Амнезия. Играя без правил

Пролог

Сэлли Собер

Амнезия. Играя без правил

— Где я? — Глаза девчонки расширяются от ужаса, и она резко поднимается с постели, тут же падая обратно, потому что резкая боль пронизывает её висок.

— Всё в порядке, я рядом. — Стараюсь держать лицо переживающего человека.

— Кто ты? — Она хмурится, сдвигая идеальные брови на переносице. Вытаскивает свою руку из моей, щупает своё лицо. — Кто ты? — Повторяет настойчивее.

— Твой муж. — Врач сказал мне о её амнезии заранее, и вместо того, чтобы доделать то, что не получилось (убить её), я решил играть в другую игру.

Она дочь моего врага. Рычаг давления, которым я хотел успешно воспользоваться. И я убил её. Убил, и теперь она моя жена. Но что, если игра выйдет из-под контроля? Что, если ложь станет правдой, а я перестану отличать, где заканчивается манипуляция и начинается настоящее чувство?

Глава 1. Устранить объект

Влас.

Смотрю на мужчину, восседающего напротив меня, и улыбаюсь. Хищно, уверенно, плотоядно. Я вижу его насквозь. Его страх. Его боль. Его отчаяние. "Стареет". Ещё год назад он бы не позволил себе этой едва заметной дрожи в руке, когда подносит бокал к губам. Ещё год назад в его глазах не было бы этой осторожности — только сталь и расчёт. Но время никого не щадит. Даже таких, как он.

— Мы оба знаем, к чему идёт дело, Тихомир Андреевич, — говорю спокойно, нарочито неторопливо. — Ваши активы заблокированы. Партнёры переметнулись. Даже те, кого вы считали друзьями, теперь избегают вас.

Лукин ставит бокал слишком резко — капля красного вина падает на белоснежную скатерть, расползается тёмным пятном.

— Ты играешь грязно, Добрынин, — его голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Даже для тебя.

Улыбаюсь — холодно, без тени веселья.

— Я играю так, как нужно. Вы нарушили правила, Тихомир Андреевич. Взяли то, что не принадлежит вам. И не захотели делиться.

Он резко встаёт, опирается руками о стол.

— Это было моё! Мой проект, мои люди, мои деньги! Ты просто дождался, пока я доведу всё до ума, и решил отобрать!

— Мы оба знаем, что это всё придумал мой отец. — Хмыкаю. — И ты убил его, прибрал всё к рукам.

Лукин бледнеет, но не отступает. Его пальцы белеют на краю столешницы.

— Если ты так думаешь, почему не убьёшь меня? — Стискивает зубы.

— Слишком просто, Тихомир Андреевич, слишком просто. — Медленно поднимаюсь из-за стола, делаю шаг к нему. — Я хочу, чтобы ты потерял всё. Всё до последней капли. Чтобы видел, как рушится то, что ты строил десятилетиями. Чтобы каждый, кто когда-то тебе верил, отвернулся. Чтобы понял, каково это — остаться ни с чем.

Он хрипло смеётся — коротко, горько.

— И что потом, Влас? Когда я буду лежать в грязи, а ты — на вершине? Что ты почувствуешь? Радость? Триумф? Или пустоту? Потому что месть — она как яд. Отравляет того, кто пьёт.

— Я почувствую справедливость, — отвечаю жёстко. — Мой отец не был святым, но он не заслуживал такой смерти. Ты использовал его, а потом избавился. Теперь твоя очередь платить.

Лукин выпрямляется, смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде — вызов и что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— У меня есть дочь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Аделина.

Внутри что-то сжимается. Аделина. Видел её несколько раз — на приёмах, в новостях. Она не похожа на отца: в ней нет его жёсткости, но есть та же несгибаемая воля.

— Не трогай её, — продолжает Лукин. — Она ни при чём. Пусть живёт своей жизнью. Если ты хоть пальцем её коснёшься…

— Вы угрожаете мне? — перебиваю резко. — В вашем положении?

— Предупреждаю, — он делает паузу. — Если с ней что-то случится, я уничтожу тебя. Даже из могилы. У меня есть люди, есть записи, есть доказательства. Ты не сможешь откупиться от всего.

— Ваша дочь будет в безопасности, — Заявляю. — Пока вы играете по правилам. — Касаюсь договора и двигаю в его сторону. — Подпишите, и она останется жива. Это я вам гарантирую.

— Я не стану это подписывать. — Хмурится, выравниваясь. — И ты это знаешь. Я вырвал этот проект зубами. И сейчас он приносит слишком большие деньги, чтобы я отдавал его кому-то вроде тебя.

— Это проект моего отца... — Сдерживаюсь с трудом, чтобы не задушить его голыми руками. Но опять же — это будет слишком просто.

— Мы работали над ним вместе. И его смерть несчастный случай. — Выплёвывает, ударяя ладонью по столу.

— Тринадцать огнестрельных такой себе несчастный случай. — Фыркаю. Этот разговор меня даже веселит. — Или ты подписываешь сейчас, или после похорон Аделины.

— Ты не посмеешь... — Рычит.

— Ещё как посмею. Я бы не хотел убивать невинного, но вы меня вынуждаете. Это простая сделка. Вы отдаёте мне проект отца. И я не трогаю вашу дочь. Пока. — С нажимом.

— Я это не подпишу. — Разворачивается. — И ты не тронешь мою дочь. — Уходит за дверь, и я гневно сметаю всё со стола, леденея от злости.

Достаю телефон. Набираю короткий номер.

— Готовьте план «Б», — говорю в трубку. — Лукин не идёт на контакт. Нужно ускорить процесс. Убейте её. Сегодня вечером, по дороге из ресторана. Инсценируйте аварию. Никаких следов. Никаких зацепок.

— Понял. Выполняю.

Отключаюсь. Бросаю телефон на стол, но он соскальзывает и падает на пол. Не поднимаю.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Только тиканье старинных часов на стене напоминает, что время идёт.

Мой отец не заслужил смерти от рук этого человека. И я не отступлю.

Быстро сажусь за стол, открываю ноутбук. Пальцы стучат по клавишам — запускаю цепочку действий.

— Активируйте «Тень», — набираю короткое сообщение в защищённом чате.

— Объект Аделина Лукина покинула здание ресторана. Маршрут — по платной магистрали. Время прибытия — ориентировочно через 40 минут».

Улыбаюсь — холодно, без тени радости.

— Пора, — шепчу себе.

— Выпускайте бочку на втором съезде. После операции переведите водителю вторую часть.

Отключаюсь. Подхожу к окну, но ничего не вижу — только отражение собственного лица в тёмном стекле. Достаю планшет, открываю интерфейс слежки.

На экране — карта с двумя метками. Красная — машина Аделины. Жёлтая — грузовик, который должен сыграть свою роль. Они сближаются.

В динамике раздаётся голос координатора:

— Объект приближается к точке «Б». До контакта — две минуты.

— Подтверждаю, — отвечаю, не отрывая взгляда от экрана.

Секунды тянутся, как часы.

— Контакт, — докладывает координатор. — Прицеп выкатился на полосу.

Картинка на экране дёргается,

— Потеря сигнала, — констатирует голос. — По предварительным данным, автомобиль вылетел в кювет, перевернулся. Спасатели уже в пути.

Молча киваю, хотя меня никто не видит.

— Подтвердите выполнение, — требует координатор.

— Подтверждаю, — произношу ровно. — Переведите вторую часть водителю. Уберите следы. Все записи — стереть.

— Принято. Операция завершена.

Откладываю планшет. В комнате снова тишина — только тиканье часов и шум дождя за окном.

Подхожу к бару, наливаю виски. Пью не спеша, глядя, как капли стекают по стеклу.

"Прости, девочка, — мысленно обращаюсь к ней. — Ты была пешкой в игре, которую начала не ты. Твой отец сделал выбор — он поставил на кон всё. И проиграл".

Глава 2. Ничего

Аделина.

"Ты же не бросишь меня, Адель?!" — Душераздирающий крик подруги внутри моей головы заставил скатиться на колени возле своего стола и сжаться в комочек.

— Не брошу, не брошу, не брошу... — Повторяю как в бреду и не могу остановиться. — Не брошу. Я тебя не брошу... Не брошу...

— Аделина Тихомировна, с вами всё в порядке? — Из очередного приступа паники меня вырывает голос администратора. — Принести вам воды?

— Да, пожалуйста. — Киваю, и схватившись за угол стола, поднимаюсь на ноги. — Ничего страшного. Просто закружилась голова.

Администратор кивает и спешит на кухню. Я остаюсь одна в кабинете. Взгляд невольно падает на фото в рамке на столе: мы с Глашей на выпускном, смеёмся, обнявшись. Её рука лежит на моём плече, глаза светятся счастьем.

Дрожащими руками беру рамку, провожу пальцем по стеклу. Глафира улыбается мне с фото — так, будто ничего не случилось, будто она всё ещё жива.

Дверь приоткрывается, возвращается Жанна со стаканом воды.

— Вот, возьмите, — протягивает стакан. — Может, вам стоит сегодня отдохнуть? Выглядите неважно.

— Нет, ничего. Я отойду. — Массирую виски, натягивая улыбку. — Пригласи потенциального поставщика сюда, пожалуйста. Через полчаса. Нужно обсудить условия нового контракта.

Жанна кивает, ставит стакан на стол и молча уходит. Дверь за ней тихо щёлкает, оставляя меня одну.

Я сажусь в кресло, но не пью воду.

«На всю жизнь…» — эхом отдаётся в голове.

Вскакиваю, резко отворачиваюсь от фото, будто оно обжигает. Подхожу к окну. За стеклом — суета города, люди спешат, смеются, живут. А я… я будто застыла в одном мгновении — в том, когда произнесла адрес убийце.

— Здравствуйте, Аделина. — В кабинет входит мужчина восточной внешности, и улыбается озорной улыбкой. — Теперь я буду привозить вам свежую рыбку и кальмаров.

— Ну это пока неизвестно. — отвечаю холодно, стараясь унять дрожь в пальцах. — Сейчас посмотрю ваши сметы, позвоню прошлому клиенту и решим.

Он ставит на стол коробку с образцами, снимает крышку — внутри блестят ледяные кубики, а между ними — перламутровые тушки кальмаров, розовые филе лосося.

— Попробуйте, — предлагает он. — Свежайшее, утром из самолёта. У вас будет лучшее море в городе.

Киваю, но не трогаю продукты. Взгляд цепляется за каплю воды на чешуе одной рыбы — она скатывается, как слеза. Внутри всё сжимается.

"Глафира любила севиче из свежего лосося, — мелькает мысль. — Говорила, что только у нас в городе его правильно готовят…"

— Вы давно работаете с ресторанами? — спрашиваю, стараясь сосредоточиться на разговоре.

— О, много лет, — он раскладывает бумаги. — У меня клиенты по всем соседним городам. И репутация — как у самурая: чистая и острая.

Я беру смету, пробегаю глазами по цифрам. Они расплываются, сливаются в одну серую полосу. Перед глазами — не цены и объёмы, а другое.

— Аделина? — голос поставщика вырывает меня из воспоминаний. — С вами всё в порядке? Вы побледнели.

— Да, всё хорошо, — выдавливаю улыбку. — Просто… голова закружилась.

Он кивает, но смотрит с недоверием. Достаёт визитку, кладёт рядом с бумагами.

— Если что — звоните в любое время. Я всегда на связи.

— Спасибо, — бормочу, не глядя на него.

Когда он уходит, я хватаюсь за стакан с водой, который принесла Жанна, и залпом выпиваю. Холодная жидкость не приносит облегчения — внутри всё равно сухо и горячо, как в пустыне.

Подхожу к фото на столе, переворачиваю его лицом вниз. Не могу больше видеть её улыбку. Не сейчас.

Тишина кабинета давит на уши. Часы на стене тикают — секунды уходят, а я всё сижу, застывшая в своей вине, в своём страхе, в своей потере. Одна.

— Аделина Тихомировна, мы уходим. — Выхожу из транса только тогда, когда в мой кабинет снова входит Жанна. — Вы остаётесь не закрываться?

— Нет-нет... — Машу головой, поднимаясь. — Я тоже еду домой.

Забираю бокс с образцами и выхожу из ресторана. Шагая на парковку, стараюсь втянуть в себя весь воздух, который только получается уместить в лёгкие.

Надоело. Эта боль. Это чувство вины. Если бы можно было всё забыть, я бы с удовольствием это сделала. Стёрла из памяти, словно что-то ненужное или глупое. Но это невозможно. Это преследует меня изо дня в день. И будет преследовать дальше.

Подхожу к машине, бросаю бокс на пассажирское сиденье. Руки дрожат, когда вставляю ключ в замок зажигания. Завожу двигатель, выезжаю с парковки. Дорога домой кажется бесконечной — вечерняя пробка растянулась на километры.

Выезжаю на трассу. Скорость немного успокаивает, монотонный гул колёс убаюкивает. Но ненадолго.

Внезапно перед глазами вспыхивает видение: Глафира лежит на паркете моей гостиной, в луже собственной крови. Её глаза широко раскрыты, губы беззвучно шевелятся, будто она пытается что-то сказать. Я отчётливо вижу тёмное пятно на её платье в районе живота — там, где она держала руку, защищая будущего ребёнка.

— Нет… — шепчу, сжимая руль. — Только не сейчас…

— Ты... Это ты виновата... Ты убила меня... — Голос лучшей подруги гудит в висках неимоверной болью.

Дёргаю руль вправо, пытаясь отогнать видение, прийти в себя. В тот же миг слышу скрежет металла. Оборачиваюсь: от едущего впереди грузовика отцепляется прицеп с огромной бочкой цемента. Бочка катится, набирая скорость, прямо на мою машину.

Хочу вырулить, но уже поздно.

