык в неё пихаю и член нащупываю. Пара минут дрочки в такой позе — и всё проверено. Раньше не замечал за собой такого, но с ней прямо вкатывает мне иногда нижним побыть.

А она ещё мало того, что сама себя моим ртом трахает, так ещё и булки руками раздвигает, чтобы и в дырку попало, и в очко. Я, ясен хер, не филоню: каждую её складку зализываю со смаком, потом клитор всасываю и языком надрачиваю, чтобы дернуться не могла и до визгов кайфанула. Рожа вся мокрая — уже и не разберёшь, где её смазка, а где слюна, дышу через раз, но всё равно охуенно.

— Костя...Костя!! — то за волосы, то за уши меня тянет, пока в припадке по подбородку катается туда-сюда.

Завтра, походу, опять ебальник малиновый будет, и Эрик заебёт со своими советами лосьон для бритья сменить.

38

Я бутылку минералки за раз высасываю и облегчённо валюсь на кровать.

— Ты озверин, что ли, принимаешь? — руку Эмме под шею пропихиваю и к себе тяну. — А ещё говорят, что это мужикам только ебля нужна.

Она хихикает и ко мне жмётся.

— Вы, бедненькие, вообще не выдерживаете конкуренции. Стоит только женщине вас хоть в чём-нибудь переплюнуть, сразу переживать начинаете.

— Да с хуя я переживаю-то? Было бы хуже, если бы ты не давала. Или вон как овца Эриковская, вечно причины сочиняла: то башка болит, то жопа.

— Арина так говорит? А как же

— Ну так-то, чтобы троих сделать, надо всего три раза потрахаться.

— Ну не-ет, не всегда-а, — тянет. — Надо же ещё те самые дни подгадать.

— Ну, может, она спецом и подгадывала, — хмыкаю. — А то старшей, считай, уже похер до неё, младшей тоже. А хули ей делать-то остаётся? Надо третьего родить, чтобы дальше вола ебать и бабки клянчить.

Она голову резко задрала и в глаза мне с претензией зыркает.

— Думаешь, с грудным ребёнком так просто? Не спать ночью, купать, качать, кормить? А чем он старше становится — тем больше ответственности.

— Ты чего наехала-то на меня? — за шкирку её треплю. — Считал бы я, что дети — это дохуя просто, целый бы зоопарк завёл. Но пиздюки же орут без конца и вечно внимания требуют. А если ещё такой шкет, как я, попадётся — то это вообще вешалка. С кислым ебальником будет ходить с утра до вечера, за столом выёбываться и собак блохастых домой таскать. Весь дом ссаньём провоняет, ковры выкидывать, химчистку делать. Собак на улицу выпрешь, пиздюк сразу в рев… — я кривлюсь. — Не, в пизду.

— У тебя точно травма. Уверена, что ты был классным ребёнком. А то, что собак домой приносил, ещё раз говорит о твоём большом сердце.

— Ты мамане этой моей скажи. Пиздец, она сирену включила, когда Арбуз её сумку сожрал. Орала, что у всех дети как дети, а у неё хуйня на палке.

— Видимо, она сильно из-за сумки расстроилась, — она, видать, успокоилась, потому что опять ко мне щекой прижалась и ржёт тихонько. — Собаку звали Арбуз? Серьёзно?

— Я так назвал, потому что башка у него была здоровенная и круглая. Арбуз наполовину ротвейлер был, наполовину хуй пойми от кого. И, кстати, овца Эриковская стопудово рожает как из пулемёта потому, что больше нихуя делать не умеет. Если вдруг перестанет, то рано или поздно придётся мозгами шевелить и повода не будет Эрика в стойку ставить.

— Я, кстати, Эрику сказала, чтобы в случае чего, в выходные приезжал с Ариэль.

Я морщусь.

— Вот нахуя, а? Я хотел нормально посидеть.

— Так и сидите, пожалуйста. Я сама Ариэль развлеку.

— Так и тянет тебя в няньки заделаться, — ворчу и волосы её с рожи смахиваю. — Детдомовских прикормышей же мало.

— Ты так говоришь, как будто любить детей стыдно.

— Да с хуя стыдно-то? Просто думал, мы вместе время проведём, а ты с куклами играть собралась.

— Костя… — она опять голову подняла и глаза зло сощурила. — А если я вдруг забеременею и рожу, ты так же будешь психовать, что я с нашим ребёнком время провожу, а тебе вина выпить не с кем?

Вот когда у неё тон такой злоебучий — значит, стопудово посраться хочет. И хуй тему свернёшь: она если завелась, то один хер додолбит.

— Вот это ты к чему сейчас сказала? К тому, что детей хочешь?

— Если не сейчас, то, возможно, когда-нибудь захочу, — взглядом меня буравит. — И что мы тогда будем делать?

Тут уже я сам психую и от неё отодвигаюсь. Раз пять уже обсуждали и всё решили вроде. Нахера опять-то?

— Ты сама говорила, что тебе похер, будут у нас дети или нет. И что своих детдомовских хватает.

— А я разве не имею право передумать? Думаю, это естественно — захотеть детей от того, кого любишь и с кем долгое время живёшь.

У меня аж очко сжимается от такого разговора. Я осенью на три недели в круиз на Канары думал ебануть. Какие ещё нахер, дети?

— Ты же сейчас на таблетках?

— Да, на таблетках, — цедит.

— Ну и нахуя мы вообще это обсуждаем, раз пока никакой проблемы нет?

Я обороты сбавить хотел, а она ещё больше оскаливается. Отодвинулась на метр и подушкой сиськи прикрыла. Когда собачимся, я, видать, недостоин на них смотреть.

— То есть, если я вдруг забеременею, это станет проблемой?

Ну тут уже я зверею. Реально, как будто в одном гоповском дворе со мной росла. Есть сигареты, нет сигарет — если решила доебаться, значит, доебется.

— Ты чего, блядь, вцепилась в меня? Я тебе с самого начала сказал, что дети для меня — нежелательный геморрой. Когда я выебанный домой прихожу, я хочу отдыхать, а не вытирать сопли. Я же, бля, знаю, как всё будет. Сначала ребёнка выклянчишь, потом начнёшь требовать, чтобы напополам с тобой возился. А если не буду — залупаться начнёшь, и похуй, что я с работы и изначально детей не хотел. В итоге секса хуй, сна нормального — хуй, и отношений тоже. Поэтому я тебе прямым текстом говорю: мне дети сейчас нахер не упёрлись. Имею же право? Батей-гондоном я быть не хочу — на своего насмотрелся, а пиздатым — стопудово не смогу. И что, блядь, всё? В топку меня за это?

Она насупилась и в диван уставилась.

— Нет, не в топку, — медленно так выдаёт. — Не хотеть детей ты действительно имеешь право.

— И раз уж двоих касается, такие вещи надо заранее обсуждать, так ведь? А не так перед фактом ставить. Так что если таблетки пить раздумаешь — меня первым делом предупреди.

Тут уж самому в мыслях себя тормозить приходится, потому что слишком разогнался. Хер знает почему, но у меня прямо пукан горит от таких разговоров.

— А если вдруг осечка произойдёт и я без твоего ведома забеременею? — глаза на меня поднимает. — Что тогда делать будем?

— Если случится, тогда и будем обсуждать, — буркаю. — Способов вопрос решить дохера.

— Понятно.

— Вот с чего ты начала, а? Всё нормально же было. Ты же не беременная?

— Нет, не беременная, к счастью, — она отрезает и с дивана встаёт. — Пойду прогуляюсь.

— С голой жопой пойдёшь, чтобы соседа до трясучки довести? — ржу примирительно.

Она плед с подлокотника стаскивает, вокруг себя наматывает и молча к выходу топает. Нихера шутку не поддержала.

Я на подушку отваливаюсь и глаза прикрываю. Детей ей захотелось. Ещё ни одного и в проекте нет, а мы уже как суки грызёмся.

39

Просыпаюсь как обычно от стояка. На бок перекатываюсь, чтобы её за жопу приобнять, а хер там — пусто.

Глаза открываю и тут же морщусь от воспоминаний. Бля-я. Это ж мы вчера с ней на тему пиздюков разосрались.

Думал, как кругов по посёлку намотает, то успокоится, а она ещё злее пришла. Телек смотреть отказалась и упиздовала спать в гостевую. За всё время, что вместе живём, всего один раз такое было.

Я в ответ

Душ принимаю и на кухню топаю. Она там уже сидит и кофе наяривает. Меня как увидела, головой чуток качнула и отвернулась. То ли, блядь, поздоровалась, то ли на хуй послала.

— Тебе в город надо? — спрашиваю.

— Нет, — буркает.

Заебись ответы. Так, сука, разораться охота, но это ж сразу повод ей меня поучать: не повышай голос, не нарушай границы… Обожает себя правой чувствовать.

А вот хер там. То, что я себе по-другому пиздатую жизнь представляю, не делает меня пидарасом. Раз так хочет детей — можно лет через пять обсудить. Может, к этому времени трахаться надоест и на что-то новое захочется переключиться.

Кофе выпиваю и голодным пиздую на работу. Обычно она на завтрак что-то да сварганит, но тут, видать, показать решила, что если я батей становиться не хочу, то и её жратвы недостоин.

В офис захожу злой, как сука. По пути в кафе заскочил, в котором жратва обычно была более-менее, так они такое дерьмо лежалое вынесли, что я их админа с психу на хуй послал. Вот вечно так: как с ней посрешься, сразу весь день по пизде.

— Ты, вижу, не в духе, — Эрик на меня из-за ноута зыркает.

— И как ты, блядь, догадался?

— Телефон на стол швыряешь.

— Да с Эммой посрались… — я плюхаюсь в кресло и тычу в селектор. — Ань, кофе притарабань. И эти… печенюшки свои захвати. Жрать, пиздец, охота.

— Ну как поругались, так и помиритесь, — Эрик выдаёт с видом философа, чем бесит меня моментально.

Только жизнь у него захорошеет, так сразу рассудительный становится — не ебаться. Пожил чуток без своей крокодилицы и теперь на дзене ходит. Вчера спрашиваю его: «Газовики челябинские не звонили? Вроде посотрудничать же хотели». А этот: если нам суждено сотрудничать — значит, никуда не денутся.

Я, блядь, охуел. То есть я в своё время мог говно крысиное не разгребать, а тупо желание загадать, чтобы завод внезапно стал пиздатым, и на жопе ровно сидеть?

Ну я ему сразу высказал, конечно. Что если он вместо того, чтобы ебашить как раньше, маткой начнёт дышать — пусть лучше сразу уёбывает.

Эрик, оказывается, лекции долбоеба какого-то стал слушать, который про устройство мира затирает, и сразу дохуя преисполнился.

Вот так понаблюдаешь за ним и подумаешь, что лучше бы у овцы своей под жопой оставался. Эта хоть вечно находила ему, чем заняться, и на всякую хуйню времени не оставалось.

— А ты теперь гуру отношений стал, как из дома съебал?

— Не то чтобы гуру, но видеть жизнь совсем по-другому стал, — выдаёт на пафосе. — Мы все притягиваем то, что заслуживаем. Поэтому я больше никому не позволю себя эксплуатировать.

— Ты если сейчас в отпуск попросишься — сразу на хуй пойдёшь, — предупреждаю.

— Нет, я не о работе, а про Арину и свою старшую. Представляешь, как только я принял решение урезать им расходы, они сразу общаться по-другому начали. Арина перестала голос повышать, а Мариэлла вчера меня папочкой назвала. Вот ты считаешь, что лекции, про которые я тебе рассказывал, ерунда, но у меня после них действительно жизнь начала меняться.

— А то, что я тебе уже три года толдычу, чтобы ты мужика включил и своим в жопы перестал дуть, это похуй, да? А как тебе цыган из интернета то же самое залечил, у тебя сразу попёрло.

— Ну нет, он немного другое говорит, — бубнит.

— Да, блядь, все они одно и то же говорят, просто заумными словами. Если ты сам себя в хуй не ставишь, то никто и не будет. Я тебе это ещё в пятнадцать мог сказать.

— Ну, может быть. Арина меня домой, кстати, на ужин пригласила сегодня. Спрашиваю, что купить, а она: ничего не нужно, я всё сама приготовлю. Изменения, как говорится, налицо.

Смотрю на него и ржать охота. Бля-я, ну долбоеб. Одна его папочкой назвала, вторая ужин приготовила. Этот сейчас крылья от собственной невъебенности расправит и через месяц они на него опять всем скопом вскарабкаются и бабки начнут сосать.

— Ебать, тебе попёрло, — хмыкаю. — Ну давай, удачно вам пожрать. Веревку и мыло далеко не убирай только.

— Нет, ты что, я не собираюсь домой возвращаться, — сразу давай отнекиваться. — Арине, может быть, и хочется, чтобы всё было по-прежнему, но я для себя уже всё решил. Поживу полгода на даче, пока квартиру не куплю, со временем на развод подадим. Обсудили и поняли, что сейчас не стоит. Во-первых, роды впереди, во-вторых, не хотим девочек травмировать.

Хочу на сотку забиться, что скрутят его обратно, но влом становится. Жизнь один хер покажет, кто здесь главный долбоеб.

Из офиса выезжаю спецом попозже и качу в СПА, чтобы только к девяти вернуться. А хули, пусть знает, что не одна умеет залупаться. Может, хоть соскучится чуток.

После бассейна мне прямо заебись становится. Уже не первый раз замечаю, что выхожу оттуда спокойный, как удав. Мне массажист местный сказал, что у них вода с морской солью и это она, с понтом, весь негатив убирает. Хер знает, пиздит или нет.

В ворота заезжаю и вижу, что в доме света нет. По инерции сразу очково становится, потому что было уже такое однажды. Приехал, а она съебала и двадцать пять лепех с собой прихватила.

Но сейчас, конечно, вряд ли. Может, дрыхнет просто — время-то уже половина десятого.

Но в дом захожу, и ноги сходу немеют. Потому что розовых тапок, в которых она обычно по участку рассекает, нет. И кроссовок тоже. Вообще вся её обувь пропала.

Я в дом влетаю и свет врубаю. Мотор долбит, как ненормальный.

Тишина, как в гробу и везде порядок.

— Эмма!!! — ору.

Да блядь, не может же она из-за одной срачки всё кинуть и съебать? Сама же сказала, что любит.

В спальню залетаю и через неё — в гардеробную. Самого коноебит, аж до стука зубов. Ну не может же, не может.

Выключателем щёлкаю и чурбаном застываю. Все её шмотки пропали. Эта сучара во второй раз меня кинула не за хуй.

40

Я молча глушу вискарь и пялюсь на разъебанный кухонный ящик. Надо завтра мебельщика вызвонить,

Сучара драная. Надо было всё-таки не вестись на её сиськи с жопой и ещё после первого кидка посадить.

Как только чуток в себя пришёл, первым делом бухгалтерше набрал, чтобы счета проверила. Она, конечно, хер бы что-то спиздить смогла, но первая мысль была именно про это.

Вторая — то, что всё-таки снюхались с Асланом и она вместе с ним съебала.

Но это тоже мимо оказалось. Этот с первого гудка трубу поднял, в хлам запыханный. Я, блядь, в таком состоянии был, что сходу его разъебать хотел, но по звукам понял, что он опять в спортзале колупается, и тормознулся. Аслан сказал, что Эмма ему с утра набрала, отменила встречу и работы в кафе стопанула. По голосу он сам чуток в ахуе, поэтому вряд ли пиздит.

— Да и пошла ты на хуй, — цежу и вискарь из горла хлебаю. — Сиди там, куда съебала. С собаками за тобой гоняться больше не буду.

А то больно до хера возомнила о себе, овца. Как будто телок вокруг мало. Вот сейчас в тачку прыгни и в любой рестик заскочи — халявных минетчиц полный салон набьётся. И не больно шняга какая-то, а интерьером ещё получше. И ни одна права качать не будет, а уж если ювелирку в зубы сунуть — так пинками от себя не выпрешь.

А этой, блядь, всё не то. Вроде соплюха детдомовская, а выёбывается, как мисс Мира. Пусть попробует второго такого лоха себе найти: который её сутками ебать будет, любые хотелки закрывать и со всеми закидонами мириться.

Всё, нахер. Если на коленях в течение пары дней приползёт — может, и приму её обратно. А так, пусть нахер идёт, манипуляторша хуева.