Глухой удар. Стекло разлетается на тысячи осколков, которые на мгновение повисают в воздухе, будто снежинки. Мир заливает ослепительно белый свет. В ушах — оглушительный шум, смешанный с визгом тормозов других машин. А потом — тишина. Пустота. Ничего.

Глава 3. Альтернативная реальность

Влас.

Я сидел у камина, листал старинное издание Гоголя — любил перечитывать «Вия» в оригинале, с пометками на полях. Огонь потрескивал, отбрасывал пляшущие тени на стены кабинета. Спокойствие. Порядок. Контроль.

— Влас Яромирович, у нас проблема. — На пороге моего дома ночью появляется Стас. — Девчонка выжила. Каким-то якорем

Я медленно поднял взгляд от страницы. Пальцы непроизвольно сжали край книги — бумага хрустнула, оставив излом. Внутри что-то дрогнуло, но лицо осталось бесстрастным.

— Выжила, значит, — произнёс ровным, почти будничным тоном. — И что ты предлагаешь?

Стас замялся. Видно было, как он подбирает слова, боясь сказать лишнее.

— Закончить начатое? — Прищуривается, словно зашуганная собака, когда поднимаешь руку. — Врач диагностировал у неё излияние в диэнцефалоне и травма височной доли, что привело к диссоциативной психогенной амнезии. Я проплатил, чтобы Лукина не пускали к ней до утра. У нас есть шанс...

— Диссоциативная амнезия? — Пропускаю всё остальное мимо ушей.

— Амнезия, при которой человек забывает абсолютно всё о своей жизни, включая даже своё имя, но помнит второй томик "Войны и мира". — Ухмыляется собственной шутке, и я хмурюсь. — Помнит, как ходить, писать, говорить и так далее. Все базовые вещи. Обучение, может быть, танцы, кино. — Исправляется.

— Хм... — Задумчиво откладываю книгу, поднимаясь с кресла. — Амнезия... Это хорошо... — Выдыхаю. — Привези её сюда. Лукин не должен с ней встретиться. Это будет даже лучше её смерти. Мой очередной триумф.

— Вы уверены?

— Я когда-нибудь сомневаюсь в своих действиях? — Вопрос остаётся без ответа, ведь он того и не требовал, а Стас исчезает в проёме двери.

Остаюсь один. Подхожу к окну, смотрю на мокрый асфальт, по которому бегут ручейки дождевой воды. В голове уже выстраивается чёткий план — холодный, отточенный, как клинок.

"Амнезия… — размышляю. — Она не помнит ничего. Значит, я могу дать ей новую память. Новые воспоминания. Новое прошлое. И новое будущее — рядом со мной".

Что будет с Лукиным, когда он узнает что его дочь "встала" на мою сторону? Занятно. Интересно.

"Он сломается, — думаю с холодной удовлетворённостью. — Не сразу, но сломается. Сначала будет пытаться достучаться до неё, объяснять, напоминать. Потом поймёт, что всё бесполезно. Что она больше не его дочь — она моя жена. Его опора превратилась в оружие против него самого".

Подхожу к столу, открываю ящик, достаю старый фотоальбом. Перелистываю страницы: вот я на открытии нового клуба, вот — с мэром, вот — на благотворительном вечере. Ни одной фотографии с Аделиной. Пока.

Но это легко исправить.

Набираю номер:

— Игорь, это Влас. Мне нужны фотографии. Много фотографий. Скину фотосет девчонки. Нужно сделать так, чтобы она казалась моей женой. Чтобы выглядели натурально, будто сделаны за годы совместной жизни.

— Понял, — отвечает знакомый голос фотографа. — Через два дня всё будет.

Дверь тихо открывается. На пороге снова Стас.

— Машина подъезжает к дому, — докладывает он. — Врачи сопровождают. Состояние стабильное, но она всё ещё спит.

— Хорошо, — киваю. — Встречай. Пусть сразу перенесут её в комнату на втором этаже. Врач должен быть рядом — осмотрит, назначит препараты. Гипнолога вызови на завтра, на десять утра.

— Понял, — Стас мнётся.

Когда вижу, как карета скорой помощи отъезжает от моих ворот, направляюсь в комнату, где положили Аделину.

Поднимаюсь по лестнице — ступени едва слышно скрипят под ногами. В коридоре пахнет лавандой: кто-то из прислуги поставил аромалампу, следуя моим указаниям.

Дверь в комнату приоткрыта. Внутри полумрак: шторы задёрнуты, горит только ночник у кровати. Возле постели дежурит врач — тот самый, которого я «убедил» сотрудничать. Рядом — медсестра с капельницей. Стас стоит у окна, нервно теребит край рукава.

— Валите все. — Командую.

— Влас Яромирович, пациентка в нестабильном состоянии. Ей нужен покой, наблюдение…

— Я обеспечу ей покой, — отрезаю. — А наблюдение будет организовано по моим указаниям. Вы уже получили инструкции и оплату. Выполняйте.

Врач сжимает губы, но кивает. Вместе с медсестрой они тихо выходят из комнаты. Стас мешкает у окна.

— И ты, — бросаю ему. — Жди за дверью. Если что — позовёшь.

Стас бросает на меня короткий взгляд, в котором читается смесь тревоги и покорности, и выходит, бесшумно прикрывая дверь.

Остаюсь один на один с Аделиной.

Подхожу к кровати, стягиваю рубашку, брюки и забираюсь к ней под одеяло. Хочу, чтобы, когда она очнется, я был максимально убедительным.

Осторожно поворачиваюсь к Аделине. Её лицо совсем близко: ресницы отбрасывают тонкие тени на щёки, губы чуть приоткрыты. Дыхание ровное, но прерывистое — то ли сон, то ли забытье.

Протягиваю руку, едва касаясь пряди волос, упавшей на лоб. Аккуратно убираю её за ухо.

Красивая. Шатенка с длинными густыми волосами. Маленький аккуратный нос, полные губы. Фарфоровая кожа кажется особенно бледной в свете лампы.

С такой я бы поигрался. Она точно в моём вкусе. Даже не так, она определённо в моём вкусе. Всё, как я люблю.

Хотя, с другой стороны... Что мне мешает? Она моя жена. Пусть и фальшивая. Что мешает мне немного поиграть? Совсем чуть-чуть... Потешить внутреннего зверя.

Рука невольно скользит вдоль её плеча, спускается к запястью. Кожа гладкая, холодная. Пульс едва уловимо бьётся под пальцами. В голове вспыхивают образы — дерзкие, соблазнительные, — но я резко одёргиваю себя.

"Стоп, — мысленно приказываю. — Не сейчас. Не так. Ты не просто похотливый мальчишка, Влас. Ты стратег. Ты архитектор новой реальности".

Резко выражение её лица меняется, она хмурится так сильно, что скукоживает лицо подобно изюму, и открывает веки.

— Где я? — Глаза девчонки расширяются от ужаса, и она резко поднимается с постели, тут же падая обратно, потому что резкая боль пронизывает её висок.

— Всё в порядке, я рядом. — Стараюсь держать лицо переживающего человека.

— Кто ты? — Она хмурится, сдвигая идеальные брови на переносице. Вытаскивает свою руку из моей, щупает своё лицо. — Кто ты? — Повторяет настойчивее.

— Твой муж. — Натянуть улыбку не получается, но я и не считаю, что мне нужно. — Мышка, ты чего, не помнишь меня?

Она замирает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них — чистый, неподдельный ужас, смешанный с растерянностью. Дыхание учащается, грудь часто вздымается.

— Муж?.. — шепчет она, и голос дрожит. — Но… я не помню… ничего. Совсем.

— Это из-за аварии, — говорю, осторожно накрывая её руку своей. — Ты попала в аварию. Сильно ударилась головой. Врачи говорят, что это временно. Память вернётся постепенно. — Вру. Ведь на самом деле память утеряна навсегда. Врач сказал, что 90 % того, что она не вернётся.

Девочка хмурится, пытается сосредоточиться. Пальцы нервно теребят край одеяла.

— Авария?.. — повторяет тихо. Большие серые глаза вызывают волну нестерпимой дрожи. Моя слабость. Моя самая большая слабость. — Я… я не помню никакой аварии. Где мы? Что это за место?

— Мы дома, — отвечаю, стараясь, чтобы голос

— Я... Не помню... — На глаза наворачиваются слёзы. — Я... Как меня зовут? Я не могу... Не могу вспомнить своё имя...

— Аделина... — Решаю не изобретать велосипед. — Аделина Добрынина.

— Не могу... Не помню... Каша... В голове каша... — Хмурит нос.

— Всё образуется. — Отвечаю, вставая с постели. — Спи, я оставлю тебя одну. Отдыхай.

Глава 4. Кто я?

Аделина.

Все внутренности сковывает спазмом от накопившегося страха. Внутри не то что пустота. Внутри бездна. Имя, которое он произнёс, кажется отдалённо знакомым, но не моим. Словно кто-то другой его носит, а я лишь подслушиваю чужой разговор.

Я оглядываюсь по сторонам. Комната чужая. Стены, шторы, мебель — всё чужое. Я чувствую себя здесь лишней. Никем.

А кто я? Кто я вообще?

Паника. Меня охватывает дикая паника. Дыхание сбивается, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Ладони потеют, пальцы дрожат. Я прижимаю их к вискам, пытаясь унять боль, которая пульсирует в такт ударам сердца.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Медленно считаю до десяти. Постепенно дыхание выравнивается, паника отступает, оставляя после себя липкую тревогу.

Оглядываюсь снова — теперь внимательнее. Ищу хоть что-то, что могло бы подсказать, кто я. Ничего личного: ни записной книжки, ни дневника, ни даже заколки для волос с какой-нибудь гравировкой. Всё стерильно, обезличенно, будто в номере отеля.

Поднимаюсь с кровати — ноги подкашиваются, голова кружится. Делаю шаг к окну, отдёргиваю штору. За стеклом — высокий забор, за ним деревья. Место явно загородное. Ни вывесок, ни узнаваемых ориентиров.

Возвращаюсь к кровати, осматриваю тумбочку. В ящике — расчёска, упаковка салфеток, блокнот без надписей, ручка. Ничего, что могло бы меня выдать. Ничего моего.

Открываю блокнот наугад. Чистый лист. Перелистываю — все листы пустые. Но бумага слегка помята, будто кто-то уже листал её, но так и не написал ничего.

Кладу блокнот на место. Взгляд падает на зеркало над комодом. Подхожу. В отражении — девушка с бледным лицом, тёмными кругами под глазами, с повязкой на голове. Волосы растрёпаны, но длинные, каштановые. Глаза — серые, широко раскрытые, испуганные. Пухлые разбитые губы.

Это я?

Больно. Как же больно не помнить ничего. Ни имени. Ни даже своего лица. Ощущение такое, будто я смотрю на чей-то постер, герой на котором зачем-то повторяет за моими жестами.

Протягиваю руку, касаюсь стекла. Отражение делает то же самое. Я поднимаю левую бровь — и она повторяет. Улыбаюсь — криво, неуверенно — и её губы растягиваются в такой же жалкой улыбке.

"Но это не я, — бьётся в голове. — Это кто-то другой."

Отхожу от зеркала, обвожу взглядом комнату снова. Всё слишком идеально. Слишком аккуратно. Ни одной личной вещи. Ни фотографии родных, ни любимой книги, ни даже засохшего цветка в вазе. Будто этот интерьер создали для кого-то — но не для меня. Или… для той, кем я была раньше.

Подхожу к комоду, выдвигаю ящики один за другим. Пусто. Кристально. Даже пыли нет, будто перед моим прибытием кто-то утопил эту комнату в моющем средстве.

Виски снова простреливает, и я возвращаюсь в постель. Видимо, слишком много мыслей для сегодняшней ночи. Нужно спать. Нужно набраться сил и попытаться всё вспомнить. Я не смогу быть никем. Не выдержу. Я должна. Должна быть собой.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза, но сон не идёт. В голове — гул, словно где-то далеко работает мощный механизм. Я прислушиваюсь не к нему, а к дому.

Шаги в коридоре. Лёгкие, почти бесшумные. Кто-то ходит там, замирает у моей двери, отходит. Не мужчина — мой муж, у него тяжёлая походка, я успела это заметить. Прислуга? Охранник?

Мужчина... Я ведь даже имени его не знаю. Ничего. Только то, что у него гетерохромия. Великолепный гипнотический взгляд двух разных глаз. Синий — как холодный океан, и карий, немного желтоватый — как сердце самой пустыни.

Прислушиваюсь внимательнее. Шаги отдаляются, потом затихают совсем. Но я уже уловила ритм: три шага вперёд, пауза, два назад, снова пауза. Словно кто-то вышагивает пост, как часовой.

"Охрана, — решаю про себя."

Но зачем? Зачем мне охрана?

Закрываю глаза и стараюсь вспомнить хоть что-то. Хоть крупицу. Повторяю алфавит, надеясь, что всплывёт какая-то буква, и я вспомню знакомое имя, фамилию или название улицы. Но ничего. Глухо.

В отчаянии сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони — боль должна помочь сосредоточиться. Но и это не срабатывает. Только пульсация в висках становится сильнее, а в горле встаёт ком.

"Спокойно", — мысленно приказываю себе. — "Паника — враг".

Наконец истерика отступает, и я потихоньку проваливаюсь в забытье.

Сон приходит не сразу — сначала какие-то обрывки, тени, неясные силуэты. Потом — звук. Чёткий, настойчивый. Тик-так, тик-так… Часы. Те самые, с маятником, что висят на стене. Их ритм проникает в сознание, задаёт какой-то странный темп.

Во сне я иду по длинному коридору. Стены — белые, безликие. Ни картин, ни дверей — только бесконечная белизна. Я иду, иду, иду… И вдруг вижу впереди тёмный проём. Подхожу ближе — это зеркало. Большое, в резной раме.

Смотрю в него — и вижу не себя. Вижу девушку с испуганными глазами, но её лицо размыто, как будто кто-то стёр черты ластиком. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но звука нет. Только безмолвный крик.