Просыпаюсь оттого, что башка трещит и жопе холодно. Кое-как глаза продираю и нихера не пойму, где нахожусь. Не в спальне и даже не в доме. Солнце в лицо хуячит и звук газонокосилки слышно.

На бок переворачиваюсь и вижу бассик. С-с-сука… Я, по ходу, на террасе отрубился.

Сажусь еле-еле, на автомате себе на руки смотрю и между ног. Трусов нет и кисть пиздец как распухла. Какого хера я вообще сюда голышом попёрся?

Рядом пустая бутылка от вискаря валяется и пачка промокшая. Что-то вспоминается вроде: как ночью пытался в бассейне на спине плавать и курить одновременно.

Долбоеб, что тут сказать. Из-за сбежавшей овцы так нажраться. Только тушу чуток нарастил и курс капельниц прошёл.

Кое-как себя с шезлонга соскребаю и топаю в дом. Башка трещит так, что зубы ломит. Я же с ней вообще бухать перестал — только по выходным винище.

Вот хули ей не хватало, а? Я как псина из офиса сразу домой приезжал, кино-домино-разговоры. Никаких разговоров о тройниках, никаких тусовок и бухла до уссачки… Но ей же пиздюков подавай. Или может, это просто повод был, чтобы слиться.

Душ ледяной принимаю, чтобы отрезветь и все мысли о ней выгнать нахер. Много чести, сучаре. Недельку, наверняка, поколбасит, а потом плюну и забуду. Рвану на Маврикий дней на десять, там телку себе сниму, чтобы процесс веселее пошёл. Второй раз по телке так убиваться точно не буду.

В офис приезжаю хоть и с похмелья, но бодряком. Аньке говорю, чтобы кофе и таблетки от башки притащила, и часа на два на мобильнике повисаю. Пизды даю без разбора: и начальнику цеха, и менеджерам, и бухгалтерии, и даже Кувшинову за то, что счёт до сих пор не выставил. А то я в последнее время размяк и все сразу в край охуели.

— Видимо, ещё не помирились, — Эрик комментирует.

— Ты лучше за собой следи, Нострадамус ебанный, — отрезаю. — Контейнер со жратвой, который на кухню отнёс, стопудово Арина дала.

— А что в этом такого? Мы вчера, между прочим, очень хорошо посидели. Она много приготовила и с собой еды положила, чтобы не пропадала. Это не значит, что мы возобновляем отношения.

— Да ты, блядь, очнёшься, только когда четвертого ей заделаешь. А так мне похуй. Ебитесь, как хотите.

Этот глазами растерянно заморгал.

— У тебя точно всё нормально?

— Да, заебись, — и в ноут пялюсь. — А ты вместо того, чтобы пиздеть, лучше газовикам ещё раз набери. У них на севере как раз обед закончился.

Так на суете день проходит, и только к вечеру меня плющить начинает. Нога как у припадочного дёргается, и руки к мобильнику тянутся. От этой сучары, ясен хер, ни звонка, ни СМС-ки.

— А ты чего, работать остаёшься? — Эрик в дверях топчется. — Время-то уже.

— Да, ещё посижу.

То, что Эмма съебала, ему рассказывать не тянет. Слишком дохуя довольным ходит, да и лохом, которого опять киданули, выглядеть неохота. И так хуево. Как представлю, что домой надо ехать, а там пусто, прямо выть охота.

Как только Эрик съёбывает, я в стеллаж залезаю. Там у нас целый музей капитал-шоу «Поле чудес» с подгонами от поставщиков. Сувениры коллекционные, сигары, бухло.

Пузырь самого пиздатого вискаря выдёргиваю и в кресло обратно плюхаюсь. А хули, вид из окна пиздатый, а домой можно и на таксишке добраться. Главное, не перебрать и утром на станке без трусов не очнуться.

— Ань, ты на месте ещё? — в селектор тычу.

— Да, Константин Викторович.

— Шоколадку пригони. И лёд, если есть.

Минут через десять она в дверь скребётся и с подносом заходит. Там плитка тоблерона распакованная и ведро со льдом.

— Нихуя, у тебя закрома, — хмыкаю и остатки вискаря в себя вытряхиваю. — Я про лёд так-то на шару сказал.

Она даже если и охуела, что бухаю на рабочем месте, всё равно вида не подаёт.

С подноса всё выгребла и на меня вопросительно смотрит.

— Вам что-то ещё нужно?

Я себе новую порцию вискаря плещу и в кресло киваю.

— Бухать будешь?

Она подумала чуток и выдаёт:

— А что-нибудь полегче найдётся?

Я ухмыляюсь и на стеллаж киваю.

— Иди выбирай. Там вроде даже пивас есть.

41

— Будем здоровы, — я салютую Аньке стаканом, залпом проглатываю вискарь и чтобы в карася раньше времени не превратиться, зажёвываю шоколадкой.

Фу, блядь. Всё-таки вискарь он и в Африке вискарь. Какой бы пиздатый ни был, вкус один хер говно.

— Мы что-то отмечаем? — Анька на меня поверх бокала глазами стреляет.

— Мою свободную жизнь.

Она бровью дёргает и не спеша вино хлебает.

— Проблемы в отношениях?

— С хера это проблемы? — хмыкаю. — Когда свободный и бабок хоть

— Не всем нужна свобода. И деньги не гарантия счастливой жизни.

— Да-да… — ухмыляюсь. — Не в деньгах счастье и бла-бла-бла. Сама-то в это веришь?

— Мы все разные. Для кого-то действительно большие деньги не имеют значения. Но лично я себя без них не вижу, потому что не мыслю счастья без определённого уровня комфорта.

— Бабки — это охуенные возможности. И на них дохера чего можно купить. Заебала зима — можно в вечное лето в любой момент съебать. Не с кем бухнуть — можно выдернуть секретаршу, — ржу и на сиськи ей автоматом зыркаю.

— Я здесь сижу по собственной инициативе, — Анька на спокойном выдаёт и бокал ко мне подталкивает, чтобы подлил. — Не хотела бы — сказала бы, что мне надо ехать, и никто бы меня не остановил.

— А если бы психанул и уволил?

— Если за несколько месяцев моей добросовестной работы отказ от совместной попойки станет поводом для увольнения, значит, вы меня совсем не цените. В этом случае нет и поводов для расстройства.

— Ты, блядь, тоже умная жучка… — ворчу, пока винище ей плещу. — Хер тебя подопрёшь. Но это и заебись. С тупыми вообще нехер иметь дело.

Анька лыбится, довольная до уссачки.

— Спасибо за комплимент.

Я бухой уже и чую — несёт меня душу излить. Мне вот с Эриком в последнее время на разговоры не тянет, потому что ебанный сектант, а с Анькой прямо портал открылся.

— Я, прикинь, всю жизнь думал, что тёлки реально тупее мужиков. Хер знает почему. Может, из-за мамани… Она вечно такую хуйню несёт, как будто в башке всего две извилины… — я хлопаю ещё одну порцию вискаря и кривлюсь. — Мерзкий, сука… А потом меня Дианка нагнула, следом она… Эмма реально меня во все щели поимела. Мне её, блядь, и убить хотелось, и такое восхищение перло. Я до неё понятия не имел, что тёлки настолько чёткие и продуманные бывают. Думал, что ни у одной мозгов не хватит такое провернуть. А ещё ты в офис припёрлась… На вид тупая эскортница, а башка получше, чем у Эрика соображает.

— Если женщина красивая — значит глупая? — Анька с ухмылкой переспрашивает.

— Да хуй его знает. Тебе не в обиду. Так батя всю жизнь говорил, и мне запомнилось. Да я и сам кучу шкур смазливых повидал, которые за бабки сморщенный член сосать готовы.

— То же самое можно и про мужчин сказать. Что все они сволочи и женщины для них только инструмент удовлетворения потребностей: бытовых и сексуальных. Но я знаю, что далеко не все такие.

— А чего тогда мужика себе не заведёшь, раз не все? — подъёбываю.

— Потому что не хочу обязательств. Мне нравится моя жизнь: захочу — буду сидеть дома перед телевизором, захочу — буду пить вино с шефом. И никто мне слова не скажет.

— И чего, родить вообще неохота?

— Пока нет.

— Вот и я не понимаю, нахера ей пиздюки сдались, — цежу, чуя, как опять заводиться начинаю. — Когда съезжались, обсуждали, и ей похуй было. Я же ей, блядь, хотел мир показать… Хули она в своём детдоме видела-то? Да и вообще… Как ты говоришь, домой хочется приходить и перед телеком спокойно валяться и чтобы никакой тугосеря под ухом не орал.

— Я так понимаю, это и есть причина конфликта, — Анька щурится.

— Да нет у нас, блядь, конфликта! — рявкаю. — Это она тупо съебала в очередной раз втихушку. Ну закусились чуток, и хули такого? Всё, мне такая беготня нахуй не упёрлась.

— Знаете, когда речь заходит о детях, женщины становятся очень чувствительными. У меня, например, сестра ушла от мужа, когда он стал подозревать, что ребёнок не его. И всё только потому, что он брюнет, а сын блондин — в маму пошёл. Месяц он ей на мозги капал, командировку припомнил, в которую она без него ездила. Лида в итоге не выдержала и сделала тест ДНК. Тест, конечно, показал, что Матвейка его сын, но сестра после такого на развод подала. Очень сильно её подозрения унизили и разочаровалась она, при том пять лет они жили душа в душу.

— Да а хули я такого сказал-то? Я ж с самого начала не скрывал, что батей становиться не хочу.

Анька бокалом прикрылась и плечами жмёт.

— Может, вашу девушку на тот момент всё устраивало. Или она просто надеялась, что со временем ваше мнение относительно детей изменится. Я, например, не отрицаю, что лет через пять сама вполне могу захотеть стать мамой, хотя сейчас меня такие мысли даже не посещают.

— И чего, я сразу хуевым для неё стал, раз у нас мнения разошлись?

— Возможно, она просто поняла, что рядом с вами не получит желаемого, и решила, что вам не по пути.

— То есть, ей пиздюки, которых ещё в проекте нет, дороже, чем я? — чеканю. — Нихуя себе любовь.

Анька смотрит на меня, как на долбоеба и вздыхает.

— Вот по этой причине я и не хочу в отношения. Потому что большинство мужчин ищут не женщину, а маму, для которой он будет пупком земли. И искренне не понимают, почему для женщины могут быть дороже её собственные желания и интересы.

Так она бесит меня в этот момент, что охота её пинками из кабинета выгнать. Училка, блядь, не хуже Эммы.

— Ты, короче, нихуя поддерживать не умеешь. Хер тебе, а не премия.

Анька ржёт. Вместо того чтобы пиздеть, могли бы трахаться, кстати. Руки у меня теперь развязаны в этом плане, в офисе никого и диван есть под боком.

Ещё полчаса так сидим. Я половину пузыря высасываю, пока Анька за свою жизнь мне лечит. Семья у неё, оказывается, многодетная, а она, как самая старшая, мелких воспитывала, пока мать на заводе ебашила. Видать, нанянькалась под завязку, поэтому своих не хочет.

— Ну чего, поехали? — я на выход киваю. — Времени-то дохуя. Водилу я на сегодня уже отпустил, поэтому на таксишке придётся.

Анька рядом с Каширой живёт, поэтому грузимся в одну тачку. Она, по ходу, тоже прибухела, потому что первым делом музло просит прибавить.

— Тебе, по ходу, продолжение надо, — ржу, глядя, как она подпевает и жопой на сиденье ёрзает.

— Да, я бы ещё вина выпила и на танцы сейчас рванула, — поддакивает.

— Танцы нахуй, а винище могу устроить… Эй, братан, — водилу по плечу стучу. — Давай в винотеку по пути заскочим.

Через два квартала тормозимся возле какой-то алкашки, и я оттуда два пузыря рислинга вытаскиваю. Один себе, другой Аньке. Музыка орёт, мы из горла винище хлебаем и ржём

— Вон мои окна, — Анька окно опускает и пальцем в высотку тычет. — Четырнадцатый этаж. Видовая квартира, за которую мне ещё двадцать лет ипотеку платить. И прикинь, вообще не жалко! Главное, что её ни с кем делить не надо!

— А чего, поближе ничего не смогла взять? Охуеешь каждый день отсюда в офис таскаться.

— Ну ты же каждый день таскаешься, — ржёт и потом резко серьёзной становится. — Хочешь, кстати, подняться?

У меня член уже сутки ватный от шока, но тут на автомате твердеет.

— А чего мы делать у тебя будем? — переспрашиваю и в глаза ей пялюсь, оценить, правильно ли вкурил намёк.

— Если ты действительно свободен, то можем делать всё, что захотим, — улыбается. — И чтобы ты лишнего не думал: в отношениях я не нуждаюсь и спонсор мне не нужен. Просто хочу классно продолжить вечер.

Я вина из горла отхлёбываю и разглядываю её в потёмках. Сочная она, конечно, тёлка, плюсом весёлая и с башкой. А дома пустота и опять хуева туча мыслей об овце, которой я вообще нихуя больше не должен.

— Если поднимусь, то стопудово потрахаемся, — сиплю. — Я эту хуйню уже не раз проходил, и на утро пиздец как ебанно было. Я хоть её и сукой конченой считаю, но всё равно… — я морщусь и снова винища глотаю. — Тебя ебать буду, а её представлять. Тебе вот нахер оно надо?

— Я тебя поняла, — Анька кивает и лыбится с намёком, что не обиделась. — Свободный ты только на словах. В любом случае, спасибо за вечер. Надеюсь, вы с девушкой помиритесь, и этот разговор никак не скажется на нашей совместной работе.

— Не ссы, — ухмыляюсь. — Всё, давай, дуй домой. И чтобы завтра в офисе, как штык.

Как только Анька из такси выплёвывается, водила музло вырубает и я в тишине качу дальше.

Дожил, блядь. Эмма меня во второй раз по-сучьи кинула, а я в отместку даже бабу выебать не могу.

42

Утром, как глаза разлепляю, начинаю ненавидеть эту суку ещё больше. Башка трещит так, будто на меня каску напялили размером с бульдожью черепушку и музло на громкость врубили.

Блядь, я ведь рядом с ней реально в скуфа превратился, о котором Дианка мечтала. С работы — домой, пиздёж, телек… Бухло только по выходным и то в меру. Ещё чуток — и баню бы на участке ебанул и ворота, чтобы футбол гонять.

С похмелья стояк такой, что хоть дрова им руби, но дрочить вообще неохота. Состояние прямо один в один, когда она с бабками моими съебала. И убить её охота, и хуево, что пиздец. Я реально не пойму, как в глаза можно за любовь затирать, а потом втихушку свалить.

Чего там Анька вчера мне лечила? Что бабы дуреют, когда детей касается? Не, я бы ещё понял, если бы о реальном ребёнке шла речь. А тут-то даже на горизонте никого не маячит. Залупилась она тупо потому, что мнениями не сошлись. У неё же как: есть её охуенное мнение и моё ебанное.

Я же, блядь, не пиздюк малолетний, чтобы мне вечно хуй к носу подводить и воспитывать. Разосрались — хер тебе, а не секс. Сильно разосрались — шмотки в зубы и по съёбам.

И вот пусть херово сейчас, как-нибудь перетерплю. Дел наберётся. Хоть работягам пизды давать, хоть на велике с Эриком рассекать и в СПА зависать. Бухать, как раньше, я точно пас. Сутки мозги поебал — и хватит. А то эта сучка начнёт потом всем рассказывать, что Костя-долбоёб не вывез и без неё спился.

А то, что к Аньке хватило мозгов не подняться — это, кстати, заебись. Меня ещё после расставания с Дианкой так мотало, потому что всякую дичь творил и наутро от себя воротило. Во второй раз в это говно вступать не буду.

Душ принимаю, в зеркало на себя смотрю и морщусь. Зенки краснющие, как будто, блядь, ревел всю ночь, и щёки запали. Полгода отжирался, чтобы тощей гончей не быть, и за сутки в бича какого-то превратился.

После кофе ещё херовее становится. Эмма вечно лечила, что с похмелья не надо кофеином себя травить, чтобы мотор и нервы сильнее не напрягать. Походу, не спиздела.

Но так как я на неё злой, херачу ещё две чашки. Советы пусть своему следующему мужику раздаёт. Найдёт себе лоха послушного, который будет по каждой её команде в стойку вставать.

За руль, чую, нельзя в таком состоянии, поэтому вызваниваю Илюху. Он через час прикатывает и доставляет мою тушу в офис. Про Эмму он тоже нихера не знает. Позавчера с ней разговаривал и она ему сказала, что за ней приезжать не надо.

До ресепшена кое-как доползаю и вижу Аньку. Вот, блядь, неудивительно, что бабы дольше живут. Они, походу, раз в сто мужиков крепче, просто вида не подают. Девять утра, меня с перепоя, как флажок на палке мотает, а эта бодряком за стойкой шуршит и выглядит, как будто только что из салона.

— Доброе утро, Константин Викторович! Вам кофе как обычно?

— Тащи, если хочешь, чтобы я блеванул, — ворчу и у кабинета торможусь. — Слышь, у тебя же обычно всё подряд есть. Может, аспирин надыбаешь?

— Конечно.

Через десять минут приваливает с подносом: там и аспирин в стакане шипучий, и ещё какие-то капсулы.

— Чего это?

— Это витамины, — поясняет. — Помогают быстрее снять абстинентный синдром.

— Ты тоже врачиха, что ли? — всю горсть в рот отправляю и шипучкой запиваю. Даже если мышьяка насыпала, хуже один хер не будет.

— Отец алкоголиком был. Его рецепты.

Про себя отмечаю, что Анька после вчерашнего вообще ровно держится. Не жмётся, глаз не отводит.

— Тоже у тебя житуха была, по ходу, не сахар. Дуй к себе, ладно? Один хочу посидеть. А то Эрик Батькович сейчас подвалит и начнёт зудеть.

Через полчаса Анькины таблетки действовать начинают, и полегче становится. Но, сука, как только башку отпускает, сразу куча мыслей про неё лезет. Что, где, блядь, и когда.

Ну даже если психанула и решила, что я ей нахуй не нужен, неужели так сложно было в глаза сказать? Сама же вечно топила за прояснения. Я бы хоть понял, может, что исправить можно. Пришли бы к какому-нибудь решению. Ультиматум бы в конце концов выкатила: если через пять лет с икрой не буду — ты, Костя, на хуй идёшь. Я бы скорее всего согласился.

Мобильник беру и ей набираю. Там автоответчик меня в десятый

Бля-я, я, по ходу, реально тряпка. Всего вторые сутки без неё, и уже конкретно поплохело. Про работу нихера не думается… Вообще ни о чём не думается, кроме неё.

К вечеру ещё хуже становится. Эрик съебал Ариэль в рисовалку отвозить, а меня так разматывает, что сидеть на месте становится невозможно. По кабинету миллион кругов намотал, и потом осеняет меня, что уёбан этот губастый, который меня опрокинул, стопудово в курсе, где Эмма шкерится.

Его номер у меня ещё из ФСБ-шного досье имеется. «Педик» он у меня записан.

У окна торможусь и ему набираю. Спрошу, где Эмма. Если начнёт буровить — на хуй пошлю.

С третьего гудка он аллокает.

— Здорово, — говорю. — Это Костя.

А этот как моё имя слышит, сразу вызов сбрасывает. Я ещё набираю, а на том конце автоответчик сразу врубается. Пидор, он и есть пидор.

И, блядь, после этого меня так накрывает, что хоть на пол ложись. Потому что нихуя никаких концов нет. ФСБ-шнику можно набрать, чтобы местоположение её пробил, но, бля-я… Платить ФСБ-шнику, чтобы найти телку, которой ты больше нахуй не нужен? В прошлом году хоть реальный обоснуй был — она меня на бабки киданула… А сейчас стремно так.

То, что она другану своему со мной говорить запретила, о чём говорит? О том, что не просто выёбывается, а концы зачищает, чтобы её больше не доставал.

А я, блядь, жить без неё не могу.

Хочу в кресло упасть, но тут мобильник начинает трезвонить. Аслан звонит.

Я аж в себя прихожу резко. Этот хер когда просто так позвонит? Только по делу.

— Привет, Костя. Не отвлекаю?

— Нет, вола ебу. Что хотел?

— Да решил узнать, как у вас с Эммой. Всё нормально, нашлась?

Вроде и не отвечать ему можно, но так хуево, что даже на выебоны сил нет. А этот вроде какая-никакая, а семья.

— Нет, не нашлась. Мы посрались накануне, она шмотки собрала и съебала.

— Что, так серьёзно?

— Тема была такая.

— И что, как искать будешь?

Я ржу зло.

— Думаешь, мне не похуй?

— А тебе похуй разве? Ты же её любишь.

Я в кресло плюхаюсь и глаза рукой прикрываю. Блядь, хуево так, что реально охота реветь. И этот Ромео горный еще нагнетает.

— Я её другану детдомовскому звонил, — сиплю. — Этот стопудово знает, где она, но спецом динамит. Я ему в последнюю встречу ебало намылил.

— Так давай я к нему подъеду, поговорю. Номер кинь.

— А тебя он, блядь, слушать будет. Он не здесь даже, а в Зажопинске живёт.

— Ну, если по телефону не получится, скатаюсь к нему в Зажопинск. От нас сколько километров примерно?

Я ржу, а у самого аж в глотке першит, что ему не похуй. Кто я ему, по сути? Хер с горы, который два месяца назад нарисовался. А этот уже куда-то катить намылился, чтобы мои дела порешать.

— Тебе делать, что ли, нехер? Туда часов восемь ехать.

— Ну и нормально. За сутки, значит, точно управлюсь.

Этот чует, что молчу, видать, и сверху добавляет:

— Ты мне объект подогнал, в дом к себе пригласил как брата. Я только рад помочь буду. А зачем тогда ещё нужна семья?

43

И полчаса не проходит, как Аслан перезванивает и сходу начинает отчитываться.

— Трубку он взял, мы поговорили. Где сейчас Эмма, он точно знает, но адрес называть отказался. Поэтому надо с ним ещё раз с глазу на глаз по-человечески перетереть. Так-то он парнишка вменяемый.

— Этот пидор — кидала со статьёй. Так что ты булки не расслабляй.

— Всякое в жизни бывает, — этот выдаёт по-философски. — Меня самого по малолетке в обезьянник закрывали.

— За то, что людей на бабки кидал? — подъёбываю.

— Нет, за драки. Я подростком совсем неуравновешенным был. Чуть что не по нраву — сразу кулаками лез махать.

— Ну это, блядь, точно родственное у нас. Я с психу до сих пор могу ебальник расколотить.

Аслан давай ржать.

— Да, Эдик мне рассказал, что ты ему зубы сколол.

— Хера вы попиздели… Он уже и поныть тебе успел?

— Это он объяснял, почему вы не ладите.

У меня аж челюсть скрипеть начинает оттого, что этот гондон ещё и меня виноватым выставить пытается. Зубы я ему сколол. Если бы не Эмма, мог бы второй срок на зоне мотать.

— А как он меня на двадцать пять лепех киданул, не рассказал?

— Про это нет. Короче, всё сложно у вас, я понял, — Аслан тон на деловой меняет. — Ты со мной поедешь или мне одному топнуть?

— Тебе реально не в лом в другой город ради разговора с этим козлом таскаться? — переспрашиваю и опять охуеваю его простоте. И ведь хер пойми, будет результат или нет, а он всё равно готов подорваться.

— Я же не ради разговора, а чтобы вам с девушкой помочь отношения наладить.

— Да ясен хер поеду, — буркаю. — Только водила мой два выходных себе взял, поэтому на порше поехать придётся.

— Не-не. Я сам за рулём. Вообще не могу на пассажирском ездить.

— Да ты же, блядь, ездишь как отморозок, — ворчу. — В прошлый раз весь посёлок распугал.

— Аккуратно поедем.

Мне аж ржать над собой охота. Вот скажи мне раньше, что я буду ради телки по чужим городам гонять вместе с этим горным орлом, ни в жизнь бы не поверил.

— Ладно. Во сколько выезжаем?

— Через полчаса у тебя могу быть.

— Нихера ты быстрый. Давай часа через два. Я хоть пожру и переоденусь.

В десять вечера стартуем. Ещё из посёлка выкатиться не успеваем, а я уже завыть готов.

Отвык я на всяком пацанском говне кататься. Тачка у Аслана мало того что брюхом по асфальту шкрябает, так в ней ещё и ковши спортивные стоят, в которых сидишь как на деревянной скамейке. Плюсом резина низкопрофильная все кочки собирает. И ещё этот аккуратист форсажа пересмотрел и во все повороты на скорости заходит.

— Тебе в бизнесе по-любому развиваться надо, — ворчу, — потому что таксовать тебя ни хера не возьмут. Мы ещё километр не проехали, а я уже готов проблеваться.

— У тебя, может, вестибулярка слабая? — этот на меня косится.

— Да с хера это слабая? С тобой только космонавты ровно сидеть смогут.

— Девушка со мной ездит и вообще не жалуется.

— Она, походу, в тачках нормальных никогда не сидела, — хмыкаю.

— Ездила и ещё как, — Аслан бурчит и в окно насупленно пялится. — У неё «Бентли».

Тут я вспоминаю, что Эмма когда-то про его

Хочу ему на месте мозги промыть, но стопарюсь. Этот слушать ничего не будет и тупо оскорбится. Упрямый, потому что как сука, и за девку свою стопудово впишется.

Вместо этого отворачиваюсь и в окно смотрю. Прямо, блядь, дежавю. Опять я ради неё в чьей-то тачке в ночи бултыхаюсь. Если всё-таки встретимся и она опять начнёт выёбываться, сам ей скажу, что всё. Мне такая нервотрёпка тоже нахуй не упёрлась. Я же, блядь, не пиздюк уже, чтобы каждый раз по дороге домой в угадайку играть: съебалась или не съебалась?

Открываю глаза оттого, что светло и башка в стойку долбится. Поворачиваюсь и вижу Аслана. С каменным лицом за баранку держится, из подлокотника пустая банка из-под энергетика торчит.

— Бля, я отрубился, походу… — я потягиваюсь и морщусь. Из-за этих ебанных кресел туша болит, как будто всю ночь палками пиздили. — Давай за руль пересяду?

— Нет, нормально, — отмахивается. — Ещё час до места показывает. Я бы поел где-нибудь.

Заезжаем с ним в какую-то тошниловку и за рубль заказываем половину меню. Аслан всё своё спылесосил, а я только яичницу запихнуть в себя смог и кофе. Как отпечаток пальца на стакане увидел, так сразу перекосило меня. Блядь, что за общепит такой, где посудомойки нет?

Этот ещё свои бабки пытался в счёт запихать, пока я не гаркнул. Заебал своей душевностью, ей-богу.

— Вон его дом, — Аслан из-за руля высовывается и на девятиэтажку кивает. — Если навигатор не врёт.

Я как представлю, что этот хуй там спокойно на диване отсыхает, пока я в тачке всю ночь трясся, завожусь с полпинка.

— Бля, давай-ка я лучше сам с ним поговорю. С глазу на глаз-то трубку не кинешь.

— Не надо. У тебя же личное к нему. В челюсть ему опять засадишь и поедем мы ни с чем обратно. Надо по-человечески с ним поговорить.

Меня хоть и корежит всего, но башкой понимаю, что прав он. Я если этого педика увижу, точно не сдержусь и пизда всей операции.

— Ладно, звони ему давай. Если он вообще трубку возьмёт.

— Возьмёт, — Аслан мобильник достаёт и к уху прикладывает. — Алло, Эдуард, это Аслан. Вчера созванивались. Я под окнами у тебя. Выйдешь минут на пять?

44

Хуй знает, сколько я кругов по дворам намотал, пока эти двое пиздели. В тачке спецом сидеть не остался, чтобы ненароком не выпрыгнуть и этого педика ногами не забить. Хотя если выяснится, что порожняком скатались, я по-любому так и сделаю. Хоть душу отведу.

— Ну, че он сказал? — к Аслану подхожу и сигарету изо рта выдёргиваю.

Этот не в понятках пялится на то, как я её в пачку убираю.

— Ты незажжённую, что ли, курил?

— Ну. Втягиваться в эту хуйню заново неохота, а нервы надо как-то успокоить. Так че? Продинамил он тебя?

— Нет, почему. Я ему объяснил ситуацию доходчиво, сказал, что вам поговорить надо. Он похорохорился немного, но адрес Эммы по итогу дал.

У меня аж в груди дёргает от таких слов, рука на автомате опять ныряет в пачку.

— И где она? — сиплю.

— Здесь недалеко. Минут пять на машине ехать.

Я таращусь на него в ахуе. Бля-я-я… Вот я ослоеб. На изжоге даже в башку не пришло, что она могла обратно в ту хату вернуться, где я её нашёл. Думал, может, в отель она заселилась или хибару сняла какую-нибудь под боком. А она вон чего… Тупо к себе в Зажопинск умотала.

Как только к той высотке подкатываем, меня коноебить начинает точь-в-точь, как в прошлый раз. И размотать её охота за то, что как шавка уличная кинула, и умолять домой вернуться.

Вспоминается, как я Эрику лечил, что мне с ней скучно станет, и аж ржать тянет. Так скучно, что второй раз за год то с брательником, то с ФСБ за ней гоняюсь. Домой заходишь и каждый раз сюрприз там: то ли варенья по лицу размажет, то ли шмотки соберёт. Всю душу мне вымотала, сучара.

— Вот этот дом показывает… — Аслан в навигатор утыкается. — Стой… или соседний…

— Да, этот, — буркаю я и за ручку берусь. — Квартира тридцать третья же?

Этот глазами лупает удивлённо.

— Так ты, получается, знаешь это место?

Я киваю просто. Объяснять долго и стремно. В том, что он своего брательника старшего за долбоеба держать будет, нихуя хорошего нет.

— Подожди минут пять, лады? Если не выйду — прогуляйся, что ли. Смотреть тут нехер, но всё лучше, чем в тачке чалиться.

Дверь захлопываю и к подъезду топаю. Блядь, прямо досконально помню тот день, когда к ней поднимался. Как пешкодралом по лестнице топал и как в мыслях её костерил. Прямо дежавю сейчас… Думал, второго такого выкрутаса ни в жизнь ей не прощу, а хер там. Тащусь, как лабрадор на привязи.

У нужной двери останавливаюсь и звоню. Мотор барабанит так, как будто сейчас инфаркт ебанёт. Если это не любовь, то хер знает, что это такое. Хотя, может, старость конечно — всё-таки пятый этаж.

Замок секунд через пять проворачивается и Эмма появляется. Педик, походу, предупредил по поводу меня, потому что в глазах у неё ноль удивления. Вздохнула, как будто я таскаться к ней заебал, руки на груди скрестила и в сторону отошла.

— Ты, блядь, с каждым разом всё гостеприимнее, — хмыкаю и внутрь захожу.

Она молчит и зверем на меня пялится. Я от такого сразу психовать начинаю. Я за три пизды к ней притащился, ещё и Аслана напряг, а она выставляет всё так, как будто я здесь главный мудила.

— Слышь, а по-человечески нельзя было со мной? Обязательно как с тупорылым скотом? Шмотьё собрала молча и съебала — это нормально по-твоему? Как будто у меня ни чувств нет, ни мозгов.

Она глазами сверкнула и вздыхает глубоко так, что кошак у неё на футболке аж в тигра раздувается. То ли психует, то ли наоборот разреветься хочет. Хотя, зная её — стопудово первое.

— И чего ты молчишь? — рявкаю, потому что напрягает это молчание.

Шаг к ней делаю, но она тут же назад пятится. Как серпом по яйцам,

— После нашей последней ссоры я не знаю, что тебе сказать, — чеканит.

— И че это значит? — переспрашиваю.

— То и значит.

— Ну поцапались мы — и хули?! Ты вроде говорила, что если кусаемся, то хер горячку пороть. А сама что? Как пиздюшня последняя себя повела…

— Потому что видеть тебя не могу, — перебивает и смотрит в глаза с ненавистью.

В меня как будто с разгона КамАЗ въебался. Аж дышать нечем. То есть, все разговоры за любовь хуйнёй на постном масле были? Полгода мне мозги поебала, чтобы потом как дырявый тапок на помойку сбагрить?

— Ты поэтому съебала, получается? — хриплю. — Потому что не любила никогда?

— Нет, я съебала, потому что это ты меня не любишь и никогда не любил.

Я таращусь в её застывшее лицо и понять не могу — стебётся она или серьёзно говорит.