Она поднимает руку и указывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь — там дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой. На ней — цифра «25».

Просыпаюсь резко, задыхаясь. Сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. Дышу тяжело, глубоко, пытаюсь прийти в себя.

Иду к окну. За окном — сад. Аккуратно подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке. В беседке кто-то сидит. Приглядываюсь — это мужчина, назвавший себя моим мужем. Он разговаривает с мужчиной в тёмном костюме. Тот кивает, достаёт папку, передаёт ему. Муж листает бумаги, хмурится.

Голова гудит, будто в ней запустили какой-то механический механизм — шестерёнки крутятся, скрипят, но не могут зацепиться друг за друга. Виски пульсируют в такт шагам охранника за дверью — три вперёд, пауза, два назад. Всё вокруг словно сговорилось давить на меня: и этот гул в голове, и монотонный ритм, и моё собственное тело.

Снова возвращаюсь в кровать. Закрываю глаза, отпускаю тревоги, перестаю цепляться за обрывки воспоминаний. И наконец засыпаю — без снов, без метаний, в полной

Глава 5. Чужой

Аделина.

Открываю глаза, пробуждённая ужасной головной болью. Виски сжимает так, что создаётся впечатление, что меня засунули под пресс. Череп гудит, будто подключённый к трансформаторной будке. Затылок пульсирует острыми волнами. В горле — пустыня.

С трудом приподнимаюсь на локтях. Комната плывёт перед глазами, стены покачиваются, словно корабль в шторм. Моргаю несколько раз — постепенно очертания предметов становятся чётче.

"Сколько я проспала? — пытаюсь сориентироваться во времени. — Сутки? Больше?"

Опускаю ноги на пол. Ступни касаются холодного паркета — это хоть немного приводит в чувство. Делаю несколько глубоких вдохов. Воздух пахнет влажной землёй и чем-то металлическим — возможно, это запах моего собственного страха.

— Ты проспала двое суток. — Вздрагиваю, поворачиваясь к двери.

Высокий мужчина стоит на пороге, будто воплощение тёмной загадки. Его фигура словно вырезана из тени — широкие плечи, узкие бёдра, движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила. Чёрная кожаная куртка облегает торс, подчёркивая рельеф мышц, а рукава небрежно закатаны, обнажая предплечье с татуировкой — сложным орнаментом, в котором переплетаются геометрические узоры и цветочные мотивы.

Его лицо — контраст между жёсткостью и необъяснимой уязвимостью. Короткая тёмная щетина обрамляет губы, придавая облику брутальности, а аккуратная стрижка подчёркивает высокий лоб. Глаза… Они завораживают. Разные, притягательные, с искрой, которая то ли угрожает, то ли манит. Взгляд цепкий, изучающий, будто он читает мои мысли, проникает в самые потаённые уголки души.

На шее — тонкая цепочка с подвеской в виде полумесяца. Этот аксессуар неожиданно смягчает его образ, добавляя нотку мистики. Руки крупные, с длинными пальцами, которые сейчас расслабленно опущены вдоль тела, но я чувствую: в любой момент он может стать молниеносным, как хищник.

Поза расслабленная, но в ней есть нечто напряжённое — как у зверя, который наблюдает за добычей, но ещё не решил, нападать или нет. Он не спешит входить в комнату, словно даёт мне время привыкнуть к его присутствию, но я ощущаю: он контролирует ситуацию полностью.

От него веет холодом и властью, но в этом холоде есть что-то притягательное. Что-то, что заставляет моё сердце биться чаще, а ладони — слегка вспотеть. Я не могу понять, боюсь ли я его… или меня влечёт к нему вопреки амнезии.

— Двое суток? — Прочищаю горло. — Ощущение такое, будто всего пару часов.

Он слегка приподнимает бровь, будто оценивает мою реакцию. Его губы искривляются в полуулыбке — не тёплой, не дружелюбной, а скорее хищной, как у кота, который играет с мышью перед тем, как проглотить.

— Время здесь течёт иначе, — произносит низким голосом, от которого по спине пробегает мороз. — Ты почти не реагировала на внешние раздражители. Врачи говорили, это хороший знак — организм восстанавливается. Но меня… это беспокоило.

Его взгляд скользит по моему лицу, будто сканирует, ищет ответы на невысказанные вопросы. Я невольно отвожу глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Твоё имя... — Выдыхаю, стараясь встать. Стягиваю с кровати плед и заворачиваюсь в него, словно в лаваш. — Я его не помню, прости... Я и своё-то принять пока не могу.

— Влас. — Прерывает. — Меня зовут Влас. Придётся с тобой начинать с начала. — Лёгкая ухмылка, которая почему-то вызывает липкий ужас.

— Влас... — Повторяю, пробуя его имя на вкус. В нём столько холода, сколько в январском ветре, пронзающем до костей. И в то же время — некая первобытная сила, будто этот звук несёт в себе приказ, который невозможно ослушаться.

Он наблюдает за мной, не скрывая интереса. Его глаза — как тёмная бездна, в которой тонут все попытки разобраться в происходящем. Я чувствую себя лабораторной мышью, которую изучают под микроскопом: внимательно, хладнокровно, без тени сочувствия.

— Ты удивительная, — произносит наконец, и в его голосе слышится нечто среднее между восхищением и угрозой. — Большинство людей, потеряв память, впадают в панику. А ты… ты словно скользишь по поверхности, не желая погружаться в глубину своего состояния.

Я сжимаю плед крепче, будто это моя единственная защита в этом чужом мире.

— А что, надо паниковать? — отвечаю с напускной бравадой, хотя внутри всё дрожит. — Я пока даже не понимаю, чего бояться. Может, я была королевой, а может — преступницей. Или… просто обычной женщиной, которая случайно оказалась не в том месте и не в то время.

Влас наклоняет голову, изучая мою реакцию. Его поза расслаблена, но я чувствую: он всегда готов к действию.

— Ты не была ни королевой, ни преступницей, — произносит медленно, будто взвешивая каждое слово. — Но ты точно не была обычной.

— Расскажи мне, — требую, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Расскажи всё. Кто я? Что со мной произошло?

Он делает шаг вперёд, и пространство вокруг нас будто сжимается. Тени на стенах становятся длиннее, воздух — тяжелее.

— Врач сказал, тебя нельзя погружать в воспоминания так быстро. Давай для начала вернём тебя в твою комнату. — Мягко пожимает плечами.

— А это...

— Нет. Это гостевая. Сразу нельзя было окунать тебя в твою среду. Это могло навредить. — Объясняет. — Идём.

Мы выходим в коридор, Влас идёт вперёд не оборачиваясь, а я следую за ним. Сейчас всё кажется более настоящим. Вазы с цветами, наши общие фотографии на стенах. Я всматриваюсь в снимки: мы с Власом смеёмся, обнимаемся, сидим у камина. Но лица кажутся незнакомыми, словно чужие маски. Я не чувствую ни радости, ни ностальгии — только холодную пустоту внутри.

Влас открывает дверь в комнату, которая, как он сказал, принадлежит мне. Интерьер в стиле модерн встречает меня спокойной, но выразительной эстетикой. Пространство выстроено на плавных линиях и асимметрии — ничего резкого, но и никакой нарочитой простоты. Как декорация для спектакля, в котором я не знаю своей роли.

В центре комнаты — большая кровать с высоким изголовьем, обитым бархатом глубокого изумрудного цвета. Рядом — низкий комод из тёмного дуба с глянцевой отделкой и бронзовой фурнитурой. Над ним висит зеркало в кованой раме, узор которой напоминает переплетение ветвей.

У окна — кресло с округлыми линиями спинки и подлокотников, обитое мягкой бежевой кожей. Рядом — торшер с абажуром из цветного стекла в технике Тиффани: переливы фиолетовых и бирюзовых оттенков создают на стенах причудливую игру света. На полу — небольшой ковёр с абстрактным растительным орнаментом в оттенках серого и терракоты.

На стенах — несколько картин в тонких рамах: неброские пейзажи с плавными линиями горизонта, акварельные наброски листьев. В углу — встроенный стеллаж с книгами и декоративными предметами:

— Это… моя комната? — спрашиваю, медленно оборачиваясь, пытаясь уловить хоть отголосок узнавания.

— Да, — кивает Влас. — Ты всегда говорила, что модерн даёт ощущение упорядоченной свободы. Никаких лишних деталей, но каждая вещь — как часть единого организма. Ты называла это "живой геометрией".

Я подхожу к окну, провожу рукой по подоконнику из полированного мрамора. Взгляд цепляется за небольшую фотографию в простой деревянной рамке: мы с Власом на фоне моря, я смеюсь, запрокинув голову, а он смотрит на меня так, будто во всём мире нет ничего важнее этого мгновения.

— Я правда это любила? — шепчу, всматриваясь в своё счастливое лицо. — Этот стиль, этот дом… тебя?

Влас делает шаг ко мне, его тень ложится на мрамор подоконника.

— Что значит любила? Ты любишь. Просто не помнишь.

Я оборачиваюсь к нему, всматриваюсь в лицо — в эти два разных глаза, которые раньше, видимо, умели меня завораживать. Синий — холодный, как зимнее море, и карий, с золотистыми крапинками, тёплый, почти домашний. Сейчас они оба смотрят на меня с какой-то затаённой болью.

— Как я могу знать, что люблю, если не чувствую этого? — спрашиваю тихо. — Если каждое твоё слово, каждый взгляд, каждая деталь этого дома — как чужой язык, который я не могу прочесть?

Влас опускает взгляд, проводит рукой по краю подоконника — медленно, будто ищет опору. Впервые он кажется не властным хозяином положения, а человеком, который тоже чего-то боится.

— Почувствуешь. Я заставлю тебя почувствовать это снова. — Касается меня. Впервые за это время он прикасается ко мне. Легонько, одними подушечками пальцев к щеке. Но меня прошибает таким ударом тока, что я чувствую разряд с головы и до пят. — Моя Аделина...

Глава 6. За чертой

Влас.

Нравится наблюдать за её растерянностью. За её паникой. За страхом. Я наслаждаюсь этим. Питаюсь.

Он скользит по её лицу, этот страх, — как тень от облака по траве: то сгущается, то рассеивается, но не уходит совсем. Аделина пытается держать себя в руках, сжимает пальцы, отводит взгляд, будто ищет опору в этих стенах, в мебели, в картинах. Но ничего не помогает. Она потеряна. И в этой потере — моя власть.

Я делаю шаг назад, даю ей пространство. Пусть дышит. Пусть пытается собрать себя по кусочкам. Её вопросы — острые, колючие — пока ещё не опасны. Она ещё не видит всей картины. Не понимает, что каждое её воспоминание — как ключ, который может открыть не только дверь к прошлому, но и к тому, что я так тщательно прячу.

— Я хочу есть. — Говорит тихо, оглядывая меня из под опущенных ресниц.

В её голосе — не каприз, а какая-то детская растерянность. Будто она и сама не ожидала, что скажет это. И теперь ждёт моей реакции, затаив дыхание.

— Дойдёшь до кухни, или сказать, чтобы тебе принесли? — Спрашиваю, получая огромное удовольствие от её лица. На нём целая гамма чувств. От растерянности до крохотного веселья.

— Дойду. — Булькает.

— Отлично, — киваю, стараясь не выдать внутреннего торжества. — Я провожу.

Она вскидывает голову, в глазах — настороженность.

— Хорошо. Идём.

Мы выходим в коридор. Аделина идёт чуть впереди, я — на два шага позади. Она оглядывается по сторонам, задерживает взгляд на картинах, на вазах с цветами, на дверных ручках. Каждый её взгляд, каждый поворот головы — попытка зацепиться за что-то знакомое.

— Красиво у нас… — бормочет, скорее себе, чем мне. — Или это не «у нас», а просто «здесь»? Я не помню.

— У нас, — мягко поправляю я. — Это наш дом. Ты сама выбирала эти картины. Говорила, что абстрактное искусство помогает тебе думать.

Она хмурится, проводит рукой по стене.

— Правда? Не чувствую никакой связи. Всё чужое.

Мы сворачиваем за угол. Перед нами длинная галерея с панорамными окнами. За ними — сад, подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке.

На кухне я командую повару приготовить для моей новой гостьи что-нибудь особенное. А сам предлагаю Аделине устроиться за кухонным столом.

Она медленно подходит, садится, опирается локтями о стол, подпирает подбородок руками. Взгляд снова устремлён в сторону беседки.

Тем временем Антонио ставит перед ней тарелку с омлетом, украшенным микрозеленью, рядом — тосты, фрукты, стакан фреша. Аромат кофе заполняет пространство.

— Выглядит потрясающе, — шепчет, но не спешит брать вилку. — Но я не уверена, что смогу это съесть.

— Почему? — спрашиваю мягко.

— Потому что всё это… слишком идеально. Слишком продуманно. Как декорация. И я… я не знаю, вписываюсь ли в неё.

В её голосе — не каприз, а настоящая боль. Боль человека, потерявшего себя.

— Прекрати. — Жёстким тоном. — Переигрываешь, мышка. — Терпение моментально заканчивается. — Это всего лишь амнезия. Дом твой. Я твой. Что тебе ещё надо?

— Я. Мне нужна сама я. — Хмурит нос и берёт тост с тарелки. Откусывает. — Вкусно. Но... Я не уверена, люблю ли я это...

— Любишь. — Говорю уверенно. — Поверь мне.

— Я не могу верить незнакомому человеку. — Вздергивает подбородок.

— Я твой муж! — Уже рычу. Не думал, что девчонка сможет вывести меня из себя всего за один день полного сознания.

— Но я тебя не знаю. — Отвечает спокойно. — Всё, что было между нами, стёрлось. Я не люблю тебя. Не хочу быть с тобой. Не хочу находиться в этом доме. Я чувствую себя чужой.

— Иди в комнату, Аделина. — Встаю. — Сейчас же.