— Ты, блядь, издеваешься, что ли?! Если бы я тебя не любил, думаешь, просто так забыл, как ты на меня на двадцать пять лепех швырнула? Да я посадить тебя мог! А нахера я, по-твоему, по второй раз сюда потащился?!

Она челюсть сжимает, как будто люто психанула, потом перед собой ладони трясущиеся выставляет и несколько секунд на них глазеет как полоумная. Мне уж сыкливо в этот момент становится. Реально как будто кукухой тронулась.

— Я тебя просила всегда быть за меня, — цедит по слогам и на меня глаза поднимает. — Просила? А ты, как только речь зашла о возможных детях, что мне сказал? Что способов вопрос решить дохера. Это цитата.

— И что?

— И что? — она щурится с ненавистью. — Думаешь, я дура и не понимаю, о каких способах шла речь?! Ты прямым текстом сказал, что если я забеременею в ближайшее время, ты пошлёшь меня на аборт!

Я к стене прислоняюсь и глаза закатываю. Как она обожает к словам цепляться и одно и то же по сто раз мусолить.

— Бля, ты из-за этого проблему раздула? Из-за ребёнка, которого нет?

— Я не кусок мяса, который можно выпотрошить просто потому, что тебе так удобно! — взвизгивает так, что у меня тут же уши закладывает. — Ребёнок — это не кусок мяса!!! Как ты можешь быть за меня и предлагать такое? Как у тебя вообще язык повернулся??!!

Я в ахуе смотрю, как грудь ходуном ходит и слёзы по лицу катятся. Я её ревущей и не помню, когда видел… Плачущей — да, но вот такой, в истерике — ни разу.

— Ты чего взбесилась-то? — хриплю и к ней шагаю, чтобы обнять. Похуй уже, из-за чего закусились. Охота её успокоить. — За тебя я… Всегда за тебя…

Хватаю её за плечи и сжимаю, чтобы к себе прижать, но она брыкаться начинает как кенгуру взбесившаяся. Рычит по-звериному, пинается, руки выдирает.

— Отпусти, сказала!! Ненавижу!!!

— Да хватит уже, блядь! — рычу и глохну на секунду. Она мне оплеуху зарядила.

Я в ахуе руки разжимаю и она в ту же секунду в сторону отпрыгивает. Блядь, на вид чистая ведьма. Волосы растрёпаны, лицо краснющее, глаза бешеные и зареванные.

— Если бы ты был за меня, тебя бы хоть немного заботило, что я чувствую! Я знала, что ты не хочешь детей… Но подумать не могла, что нежелание их иметь превосходит всё, что ты ко мне испытываешь. Неужели ты всерьёз думал, я стану с тобой жить после того, как ты отправишь меня убивать нашего ребёнка?

— Да, ёб твою мать!!! — ору, окончательно отлетая с психу. — Никакого ребёнка ведь ещё и в помине нет!!!

Она вдруг резко обмякла вся, к стене попятилась и себя руками обхватила. Несколько секунд полы поразглядывала, а потом тихо так выдаёт:

— Ребёнок есть, и ему уже восемь недель. Попробуешь заикнуться об аборте — клянусь, ты пожалеешь. Всё. Теперь можешь идти.

45

Охота как в киношке ухо почесать или за руку себя пожамкать, чтобы убедиться, что не послышалось и не приснилось. Столько мыслей в башке за одну секунду проносится: что быть такого не может и что пиздит она зачем-то, а если не пиздит, то, по ходу, спецом залетела.

— Ты нахер такое говоришь? — сиплю. — Я же не долбоеб. Помню, что ты таблетки пила.

— Очевидно, что долбоеб, если задаёшь такие вопросы, — цедит.

Я взглядом опускаюсь ниже и на живот ей пялюсь. Она в шароварах каких-то, но на таком сроке стопудово и не видно нихера. И вот тут до меня доходит весь масштаб пиздеца. Что она не разводит нихуя, а реально залетела.

— То есть, ты беременная? По ходу, не зря со мной на зону каталась. Батиных советов наслушалась и вперёд.

Она полы рассматривать перестаёт и голову резко задирает. Только что обмякшая стояла, а тут снова стойку приняла: лицо перекошенное, глаза злющие. Как будто с прыжка готова мне в рожу вцепиться.

— И ты ещё спрашиваешь, почему я веду себя вот так? — шипит. — Как с тупорылым скотом? Да потому что ты такой и есть!! Настолько боишься взять ответственность, что готов обвинять всех вокруг! Виноваты я, твой отец, а сам ты вообще не при делах!!!

— А кого мне ещё обвинять-то? — рявкаю. — Сама говорила, что предохраняешься, а потом херакс — и беременная!

Она снова пальцы на руках растопыривает, дышит громко, чтобы, видать, успокоиться, и потом опять в меня глазами впивается.

— Вот поэтому я и ушла. Чтобы больше не слышать про аборт и не выслушивать твоих отвратительных обвинений! Твой отец, напомню, советовал дырявить презервативы, но никаких презервативов и не было! Ведь это была моя ответственность — вовремя принимать таблетки, тогда как тебе нужно было просто получать удовольствие! Очень удобно, Костя!!! Трахаемся мы вдвоём, а отвечаю, в случае чего, только я!!!

У меня башка так взрывается и от новости херовой, и от того, как она орёт, что хочется уши заткнуть.

— Бля-я-я… — я виски тру и по стенке на пол оседаю. — Я уже нихуя не понимаю, что ты хочешь сказать… Ещё раз повтори: ты реально беременная?

Она смотрит на меня брезгливо, как на таракана.

— Да, беременна. Узнала четыре дня назад, когда грудь ныть стала. Думала, что это из-за таблеток, и пошла к врачу. Ещё что-то хочешь спросить напоследок? Может быть, уточнить, кто счастливый отец? Или что я собираюсь делать с беременностью? Давай, не стесняйся. Дно ты всё равно уже пробил.

— Нет, не имеешь, — отрезает. — Это моё тело и ребёнок внутри тоже мой. Надругаться над собой я тебе не позволю. Попробуешь заставить меня прервать беременность — пожалеешь.

Сука, как она бесит, когда выёбывается. Как будто я херня на палочке, а не мужик. Сначала съебала, теперь ещё угрожает.

— И чего ты, блядь, мне сделаешь?

— Если надо будет — убью, — чеканит мне прямо в глаза. И такой у неё, сука, тон при этом, как будто реально угандошить меня может. Пиздец, блядь. Кирпич у неё, что ли, на месте сердца?

— Это, типа, у тебя любовь ко мне такая? — хриплю.

— А у тебя — любовь?! Ты меня порезать готов, лишь бы ничего в твоей жизни не поменялось, а нашего ребёнка убить и выкинуть на помойку!!!

— Блядь, вот чего ты всё переворачиваешь, а… Как будто я Чикатило.

— Для меня ты гораздо хуже, — она сипло выдаёт и спиной ко мне поворачивается, как будто видеть больше не может. — Лучше бы ты не приезжал, правда. Я ведь поэтому и сбежала: чтобы всего этого не слышать. Ни твоих обвинений в том, что я забеременела специально, ни предложений избавиться от ребёнка, ни рассуждений о твоём праве голоса. Не хотелось разочаровываться в тебе, чтобы сохранить хорошие воспоминания.

— А сейчас чего, всё, разочаровалась?

Она поворачивается и кривится то ли жалобно, то ли брезгливо.

— Полностью. Потому что ты не за меня, а против. Я ведь тоже не планировала становиться матерью в ближайшее время, но беру эту ответственность. Ты же думаешь только о себе и своих страхах. Такой мужчина не нужен ни мне, ни моему ребёнку.

— Ты меня так нахуй посылаешь?

— Именно это я и делаю. — Она срывается с места и входную дверь распахивает настежь. — Вставай и уходи!

Реально, всё один в один, как в прошлый раз. Пока она зверем смотрит и костерит, а у меня, блядь, мир напополам раскалывается. Нихуя вообще не понимаю, кроме того, что я ей нахер больше не сдался и видеть не хочет.

В горле першит и трясёт всего. Хочется на коленях к ней ползти, в ноги вцепиться и умолять, чтобы не прогоняла. Я в своей жизни, блядь, даже завод так проебать не боялся, как её сейчас.

Ноги как прострелили. Я кое-как с пола поднимаюсь и к ней подхожу.

— Кис, хватит, а… — взгляд её пытаюсь поймать.

Она в сторону резко отворачивается. Губы трясутся, слёзы катятся.

— Я серьёзно, Костя… — шепчет. — Уйди. Видеть тебя не могу.

46

Из подъезда выхожу, как обосранный, и на лавку падаю. Мысли в башке путаются и херово так, как будто конец света наступил.

Пачку нащупываю, сигарету в рот засовываю и матерюсь. Зажигалку я, зожник ебанный, спецом не покупал. А в таком состоянии порожняком фильтр сосать не вариант.

— Эй, отец! — алкашу, который мимо тащится, машу. — Спички есть у тебя?

Этот тормознулся, прикуривает мне и на опохмел стрельнуть не забывает. Я ему косарь сую и опять на лавку плюхаюсь.

От первой же затяжки башка дуреет и блевать тянет. Пиздец, блядь, преисполнился. Уже и в запой уйти не могу, ни покурить нормально.

Лучшей версией себя ради неё стал и один хер рылом не вышел. Ответственность, видите ли, недостаточно беру за пиздюка, о котором только что узнал.

Какая, нахер, ответственность, когда меня от одной мысли об отцовстве коноебить начинает? Она как про беременность выдала, я услышал только то, что моей спокойной жизни пришла пизда. Пухнуть будет подряд девять месяцев, скандалить и мозги мне ебать, как овца Эриковская. До родов секса хуй дождешься. А после родов тем более, потому что опарыш мелкий у неё будет вечно на сиське висеть. Начнётся принеси-подай, поиграй, подгузник поменяй, ночью встань, потому что сама заебалась.

Как тут про аборт не думать, когда жизнь лет на восемнадцать меняется в самую хуевую сторону.

А ещё и на хер послала, чем окончательно размазала. Мол, либо с пузом бери, либо никак. Тупо выбора не оставила, хотя в курсе, что не могу без неё.

Я хер его знает вообще, можно ли залететь на таблетках этих? Говорит, что не спецом, а как теперь проверишь.

Я затягиваюсь до вальтов и снова номер её набираю. Вдруг трубку возьмёт. Самого тошнит, руки трясутся… Вот до чего довела.

Гудки идут, как ни странно. Разблокировала меня, походу.

— Алло.

— Скажи, вот нахер ты всё испортила, а? — сиплю. — Всё же хорошо у нас было.

Она помолчала пару секунд, а потом не своим голосом чеканит:

— Да пошёл ты на хер, Костя.

И сбрасывает.

Я мобильник в сторону отшвыриваю и башку руками сжимаю. Сука, реально кидает она меня. Вот этот зародыш у неё в животе, которого она в глаза ещё не видела, меня дороже.

Вот даже сомнений нет, что съебусь, а она продолжит дальше нормально жить. А я подыхать без неё буду, хотя завод и куча бабок у меня, а у неё только халупа эта и сперматозоид восьминедельный.

Окурок в сторону швыряю и снова ей набираю. А вот хуй там. Номера не существует. В блок кинула меня. Даже слов хер найду, как её назвать.

— Алло, Аслан. Далеко ты? Подгоняй, а. Да, поговорили, блядь. За всю монтану.

Через три минуты он на своей консервной банке подкатывает к подъезду. От грохота аж кошаки во все стороны разбегаются.

Я с лавки себя отскребаю и ковыляю к тачке. В ковш копчиком впечатываюсь и глаза закрываю. Сука… И что, на этом всё? Обратно катить и дальше без неё ковыряться? Реально не понимаю, что делать теперь…

— Не помирились?

— А сам, блядь, не видишь? — хриплю.

— Ты хам ужасный, в курсе? Был бы другой на твоём месте, из машины пинками бы выпер.

Я морщусь и ебало тру. Этот ещё выёбываться начинает. Хотя понять можно: он ночь не спал, пока меня сюда вёз. Как лучше хотел.

— Извини, — буркаю. — Я заебанный просто. Не хочет она мириться. Сказала, что видеть меня больше не может.

— А что ты сделал-то такое?

— Я сделал?! — я с психу глаза открываю и ему в лобешник пялюсь. — Это она беременная вообще-то.

Этот сначала глазами заморгал в ахуе и потом давай улыбаться.

— Ничего себе. Ну тогда поздравляю.

— С чем, блядь? — рычу. — Я ей с самого начала говорил, что детей мне не надо.

— А зачем тогда с ней живёшь?

У этого ебальник моментально каменным становится, как будто я ему обиду кровную нанёс.

— Больше кайфуешь, похоже, чем любишь.

— Ты, что ли, будешь меня учить?

— Учить не буду. Но если бы с самого начала расклад знал, с тобой не поехал бы. Я думал, что тебе любимую девушку вернуть помогаю, а не мозги ей пудрить.

Да ебанный в рот! Одни воспитатели кругом и каждый носом в дерьмо ткнуть хочет. Одна училка отвалилась, так теперь пиздюк двадцатисемилетний жизни меня учит.

— Да, блядь, я люблю её, ясно?! — ору. — Просто детей не хочу! Она таблетки пить должна была, а в итоге с икрой!

— Тебе вроде тридцать шесть лет, а рассуждаешь, как школьник, — этот кривится брезгливо. — Если бы моя девушка забеременела, я бы летал от счастья. Сразу же ей предложение сделал.

— А как определишь, от тебя она залетела или от мужа? — подъёбываю.

У этого глаза тут же кровью налились. Через консоль свешивается и за рубашку меня хватает так, что я чуть языком не давлюсь.

— Ещё хоть слово про неё скажешь, обратно на скорой поедешь.

Я, вместо того, чтобы в гычу ему дать, ржу, как конь. Нервы сдали, по ходу. Реально, осталось только ноги переломать, чтобы эту ссаную поездку закончить с фанфарами.

— Придурок, — цедит Аслан и меня отпихивает. — Зачем девушке отношения предлагаешь, если не берёшь за неё ответственность? Рассуждаешь о том, что ты детей не хочешь, когда она уже беременна вашим ребёнком. Это разве по-мужски? Будь мужчиной, возьми ответственность.

— Да она залупилась и видеть меня не хочет.

— Если ты себя с ней вёл, как сейчас, ничего удивительного. То есть, ты сейчас уехать готов?

— Блядь, а я всю жизнь должен за ней бегать? Я и так во второй раз сюда за ней припёрся, а она меня на хер послала.

Этот насупился и уставился в лобовуху.

— Странный ты человек. Про любовь говоришь, а сам счёт ведёшь, сколько раз за ней ездил. Ты готов уехать и спокойно жить с мыслью, что она выйдет замуж за другого? Что твой сын или дочь будут другого мужчину называть папой? Меня спустя двадцать с лишним лет найти не поленился, а родного ребёнка бросишь?

Так он меня своими проповедями заебал, что я уши затыкаю, лишь бы больше его не слышать.

— Бля-я-я, да чего ты доебался до меня?! Я ещё ни о чём не успел подумать!

— Я и говорю, что ты странный. У любого мужчины главный его страх, что кто-то его семью заберёт. Правильно Эмма тебя послала. Зелёный ты ещё, хоть и волосы есть седые.

47

Три дня спустя

Эмма

— Ну как ты там? Как самочувствие?

— Да всё в порядке, — я откидываюсь на подголовник дивана и свободной рукой массирую голову. — В унитаз не тошнит, дикого аппетита тоже нет. Как будто и не беременная.

— А настроение как?

— Нормальное. Хорошее, вернее. Думаю, после обеда в кино сходить.

— На ужастик? — подначивает Эдик.

— На мелодраму.

— Папаша долбанутый больше не объявлялся?

От вспышки раздражения я резко выпрямляюсь и фокусируюсь взглядом на выключенном экране телевизора.

— Эдик. Я вроде просила тебя держать эмоции при себе.

— Да помню я, — ворчит он. — Просто бесит твой Костя своим отношением.

— А я здесь при чём? — холодно парирую я.

— Ладно, извини. Просто ты всегда так его защищала, а в итоге я оказался прав.

— Да, ты умный, а я дура. Медаль себе на грудь повесь.

Эдик шумно вздыхает.

— Эм, ну вот чего ты? Знаешь же, что я за тебя переживаю. Ты ведь больше не плачешь?

— Ещё чего, — отрезаю я, кулаком размазывая выкатившуюся слезу по скуле. — Я скоро мамой стану. Нет причин для расстройств.

— Ты же знаешь, что я тебе всегда помогать буду. Тем более что у меня сейчас родительского опыта навалом. Зря ты ему деньги вернула. Сейчас они бы тебе пригодились.

— Не переживай, на год декрета у меня сбережения есть. Дальше как-нибудь вырулю. Если сильно прижмёт — подам на алименты.

— Так он тебе и отсыпал алиментов. Оформит себя кассиром в «Пятёрочку» и будешь у него по десять рублей с боем отбивать.

— Брюзжишь как бабка дворовая. Никаким кассиром Костя устраиваться не будет. Если мне действительно понадобятся деньги — он их даст. То, что Костя не хочет детей, не делает его исчадием ада.

— Всегда его оправдываешь, — замечает Эдик с упрёком.

— Если бы я всегда его оправдывала, то не была бы здесь. Ладно, я пойду в кино собираться.

— Если хочешь — могу с тобой пойти.

Я усмехаюсь.

— Иди лучше с сыном нянчись.

— Я о тебе забочусь, вообще-то.

— Я тебя двадцать с лишним лет знаю. Тебе дома скучно сидеть и нужен повод откосить от отцовских обязанностей. Так что спасибо, но компания мне не нужна. Мы с Эльмой вдвоём прогуляемся.

— Кто это — Эльма? — недоумённо переспрашивает Эдик.

— Я так решила назвать дочку.

— А что, уже пол определили?

— Нет, — я машинально опускаю ладонь на живот и ловлю себя на том, что улыбаюсь. — Просто чувствую, что это девочка.

Договорив с Эдиком, я откладываю телефон и вытягиваюсь на диване в полный рост. Всё-таки один явный симптом беременности у меня имеется: это сонливость. Постоянно хочется прилечь, а после — закрыть глаза и отключиться, чего со мной не случалось с самого детства.

Может, и не идти в кино, а остаться дома. Настроения всё равно нет. Как не пытаюсь убедить себя в том, что всё происходит как должно, время от времени таким отчаянием накрывает...

Я тоже своего папу не знала и была уверена, что ребёнок не повторит мой путь. После детдома казалось особенно важным, чтобы в его жизни участвовали оба родителя.

Очевидно, что для такой цели нужно было выбирать не Костю, а кого-то другого. Просто мне по глупости казалось, что его чувств ко мне окажется достаточно, чтобы принять и полюбить ещё и ребёнка.

Но нет, его тараканы гораздо жирнее. Скотина. Ненавижу.

Я включаю музыкальный канал и подкладываю под голову подушку. Перед глазами снова встаёт ненавистная картина того, как он сидит на полу в моей прихожей и заявляет о праве решать, как поступить с нашим ребёнком.

Понятия не имею, как в одном человеке могут уживаться огромная щедрость, желание помогать другим и омерзительная жёсткость. Я и сама не видела себя матерью ближайшие три года, но как только стало известно о беременности, приняла её и даже

Это ведь не просто ребёнок от кого-то, это ребёнок от Кости. Даже сейчас я могу легко представить его лицо. Неважно, будет это девочка или мальчик — у него или у неё будут его зелёные глаза и мои губы. Мама в детстве говорила, что губы у меня красивые и должны обязательно перейти детям. Мне это запомнилось.

Я переворачиваюсь на бок и прикладываю ладонь к животу. Он ещё абсолютно плоский, но ощущается совсем не как раньше. Теперь даже на секунду нельзя забыть, что внутри развивается новая жизнь.

«Я тебя никому не дам в обиду, — обещаю шёпотом. — Дам тебе столько любви, сколько тебе требуется. Твоя жизнь будет в миллион раз лучше моей».

Снова текут слёзы. Вряд ли это гормоны. Просто, так хотелось, чтобы Костя смог хоть чуть-чуть порадоваться новости о беременности, вместо того чтобы обвинять меня в подставе и предлагать мерзкие решения «проблемы». Правильно говорят, что в каждой женщине живёт надежда на красивую сказку. Вот и я не оказалась исключением.

Жаль, что от принца у Кости только завод и здоровенный член, а остальное не дотянуло. Скотина. Ненавижу.

Я успеваю настроиться как следует поплакать, но в дверь вдруг раздаётся стук. Если ещё пару дней назад внутри екало от каждого шороха, то сегодня напрочь перестало. Во-первых, если Костя три дня не давал о себе знать, значит, точно уехал. А во-вторых, стук для него слишком деликатный способ заявить о себе. Обычно он жмёт звонок до упора, чтобы наверняка вызвать инфаркт у тех, кто находится внутри.

Я вытираю щёки и иду открывать. Не нужно быть ясновидящей, чтобы угадать, что за дверью обнаружится Эдик, который в очередной раз под предлогом помощи мне слился из дома. Обвиняет Костю в безответственности, а сам не многим лучше.

Я распахиваю дверь и ошарашенно застываю при виде посетителя.

— Привет, — хрипло произносит Костя и кивает на здоровенную корзину цветов, стоящую у него под ногами. — Я с пропуском.

Опять щиплет в носу: то ли от неожиданности, то ли от обиды. Если бы знала, что это он — хоть немного бы подготовилась. Не открыла бы или выбрала тон похолоднее. Придумала бы, как себя вести. А так он застал меня заплаканной и совершенно безоружной.

— Пропуск в эту квартиру — человеческое отношение, — с трудом выговариваю я, заставляя себя смотреть ему в глаза.

— Что, розы совсем не катят? — Костя усмехается, но как-то неловко и устало. — Ладно, пусти уж. Я чуть кишки не надорвал, пока эти ебучие сто кило сюда допёр.

48

— Тебе плевать на то, что будет с моей маткой, а я должна заботиться о твоих кишках? — переспрашиваю я, вкладывая в тон всю холодность, на которую в данный момент способна.

Костя запрокидывает голову и раздражённо вздыхает.

— Ладно, скажи, что мне сделать тогда? За дверью ещё пару часов у тебя посидеть, чтобы совсем уж себя обосранным почувствовать? После этого сможешь со мной поговорить?

Волнение от его внезапного появления окончательно стихает, замещаясь злостью. Он в очередной раз вломился ко мне в квартиру, чтобы обвинить меня в недостаточном гостеприимстве.

— Предполагалось, что корзина цветов заставит меня кинуться тебе на шею?

— Предполагалось, что ты хотя бы перестанешь смотреть на меня, как на последнюю суку.

— После тех обвинений в том, что это я испортила твою прекрасную жизнь?! — рявкаю я, окончательно выходя из себя. — Ты ничего не попутал?

— Эмма… — Костя с досадой трёт переносицу. — Я же не ругаться с тобой пришёл. Ты же видишь.

— Вот я и пытаюсь выяснить, для чего ты тут стоишь!

— Хочу поговорить.

То, что Костя не орёт, не психует и даже пытается наладить диалог, заставляет меня немного сбавить обороты. Уж слишком непривычный для него образ. Обычно, если я кричу — он делает то же самое, но в два раза громче.

— А если я не хочу с тобой разговаривать — уйдёшь?

Невесело усмехнувшись, он мотает головой.

— Не, нихера. Я три дня бигмаки жрал, потому что в этой сральне твоей ни одного рестика нормального не нашёл. Порожняком не могу уехать.

Да, при таком раскладе Костя и впрямь не уйдёт. На еду у него пунктик. Непонятно только, зачем он столько дней здесь торчал. На что надеялся? Что беременность сама собой рассосётся, и я попрошусь обратно, притворившись, что конфликта не было?

— Заходи, — я прижимаюсь к стене, чтобы он ненароком не задел меня, проходя в квартиру. — Предупреждаю сразу: не вздумай распускать руки.

Он заходит в прихожую, хочет снять обувь, но, заметив мой предупредительный взгляд, застывает возле шкафа-купе.

— Че, даже обниматься нельзя?

— Обнимаюсь я только с теми, кто мной дорожит. Ты не принадлежишь к их числу.

— Вот нахера ты меня прессуешь сходу? Я разве тебе что-то обидное сказал?

— Костя, хватит разводить меня, как дурочку безмозглую, — раздражённо чеканю я. — Наговорил ты достаточно ещё три дня назад, о чём сам в курсе, иначе бы не притащился сюда с цветами.

— А ты когда дверь открыла, походу кого-то другого ждала, да? Зареванная потому что была. А как меня увидела — сразу говномёт открыла.

— Да, у меня помимо тебя ещё вагон запасных мужиков есть. Вот его и ждала. Ты к сути перейдёшь или мне опять дверь открыть?

— Да сейчас… — Костя с шумным выдохом закладывает ладони в брюки и растерянно переминается с ноги на ногу. — Ссу просто начинать говорить… Поэтому всякая хуйня вперёд лезет.

Я обнимаю себя руками и плотнее вжимаюсь в стену. Когда я вижу такого Костю — потерянного и уязвимого, то сразу обмякаю. Как будто в нём два человека живут: один похабный придурок, которому хочется выцарапать глаза, а второй — мужчина, который влюбил меня в себя ранимостью и широтой души. Последнему мне сложно противостоять — не могу толком ни язвить, ни защищаться, ни тем более нападать.

— Говори, пожалуйста. Я ещё хотела выйти прогуляться.

Я тоже начинаю нервничать. Хочется как следует тряхнуть его и выкрикнуть, чтобы уже сказал как есть. Мне волноваться нельзя, а он как будто специально нагнетает.

— Я, короче, не могу без тебя… — хрипло выговаривает он, глядя себе под ноги. — Два раза уехать порывался — и хуй там. Как будто гвоздями к земле прибили. Ты там кричала, что не люблю тебя. Хуйня это. Люблю и очень.

В носу опять щиплет. Вот что я за дура такая? Стоит ему только про любовь заговорить, и я начинаю хуже соображать. Разве любовью можно оправдать безответственность? Мы

— Что толку в твоих признаниях, Костя? Если я тебе нужна только без обязательств? Когда со мной легко?

— Ты дослушай сначала, а? А то у меня аж, сука, пот по спине катится. Я, короче, думал дохера эти три дня. И так, и так крутил всякие варианты. Ни один, где тебя нет, не устраивает. А вчера за сигаретами вышел и по дороге на какого-то дрыща напоролся. Ему, блядь, лет двадцать максимум, одет стремно, идёт, коляску в однеху катит и довольный до усрачки. И вот я подумал, что если нищебан малолетний смог, так с хуя у меня не получится? У меня-то хоть бабки есть, чтобы няньку на крайняк нанять.

— Костя…

Поморщившись, он поднимает руку.

— Погоди ещё. Батя из меня, стопудово, будет стремный… Ну, блядь, не Эрик я, который ссытся от детских каракуль. Но я буду стараться. Если не для мелкой гашни, то для тебя.

— Костя, тебя трясёт всего… — сиплю я, глядя, как он сжимает и разжимает дрожащие ладони.

— Ну. Мне пиздец как сыкотно… — он нервно смеётся. — Что всё изменится. И что я полюбить его не смогу, и ты меня будешь ненавидеть. И ещё что хер на меня забьёшь, как только он родится.

Я быстро отворачиваюсь в сторону, чтобы стереть слёзы. Перед собой стыдно, что так быстро сдаюсь, но ничего не могу поделать. Мало кому удаётся трогать моё сердце, как Косте. Сейчас я не то что не могу злиться — не могу вспомнить даже ни одной гадости, что он наговорил.

— Вот что за глупости, Костя? Никто ни на кого не забьёт и не возненавидит. Я думаю, что из тебя получится достойный отец. Точно достойнее, чем мой или твой.

— Хер его знает… Но я, короче, точно никуда не сливаюсь.

Костя в два шага подходит ко мне, берёт за руку. Глаза шарят по моему лицу, словно ему требуется удостовериться, что я его не прогоняю.

— Поехали со мной домой, кис. Клинику самую пиздатую тебе найдём, чтобы беременность там наблюдали. Эрик прохаванный в этой теме. Что-нибудь подкинет.

— Почему ты с самого начала не мог так сказать? — я утыкаюсь ему в грудь и позволяю себе свободно плакать. Всё равно уже сдалась. — Почему мне нужно было столько унизительных предположений выслушать?

Хрипло засмеявшись, Костя обнимает меня обеими руками и шумно дышит в макушку.

— Потому что я тормоз и долбоёб.

49

Пять дней спустя

Я дымящийся мобильник от уха отлепляю и на стол швыряю. Четыре дня в офисе не появлялся, так все как с цепи сорвались. У каждого, блядь, ко мне вопросы имеются. Как будто я не Костя, а горячая линия сотового оператора.

— Слышь, ты чего сегодня вечером? — на Эрика смотрю. — К нам заехать не хочешь?

— Это приглашение?

— Нет, блядь, просто так спросить решил.

— Не знаю даже… — нахмурился и губами давай шамкать, как будто невъебенную задачу решает. — А что-то случилось?

— Тебе газон, что ли, опять надо косить? — хмыкаю. — Ты чего тугой такой? Есть там у Эммы к тебе пара вопросов.

Я ему то, что Эмма домой вернулась, рассказал, а про то, что беременная она, не стал. Хуй знает почему. Может потому, что начнёт верещать как баба и вопросы задавать. А я сам ещё пока в ахуе от новости и до конца переварить не могу. Думал, приедет к нам, там вина бахнем и расскажу, и заодно про врача и клинику у него спрошу. Этот батя со стажем, хули. Овца его наверняка на всё самое пиздатое разводила. Эмме тоже такое надо.

— Что-то срочное у нее? Если что — всегда может мне набрать.

— Короче, понял, — ворчу. — Не хочешь ты к нам тащиться.

— Да не то что не хочу, — мямлит. — Просто планы уже есть.

Мне в целом похуй на его планы, но больно уж рожа у него красная и глаза бегают. Грех не доебаться.

— А чего ты делать-то будешь?

Этот вскакивает сразу и давай бумажки на столе с места на место перекладывать.

— Да были кое-какие дела… Арина попросила дома с детьми помочь.

Бля-я-я. Вот я так и думал, что нагнёт она его, лоха. Как только она ужин семейный сварганила, всё уже ясно было.

— Ты, походу, обратно с чемоданом вазелина переехал, как я и говорил, — стебу.

— Это временное решение, пока Арина не родила. Как из роддома выйдет, я обратно на дачу вернусь.

— Да хуй ты уже куда вернёшься. Тем более, когда она третьего на руках притащит. Будешь теперь ещё пизже, чем раньше, гарцевать.

— Вообще не так, — зыркает на меня оскорблённо. — Ты же ничего о нас не знаешь. Арина очень изменилась после расставания, и я тоже. Теперь всё будет по-другому.

Я ржу в голос.

— Да ты уже ссышь ей хоть слово поперёк сказать. Мне в целом похуй — ебитесь как хотите, но если припрёт из окна выйти — за две недели предупреди, чтобы я замену тебе нашёл.

Каблук этот после обеда в водоканал съёбывает, и я следом за ним из офиса валю. По пути в посёлок в блатную булочную заезжаю и отовариваюсь всякими слойками и круассанами.

Мне самому до выпечки похуй, зато Эмма обожает с чаем точить. Четыре дня уже как домой вернулись, а меня романтика ещё не отпустила.

Вчера опять ей порывался цацку купить, а она стопанула: мол, если приятное хочешь сделать — привози лучше съедобное. Я так понял, из-за гормонов у неё варежка распахнулась и есть постоянно охота.

В ворота заезжаю и картину маслом застаю: она на шезлонге в купальнике валяется. Внешне вроде не поменялась пока, только сиськи в два раза больше стали. Из лифчика со всех сторон выпирают так, что член встаёт ещё до того, как припарковаться успеваю.

— Греешься? — говорю и кулёк с калориями рядом с ней плюхаю. — Это булки тебе.

Она заулыбалась и носом сразу в пакет тычется.

Я смотрю, как она в контейнерах копошится, и себе потихоньку охуеваю.

Это только снаружи она такая же, а внутри-то вообще другая теперь. Мамашка.

Вчера сказала мне, что утром просыпается и не помнит, что беременная. Я хуй знает, как у неё так выходит. Потому что я, блядь, ни на секунду забыть не могу. Теперь, когда трахаемся, только на полшишки присовываю, потому что ссу растормошить там что-нибудь.

Эрик помню, рассказывал, что врач его спецом заставлял Арину ебать на девятом месяце. Хер пойми, как у него вставал.