— Почему ты указываешь мне? — Брови съезжаются на переносице. — Если это мой дом, то я могу находиться там, где захочу. Разве нет? — Левая бровь выгибается в усмешке.

— У нас... Весьма другой уровень отношений. — Выдыхаю. — Жаль, что ты ничего не помнишь.

— Что значит другой? Я что, твоя половая тряпка?! — Вскрикивает, удивляя не только меня, но и Антонио.

— Что-то вроде того. — Пожимаю плечами. — Что-то вроде того...

— Тогда я тебя разочарую! — Фыркает, взмахивая волосами. — Если прошлая я целовала тебя в жопу, то нынешняя я может подставить тебе свою! — Глаза сверкают той самой искрой, что раньше горела в глазах её отца. — Если тебе что-то не нравится — можешь уходить! Или я... Я могу уйти.

— И куда ты пойдёшь? — Этот разговор начинает меня откровенно веселить. — Ты не помнишь, но я тебе скажу — ты сирота. У тебя нет ни дома, ни семьи. Никого, кроме меня. Я единственный родной человек в твоей жизни, Аделина.

— Был. — Поправляет уверенно. — Ты был единственным родным человеком. Теперь у меня нет никого. И знаешь... Я как-нибудь привыкну к этой мысли.

— Мышка... — Цежу сквозь зубы и

— Судя по тому, что я сегодня услышала — ты им никогда и не был. — Её не пугает моя близость. Она не дрожит от страха и не трепещет. И это, чёрт возьми, мне нравится.

— Прикуси язык, Аделина. — Жестко хватаю её за подбородок и заставляю заглянуть к себе в глаза. Воинственный взгляд, сшибающий напрочь все появившиеся чувства, кроме возбуждения.

Игра с ней будет тяжёлой. Утомительной. Сладкой. И мне она уже нравится. Ещё не финиш, но уже и не старт.

Она не отводит взгляда. Ни на секунду. В её глазах — ни тени страха, только вызов, чистый и неприкрытый. И это будит во мне что-то древнее, первобытное: смесь восхищения и ярости.

— Или что? — спрашивает тихо, но голос звенит, как натянутая струна. — Что ты сделаешь, Влас?

— Я тебя выпорю. — Улыбаюсь, чувствуя как всё моё нутро ликует от одной этой мысли. Мышка пришлась по вкусу коту. А это бывает очень редко.

— Ты... Что? — Её щёки краснеют, и зрачки впервые за это время смещаются на пол.

— Выпорю. — Повторяю, смакуя на языке удовольствие. — Ремнём. По твоей сладкой попке.

По помещению звенит пощёчина. Звук резкий, хлесткий — будто трещина в стекле, нарушающая хрупкое равновесие между нами.

Аделина отдёргивает руку, тяжело дышит. В глазах — не раскаяние, а чистая, незамутнённая ярость. Щека горит алым следом от удара, но она не опускает взгляда.

— Иди в свою комнату, Аделина. Иначе я сдержу слово. — После долгой паузы, повторяю. — Тебе нужно остыть. Травма сказалась на тебе больше, чем я того хотел.

— И слава Богу! — Фыркает и, развернувшись, уносится прочь из кухни.

Я поднимаюсь в свою комнату, раздеваясь по пути в ванную. Брюки, рубашка, трусы. Ступаю под холодные струи, но это не помогает. Всё тело горит от первобытного желания обладать. Такого не было давно. Очень давно. С тех самых пор, как она умерла.

Рука сама собой опускается к паху. Кисть сжимает окаменелый член, движется по направлению головки вверх, затем вниз, к изнывающим яйцам. Перед глазами — её лицо: ярость, вызов, блеск глаз, когда она ударила меня. Этот момент будто выжжен в сознании. И он уносит меня в самое пекло.

Глава 7. Тяжёлый разговор

Влас.

— Где моя дочь, Добрынин? — Лукин трясётся, то ли от страха, то ли от ярости. Его пальцы вцепились в лацканы моего пиджака так, что вот-вот оторвут. — Она пропала из больницы, и что-то мне подсказывает, что и это тоже твоих рук дело.

Я хватаю его за запястья, резко, но без грубости, разжимаю пальцы и отстраняю от себя. Смотрю прямо в глаза — холодно, твёрдо, без тени вины.

— Убери лапы, Лукин, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждую букву. — И сядь. Сейчас же.

Он колеблется, тяжело дышит, но всё же отступает на шаг и опускается в кресло. Его лицо бледное, под глазами — тёмные круги. Видно, что не спал несколько ночей.

— Говори, — хрипло бросает он. — Где Аделина?

— Она в безопасности, — отвечаю, медленно расправляя лацканы пиджака. — Там, где её никто не найдёт.

— "В безопасности"?! — он резко вскакивает, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Подпиши договор, и я, может быть, верну её тебе. — Говорю холодно. — Я тебе сказал, или ты подписываешь сейчас, или после похорон Аделины. Повезло — она жива. Поэтому план другой.

— Ты действительно не понимаешь? — Выплёвывает. — Если бы она умерла, я бы точно ничего не подписал.

— Как хорошо, что она жива. — Фыркаю.

— Мне нужно видеть её. Если ты меня обманываешь, и она мертва, я ничего не подпишу. Ты убьёшь меня, но один хер ничего не получишь. — Вскидывает пухлое лицо.

— Смотри. — Протягиваю планшет.

На экране загорается свет, картинка показывает комнату Аделины. Она ходит по комнате, рассматривая всё подряд. Хватает со шкафов книги, трогает статуэтки, разглядывает свой гардероб.

— Этого мало. Это просто картинка. — Вижу, как его глаза краснеют от злости.

— Если ты не подпишешь договор, картинка уже не будет такой радужной. — Нажимаю. — У тебя два дня на раздумье. Если через два дня ты не ответишь мне, я дам себе разрешение с ней позабавиться. А она у тебя хорошенькая, даже не представляешь, как мне хочется сделать с ней что-нибудь весёлое...

Лукин бледнеет. Его руки, лежащие на подлокотниках кресла, начинают дрожать — но не от страха, а от ярости. Он вскакивает, бьёт кулаком по столу так, что подпрыгивает пепельница.

— Ты… — голос срывается. — Ты не посмеешь.

— О, ещё как посмею, — улыбаюсь холодно. — Так же, как посмел устроить аварию. Мне терять нечего. А вот тебе есть что.

Он отступает на шаг, смотрит на экран — Аделина как раз берёт в руки фотографию в рамке, вглядывается в неё, хмурится, будто пытается что-то вспомнить. Лукин сжимает кулаки.

— Ты чудовище, — шепчет он.

— Практик, — поправляю. — Я не играю в благородство. Я добиваюсь результата. И сейчас результат — это подписанный тобой договор и контроль над проектом МОЕГО ОТЦА.

Лукин снова смотрит на экран. Аделина ставит фотографию на место, подходит к окну, отдёргивает штору. Солнечный свет падает на её лицо. Она щурится, улыбается — едва заметно, но искренне.

— Видишь? — указываю на экран. — Она жива. Она здорова. И останется такой, если ты сделаешь, что нужно.

Он медленно садится, проводит рукой по лицу.

— Ты сломаешь её, — говорит глухо. — Даже если она выживет физически, ты сломаешь её душу.

— Она уже сломана, — отвечаю жёстко. Не знаю, в курсе ли он о её болезни, но я введу. — Амнезия. Травма. Но я могу дать ей шанс. Если ты подпишешь.

— Шанс на что? — он поднимает глаза.

— На жизнь, — отрезаю. — Без пуль в спину. Без слежки. Без страха. Это больше, чем у большинства.

Лукин молчит. Смотрит на экран, на дочь, которая теперь села на кровать, обхватила колени руками, задумалась.

— Мне нужно время. Я не верю тебе. — Цедит. — И этот проет... Он мне как сын. Я его вырастил.

— Значит, решай, кого ты любишь больше. Сына или дочь. — Пожимаю плечами, выдерживая его взгляд.

Лукин резко вдыхает, будто я ударил его в живот. Его лицо искажается — в глазах боль, ярость и отчаяние. Он встаёт, шагает к окну, сжимает кулаки, потом резко разворачивается ко мне.

— Ты не имеешь права так говорить, — хрипло произносит. — Не

— Жизнь вообще несправедлива, — отвечаю холодно. — А в нашем мире выбор приходится делать постоянно. И сейчас твой выбор — между безопасностью дочери и проектом, ради которого ты убил невинного человека.

— Твой отец не был невинным человеком! — Рявкает.

— А это уже не тебе решать. — Обрываю сразу же.

— И я его не убивал. Это был несчастный случай... — Повторяет тупую отмазку уже в миллионный раз.

— Прекрати, Лукин. Даже в сумасшедшем доме тринадцать пулевых нельзя назвать несчастным случаем.

— Ты ничего не знаешь, — шепчет Тихомир. — Ничего не понимаешь…

— Я знаю достаточно, — отвечаю холодно. — Мой отец не был святым, но он был честным человеком. Был равным тебе. На первый взгляд.

— Он знал, на что идёт! — вскидывается Лукин. — Он сам выбрал эту игру!

— Игру, в которую ты его втянул, — перебиваю.

Он молчит. Смотрит в пол, дышит тяжело. Впервые за много лет я вижу его не как могущественного бизнесмена, а как старика, который устал бежать от прошлого.

— Я подумаю. — Вздыхает. — Подумаю.

Он уходит, не прощаясь. Я остаюсь один в кабинете — тишина давит, будто стены сдвигаются. Подхожу к окну, смотрю, как его машина выруливает с подъездной аллеи. Дождь начал накрапывать, капли стекают по стеклу — как мысли в голове: одна за другой, без остановки.

В действительности не могу понять, как можно выбирать между проектом и собственной дочерью. Если бы у меня была дочь, я бы жизнь свою за неё отдал, жизнь всех людей, да что там, всего мира, не то, что какой-то страдальческий бизнес.

Подхожу к бару, наливаю виски — на два пальца. Пью, не смакуя, залпом. Алкоголь обжигает горло, но не заглушает вопросов.

Бросаю взгляд на планшет, вижу, как Аделина скрывается в ванной, и я не сдерживаюсь, перелистывая на другую комнату. Я поставил камеры везде. Я хочу наблюдать за ней. Видеть, какая она наедине с собой.

Экран показывает просторную ванную комнату: мраморные стены, большое зеркало над раковиной, душевая кабина со стеклянными стенками.

Аделина стоит у зеркала, медленно расстёгивает пуговицы блузки. Движения размеренные, почти ритуальные. Она будто изучает себя — каждую линию, каждый изгиб. Блузка скользит с плеч, падает на пол.

Она поворачивается боком, проводит рукой по спине, будто проверяя, нет ли там каких-то отметин, воспоминаний, спрятанных под кожей. Затем снимает юбку — та тоже падает к ногам. Стоит в одном белье: простом, без изысков, но подчёркивающем фигуру.

Подходит к душевой кабине, включает воду. Регулирует температуру, пробует струю рукой — сначала горячую, потом добавляет холодную. Пар начинает подниматься, застилать зеркало.

Стягивает бельё, показывая мне всю себя. И от этого вида в уголке рта скапливается слюна. Пышные бёдра, стоячая грудь с розовыми сосками, фарфоровая кожа.

Шаг в кабину — и струи воды обрушиваются на неё. Она запрокидывает голову, закрывает глаза. Волосы прилипают к плечам, капли стекают по шее, груди, спине.

— Моя мышка... — Произношу хрипло, глядя на экран. — Когда-нибудь ты сама залезешь ко мне в пасть.

Глава 8. Принадлежишь мне

Аделина.

Рассматриваю свой гардероб. И в нём всё настолько идеально, будто всё новое. Хотя и ни одной бирки я не нашла.

Провожу рукой по гладкой ткани платья — оно словно создано для меня: подчёркивает силуэт, а оттенок глубокого бордо будто специально подобран к тону моей кожи. Перебираю вешалки дальше: костюмы, блузы, юбки… Каждый предмет — воплощение безупречного вкуса. Но от этой безупречности почему-то становится не по себе.

Подхожу к зеркалу, беру первое попавшееся платье — то самое бордовое — и приставляю к себе. Отражение будто подталкивает: "Надень. Покажись. Ты должна".

Бросаю его на кровать, оставляя на "потом".

Решаю проверить ящики комода. Может, там что-то осталось — записка, намёк, хоть какой-то след? Выдвигаю один за другим: аккуратно сложенные свитера, бельё, шарфы… Всё разложено по цветам и фактурам. Ничего. Пусто. Ничего подозрительного.

Оглядываюсь по сторонам, словно ожидая, что сейчас из тени выступит кто-то и даст ответы. Но комната безмолвна. Только вещи смотрят на меня своими безжизненными взглядами — безупречные, продуманные, чужие.

Сажусь на кровать, подтягиваю колени к груди, мысли роятся в голове, будто пчёлы.

Возвращаюсь к комоду, решительно выдвигаю нижний ящик до конца — вдруг за ним что-то спрятано? Заглядываю внутрь, провожу рукой по задней стенке. Ничего. Ни потайного отделения, ни намёка на тайник. Только гладкая древесина и аккуратная отделка.

Нужно принять душ. Освежиться. Прийти в себя.

Иду в ванную, включаю воду — сначала слишком горячую, потом добавляю холодную, пока не добиваюсь комфортной температуры. Пар заполняет пространство, запотевает зеркало над раковиной. Снимаю одежду, бросаю на пол. Взгляд невольно цепляется за едва заметный шрам на левом плече — тонкий, изогнутый, будто след от чего-то острого. Никогда его раньше не замечала. Или просто не помнила?

Встаю под струи воды. Тёплая вода успокаивает, но не может смыть тревогу. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на ощущениях: капли скользят по коже, шум воды заполняет уши… И вдруг сквозь этот шум пробивается другой звук — отдалённый гул, похожий на работу какого-то механизма.