— М-м-м, датская слойка… — зубами в тесто вгрызается и глаза закатывает, как в оргазме. — Это просто рай какой-то.

— Тебе для кайфа вообще немного надо, по ходу, — ухмыляюсь. — Булку да шезлонг.

Она заулыбалась, сразу выпечку в сторону откладывает и на шее у меня виснет.

— Неправда. Ещё ты мне нужен.

— Ну хер его знает, — подъёбываю. — За весь день ни разу не набрала.

— Это потому, что я спала часа три после обеда, — вздыхает. — Как из кафе вернулась, чай выпила и отключилась.

— Да, ты топишь сейчас что пиздец. Я утром к тебе по-всякому пристроиться пытался — тебе вообще похуй было.

— Возможно, ты просто плохо старался, — ржёт. — Сонливость часто у беременных бывает. Врач говорила, что с первым триместром закончится.

— Потом что-нибудь другое начнётся, — ворчу. — Ты в дом пойдёшь или тут будешь валяться?

— Пошли, чай попьём.

Она встаёт и начинает задницу от крошек оттряхивать. Я хер знает, куда в этот момент смотреть: то ли на жопу, то ли на сиськи её скачущие. Реально, как будто ещё сочнее стала. Натуральная порно-моделька.

И так мне, блядь, тоскливо вдруг становится, что лавочка вот-вот прикроется. Трахаться теперь надо каждый день как в последний раз. Жалко, что впрок один хер не наебешься.

— Тебе купальник не жмёт? — спрашиваю.

— Жмёт немного, — глазами в меня стреляет. — Думаешь, надо снять?

— Это приглашение, что ли? — как Эрик переспрашиваю.

Она руку себе за спину заводит, лифчик скидывает и, виляя жопой, чешет к дому.

— Ты че творишь, — сиплю и стояк на автомате поправляю.

— Врач мне, кстати, сказала, что мне сейчас оральный секс полезен. Ты как, сильно устал? — через плечо бросает.

И судя по тому, что она на ходу плавки стаскивает, оральный секс — это не когда мне сосут, а когда ей вареник полируют.

50

— Ты постой здесь пока, я в регистратуре оформлюсь, — Эмма меня за руку теребит. — Там, кстати, кофейный аппарат есть. Можешь пока кофе выпить, чтобы не скучать.

— Чтобы нескучно дристать потом? — хмыкаю. — Там вода месяцами в системе тухнет. Ты давай тоже эту херню не пей.

— Слушаюсь, папочка, — зыркает на меня со стёбом. — Ладно, развлекайся тогда, как хочешь.

Она к кассе топает, а я вокруг оглядываюсь. Бля-я-ядь. Это точно самая пиздатая клиника? Как будто в крольчатник заглянул. Все скамейки пузатыми заняты, даже жопу кинуть негде.

Стоять по центру стремно, поэтому к дивану подхожу и с краю сажусь. Девка патлатая сразу косится на меня недовольно. Как будто, блядь, сидеть здесь разрешено только тем, кто с икрой.

Бля-я-я, неужели Эмму тоже так разнесёт? У этой жировые складки аж из тапок выпирают. Хуй пойми как вообще в них влезла. Когда Эриковская жена беременная ходила, он вечно перед ней на карачках стоял: то обуть её надо было, то разуть. И я, походу, месяцев через шесть тоже коленями полы начну протирать.

— Так, я оформилась, — Эмма довольная с листами подходит. — УЗИ в третьем кабинете. Пойдём?

Вот смотрю на неё и понимаю, что она вообще не парится, что из неё скоро клоп орущий вылезет. Эрик же на родах был, сказал, что там вообще пиздец творится. На его глазах не только башка ребёнка вылезла, но и геморрой. Короче, лучше всю жизнь бриться, чем рожать.

Подходим к нужному кабинету. Там тоже толпа. Эмме место сидячее достаётся, а мне стоячее.

— Бля, это че за клиника такая, — рявкаю с психу. — Здесь по полисам, что ли, обследуются?

Весь крольчатник сразу на меня возмущённо уставился.

— И по полисам тоже, — Эмма за руку меня дёргает и глаза таращит. — Здесь врач-узист хороший, поэтому мы сюда приехали.

— А она в платной не принимает, что ли? Обязательно надо все круги ада пройти, чтобы она пару фоток сделала?

— И сколько же кругов ада ты прошёл? Десять метров от машины и три минуты в регистратуре?

— И ещё час здесь будем сидеть.

Я к стене прижимаюсь и башку запрокидываю. Я бы, блядь, лучше сто раз переплатил, лишь бы не ждать и толпы не видеть. А ей самой по кайфу, что ли, как в советском продуктовом толкаться? В пиздатой платной клинике уж точно студента за аппарат не посадят.

— Костя, может, тебе тогда домой поехать?

Съебался бы из этой клоаки с удовольствием, но не настолько я долбоеб, чтобы сознаться. Даже с закрытыми глазами чую, что проверка это и она тут же залупится.

— Нет уж, — говорю. — Сначала фотокарточки дождусь.

Она заулыбалась сразу и давай за палец меня теребить. А хули, я уже тоже валенок тёртый. Просек, что если у неё про беременность спрашивать, она сразу обмякает и мурлычет как кошка.

Полчаса так сидим. Вернее, это она сидит, а я стенку подпираю, потому что как только место освобождается, сразу новая пузатая подваливает. И попробуй ей место не уступи. Ора будет больше, чем в трамвае.

— Тихонова! — рявкает тётка в белом халате.

Я глаза закатываю.

— Аллилуйя, блядь.

— Ты со мной не пойдёшь? — Эмма поднялась и на меня вопросительно глазеет.

— Смотреть, как тебя другая тётка страпонить будет? Не-а. Я же не куколд.

— Костя… — шипит с укором. — Ладно, побудь тут. Я скоро выйду.

Я жду, пока она в кабинет зайдёт, из этого закутка тут же сваливаю. В толпе пузатых прямо не по себе мне.

Пару кругов по вестибюлю наматываю и от нехер делать иду к этому ебучему аппарату, покупать кофе. Потому что реально уже с ума схожу в этом крольчатнике. Хуй знает, кто там про проблемы с демографией говорит. Местные по ощущению только и делают, что ебутся.

Блядь! Я глоток этого пойла делаю и сплёвываю обратно. В аппарате не только вода годами тухнет, но и зёрна, походу, тоже. Я такого хуевого кофе даже в аэропорту Шри-Ланки не пил.

Стакан в урну вышвыриваю, оборачиваюсь и застываю в ахуе. В двери Карина заходит. Та самая админша из спашки, которую я в прошлом году ебал. Тоже с пузом.

У меня аж спина потеет и только потом доходит, что батя не я, при любом раскладе. Карина же не кобыла, чтобы год беременной ходить.

Меня как видит, краснеет, а потом лыбиться начинает. Я про неё и не вспоминал всё время, а сейчас понимаю, что в СПА её давно уже не видел.

— Привет, Костя! Как дела?

— Да у меня-то заебись… — я на живот ей смотрю. — Сама как?

— Вот, на

— Тоже мамашкой станешь. Поздравлять или не надо?

Она заулыбалась шире, довольная.

— Конечно, поздравлять.

— Поздравляю.

— А ты здесь какими судьбами?

Блядь, вот что за вопрос дебильный. Хуле я, по её мнению, в клинике «Мама и малыш» забыл. Даже если сперму пришёл сдавать — о таком как будто не спрашивают.

— А сама как думаешь?

— С женой пришёл, наверное.

— С девушкой, — поправляю.

— А это, наверное, она идёт? — Карина поверх моего плеча глазеет.

Я оборачиваюсь и при виде Эммы тихо матерюсь. Блядь, ну что за непруха. Надо же, чтобы они опять нос к носу столкнулись.

Ладно хоть Карине ума хватает съебаться ещё до того, как она подходит.

— Ну как? — у меня от нервяка даже голос тоньше становится. — Покажешь фотокарточку?

— Это была та девушка, с которой ты в Монро приходил? — Эмма глаза щурит как на допросе.

— Случайно встретил. Она, если что, с пузом и замужем.

— Рада за неё. — И мне в руки чёрно-белую фотку пихает. — Вот смотри. Это наш ребёнок. Вот ножки, ручки, а это голова. Мне кажется, что нос твой.

Я хер знает, как она определила форму носа, потому что я ноги от рук толком отличить не могу. Всё размытое какое-то, с полосами. Не такая уж, походу, и пиздатая узистка оказалась. Даже я с мобилы лучше щёлкаю.

— Нос лучше пусть твой будет, — говорю, потому что не знаю, что ещё сказать. Думал, может, фотку увижу и отцовские чувства проснутся, но пока нихера. Наверное, снимок говно, потому что.

51

— Ну как это ты ничего не видишь? Вот же… — Эмма водит пальцем по фотке. — Вот ножки, вот головка…

Я мычу «ага» и дальше хлебаю кофе. Я-то думал, что уж кто-кто, а Эмма в отбитую крольчиху не превратится. А вот сейчас смотрю на неё и думаю: а вот хуй его знает. Судя по тому, что узишную фотокарточку в рамку рядом с кроватью поставила, в песочнице она каждой яжемамаше фору даст.

А мне самому уже похуй стало, что через полгода в доме орущий пиздюк появится. Кипятком конечно не ссу, но свыкся как будто. Ну а хули теперь сделаешь? Заебись хоть, что звукоизоляция пиздатая и бабок на нянек хватит.

По поводу того, чтобы ночью подрываться подгузники менять, я Эмму сразу предупредил, чтобы на меня не рассчитывала. Мне утром в офис пиздовать, а если высыпаться не буду — всем хана. Она вроде покивала, но я в башке держу, что ближе к делу может переобуться. Фюрер же натуральный: чуть что не по её — сразу холокостом ебанёт.

— Ты, может, одеваться начнёшь? — напоминаю. — Фотку космоса с собой можешь взять.

— Она у меня в телефоне есть, — говорит и со стула слезает враскорячку.

У неё ещё и пуза-то нет, а ходит так, как будто тройню носит. Вразвалку и ещё за поясницу держится нет-нет. Через пару месяцев придётся, походу, ей носильщиков с веерами заказывать, чтобы по дому перемещалась.

Через десять минут выходит из гардеробной в каком-то стремном балахоне, как будто мы не на шашлыки едем, а картофан выкапывать.

— Ты у мамани моей, что ли, этот халат забрала? — подстёбываю.

— На маркетплейсе заказала, чтобы живот спрятать, — по пупку себя гладит. — А то торчит.

Я хуй знает, где он торчит. Жопа у неё стала мясистее — это да, и сиськи сочнее. А в остальном хер скажешь, что беременная. Но ей, видать, в кайф себя мамашкой представлять, вот и выдумывает. Позавчера видел, как она живот перед зеркалом спецом надувает и выпячивает. Чую, дальше мел начнёт жрать.

Через час приезжаем к Эрику на дачу. Мне даже не столько винища прибухнуть охота, сколько на то, как он с женой общается, поглазеть. А то Дартаньян этот божится, что дома его теперь как корову в Индии почитают. Стопудово пиздит.

С виду картина один в один, как в прошлый раз была. Эрик возле мангала скачет, Арина в кресле развалилась. Ебать, она, конечно, здоровая стала. Неужели Эмму тоже так разнесёт? Если да — то придётся кому-то из койки съехать. Не кому-то, а мне, ясен хер. Скажешь ей, чтобы в гостевую спальню топала спать, — тут же порчу наведёт.

— О-ой, привет-привет! — овца руки к Эмме тянет, и даже жопы с дивана не поднимает. — Слышала хорошую новость! Поздравляю! Эрик сказал, что у тебя уже три месяца?! Здорово так. Будем вместе у вас по посёлку с колясочками гулять.

Я прямо сейчас готов Эмму обратно в Илюхину тачку загрузить и съебаться, лишь бы больше не слышать ебучее «колясочка» и то, что эта овца будет у меня по посёлку шастать.

— Эри-и-и-к, а подай, пожалуйста, воды. Пить так хочется.

Этот сначала на меня косится, потом на Арину, губы поджал и послушно попиздовал за минералкой. Мне ржать охота в голос. Да я, блядь, так и знал, что они всем скопом его отдохнувший горб оседлали. А главным себя Эрик, видать, почуял, потому что она тон поласковее сделала и «пожалуйста» говорит. Овцеёб, одним словом.

— А Ариэль с Мариэллой где? — Эмма у неё спрашивает.

Я окончательно интерес теряю и иду винище откупоривать. А то от этих разговоров скоро сам доиться начну.

— Ну че ты? — Эрику бокал протягиваю. — Бухать разрешают тебе, или за побег из Шоушенка ты теперь пожизненно наказанный?

— Никто мне ничего не запрещает, — этот тут же кипишить начинает шёпотом. — Я сам решаю, пить мне или нет.

Бокал у меня из рук выдёргивает, а сам на террасу сыкливо косится. Бля, и это он только две недели назад переехал.

— Хорошо, что вы с Эммой приехали, — выдаёт после двух глотков. — А то Арине совсем скучно было. Ей-то уже через неделю рожать.

— Еба-а-а, ты же теперь многодетным батей станешь. Через полгода можно вам четвёртого подкинуть — глядишь, не заметишь, — ухмыляюсь.

— Ну ты антихрист, конечно, — Эрик с укором пялится.

— Да шучу я. Эмма мне за такое башку оторвёт.

— Ты просто пока не понимаешь, о чём речь идёт. Как только своего ребёнка на руки возьмёшь — мнение изменится.

Бля, как заебали они вот с этим. Как будто я всю жизнь хуйнёй страдаю, а как только пиздюка на руки возьму, наконец смысл существования познаю. А если я нихуя не почувствую, то что? Расскажут, что я долбоеб и просто нихера не понимаю?

— Эрик! А сможешь для нас чай

Эрик аж до волос покраснел. Бокал в сторону оставляет и со вздохом пиздует обратно в дом. Мне с одной стороны и подъебать его охота, а с другой — стремно становится, что Эмма из меня такого же терпилу сделает. Ну а вот хули такой барже пузатой скажешь? Сама за чаем дуй?

Короче, надо плюсом к няньке ещё домработницу на постоянку брать. Можно у мамани в край дернуть. А то уже не я буду над Эриком угорать, а он надо мной.

— Костя, а вы уже роддом выбрали?

Я зубами скриплю. Эта овца решила сегодня до всех доебаться?

— Муж твой советовал какой-то, — буркаю.

— Ой, чего ты Эрика слушаешь, — отмахивается и к Эмме поворачивается. — В общем, слушайте: рожать лучше всего в «Бариново». Те, кто в Америку или Аргентину не уехали, сейчас все там рожают. Недавно вот жену актера, который в сериале про хоккеистов играл, там прокесарили. Она шов у себя в соцсетях показывала — вообще не видно. Шлифовку сделает, и вообще, как новенькая станет. В «Бариново» дорого, конечно, но Костя точно сможет себе позволить. Когда за вторым пойдёте, можно и чуть попроще клинику выбрать, вроде «Аиста». Но с первым только туда и обязательно к Морковину. У него вообще все легко рожают. Пук — и всё. Там и внутри подошьют, если надо, и будет всё как у нерожавшей девочки… — Ржёт и мне подмигивает, как будто я ей друган не ебаться. — Ты мне потом ещё спасибо скажешь, Костя.

Я бокал в себя молча опрокидываю, разворачиваюсь и в дом за Эриком пиздую. Лучше, блядь, чай делать, чем вот это ещё хоть полминуты слушать. Там хоть пук, блядь, и всё.

52

Три месяца спустя

— Давай ещё вот сюда зайдём, — Эмма в очередной отдел для пиздюков пальцем тычет. — Посмотрим, вдруг там что-то интересное есть.

— Да уж, блядь, куда ещё интереснее всех этих котомок, — ворчу и тележку с пакетами вперёд пихаю. — На хера мы вообще притащились сюда, ещё и в воскресенье. Вся эта херня стопудово на маркетплейсах есть: и сиськоотсос, и памперсы.

— Мне ещё нужно бодики купить, конверт на выписку, комбинезон, шапочки… — начинает перечислять. — А их я хочу сама пощупать. А то вдруг синтетика попадётся.

— Не, в этом говне мы одежду покупать не будем, — под локоть её беру. — В нормальное место съездим и нормальное выберем.

Она насупилась сразу и тормозится.

— А что не так с этим торговым центром? Здесь полгорода отоваривается.

— Вот именно, блядь, что полгорода. Уж если я батей в кои-то веки стану, то хер мой сперматозоид будет дешманское шмотье носить.

— Да первые полгода его даже не увидит никто: будет в коляске кататься и спать.

— Да похуй мне до остальных. Пусть нормально с детства одевается.

— Да что в этих бодиках ненормального? Посмотри… — она вешалку с рейла сдирает и мне пихает. — Стопроцентный хлопок, очень мягкий… И швы аккуратные.

— Раз сама на тряпки тратиться не любишь — ему не мешай… — на живот ей смотрю. — Пусть у тебя вкусы провинциальные, но ребёнок-то общий.

— У меня вкусы провинциальные?!

— Ну а чего, нет что ли? — ржу и её за плечо обнимаю. — Вечно что подешевле ищешь. Если бы я бабой был и мне на день рождения сумку за три лепешки подогнали, я бы кипятком ссал. А сумка эта в итоге в гардеробной пылится, а ты своё старьё за рубль как таскала, так и таскаешь.

— Мне просто её носить жалко, — поясняет.

— Да хуле жалеть. Бабки уже уплачены. Всё, короче, давай сворачиваемся, — к выходу её подталкиваю. — За тряпками завтра в универмаг съездим. А то я, блядь, на эти рожи туда-сюда снующие уже смотреть не могу.

— Может, поедим тогда на фудкорте?

Я кривлюсь.

— Ты меня троллишь, что ли, опять? На стульчаках заляпанных сидеть и пластиковыми ложками в контейнере ковыряться?

— Просто хочу вьетнамскую лапшу.

Я глаза закатываю. Всю душу вымотала мне с этой азиатской жратвой. Не удивлюсь, если и ребёнок вылупится узкоглазый. Леван, шашлычник, мне аж на днях сам набрал. Спрашивал, не подвёл ли с мясом, а то я заезжать совсем перестал. А как тут заедешь, когда дома каждый день то соба, то димсамы, то гунканы, то фо-бо.

— Ладно, пошли. Я кофе попью.

И только лыжи к фудкорту разворачиваю, слышу знакомый визг, от которого аж, сука, нервы в бараний рог сворачиваются.

— Костя! Костя-я-я!

Я с тележкой этой ссаной поворачиваюсь и вижу, как маманя навстречу топает. Ебать она боярыня, конечно. Пальто с лисьим хвостом, платок на башке цветастый и красный свисток.

— А я смотрю, ты — не ты. Сначала подумала, что обозналась, а потом присмотрелась — точно мой Костя. Ты какими судьбами-то здесь? Вроде такие места не любишь.

Маманя как обычно — бесит с первых нот. На меня глазеет, а Эмму спецом игнорирует. Я после того спектакля ей в игнор её кинул и только счета оплачиваю, так она начала Эмме наяривать и через неё меня подъёбывать: что Костя, мол, пидарас, раз к матери не приезжает. Ну Эмма её на словах и высекла. Сказала, чтобы срать меня при ней не смела, и хочет что-то сказать — пусть напрямую ко мне идёт. И ясен хер после такого стала для неё врагом номер один.

— Ты с Эммой, может, поздороваешься? — лобешник ей размалёванный глазами сверлю.

Эта свисток поджала и к Эмме нехотя поворачивается. Маманя — та ещё сучара злопамятная, но сейчас лыбу старательно тянет. Помнит, что если выёбываться начнёт — без субсидий останется.

— Здрасьте, — выдаёт и взглядом ниже сползает.

Я челюстью скриплю. С-с-сука, сейчас начнётся. Эмма хоть и в балахоне, а пузо один хер уже видать.

Маманя сначала заморгала вахуе, потом в тележку вылупилась на гору памперсов, и хуй к носу, видать, прикинула.

— Костя… — лепечет. — Она беременная, что ли?

— Она рядом вообще-то стоит, — ворчу. — Хуле ты меня-то спрашиваешь?

Эта замерла, потом к Эмме поворачивается и тон оскорблённым делает.

— А ты почему мне ничего не сказала-то? У тебя уже месяц седьмой, наверное. Неужели позвонить так сложно? Я же вообще-то бабушка его, — на живот ей таращится. — Имею право знать…

— Бля, давай не верещи, а? — морщусь.

— Повода не было рассказать, — Эмма на спокойном отрезает. У неё против маманиных высеров реально иммунитет есть. — Мы с Костей поесть хотели. Пойдёте с нами?

Тут уже мне на неё рявкнуть охота. Мало того, что придётся пластиковые стулья брюками

Маманя сразу плечи расправила и царский вид на себя напустила, как будто её, блядь, не на фудкорт, а на частный джет позвали с клубникой и просекко.

— Я хотела себе белье купить, но раз уж такое дело — пойдёмте, посидим. Здесь, кстати, на втором этаже хороший ресторан грузинский есть. Мы здесь у соседки юбилей справляли. Там и хачапури вкусный, и вино хорошее домашнее.

И мне хоть жрущий муравейник самому поперёк горла, но маманины корявые выебоны бесят ещё больше.

— Вот с соседкой хачапури и пожрёшь, — хмыкаю. — А сейчас топай давай на фудкорт.

53

— И сколько у тебя месяцев уже? — маманя на Эмму зыркает, как будто вес её прикидывает. — Рожать, наверное, вот-вот?

— Шесть у неё, — буркаю. Хуй знает, но почему-то бесит, когда она к ней обращается.

— Шесть — и такое живот большой? Ты, наверное, ешь много? Потому что когда я Костей была беременна, до последнего никто не замечал. — Маманя аж заулыбалась вся, как будто это гордость не ебаться. — На восьмом месяце со мной мужчина даже захотел на улице познакомиться. Спиной увидел и не понял, что я в положении.

— А ты, видать, тридцать с хуем лет эту историю берегла, чтобы выебнуться. И хуле хорошего, что ты меня голодом морила, чтобы с тыла мужиков цеплять? Я, когда родился, размером с кулак был.

— Зато ты уже в два месяца пять с половиной килограмм весил и длиннее Ромки соседского стал.

— Ой, бля, всё, хватит, а? — кривлюсь и на контейнер ей киваю. — Ешь давай свои роллы.

— А кто хоть у вас? — никак она не угомонится. — Мальчик или девочка?

— УЗИ только через полторы недели, — Эмма ей отвечает и тут же на меня со стёбом зыркает. — Я думаю, что девочка, а Костя поспорил с Эриком на бутылку виски, что родится мальчик.

— Я тоже думаю, что у тебя девочка, — маманя подхватывает. — Говорят, она красоту у матери забирает. У нас в прошлом году соседка с верхнего этажа тоже девчонку родила. Все девять месяцев такая страшная ходила, мама дорогая. Нос картошкой, пожирнела, отекла.

Я зубами скриплю. Вот же сучара злопамятная. Нарочно Эмму подъёбывает за то, что тогда её на место поставила.

— Слышь, ты, может, рот свой… — начинаю, но торможусь, потому что Эмма мою руку своей накрывает и на спокойном выдаёт:

— От лишнего веса и отёков при беременности никто не застрахован. Меня, слава богу, миновало. Врач говорит, что мне ещё килограмма полтора надо набрать.

Маманя глаза выпучивает.

— Да куда тебе ещё? Ты же и так в теле.

— Зато к полтиннику как шарпей не обвиснет, — цежу с подъёбом. Ну да, поправилась она чуток, но рядом с этими титаниками, которых я в клиниках видел, даже рядом не стояла.

Маманя заморгала оскорблённо и наконец в тарелку с рисом уставилась. Заебись, что на фудкорт пошли. Надеюсь, пронесёт её как надо с местного лосося. Ради такого даже этот говняный кофе можно потерпеть.

— Тебе как, вкусно? — к Эмме поворачиваюсь.

— Вообще… — она глаза с кайфом закатывает. — Не знаю, почему я вьетнамскую кухню раньше не любила.

— Ну давай ещё домой возьмём, раз вкусно тебе, — предлагаю, чтобы за маманины высеры извиниться.

— Да нет, не надо. Когда остынет — будет невкусно. — Она морщится и откладывает вилку. — Блин, опять в туалет хочу. Сейчас приду.

Встаёт и своей утиной походкой между столов топает. Недавно только призналась, что по кайфу ей себя беременной чувствовать, поэтому спецом живот выпячивает и вразвалку ходит. А то я уж думать начал, что долбоеб и не вкуриваю ни хера.

— Когда она родит, тебе первым делом нужно тест ДНК сделать, — слышу маманино шипение.

Я к ней поворачиваюсь вахуе.

— Че, блядь?

— По статистике двадцать процентов мужиков в стране не своих детей воспитывают, Костя, — давай тараторить. — А для этой из провинции ребёнок — шанс за тебя до конца жизни уцепиться. Но даже если твоим окажется — жениться не вздумай. Все твои кровно заработанные через год попилит, тебя с ребёнком кинет и умотает на юга.

Я смотрю, как её свисток шевелится, и чую, как зверею. Вот, блядь, нахуя Эмма её за стол позвала, дуреха? Она вон как за спиной её срёт.

— Пошла на хер отсюда, — чеканю по слогам.

— Что-о?

— Нахер отсюда пошла, пока я тебе в кандибобер роллов не напихал, — рявкаю. — Живо!

— Мать о нём заботится, и опять как всегда виновата! — маманя верещит. — Без штанов же останешься! У неё на лице написано, что её только деньги твои интересуют.

— Да это, блядь, тебя только мои бабки интересуют! Ты хуле думаешь, если я сдохну, тебе достанутся? А ни хуя! Ни рубля не увидишь! Спецом детдомовцам раздам, чтобы ты пошла батрачить.

— Ты чего разорался?

— Да потому что заебала ты!!! То, блядь, внуков вымаливала, а как один нарисовался, про тест ДНК заговорила. Что ты, овца такая, вечно недовольная? Я, блядь, своего ребёнка к тебе на пушечный выстрел не подпущу, чтобы ебанины ненароком не подхватил.

По роже её скукоженной видно, что хочется ей говна мне вбросить. Но, видать, ссыт без домработницы остаться. Барсетку свою молча подхватила, фыркнула и дала по съёбам.

— А где твоя мама? — Эмма растерянно глазами стол обводит.

— Нажралась риса под завязку и упиздовала, — буркаю.

Она садится рядом и в глаза мне заглядывает.

— Ты расстроился, похоже?

Бля, вот у неё нервы как канаты, конечно. Я аж посинел от маманиных высеров в её сторону, а ей вообще похер.

— Да не, выбесила просто. Сама же внуков выпрашивала — и где, блядь, её радость? Только говна навалила. Полжизни подъёбывала, что бухаю, бухать перестал — всё равно нашла до чего доебаться. Ей как будто поперёк горла, когда у меня всё заебись.

— Просто она хочет быть главной женщиной твоей жизни и злится, что всё лучшее достаётся мне, — Эмма грустно улыбается.

— А хуле злится-то? Пусть мужика себе найдёт.

— Даже если найдёт, будет считать, что имеет на тебя права, потому что родила и выносила. А я самозванка, которой всё досталось незаслуженно.

Бля, а ведь точно так. Не зря же она вечно бабки мои считает и тёлок моих срёт. Сначала до Дианки доёбывалась, теперь до Эммы.

— И тебя такое не бесит? — спрашиваю.

— Не-а. Это же её проблемы, а не мои, — она плечами пожимает и снова ныряет в лапшу. — М-м-м. Может, ещё одну заказать? Здесь, по-моему, самая вкусная.

Я пялюсь, как

— Я, наверное, всё-таки лапшу одну с собой закажу… — она вилку откладывает и встать пытается.

— Кис, — за локоть её ловлю. — Давай, что ли, поженимся? Чтобы всё как у людей было. Тебе самой охота, наверное.

Она застыла, глазами заморгала и кофту свою давай в руках комкать.

— А тебе? Охота?

Я бы и без кольца, ясен хер, пиздато жил, но башкой понимаю, что вслух говорить такое ей нельзя. Залупится сразу, а если на гормонах загрустит сильно, ещё и съебаться может.

— Мне тоже, конечно.

Она вилку швыряет, на шее у меня повисает и громко сопит в ухо. У меня аж у самого ёкнуло что-то.

— Ты че там, ревёшь, что ли? — по жопе её стучу.

— Нет, радуюсь, — шепчет. — Вроде не обязательно было, но всё равно так приятно… Что ты сам предложил.

54

— Костя, нам выезжать пора, — Эмма выкрикивает. — Ты как там?

— Да, блядь, галстук этот ебанный не могу завязать, — ворчу и на своё ебало в отражении пялюсь. Зенки по полтиннику, сам, блядь, синюшный какой-то, как будто год свежего воздуха не нюхал.

— Давай я помогу, — Эмма ко мне подходит и в глаза мне заглядывает. — У-у-у, да ты нервничаешь, похоже.

— Да с хера мне нервничать, — буркаю и кадык задираю, чтобы ей узел было удобнее вязать. — Приехали, автографы на бумажке поставили, пару фоток сделали и в рестик съебали. Лучше бы, конечно, куда-нибудь на острова умотать было, но куда тебе сейчас с пузом.

— Ты хотел бы расписаться где-то на курорте? — переспрашивает. — Я прямо представляю тебя босиком и в льняных шортах.

— Да, пиздато бы было. В арке из цветов постоял чуток, потом сразу на шезлонг упал с бутылкой шампуня, и всё, аллоха.

— А ведь ещё недавно ты ко мне в Монро обедать ездил, — хихикает. — Тогда и представить, наверное, не мог, что мы поженимся.

Я ухмыляюсь и на неё сверху кошусь.

— А ты могла, что ли?

— Не могла, конечно. Особенно если учесть, что в нашу первую встречу мне пришлось смотреть, как тебе делают минет за столом, — зыркает на меня исподлобья.

Я ржу.

— Эх, пиздатые были времена.

Эмма меня коленом пихает и галстук к себе дёргает.

— Аккуратнее, Костя, у меня узел в руке.

— Да угораю я, знаешь же, — успокаиваю. — Мне сейчас заебись и обратно вообще не тянет.

— Так, вроде бы всё, — она назад отступает и по груди меня поглаживает. — Теперь ты настоящий жених.

Я к зеркалу поворачиваюсь, чтобы оценить, как завязала. Жениться во второй раз я точно не соберусь, так что надо с первого раза выглядеть пиздато. И её прикид мне тоже прямо заходит. Не торт, блядь, с рюшами, а белое платье в облипку за поллепешки. Я лично выбирал.

— Ты фамилию-то мою брать будешь?

— Буду, конечно, — кивает.

— Вот и заебись. Рогова тебе больше идёт, — за жопу её щипаю в шутку. — А то какая ты, на хуй, Тихонова?

— Эмма Рогова, — повторяет задумчиво. — Не пойму, звучит или нет.

— Нормально звучит, — за локоть её беру. — Всё, пошли. А то у Илюхи жопа уже вспрела.

В тачку садимся, трогаемся. Илюхе я как раз месяц назад его аудюху на новую А восьмую поменял. Не стремно чтобы к Загсу подъехать.

— Надо ещё за букетом заехать, — Эмма напоминает.

— Не надо. Я Эльке сказал, чтобы доставку к Загсу пригнала.

Она заулыбалась сразу и щекой к моему плечу жмётся.

— Какой ты предусмотрительный.

— Заебатый тебе мужик достался, хуле.

— Так многие тебя хотели, — продолжает мне на ухо томно нашептывать. — А достался нам с Эльмой.

— Пока неизвестно, Эльма там или Егор, — хмыкаю.

— Егор? — переспрашивает удивлённо.

— А че, пиздатое имя. Я в детстве хотел, чтобы меня так звали. «Костя» меня бесило. Сколько я в школе ебальников разбил тем, кто меня Костей называл, хер сосчитаешь. А к Егору просто так не доебешься.

Эмма молча покумекала чуток, а потом выдаёт:

— Я думаю, из тебя классный папа получится. Ты уже и про имя ребёнка подумал, и про то, чтобы его в школе не обижали.

— Слышь, скажи правду, а? — я к ней разворачиваюсь. — Сейчас-то похуй уже: всё равно в Загс катим и рожать тебе через два месяца. Ты спецом залетела или реально с колёсами осечка?

— Я же уже сказала, что один день таблетку пропустила. Когда мы кино смотрели и на диване уснули. — в глаза мне посмотрела и к окну отворачивается. — Ни один вид контрацепции не даёт стопроцентной гарантии.