Замираю. Прислушиваюсь. Гул то усиливается, то затихает, словно зависит от моего положения. Делаю шаг влево — звук становится чётче. Шаг вправо — снова приглушается.

Выключаю воду, обматываюсь полотенцем и выхожу из душевой кабины. Осторожно ступаю по тёплому полу, прислушиваясь. Гул идёт откуда-то снизу, из-под пола.

Переодеваюсь в платье, которое оставила на кровати. Бардовое, со свободным кроем. Высушиваю волосы и, нанеся небольшой слой крема на лицо, спускаюсь вниз.

Ступени лестницы чуть слышно поскрипывают под ногами. Гул, который я слышала в ванной, становится отчётливее — теперь он похож на мерное гудение трансформатора или старого генератора. Сердце бьётся чаще: звук идёт откуда-то из глубины дома, будто из подвала.

Оглядываюсь. Просторный холл с высокими потолками. На стене — ряд картин в тёмных рамах: пейзажи, абстрактные композиции. Взгляд цепляется за одну — тёмный лес, луна над деревьями, а в глубине, среди стволов, едва различимы две фигуры. Что-то в этой картине кажется тревожно знакомым. Провожу пальцем по раме — гладкая, холодная. Никаких подсказок.

Поворот, ещё один — и передо мной распахивается широкая дверь в просторный зал с высокими окнами.

Спортзал.

Воздух здесь свежий, пахнет деревом тренажёров и едва уловимо — цитрусовым гелем для уборки. Вдоль стен — зеркала во весь рост, отражающие каждый уголок. Слева — беговые дорожки и велотренажёры, справа — зона свободных весов: гантели, штанги, стойки. В центре

А в глубине зала, у окна, занимается Влас.

Он без футболки, в спортивных шортах. Капли пота блестят на спине, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении. Он делает отжимания — ритмично, сосредоточенно. Но источник гула — не он.

Звук идёт от дальней стены, за тренажёрами. Там, частично скрытый стойками с гантелями, стоит массивный металлический шкаф с вентиляционными решётками. Через них пробивается тусклое синее свечение, а из отверстий доносится тот самый гул — ровный, монотонный, будто работает мощный сервер или система охлаждения. На дверце — замок с цифровым дисплеем и считывателем отпечатков.

Я замираю в дверях, не решаясь подойти. Вид Власа сейчас совсем не похож на того человека, который говорил со мной мягким, почти убаюкивающим голосом. Здесь он другой — собранный, жёсткий, будто готовый к бою.

— Долго будешь пялиться? — Гремит его голос, и я вздрагиваю. — Можешь присоединиться.

— Нет, спасибо. — Выдавливаю, ступая вперёд. — Что там? — Киваю на источник непрекращающегося шума.

— Компьютерный блок. Сегодня приедет мастер, всё починит. Ты на звук пришла?

Я киваю, не отрывая взгляда от шкафа. Синее свечение пульсирует в такт гулу — ровно, методично, словно чьё-то искусственное дыхание.

Влас подходит ко мне, встаёт рядом и смотрит на шкаф с лёгким раздражением.

— Вечно что-то сбоит, — вздыхает он. — Этот блок отвечает за автоматику дома: освещение, климат-контроль, датчики безопасности. А ещё дублирует данные на случай сбоев основной системы. Но сейчас, похоже, перегревается — вот и гудит. — Так что, всё-таки попробуешь тренировку? — спрашивает. — Могу показать пару простых упражнений.

— А не ты ли ещё вчера хотел меня выпороть... — Ухмыляюсь, встречаясь глазами с потемневшим взглядом.

— Я и сейчас хочу. — Рычит, шагая ко мне ближе. Касается костяшками моей щеки. — Ты не помнишь, но мы с тобой ещё и не такое вытворяли... И я уже соскучился. — Делает движение головой, будто собирается меня поцеловать, но я отступаю.

— Ты же понимаешь, что сейчас я не могу ответить тебе взаимностью. Мне для начала нужно всё вспомнить. — Поднимаю голову. — И если я и действительно была твоей секс-рабыней, то нам придётся развестись. Больше я в этом участвовать не буду.

— Ты ещё не поняла? — Смеётся хрипло. — Я тебя не отпущу. Ни сейчас, ни после того как ты вспомнишь, никогда. Ты моя, мышка. Моя до тех пор, пока мне это нужно.

— Считаешь, моя жизнь принадлежит тебе?! — Вспыхиваю. Чувствую, как меня начинает бить мелкая дрожь.

Влас замирает на мгновение, потом делает ещё шаг ко мне — теперь между нами почти нет расстояния. Его глаза по-прежнему тёмные, но в глубине чего-то мелькает — то ли раздражение, то ли… вожделение?

— Не считаю. Я знаю. Твоя жизнь принадлежит мне. Ты в моих руках. И ты любишь в них находиться. — произносит Влас почти шёпотом, но в голосе — сталь, не оставляющая места спору.

Я отшатываюсь, хотя отступать некуда — стена спортзала жёстко упирается в спину. Дыхание сбивается, в висках стучит кровь.

— Ты с ума сошёл? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не вещь, которую можно присвоить! Даже если раньше… если раньше я и принимала эти правила — теперь всё иначе. У меня нет памяти, но есть разум. И он говорит: ты переходишь границы.

Влас не отступает. Его взгляд скользит по моему лицу — от глаз к губам, потом вниз, к дрожащим рукам, вцепившимся в подол платья.

— Разум, говоришь? — чуть наклоняется ко мне, и я чувствую тепло его дыхания. — А чувства? Что говорит твоё тело, Аделина? Разве оно не узнаёт меня? Разве не тянется ко мне, даже сейчас, когда ты сопротивляешься?

Он медленно поднимает руку, проводит костяшками пальцев вдоль моей руки — от запястья вверх, к плечу. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно вызывает волну мурашек. Я сжимаю зубы, пытаясь подавить эту реакцию.

— Не надо, — шепчу, но голос подводит. — Не играй со мной так.

Главы 9. Новая комната

Влас.

Я замираю, рука всё ещё висит в воздухе между нами.

Смотрю на неё — бледная, прижатая к стене, пальцы вцепились в подол платья так, что костяшки побелели. Но глаза… в них нет покорности. Только вызов. Упорство. И это злит — потому что не вписывается в мои расчёты.

— Я не играю, — произношу жёстко, продолжая играть свою роль. Играть, но не до конца. Часть этого правда. Я хочу её. И я её получу. — Просто напоминаю тебе о том, что ты когда-то принимала с радостью. О том, что было между нами.

— Между кем? — перебивает, стараясь унять дрожь в голосе. — Между Аделиной, которая всё помнила, и Власом, который знал, чего хочет. А сейчас перед тобой — другая женщина. Она не помнит ни радости, ни согласия, ни "нас". И эта женщина говорит "нет".

Внутри всё кипит: раздражение, досада, даже что-то отдалённо похожее на стыд. Но я тут же давлю это — не время для слабостей.

Я отступаю на полшага, скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть мгновенную растерянность. Улыбаюсь — холодно, расчётливо.

— Между нами, Аделина, — отвечаю я, выдерживая её взгляд. — Между тобой и мной. Ты моя жена. Мы связаны не только бумагами, но и тем, что было между нами до аварии. Тем, что ты пока не можешь вспомнить.

— Ммм... Бумагами. — Горько усмехается. — Где эти бумаги?! Покажи мне их, Влас?! Я хочу видеть этот чёртов штамп в своём паспорте!!

Блять... Не просчитал. Забыл. Не подумал. Мы же... Не женаты на самом деле. Блять.

— Твои документы ещё восстанавливают. Сгорели, когда тебя вытащили из машины во время аварии. Как только они будут готовы, я верну их тебе. Не переживай.

— А свидетельство о браке?! — Вскидывает голову. — Вряд ли я возила его с собой!

Ловушка, которую сам себе и устроил.

— Свидетельство? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти скучающе. — Оно в сейфе. Там же, где и остальные важные документы.

Аделина прищуривается. Вижу, как в её глазах мелькает недоверие — уже не просто сомнение, а холодный, расчётливый анализ. Она изучает меня, будто впервые видит по-настоящему.

— В сейфе, значит. — Повторяет медленно. — Ну пошли. Покажешь.

Меня спасает телефон. Он разрывается трелью на весь спортивный зал, и я показываю ей указательный палец, отходя в сторону.

— Мэт, ты меня спас. Что случилось? — Говорю тихо, так, чтобы Адель ничего не услышала.

— Лукин ломится в твои ворота. С охраной. — Чётко обозначает Матвей.

— Пусть заходит. — Командую, и отключаюсь. — За мной. — С силой хватаю её за

— Отпусти! Отпусти, мне больно! — Шипит, второй рукой пытаясь отцепить мою кисть. — Влас! Да что ты делаешь вообще?!

— У нас небольшие проблемы. Тебя нужно спрятать. Всего на пару часов. — Объясняю, толкая её на лестницу, ведущую в катакомбы подвала.

— Что?! — Рычит. — Никуда я не пойду! Ты... Ты... отпусти меня, Влас! — Краснеет. То ли от злости, то ли от шока. Не знаю.

Проталкиваю её вниз, и снова цепляю за руку, ведя по лабиринтам темного коридора. Толкаю одну из дверей, и впихиваю внутрь Аделину. В комнате ничего нет. Матрас, цепи, маленькое вентиляционное окошко над потолком.

— Отпусти меня, Влас! — снова шипит Аделина, дёргаясь в попытке вырваться. Её глаза расширены, в них — смесь ярости и страха. — Что это за место?! Ты с ума сошёл?!

Я стискиваю зубы. Ситуация летит в пропасть быстрее, чем я рассчитывал.

— Успокойся, — говорю жёстко, но негромко. — Это ненадолго. Всего пара часов. Пока я разберусь с одной проблемой.

— С какой проблемой? — она делает шаг ко мне, сжимая кулаки. — Ты прячешь меня, как какую-то преступницу! Почему?! Что за проблема такая, что ради неё нужно запихивать человека в эту камеру?!

Её голос дрожит, но в нём столько яда, что я невольно отступаю на полшага.

— Это не камера, — цежу сквозь зубы. — Это безопасное место. Временное убежище. У меня… деловые переговоры. С человеком, который может быть опасен. Я не хочу, чтобы ты оказалась втянута.

— Влас, чёрт тебя дери!!! — Кричит, влетая мне в грудь. Начинает барабанить по ней кулачками, выводя меня из себя. — Влас!!!

Влажный подвальный воздух разрезает пощёчина. Её голова отшатывается назад, словно в замедленной съёмке, глаза округляются, а губы последний раз шепчут моё имя. Хватаю её за руку и бросаю на матрас.

— Хватит вести себя как истеричка. — Обрезаю. — Посидишь немного здесь. Не сдохнешь. Потом я тебя заберу.

Выхожу и закрываю дверь на ключ, не давая ей возможности выбраться. Слышу, как она начинает плакать в голос, но это не вызывает во мне абсолютно никаких чувств, кроме раздражения.

Шаги Матвея приближаются. Он останавливается рядом, бросает взгляд на дверь, потом на меня. В его глазах — немой вопрос.

— Босс, — начинает он осторожно, — может, не стоило так… жёстко?

Я резко разворачиваюсь к нему. Голос звучит холодно, отрывисто.

— Не твоё дело. Что сказал Лукин?

— Требует встречи. Утверждает, что получил наводку: якобы ты удерживаешь девушку здесь. Спасатель херов.

Мы идём по коридору, шаги гулко отдаются в тишине подземелья. Я стараюсь не думать о том, что осталось за спиной.

Лукин стоит у окна, спиной к двери. Среднего роста, седовласый, в дорогом костюме. Его охранники — по углам комнаты, руки скрещены на груди.

Он оборачивается, когда мы входим. Взгляд цепкий, холодный.

— Влас, — кивает. — Рад, что ты всё-таки решил выйти ко мне.

— Пришёл подписать договор на передачу проекта мне? — Ухмыляюсь, расплываясь в довольной улыбке.

— Пришёл спасти дочь. — Мужается.

— Даже если бы я держал её здесь, я бы не отдал её тебе. — Смиряю его уверенным взглядом. — Но она не здесь. Информация, подаренная тебе, неверна. Либо подписывай договор и забирай дочь, либо уходи и думай ещё один день. Не забудь — если завтра ты не решишь, я буду играть с ней во взрослые игры.

— Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох!!! — Выплёвывает, трясясь от злости.

— До завтра, Тихомир Андреевич. — Стальным тоном.

Когда они исчезают из поля моего зрения, я поворачиваюсь к Мэту.

— Отпустить девчонку? — Спрашивает тут же.

— Нет. Пусть ещё посидит. — Выдыхаю. — Ты лучше сгоняй по-быстрому, сделай нам свидетельство о браке. И Аделине новый паспорт.

— Вас действительно поженить? — Глаза Матвея расширяются от удивления.

— Надо будет — пожени.

Глава 10. Посиди-подумай

Аделина.

Голова отшатывается от неожиданной пощёчины, и я тут же лечу на проклятый матрас. В ушах звенит, щёку жжёт — будто огнём опалило. На мгновение всё вокруг плывёт. Звук сражает перепонки. Знакомый. Будто знакомый. Глухой удар, визг тормозов, оглушительный шум. Авария. Перед глазами резко — прицеп отцепляется от грузовика и катится прямо на меня.

А потом реальность обрушивается с новой силой: сырой подвальный воздух, скрип старой двери, глухие шаги за ней. Влас ушёл, оставив меня здесь.

Я сажусь, прижимаю ладонь к горящей щеке. Дыхание сбивается, в груди — тугой комок боли и ярости. Слезы наворачиваются на глаза, и я не в силах их сдерживать.

Оглядываюсь. Комната крошечная, без окон — только то самое вентиляционное окошко под потолком, слишком маленькое, чтобы пролезть. Стены каменные, холодные. Матрас грязный, с торчащими пружинами. У стены — цепи, прикреплённые к кольцам в стене.