Я в затылок ей пялюсь и, сука, прямо ржать охота. Прямо жопой чую наёб. Если она, жучка, спиногрызов реально захотела, то могла и в обход всё порешать, чтобы не ждать, пока я лет через десять расчехлюсь.

И вроде такое взбесить меня должно, но почему-то уже ни хуя не бесит. Наоборот, охота Илюху из тачки выпереть и прямо тут на диване её раком выебать, продуманшу мозговитую. Отвечаю, ни разу в жизни такую как она не встречал.

И, кстати, маманя зря кипишила, что ей только мои бабки нужны. Я про хуйню типа брачного договора вообще не думал, зато Эмма, как заявление подали, сама о нём речь завела. Для себя только кафе попросила.

За это, походу, и люблю её: потому что сучка непредсказуемая, но ни хера в ней шкурного нет. И скучно мне с ней точно никогда не будет. Поэтому и женюсь.

55

К ЗАГСу подъезжаем за пять минут до назначенного, потому что в пробку на выезде впёрлись. А я, блядь, говорил, что надо церемонию выездную в рестик заказать. Мы бы пока жрали, ведущая бы речь сказала, бумажки на подпись подсунула, и на таксишке спокойно упиздовали.

Но Эмме же по лёгкому не надо. Лучше с пузом через весь город трястись, чтобы с букетом у стола десять минут постоять и обратно в тачку залезть. В рестике, говорит, атмосфера не та. А сейчас та, походу. Снег прямо в ебальник валит,

— Привет… — Эрик на входе руку мне тянет. — Что-то вы поздновато.

— Бля, давай не жужжи, — морщусь. — А Аслан где?

— Он в туалет отошёл в порядок себя привести, — таращится многозначительно.

— А он че, блядь, в беспорядке?

— Сам потом увидишь. Мама твоя, кстати, внутри ждёт.

Я глаза закатываю. Прикатила всё-таки, кляча. Сам бы я хуй её пригласил, если бы Эмма рогом не упёрлась. Реально Рогова она. Все мозги мне выебла: мол, какая бы мать ни была, ты единственный сын, и несправедливо будет её отшить.

Я поэтому ей и сказал: считай, тогда что маманя от тебя приглашённая. Со стороны невесты компания вообще ебанная собралась: педик этот губастый, маманя да Арина. Я предложил ей шкета позвать, чтобы разбавить гадюшник, а этот валет в Египет умотал жопу свою тощую греть.

Заходим внутрь. Там у входа маманя вся в чёрном стоит, как будто хоронить меня собралась, а у ног — корзина цветов размером с титаник.

— Это че? — я вахуе на это пялюсь. Неужто реально так расчувствовалась, что со своей сберкнижки на подарок пару соток отгрызла?

— Это водитель привёз от какой-то Эли, — маманя поясняет нехотя. — Там открытка есть с поздравлениями.

Чуда не случилось, короче. Не мать это расстаралась, а Элька из цветочного. Вот говорю же, чёткая она баба. Умеет делать с душой.

— Ой, какие красивые… — Эмма к цветам наклоняется. — Настоящий свадебный подарок.

Маманя сразу давай глазами по ней елозить, как будто соперницу увидела: то на волосы посмотрит, то на каблуки, то на живот. Эмма-то опять права, походу: реально она в своей башке на место моей тёлки метит.

Тьфу, на хуй. Аж передёргивает. Деда надо ей подсуетить какого-то, чтобы от меня наконец отъебалась.

— Привет, сестрёнка, — голос гундосый раздаётся. — У-у-у, какая ты уже большая стала.

У меня челюсть скрипит, когда гондон этот Эдик её обнимает. Мог бы хоть в загсе свои штаны полупидорские сменить.

С ней натискался и идёт ко мне с пятерней протянутой. Улыбается, а по взгляду напряжённому видать, что на стрёме. И правильно. Если бы не обручаться через пару минут, я бы ему ещё разок по ебальнику съездил.

— Удачи в семейной жизни, — букает.

— И без удачи справлюсь как-нибудь, — для вида его клешню трясу.

Двери наконец-то распахиваются, и тётка белобрысая выходит.

— Рогов и Тихонова!

— А Аслан-то, блядь, где? — башкой по сторонам верчу.

— Здесь я.

Я на голос поворачиваюсь и вахуе его разглядываю. Этот как порядочный в костюме припёрся, зато на роже кровоподтёк и губа разбита.

— Тебя толпа, что ли, размотала? Ты же, блядь, КМС по борьбе.

— Так вышло, — отрезает. — Просто фотографироваться с вами не буду.

— А ты че, фоткаться собирался? — подъёбываю. — Ладно, потом расскажешь, что там у тебя. Хотя я уже, блядь, догадываюсь.

Как в зал заходим, меня сразу мутить начинает. Эрик, пиздобол, сказал, что интерьер тут заебатый, а здесь ковёр, шторы красные с золотыми шнурками и стулья, блядь, как из фильма про спизженные стулья. Батя с маманей в точно таком же Загсе женились — эта фотка у нас лет десять в серванте стояла.

Группа поддержки по стульям рассаживается, а мы с Эммой остаёмся стоять. Сразу музло начинает играть это ебучее, которое постоянно в фильмах включают, и я вдруг ни с того ни с сего начинаю очковать. Не в том смысле, что всё назад отмотать охота, а просто нервяк берёт. Обстановка ещё эта совковая, фотограф, который щёлкать не перестаёт…

Бля-я-я, реально ведь женюсь, ещё и батей через пару месяцев стану. Мой самый страшный кошмар.

— Эй, ты как? — Эмма меня за руку жамкает. Видать, почуяла, что зассал.

— Нормально всё, — пизжу, а у самого аж рот еле шевелится.

Она улыбается, как будто успокоить хочет, и палец мне наглаживает.

— Можем всё отменить и прямо сейчас уйти. Мы ведь никому ничего не должны. Потом когда-нибудь распишемся.

По глазам её вижу, что она на серьёзном говорит, и даже мозги потом не выебет. И хер знает почему, но у меня сразу очко дёргаться перестаёт и ровно становится. Может, потому что реально она на моей стороне, а до формальностей ей похуй.

— Нормально же, говорю, — башкой мотаю и за руку её беру. — Пошли, распишемся и свалим скорее отсюда.

— Дорогие друзья! — тётка фоном важно гундосит. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями радостного и важного события — создания новой семьи. Разрешите торжественную церемонию регистрации брака считать открытой!

Я слушаю её вполуха и уже о своём думаю. С первой брачной ночью облом, ясен хер, выйдет, но хоть в рестике заебись пожрём.

Два месяца спустя

— Извините, молодой человек, но здесь курить нельзя.

Я выдёргиваю незажжённую сигарету изо рта и поворачиваюсь к врачихе, которая по-сучьи на меня пялится. Охота рявкнуть на неё, что не такой я долбоеб, чтобы в клинике дымить.

— Я для вида мусолю. Нервы надо успокоить, пока жена у вас в родовой на мяче скачет.

Тётка в компот растекается сразу и лыбиться начинает. Зря, что ли, тут роды с палатой полторы лепешки стоят.

— Вы, значит, папочкой скоро станете? Очень понимаю ваше волнение.

Ни хуя она не понимает. У меня очко не разжимается с момента, как Эмма заявила, что схватки у неё начались. Врач, который её ведёт, сказал, что можно не сразу в больничку катить, а подождать, пока почаще крутить будет. Да какой там, на хуй. Я её сразу в тапки обул и в тачку запихал.

Самый мой лютый страх, что ребёнок из неё ещё до больнички полезет. Эрик, сучара пиздливый, в бане всяких страшилок нарассказывал, как бабы в такси рожают или на пороге клиник.

В пизду такие аттракционы. Лучше подстраховаться. Тем более что палата на три дня оплачена и кровать там пизже, чем дома. Спасибо овце Эриковской за рекомендацию. Хоть на что-то она сгодилась.

И кофе тут нормальный, кстати. Я на изжоге уж за четвёртой чашкой бегаю, пока Эмму по палате круги наяривает. Заранее с ней договорились, что до родов я рядом с ней буду, а как самый швах начнётся

Батя вон когда маманя меня рожала, вообще тупо её до больнички довёз и сразу с братанами бухать съебался. Может, поэтому она на него полжизни злая как сука. Раньше когда маманя про это рассказывала, я не догонял, хуле она психует. А сейчас понимаю, что батя реально съебланил.

Сам я, блядь, даже представить не могу, что Эмму до клиники подкину и свалю. У неё-то реально никого ближе, чем я, нет. Если уж у меня от её схваток очко бесперебойно жамкает, ей рожать тем более ссыково. Надо последней сукой быть, чтобы одну её оставить.

Кофе беру, конфет для Эммы прихватываю и обратно в палату топаю. Два с половиной часа уже здесь торчим и, походу, ещё столько же будем.

— Может, поесть тебе заказать?

Она наморщилась, рукой в стену упёрлась и головой мотает. Мне, блядь, как серпом по яйцам — смотреть, как она мучается. И хуй что сделаешь, главное, пока кракен этот из неё не выберется.

— Там же обезбол вколоть можно, — конфеты на стол выкладываю. — Давай захуярим тебе? Сколько уже можно терпеть.

Она за живот держится и опять головой крутит.

— Нет, не хочу эпидуралку. Нормально всё, потерплю.

Бля, вот любят бабы геройствовать. У меня даже когда тупо башка с похмела болит, я таблетку пью. А она часами корчится и в отказ.

— Костя, врача лучше позови, а? Пусть раскрытие глянет.

Я как послушная овчарка сразу к двери несусь. Я уже и лапу готов давать, лишь бы поскорее всё это закончилось.

Только в коридор выхожу, Морковин этот сам навстречу прётся. Роды принимать — дело, походу, прибыльное, судя по его котлам.

— Там жена просила зайти, — говорю.

— Да, сейчас будем на родильный стол перекладывать, — и на ролексы свои пялится. — Раскрытие уже сантиметров восемь быть должно.

Я только башкой могу покивать, хотя сам ни хуя не понял, кроме того, что Эмма сейчас будет рожать.

Он в палату заходит, а я на входе торможусь, потому что мобильник в кармане трезвонит.

— Ну что, как там у вас? Не родила ещё? — Эрик сходу выдаёт.

— Должна вроде начать.

— Ну хорошо. Значит, часа через два-три станешь отцом, — и ржёт, довольный. — Отмечать-то будем?

Я на нервяке рожу тру.

— Да хуй его знает. Вообще не думал пока.

— А ты чего такой смурной-то? Нервничаешь?

— Нет, блядь, веселюсь. А тебе чего, из дома съебать подгорает?

— Да нет, зачем. Просто за отцовство выпить — это вроде как традиция.

Ор пиздюковский у него стоит на заднем фоне — мне аж опять дуреет. Это я сейчас жду, чтобы родилась она скорее, а как родится, хуй знает, обрадуюсь или нет. Вот такое ебанёшься каждый день слушать.

Трубку в карман запихиваю и топаю в рестик местный. Жрать вообще не охота, но отвлечься как-то надо.

Заказываю себе там суп и бефстроганов, и в окно пялюсь. Вот, блядь, прикол будет, если пацан родится. А то на УЗИ сказали, что девчонка.

И вот хуле мне с ней делать? Ни пиздюлей дать, если курить и по подъездам шоркаться начнёт, ни наорать толком. С пацаном более-менее понятно: ебало бить научишь, гондоны в карман сунешь, и уже, считай, готов пиздюк к самостоятельной жизни. А тут весь расчёт на Эмму. Ладно она хоть хуеву тучу книг прочла, так что хоть кто-то из нас в воспитании сечёт.

Кое-как запихиваю в себя жратву, полирую кофе сверху и Эмме набираю.

— Ты как там?

— Костя, приди в палату.

— А ты рожать не начала?

— Начала.

У меня аж перед глазами мутнеет.

— А че тогда? Мы же договорились вроде, что я гулять сваливаю.

— Считай, что я передумала! — цедит по слогам и тут же ноет жалобно. — Зайди, пожалуйста.

Я счёт оплачиваю и на ватных ногах ковыляю к палате. Столько мыслей в башке, что пиздец. Про то, что блевануть могу на нервяке, и что если ненароком увижу, как голова из щели лезет, у меня до конца жизни стоять не будет.

Захожу, а там врач с медсестрой вокруг неё суется.

Чтобы лишнего не зацепить, по кругу их обхожу и к койке притираюсь.

— Ты чего, ссышь, что ли? — по голове её треплю.

Она рычит аж по-звериному и сразу за руку меня хватает так, что кости трещат. Глаза по полтиннику, взмокшая вся. Бля, вот как бабы рожают пятерых, хуй знает. То ли память у них отшибает, то ли реально с башкой не дружат.

— Скажи что-нибудь, чтобы мне полегче стало.

— Давай рожай скорее, а потом отдохнёшь, — выдаю первое, что на ум приходит.

— Как гора с плеч, — подъёбывает и тут же в припадке зубы оскаливает. — О-ой, твою же мать… Как больно.

— Вот прямо сейчас на этой схватке тужься, моя хорошая… — медсестра командует. — Раз, два, три… десять.

Меня самого коноебит, когда смотрю, как Эмма пыхтит и напрягается. Да какой, на хуй, геморрой… Если так, как она из себя давить, можно кишку по первый этаж раскидать.

— Сейчас родишь и поешь сразу. Телек включим, — хуйню всякую несу с перепугу и руку её тискаю. — На Сейшелы рванём… В фонд сирот твоих любимых бабла вкинем…

— Господи, а можно вернуть всё как было… — Эмма воет. — Пожалуйста! Мне так хорошо было с животом ходить… Не хочу больше рожать!!!

— Давай-давай, моя хорошая, ещё разок… — медсестра не затыкается. — Вон уже головка виднеется.

Бля, надо было вискаря ебануть перед тем, как сюда припереться. Наверняка был у них в рестике. Если паничка меня ебанёт — вот это будет позорище.

Одной рукой за изголовье держусь, другой — за Эмму, и молюсь, чтобы это всё скорее закончилось.

— Эмма, давай ещё разок! — это уже сам врач командует. — Сильнее!

Она зажмуривается, ногти мне под кожу засаживает и орёт в голос. Я сам вспотел как сука, глядя на неё. Кажется, что её сейчас наизнанку вывернет.

— Во-о-от, какая умница! Вышла ваша красавица. Всё, ты молодец.

И тут же писк раздаётся, один в один как я в фильмах слышал. Я вахуе глазею, как у неё между ляжек куклу достают. Она красная, мокрая,

— Мама и папа, принимайте дочку, — слышу откуда-то издалека.

И на живот её Эмме плюхают.

Я взгляд на неё перевожу. Эмма улыбается и ревёт одновременно, и рукой трясущейся её гладит.

— Такая красивая… Такая невероятная… Костя, ты видишь? Это наша.

Я киваю на автомате, хотя башка вообще херово соображает. Только что в палате четыре человека было, а сейчас — хуякс, и пять. И всё, назад больше не отмотаешь. Эта пятая теперь до восемнадцати лет минимум со мной.

А вижу я пока только то, что она в слизи вся какой-то и мелкая.

— Папа, можете поприветствовать дочку, — медсестра подсказывает. — На руки взять или погладить.

А я хуй знает, как её поприветствовать. На руки брать пока ссу. Поближе подхожу и по руке её глажу. Она сразу орать сильнее начинает и пальцы свои мелкие растопыривает.

— Говорите с ней, она всё слышит.

Говорить? Я, блядь, со взрослыми-то людьми порой хуй знает о чём разговаривать.

— Ну, здорово… — бормочу. — Рогов Константин Викторович, твой батя.

Девчонка морщилась до этого и моргала, а тут глаза резко открыла и уставилась на меня с претензией, как будто имя моё ей не понравилось.

Бля-я-я. Ещё одна училка.

— На тебя похожа, — Эмме говорю.

— Да? А мне кажется, что на тебя. Глазами так точно.

Я всматриваюсь внимательнее. Ну да, есть что-то. Вроде гашня мелкая, а взгляд уже цепкий как у волка. Я сегодня пока по коридорам шатался, люлек до хуя видел. Дети в них страшные и сморщенные все. Наша на них вообще не похожа. Чёткая такая, глазастая и уже с волосами. Стопудово прохода у неё от мужиков не будет. Хуёво.

Ладно, с этим по ходу дела как-нибудь разберусь.

Конец