Цепи.

Внутри всё холодеет. Я подползаю ближе, провожу пальцами по металлу. Ржавчина, пыль… но крепления крепкие. Кто-то явно пользовался ими не так давно.

Под матрасом что-то шуршит. Я откидываю его в сторону и замираю: под ним — клочок бумаги. Смятый, грязный, но на нём ещё можно разобрать буквы.

Разворачиваю дрожащими руками. Всего два слова, которые заставляют меня похолодеть.

"Он — монстр."

Два слова. Всего два слова, а во мне будто что-то рвётся — не просто страх, а первобытный ужас, который жил где-то глубоко, за семью замками амнезии. Пальцы сжимают бумагу так сильно, что края врезаются в кожу.

Кто это написал? Когда? И почему именно здесь?

Прижимаю ладонь ко лбу. В голове снова вспыхивает образ: прицеп, отцепляющийся от грузовика, визг тормозов, удар… А потом — тишина.

Воспоминание гаснет так же внезапно, как и появилось. Я трясу головой.

Моя авария. Это я в этом воспоминании. Авария, сделавшая меня чистым листом.

Поднимаюсь на ноги, подхожу к стене с цепями. Провожу пальцами по кольцам. Металл холодный. Присматриваюсь к креплениям: на одном из колец — царапина, свежая. Чуть ниже — едва заметный след от ткани.

Кто-то цеплялся за цепь, пытался освободиться.

Опускаюсь на колени, осматриваю пол. Между камнями — крошки ржавчины, мелкие осколки. И ещё — тонкий волосок. Светлый. Не мой.

Сердце начинает биться чаще. Я здесь не первая.

Действительно ли он мой муж? Я вышла замуж за монстра? За жестокого ублюдка, который держит людей в подвале? Кто он такой? Кто я такая?

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я здесь не первая. Мысль ледяным змеем ползёт по позвоночнику. Кто был до меня? Куда они делись? И что ждёт меня, если я останусь? А если сбегу?

Углубиться в мысли не получается. Дверь подземелья распахивается, и я снова вижу его уверенный

— Пошли. Проблема решена. — Гаркает, и подходит ближе, протягивая руку.

Игнорирую её и встаю сама, минуя Власа, проходя вперёд. Действую слишком быстро. Настолько, что и подумать толком не успеваю. Захлопываю дверь перед носом своего якобы мужа и защелкиваю замок.

— Ты охерела?! — орёт через дверь. — Открой, блять!

— Посиди. Подумай о том, как нужно общаться с девушками. — Отвечаю и разворачиваюсь, собираясь уйти.

— Если ты сейчас же не откроешь дверь, я выйду и убью тебя!!! — Рычит, словно зверь на охоте. — Ты слышишь меня, мышка?! Я тебя убью!!

— Хорошего вечера, Влас.

Шаги отдаются эхом, дыхание сбивается. Он не может выбраться сразу. Замок старый, но крепкий — нужно время, чтобы взломать.

Подбегаю к ступеням, начинаю подниматься. Пальцы скользят по пыльным перилам. В ушах — только стук сердца и эхо его угроз, всё ещё звучащих в голове.

Наверху — тяжёлая дубовая дверь. Тяну ручку на себя — она поддаётся легко.

Распахиваю дверь и оказываюсь в холле. Просторный, с высокими потолками, украшенный модными картинами. Но не успеваю сделать и пары шагов, как передо мной вырастают двое охранников.

— Стоять, — глухо произносит один, перекрывая путь.

Второй молча делает шаг в сторону, отрезая путь к боковому проходу.

— Мне нужно пройти, — пытаюсь говорить твёрдо, но голос дрожит. — Я иду к себе в комнату.

— Босс велел не выпускать, — коротко отвечает первый. — а ваша комната на втором этаже. Так что мы вас проводим. — Подталкивает меня, заставляя развернуться к лестнице. Чёрт...

Я стискиваю зубы, но сопротивляться бессмысленно — их двое, оба крепкие, с цепким взглядом людей, привыкших выполнять приказы. Любое резкое движение — и они просто возьмут меня под руки и потащат силой.

Поднимаемся по парадной лестнице на второй этаж. Охранники идут чётко: один впереди, другой — вплотную за мной, почти касаясь плечом.

Коридор второго этажа — такой же стерильно-современный. Гладкие стены, встроенные светильники, на полу — тёмный паркет с геометрическим узором.

Останавливаемся у моей двери. Первый охранник достаёт ключ-карту, проводит ею по считывателю. Замок щёлкает.

— Входите, — кивает.

— Почему я не могу свободно ходить по дому? — спрашиваю, не двигаясь с места. — Если я "жена" Власа, почему я под охраной?

Он смотрит на меня без тени сочувствия.

— Это не нам решать, — отвечает. — У нас приказ.

Второй охранник мягко, но настойчиво подталкивает меня внутрь. Я переступаю порог, оборачиваюсь.

Дверь закрывается. Щёлкает замок. Опять заперта. Опять в клетке.

Но и он заперт. А значит, у нас один один. Как минимум, я проучила его за поступок. Как максимум, мне не отвертеться от обратного удара. Но это будет позже. А сейчас... Сейчас я ликую.

Глава 11. Не проси пощады

Влас.

— Какого хуя так долго?! — Железная дверь наконец открывается, и я вижу Юрку — своего охранника.

— Мы не знали, что вы здесь, босс. Сегодня уже по камерам посмотрели. — Нервно почёсывает голову.

— Я всю ночь на вонючем матрасе провёл... — Шиплю, выходя наружу. — Надо что-то поудобнее сюда поставить. На всякий случай.

— Наказать девочку? — предлагает, и я хмыкаю.

— Я сам справлюсь. Что с Лукиным? — Иду по ступенькам вверх, дрожа внутри от предвкушения.

— Не отвечает, дома его нет. "Пропал". — Докладывает Юра.

— Думает, это ему поможет. — Ухмыляюсь. — Ну вот и совместим. Два урока на одном видео. — Улыбаюсь, как маньяк, поймавший убегающую жертву.

Поднимаюсь на второй этаж. В голове уже складывается план. Лукин решил поиграть в прятки? Отлично. Аделина станет моим посланием. Ярким, запоминающимся. Чтобы все поняли: со мной так не поступают.

Забираю у Юры ключ-карту от её комнаты и сначала заглядываю к себе. Принимаю душ, смывая ужасный запах сырого подвала. Тёплая вода стекает по спине, расслабляя напряжённые мышцы, но мысли всё равно крутятся вокруг дела.

Вытираюсь, надеваю свежую чёрную рубашку и брюки. Оглядываю себя в зеркале: лицо чуть осунулось после ночи в подвале, но взгляд твёрдый, цепкий. Так и надо. Пусть Аделина видит: я не сломлен. Пусть Лукин увидит то же самое на записи.

Возвращаюсь в коридор, провожу картой по считывателю у двери Аделины. Замок щёлкает. Захожу без стука.

Она сидит у окна, обхватив колени руками, смотрит наружу. При моём появлении резко оборачивается. В глазах — не страх, а вызов. Упрямая. Это даже забавно.

— Чего надо? — бросает холодно.

Улыбаюсь уголком рта.

— Раздевайся, мышка. Пора тебя наказать. — Расстёгиваю бляшку на брюках, вытаскиваю кожаный ремень.

— Ты фильмов пересмотрел? — Хмурит милый носик. — Может, ты меня на поводок ещё прицепишь? — Вскидывает голову.

— Это позже, Аделина. Не спеши. Сейчас — раздевайся.

Она не двигается с места. Только взгляд становится ещё острее, будто она пытается прожечь во мне дыру.

— Нет, — говорит твёрдо. — Не стану.

Шаг вперёд. Останавливаюсь в шаге от неё. Достаточно близко, чтобы она уловила запах моего одеколона, почувствовала исходящую от меня угрозу.

— Ты не поняла, — произношу тихо, почти шёпотом. — У тебя нет права говорить "нет". У тебя вообще нет прав. Пока ты здесь — ты делаешь то, что я велю.

Аделина вжимается в стену, но взгляд не опускает.

— И что дальше? Ударишь меня? Снова запрёшь в подвале? — её голос дрожит, но она старается это скрыть. — Думаешь, это заставит меня подчиниться?

Подхожу вплотную. Наклоняюсь к её уху. Чувствую, как она вздрагивает.

— О, я найду способ, — шепчу. — Физическая боль быстро забывается. А вот страх — он остаётся. И я научу тебя бояться. По-настоящему.

Отстраняюсь, смотрю ей в глаза. Вижу, как в глубине зрачков мелькает искорка страха. Вот так. Теперь она начинает понимать.

— Последний шанс, — провожу кончиком ремня по её плечу. — Раздевайся. Или я сделаю это сам. И поверь, тебе не понравится, как я это сделаю.

Аделина закусывает губу. Вижу, как внутри неё идёт борьба: гордость против инстинкта самосохранения. Секунды тянутся, словно часы.

— Да пошёл ты! — Рявкает, и резко дёргается в сторону, но я успеваю её перехватить, бросаю на кровать.

— Я давал тебе возможность быть хорошим мышонком. — Тяну медленно, приближаясь к ней. Вижу, как она трясётся, но смотрит так воинственно, так злобно, что я получаю удовольствие, как гребаный торчок от дозы. Медленное, тягучее, но опасное, смертельное, болезненное.

Её глаза горят ненавистью.

— Ненавижу тебя, — шепчет сквозь зубы. — Ты монстр.

Улыбаюсь.

— О, ты даже не представляешь насколько, — наклоняюсь ближе. — Но знаешь, что самое забавное? Ты любишь этого монстра. Он нравится тебе настолько, что ты специально ведёшь себя как плохая девочка. Всё ещё надеешься меня переиграть. В этом твоя слабость.

Она пытается отвернуться, но я беру её за

— А теперь моё самое любимое — часть, когда ты понимаешь, что всё рушится, но ты получаешь от этого удовольствие. — Наклоняюсь к её лицу и кусаю за нижнюю губу. Что самое странное — она не сопротивляется, не отшатывается. Она продолжает резать меня взглядом.

— Вот именно, — шепчу, едва касаясь губами её кожи. — Этот огонь в твоих глазах... Он не от ненависти. Он от страсти, которую ты пытаешься задушить, но у тебя выходит только подпитывать её.

Я медленно провожу языком по прикушенной губе, пробуя на вкус её дерзость, смешанную с чем-то куда более глубоким и пугающим для неё самой. Её дыхание сбивается — едва заметно, но я слышу всё. Каждое учащённое сердцебиение, каждый мимолётный вздох, который она так отчаянно пытается скрыть за маской холодного безразличия.

— Ты думаешь, что если будешь молчать и смотреть на меня как на врага, то останешься в безопасности, — отстраняюсь ровно настолько, чтобы снова видеть всё лицо целиком. — Но безопасность — последнее, что ты получишь рядом со мной. И, если быть честным, это последнее, чего ты хочешь на самом деле.

Я чувствую, как напряжение между нами достигает предела. Ещё немного, и струна лопнет, превращая наш словесный поединок в нечто совсем иное.

— Ну же, — провоцирую, слегка сжимая пальцы на её подбородке, но не причиняя боли. — Скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что презираешь меня. Но посмотри мне прямо в зрачки, когда будешь лгать. Давай, попробуй. Или ты боишься, что, произнеся это вслух, сама поверишь в то, что всё совсем иначе?

— По-шёл. Ты. Ко. Зёл! — Утыкается носом в мой. — Можешь делать со мной всё, что захочешь. Я никогда не буду играть по твоим правилам. Муж.

Её слова обжигают, как пощёчина, но в них нет настоящей злости — только отчаянное сопротивление тому, что происходит между нами. Она выплевывает их по слогам, чеканя каждое, и я почти чувствую, как вибрирует её голос, проходя сквозь нас обоих.

Я усмехаюсь, и этот звук больше похож на рычание. Слово "муж", брошенное в такой момент, звучит не как констатация факта, а как вызов, брошенный самому дьяволу.

— Муж, — повторяю, смакуя это слово, как дорогой, крепкий алкоголь. — Значит, вот как мы теперь играем? Переходим на личности?

Я не отпускаю её подбородок. Наоборот, притягиваю её ещё ближе, чтобы она не могла даже отвести взгляд. Её глаза расширены, но в них нет страха — только тот самый огонь, который я раздувал последние дни. Она дрожит, но не от холода, а от ярости, смешанной с чем-то неуправляемым.

— Ты можешь сколько угодно твердить, что не будешь играть по моим правилам, — мой голос становится вкрадчивым, тихим, но в нём отчетливо слышится обещание. — Но ты уже в игре. Ты здесь. Ты со мной. И каждое твоё "нет" только подтверждает, как сильно ты хочешь сказать "да".

Я наклоняюсь совсем близко, так, что наши носы сталкиваются снова, и я чувствую её жар.

— Ты так боишься потерять контроль, что готова сгореть в этом пламени вместе со мной, лишь бы не признать очевидного. Хорошо. Не играй по моим правилам. Придумай свои. Но помни: в этой спальне правила устанавливаю я. А ты… ты просто продолжай убеждать меня в своей ненависти. Это заводит меня даже больше, чем твоя покорность.

Я провожу большим пальцем по её нижней губе, настойчиво, чуть грубее, чем следовало бы, и добавляю почти шёпотом, прямо в её приоткрытый рот.

— Но когда ты наконец сдашься, — а ты сдашься, — не проси о пощаде. Я не умею её давать.

Глава 12. До хруста

Влас.

— Ты слишком много о себе возомнил, Влас Добрынин. — Цепляется в мою руку и вкладывает в действие столько силы, что я поддаюсь, и мои пальцы соскальзывают с её подбородка. — Ты не нужен мне. Я не чокнутая, чтобы тащиться от того, что у тебя чердак потёк. Я живой человек. И я в твои игры играть не буду.

Отступаю на шаг, изучаю её взглядом. Неожиданно. Она не просто сопротивляется — она атакует.

Улыбаюсь — не насмешливо, а почти восхищённо.

— Последнее предупреждение — раздевайся. — Цежу, даже не думая прекращать эту игру.

— Последнее повторение — пошёл нахрен! — Имитирует мой тон.

Снова делаю шаг вперёд. Быстро, даже молниеносно. Опускаюсь к ней ближе, хватаю ворот рубашки, дёргаю в стороны. Пуговицы разлетаются по полу, ткань рвётся, обнажая красоту кружевного белья.

Аделина замирает на мгновение — всего на долю секунды, — а затем с силой толкает меня в грудь. От неожиданности я отступаю на шаг. Удивление проходит сразу же, и я хватаю её за лодыжку, притягивая к самому краю кровати. Цепляю джинсовые шортики, и дергаю вниз, оставляя мышку в одном нижнем.

Она шипит, как разъярённая кошка, пытается вырваться, но я прижимаю её к матрасу, удерживая за плечи. До боли, крепко, чтобы показать: сопротивление бесполезно.

— Ты всё ещё не поняла, — цежу сквозь зубы. — Ты можешь царапаться, кусаться, брыкаться — но итог будет один. Ты здесь. Ты со мной. И ты сделаешь то, что я скажу.

Аделина задирает подбородок, смотрит прямо в глаза. В её взгляде — ни капли страха. Только ярость и вызов.

— Ты слишком ценна, чтобы ломать окончательно. Но достаточно упряма, чтобы учить. И я научу тебя уважать границы. Твои и мои.

— Чёртов психопат! — снова выплёвывает, бросая в меня всю цистерну своего яда.

Сажусь на кровать и цепляю её за талию, легко укладывая животом на свои колени. Девочка продолжает брыкаться, дёргается, но это бесполезно. Силы не равны, и в итоге она сдаётся, расслабляясь.

— Прекрати. — Не просит — командует. — Отпусти меня сейчас же.

— Или что? — Ухмыляюсь. Эта ситуация меня веселит. Её сочная задница в стрингах перед лицом, невозможность пошевелиться и острый, как самурайский меч, язык.

— Или я проберусь в твою комнату ночью и перегрызу тебе глотку... — Шипит, заставляя меня расплыться в улыбке.

Перехватываю ремень поудобнее и наношу первый удар. Она вздрагивает, замирает, но не произносит ни слова. Гордость не позволяет издать ни звука.

Ну же, мышка, сдавайся...

Делаю второй шлепок. Чуть жёстче, но всё ещё не до боли. Так, игра на нервах. На этот раз она даже не шевелится. Ожидала удара.

— Ты упрямая, — говорю тихо. — Слишком упрямая.

Третий удар — чуть сильнее. Аделина сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони. Слышу, как она резко выдыхает сквозь зубы, но не издаёт ни звука.

Мне нужны мольбы, нужны слёзы, нужны

Четвёртый удар — сильнее. Она вздрагивает, но не вскрикивает. Только дыхание становится прерывистым. На полушариях остаётся лёгкий багровый след.

— Хочешь прекратить это, мышка? Просто скажи это? Попроси. — Даю ей удочку. Ей нужно только лишь попросить. Но тогда она проиграет.

Молчит. Минуту, две, три, и я шлёпаю снова. На этот раз отметина сразу же превращается в синяк. Вид её голой красной задницы возбуждает. Кружит голову.

Ей больно. Я вижу, чувствую, догадываюсь. Ей больно, но в комнате гробовая тишина, а на её лице ни слезинки. Лишь сцепленные зубы и злоба, искрящаяся из глаз.

Делаю последний удар. Хлёсткий, отчаянный, кусачий. Она снова вздрагивает всем телом, даже немного выгибается. Но молчит. Всё ещё, блять, молчит!

Отбрасываю ремень в сторону и провожу рукой по позвоночнику от шеи до ягодиц. Глажу израненные места. Завожусь, словно спортивная машина. Пара секунд, и я уже представляю, как вхожу в эту узкую норку и сжимаю красные ягодицы, заставляя сжимать меня изнутри, продлевая совместное удовольствие.

Ныряю рукой между ягодичек, нахожу горошек клитора, и надавливаю на него указательным пальцем.

— Влас! — Рявкает. — Если ты закончил порку, то мне нужно ложиться спать. — Воинственно. — Здесь начинаются мои границы.

— Сейчас обед. — Комментирую, ухмыляясь.

— Обеденный сон. Тебе какая разница?

Поднимаю руки, позволяя ей выбраться из захвата и слезть с моих колен. Разглядываю её лицо. Ни единой гримасы боли. Ни единой слезинки. Ничего. Пусто. Кристально. Будто её только что и не наказывали ремнём. Словно она ничего не чувствует.

Но она чувствует. Просто не даёт мне победить. Упрямая. Бесконечно упрямая.

— Пошёл вон из моей комнаты. — Тихо, но уверенно.

Давлю недовольную ухмылку и, захватив кожаный ремень, выхожу за дверь, нарочно оставляя её открытой.

Пойдешь ли ты куда-нибудь, мышка? Будешь ли пытаться и дальше со мной воевать? Вспомнишь ли что-то? Какие твои новые секреты?

Минуты тянутся медленно. Слышу, как внутри комнаты раздаются шаги — она ходит из угла в угол, будто загнанный зверь. Затем всё затихает.

Спускаюсь на кухню, повар уже приготовил обед, а от всего, что между нами происходило, я дико проголодался.

— Что будете? Уха из осетра, салат с редисом и молодой зеленью, запечённая телятина с травами.

— Уху и телятину, — бросаю, усаживаясь за стол у окна. — И бокал красного.

Повар кивает, начинает суетиться у плиты. Я же откидываюсь на спинку стула, разглядываю пейзаж за окном: ухоженный сад, дорожки, посыпанные гравием, кусты роз, ещё не распустившихся до конца.

Ставят передо мной тарелку с дымящейся ухой. Аромат рыбы и специй на мгновение отвлекает. Делаю глоток вина — терпкое, выдержанное, как и всё в этом доме.

— Приведите Аделину. — Раздумывать долго не приходится. Я хочу, чтобы она сломалась. И эта идея фикс не может покинуть мою голову. Сломалась хотя бы в этом шаге. Эмоции. Я хочу видеть все её эмоции. — Хочу обедать в компании своей жены.

Минуты ожидания тянутся вечно, наконец Юра заглядывает в кухню.

— Отказалась идти, босс. Сказала, что не голодна. — Мнётся на месте, как подросток. — В Матвея вазой бросила.

Расплываюсь в улыбке. Моя ж ты хорошая...

— Приведите силой. Не захочет есть сама — я покормлю.

Глава 13. Приятного аппетита

Аделина.

Он не увидит моей боли, моей слабости, моих слёз. И пусть сейчас мне тяжело, больно сидеть и душу разрывает на части — глядя ему в лицо я буду улыбаться.

Как только дверь за Власом закрывается, я делаю глубокий вдох — медленный, дрожащий. Опираюсь рукой о стену, чтобы не упасть. Только сейчас позволяю себе ощутить эту жгучую боль в ягодицах, пульсирующую, настойчивую. Но я не издаю ни звука. Никогда. Ни за что.

Прохожу к зеркалу. Взгляд скользит по отражению: бледное лицо, сжатые губы, глаза — тёмные, напряжённые. Поворачиваюсь спиной, разглядываю себя. На коже — красные и синие полосы. Не слишком глубокие, но заметные.

Достаю из шкафа простую хлопковую футболку, надеваю. Ткань слегка касается кожи — и я невольно морщусь, но тут же беру себя в руки. Слабость — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Подхожу к окну. Сад внизу выглядит безмятежно: кусты роз, гравийные дорожки, тени от деревьев. Всё такое спокойное, такое… чужое. Как будто этот мир не знает, что где-то рядом, в этих стенах, идёт война. Моя война.

Сажусь на подоконник, подтягиваю колени к груди. Мысли крутятся, как лезвия: Что он задумал? Зачем позвал на ужин? Что будет, если я не приду?

Знаю ответ: он придёт за мной. Он всегда приходит. Влас не отступает. Он — как прилив: накатывает снова и снова, пока не смоет все преграды. Но я — скала. Я не дам себя стереть.

— Вы не захотели спускаться, — моя дверь открывается, и в комнате снова появляются двое его головорезов. — босс велел привезти вас силой.

Замираю на мгновение, но тут же беру себя в руки. Отлично. Значит, игра переходит в открытую фазу.

Медленно поворачиваюсь к ним. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

— Передайте Власу, что я спущусь сама. Через пять минут.

Первый головорез — коренастый, с тяжёлым взглядом — делает шаг вперёд.

— У нас приказ, — хрипло бросает он. — Взять и доставить. Никаких "через пять минут".

Второй, повыше и поуже в плечах, обходит меня сбоку, отрезая путь к окну. Глупо было бы пытаться выпрыгнуть — второй этаж, не выживу. Или как минимум переломаю ноги. Да и не в побеге сейчас сила.

Улыбаюсь — холодно, почти насмешливо.

— Значит, так, — говорю чётко, глядя прямо в глаза коренастому. — Либо вы даёте мне пять минут привести себя в порядок, либо я кричу так, что сбежится весь дом. И тогда Влас узнает, что вы не смогли справиться с одной девушкой без лишнего шума.

Коренастый хмурится, переглядывается с напарником. Вижу, как в его глазах мелькает сомнение. Правильно. Влас ценит тишину и контроль.

— Две минуты, — наконец цедит мужик.

Киваю.

— Договорились.

Как только они отступают на шаг, делаю быстрый шаг к шкафу. Открываю дверцу, выбирая что взять.

Вынимаю простую чёрную юбку и блузку, бросаю на кровать.

— Можете отвернуться, — бросаю через плечо. — Или предпочитаете смотреть?

Коренастый рычит что-то неразборчивое, но оба всё-таки поворачиваются спиной.

Быстро переодеваюсь, застёгиваю пуговицы. Провожу рукой по волосам, приглаживая пряди. Спокойствие. Уверенность. Ни тени страха.

— Я готова, — говорю громко.

Здоровый кивает напарнику. Тот подходит ближе, явно готовясь взять меня под локоть. Но я отстраняюсь.

— Я пойду сама, — твёрдо произношу. — Ведите.

Улыбаюсь ему — той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Холодной, непроницаемой.

— Бунт на корабле?

— Бунт? — переспрашиваю мягко. — Нет, Влас. Просто решила, что ужин в твоей компании — не лучшая идея.

Его губы дёргаются в намёке на усмешку.

— Забавно, — произносит с сарказмом. — А я думал, ты просто боишься меня.

Делаю ещё шаг вперёд, останавливаюсь в паре шагов от него. Смотрю прямо в глаза — без вызова, но и без покорности.

— Боюсь? — повторяю тихо. — Страх — это реакция на неизвестность. А я уже достаточно хорошо тебя изучила, Влас.

Он чуть приподнимает бровь, явно заинтригован.

— Изучила, значит? — переспрашивает, чуть наклоняя голову. — И что же ты изучила?

— Я не раскрываю своих секретов, Добрынин.

Он молчит несколько секунд, изучает меня, будто впервые видит.

— Хорошо. — Хлопает в ладоши два раза, будто доволен моим представлением. — Садись. Ешь.

— Я не буду есть. Я не голодна. — Вскидываю подбородок.

Влас медленно обходит стол, останавливается напротив. Теперь он выше меня на целую голову — и использует это, нависая, давя присутствием. Но я не отступаю. Не опускаю глаз.

— Не голодна? — переспрашивает тихо, почти шёпотом. — Но ты поешь. Сама или я тебя заставлю.

— Я сказала, что не буду, — отчеканиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Влас не реагирует на мой вызов так, как я ожидала. Он не кричит и не злится. Вместо этого его губы трогает холодная, едва заметная усмешка. Он делает шаг ближе, нарушая мое личное пространство, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его пальцы — крепкие, теплые, властные — обхватывают мои запястья.

— Ты слишком много говоришь для того, кто обещал хранить секреты, — шепчет, и этот шепот вибрирует где-то под ребрами.

Одним плавным, расчетливым движением он рывком поднимает меня со стула. Я коротко вскрикиваю, попытавшись вывернуться, но хватка Добрынина подобна стальному капкану. Он опускается на свой стул, усаживая меня к себе на колени, плотно прижимая спиной к своей груди. Его левая рука обвивает мою талию, блокируя любые попытки сбежать, а правой он тянется к столу.

— Пусти! — извиваюсь, пытаясь ударить его локтем, но Влас лишь сильнее прижимает меня к себе.

— Тише, — рычит мне на ухо, и от этого низкого звука по телу пробегает дрожь. — У тебя был шанс сделать это добровольно. Теперь правила игры изменились.

Он берет с тарелки серебряную ложку, зачерпывает немного супа и подносит к моим губам. Я плотно сжимаю их, упрямо глядя перед собой.

— Открой, — командует, и в его голосе проскальзывает сталь.

Я качаю головой. Пальцы Власа, свободные от ложки, на секунду перебираются к моему подбородку, сжимая кожу так, что мне становится больно, и я невольно приоткрываю рот. Ложка тут же оказывается внутри. Привкус наваристого бульона кажется тошнотворным, но я проглатываю, просто чтобы эта экзекуция поскорее закончилась.

— Вот видишь, — удовлетворенно мурлычет Влас, снова зачерпывая еду. — А ты сопротивлялась.

Следующая ложка летит в меня быстрее. Я пытаюсь отвернуться, но он не дает — его ладонь намертво фиксирует мою голову.

— Еще, — требует Добрынин. — Ты должна набраться сил, милая. Мне не нужен труп в этом доме.

Я чувствую себя униженной, беспомощной куклой, запертой в его руках, и с каждой ложкой это чувство только растет, переплавляясь в глухую, яростную ненависть. Но он даже не замечает моего сопротивления, продолжая кормить меня методично, холодно и неотвратимо, как будто совершает привычный ритуал.

Глава 14. Договор дороже денег

Аделина.

— Как красиво выглядит сытая женщина. — Расплывается в улыбке Влас, наконец-то меня отпуская. В принципе, я была голодна, и акт его наказания сказался благоприятно на моём желудке. Но не на моей гордости. Внутри всё кипит от унижения — я чувствовала себя не союзником, а покорной куклой в его руках. Порка мне показалась не столь унизительной, сколько эта кормёжка.

— Документы. Ты обещал их мне показать. — Вспоминаю. Если и сейчас он найдёт отговорку, значит, всё совсем не так, как кажется. Как он мне говорит.

— Да, хорошо, идём в мой кабинет. — Встаёт, щёлкая пальцами, чтобы за нами убрали посуду.

Кабинет Власа встречает меня тяжёлой атмосферой власти: тёмное дерево, массивный стол, стеллажи с папками, на стене — карта города с отметками. Всё здесь кричит о контроле, о том, что каждый шаг просчитан.

Влас подходит к сейфу, набирает комбинацию. Дверца с тихим щелчком открывается. Он достаёт тонкую папку. Листает. Листы бумаги шуршат между его пальцами.

— Вот. — Протягивает красивое свидетельство в ламинированном кармашке. По бокам красивые розовые узоры, черный видимый шрифт, расписные буквы и яркая синяя печать. Свидетельство о браке. Лукина Аделина Тихомировна и Добрынин Влас Яромирович. Вступили в брак год назад.

Замираю, не в силах пошевелиться. Взгляд прикован к документу. Это… невозможно. Этого не может быть.

Беру свидетельство дрожащими руками. Пальцы скользят по ламинату, ощущают рельеф печати. Читаю строки — каждую букву, каждую запятую. Дата. Подписи. Номер записи. Всё на месте. Всё… настоящее?

— Правда… Это всё правда? — голос звучит глухо, будто издалека.

Влас молча наблюдает за мной. В его глазах — смесь тревоги и чего-то ещё, чего я пока не могу разгадать.

— Да, Аделина, — отвечает наконец. — Это правда. Мы действительно женаты уже год.

Внутри всё переворачивается. Год. Целый год. А я ничего не помню.

— Но… как? — поднимаю на него взгляд. — Почему я не помню? — Вопрос риторический, растерянный. Амнезия. Она стёрла мои старые принципы, желания, чувства, людей, всё. Она стёрла всё.

Он делает шаг ближе, но не касается меня.

— Мне тоже приносит это дискомфорт. У нас с тобой были определённые игры, определённые договорённости, свои страсти. А теперь ты — ледяная стена, которая сломала мою привычную жизнь.

— Ты со мной до аварии обращался так же? Или ты злость на мне отрываешь? — Хмурюсь.

— Что значит так же? Грубость и страсть? Да. Но тебе это нравилось. — Пожимает плечами. — И в этом была наша химия.

Отвожу взгляд к окну. Химия. Он называет это так. А я не помню ничего — ни ударов, ни слов, ни этой "химии".

— Тогда ты… прогибалась. Принимала правила. Молчала, когда нужно было молчать. Кивала, когда я говорил. И это было удобно. Предсказуемо. А сейчас… — Влас делает паузу, — сейчас ты другая. Ты споришь, ставишь условия, требуешь равенства. И я не знаю, как с этой Аделиной строить отношения.

Внутри всё холодеет. Прогибалась? Молчала? Значит, до аварии я была… покорной? Исполняла

— То есть ты привык к послушной кукле? — произношу тихо, и голос дрожит не от страха, а от ярости. — К той, что не спорит, не возражает, не имеет своего мнения?

Влас морщится, будто мои слова причиняют ему физическую боль.

— Не так всё было, — возражает. — Ты просто… доверяла мне. Признавала мой опыт, мою власть. Мы так договорились: я решаю, ты поддерживаешь. И тебя это устраивало.

Качаю головой.

— Или я просто боялась? — смотрю ему прямо в глаза. — Боялась перечить, боялась последствий, боялась потерять то немногое, что у меня оставалось? И ты называешь это "договоренностью"?

— Возможно, я перегибал, — признаёт нехотя. — Возможно, слишком привык, что ты не сопротивляешься. Но это работало. Мы добивались целей.

— Добивались, — повторяю горько. — Ты добивался. А я… а я что получала взамен? Право находиться рядом? Быть "женой"?

Влас делает ещё один шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Он замирает.

— А что, если я скажу, что ты получала больше? — спрашивает тихо. — Защиту. Безопасность. Доступ к информации, которой нет у других. Возможность влиять — пусть и через меня.

Улыбаюсь — холодно, без тени веселья.

— Возможность влиять? — переспрашиваю. — Через тебя? Значит, моё мнение имело вес только тогда, когда совпадало с твоим? Когда ты разрешал мне его высказать?

Он молчит. И это молчание — лучшее подтверждение моих слов.

— Видишь? — продолжаю твёрже. — Амнезия, может, и стёрла мои воспоминания. Но она стёрла и страх. И теперь я вижу всё ясно. Ты не хочешь принять новую меня, потому что она не вписывается в твою систему. Она не молчит. Не прогибается. Не боится сказать "нет".

Влас сжимает кулаки, затем медленно разжимает их.

— И что теперь? — спрашивает глухо. — Ты хочешь всё разрушить? Разорвать брак, уйти?

— Нет, — отвечаю спокойно. Но это не потому, что я не хочу от него уходить. Мне просто нужно разобраться. Понять, что вообще происходит. — Я хочу его перестроить. На новых условиях. Я не буду той Аделиной, что молчала и прогибалась. Но я могу быть той, кто стоит рядом — как равный партнёр. Если ты готов.

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах — борьба. Привычка к власти против осознания, что всё изменилось.

— Хорошо, — произносит наконец. — Давай попробуем. Но я не уверен, что получится. Даже больше, я уверен, что нет.

— И что тогда? Отпустишь меня? — Спрашиваю, вглядываясь в его раскосые глаза.

— Нет. Конечно нет. Я тебя никогда не отпущу. Но я готов попробовать по-новому. Это будет даже весело.

В его голосе звучит странная смесь вызова и… азарта. Весело? Он считает это игрой?

— Весело? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Для тебя это развлечение? Перестроить отношения, как будто мы дети, играющие в семью?

Влас делает шаг вперёд — теперь между нами едва ли полметра. Он не пытается коснуться, но его присутствие ощущается почти физически.

— Точно не как дети. Как взрослые, Аделина. Как очень взрослые.

Резко виски сжимает болью, и в голове калейдоскоп картинок, складывающихся в один фрагмент.

"— Ты уже взрослая, Аделина... Пора понимать и принимать всё, что тебя окружает. — Лицо мужчины кажется мне знакомым. Седой, среднего роста, с морщинами между бровей."

Глава 15. Сюрприз

Влас.

Лукин не выходит на связь уже две недели, и моё видео с поркой его дочери совсем не помогло. Он будто действительно пропал. Или, сукин сын, придумал новую, свою игру.

Прохаживаюсь по кабинету, сжимаю и разжимаю кулаки — нервы на пределе. Каждый раз, когда я думаю, что держу ситуацию под контролем, Лукин выкидывает какой-то новый трюк.

— Две недели тишины, — бормочу себе под нос, останавливаясь у окна. — Ни звонков, ни сообщений, ни даже намёка. Ни одной утечки от его людей. Как будто его и не было никогда.

Достаю телефон, проверяю уведомления в третий раз за час. Ничего. Ни единого сигнала.

— Где ты, Тихомир? — шепчу, глядя в окно на город, раскинувшийся внизу. — Что ты затеял?

Сажусь в кресло, откидываюсь на спинку. В голове крутятся варианты.

"Первый: затаился, ждёт моей ошибки. Второй: готовит масштабный удар. Третий: сбежал, бросил всё", — мысленно раскладываю по полочкам.

Но третий вариант не укладывается в голове. Лукин не настолько труслив. Он — хищник, который никогда не отступает без боя. Значит, либо первый, либо второй. И второй куда вероятнее.

Встаю, подхожу к карте города на стене. Отмечаю ключевые точки его влияния: склады в порту, сеть подставных фирм, главный офис. Все они сейчас будто вымерли. Ни движения, ни активности.

— Слишком тихо, — произношу вслух. — Слишком чисто.

Открываю ноутбук, включаю видео. Уже в миллионный раз за эти две недели. На нём я и Аделина. Акт порки. Соблазнительный, головокружительный, чумовой. От одного вида меня вштыривает похлеще виагры. Горячая девочка. Чертовски горячая.

Засовываю руку в штаны, готовясь, как обычно, снять напряжение. Мне нравится смотреть на неё. Только на неё. Это сводит меня с ума, потому что показывает её власть надо мной. Снаружи я сверху, но внутри... Внутри она уже победила.

— Влас... — Слышу её голос, не понимаю, не различаю, правда это или иллюзия.

— Да... Да, мышка... — Шепчу, запрокидывая голову, закрываю глаза.

— Влас, чёрт тебя дери, что ты делаешь?! — Орёт, и я вздрагиваю. Реальность. Она позади. — Ты что, снимаешь мою комнату?! Там камеры?!

— Это одна из наших игр. — Отвечаю скучающе, застёгивая ширинку. — Я обожаю смотреть на тебя. Всегда. Везде.

— Да ты псих... — Шепчет одними губами. — Самый настоящий псих... — Вижу, как на шее выступает венка, её ресницы начинают трепетать, щеки краснеют.

— Тебе нравится это. — Заключаю. — Тебе это нравится. — Встаю, обхожу её вокруг и закрываю кабинет на ключ. Щелчок. Она в клетке со зверем. Моя мышка.

— Мне просто стыдно! — Вспыхивает. — Стыдно, что я вышла замуж за такое...

Улыбаюсь — медленно, хищно. Её злость, стыд, страх — всё это только подстёгивает. Я чувствую, как во мне поднимается волна удовольствия: она пытается сопротивляться, но всё равно здесь. Передо мной. В моей власти.

— Стыдно? — переспрашиваю, склоняясь к её уху. — Стыдно — это хорошо. Это значит, что ты всё ещё чувствуешь. Всё ещё живая. А я не «такое», Аделина. Я — тот, кто делает тебя настоящей. В этих играх ты не притворяешься. Не играешь роль. Ты — вся тут. Вся на виду.

Она отворачивается, но я беру её за подбородок, заставляю посмотреть на меня.

— Мы говорили о перестройке брака. О партнёрстве. — Выдыхает.

— И я согласился. Но от этого ты не стала вести себя как

— А что мне нужно делать?! — Злиться. — Что ты от меня хочешь, Влас?!

— Я хочу тебя. Как раньше... Подо мной. — Вру. Если она всё вспомнит, возненавидит меня ещё больше. Но эта игра уже приносит мне гораздо больше удовольствия и лёгкости, чем желание мстить Лукину. Играя с мышкой, я забываю обо всём. — Мне не придётся смотреть за тобой, если ты будешь рядом...

— Но я же не чувствую... Не могу пока, Влас... Я ведь ничего не помню... — Заглядывает в мои глаза. Меня бьёт током. Так сильно, что я дёргаюсь, прижимая "жену" к себе за талию.

— Ты ведь даже не даёшь мне шанса. Дай поласкать тебя. Дай показать, что ты можешь чувствовать рядом со мной. И если тебе не понравится, я обещаю, я остановлюсь. Ты уступаешь мне — я уступаю тебе.

— Хорошо... — Выдыхает рвано. — Давай попробуем... — Кивает, то ли мне, то ли себе.

Касаюсь её губ своими. Не страстно, хотя мне буквально хочется сожрать её. Нежно, бережно, давая ей почувствовать меня, ответить.

Аделина замирает. На мгновение кажется, что она сейчас оттолкнёт меня, разорвёт хрупкое перемирие. Но вдруг её губы чуть дрожат — и она отвечает. Осторожно, неуверенно.

Я замираю, впитывая этот момент. Она идёт навстречу. Сама. Несмотря на страх, на сомнения, на амнезию — она пробует.

Медленно провожу рукой вдоль её спины, не спеша, давая понять: сейчас всё зависит от неё. Она может остановиться в любой момент.

Поцелуй становится увереннее, горячее, Адель обнимает меня за шею, сама прижимается крепче, тяжело дышит. Её пальцы слегка дрожат на моих плечах — но она не отстраняется. Наоборот, чуть приподнимается на цыпочках, будто хочет стать ещё ближе.

Внутри всё сжимается от неожиданной остроты ощущений. Это не игра. Не манипуляция. Она действительно здесь. Со мной. По своему выбору.

Отрываюсь от её губ, смотрю в глаза. В них больше нет прежней настороженности — только волнение, ожидание, какой-то почти детский вопрос: "Что дальше?".

Трогаю пальцами её тонкий топ без лямок, и тяну его вниз, обнажая пышную грудь с торчащими розовыми сосками. Она вздыхает, так громко и дрожаще, что ком удовольствия снова ударяет мне по яйцам. Улыбаюсь сквозь поцелуй, сжимаю её ягодицы, усаживая на свой стол. Мне плевать что на нём лежит. Даже если это что-то может впоследствии меня раскрыть, сейчас — мне плевать.

Перехожу на обнажённую шею, покрывая её быстрыми, влажными поцелуями. Спускаюсь к груди, сразу же забирая в плен розовую горошину. Посасываю, оттягивая губами. Сладкая, манящая, желанная. Уделяю внимание второй груди, обвожу сосок языком по кругу. Она стонет… Тихо, рвано, открыто.

— Влас... — Шепчет моё имя, выгибаясь навстречу.

Юбка завернулась на пояс, поэтому ничего не мешает мне, избавить её от крохотных трусиков.

Аделина начинает дрожать. Сильно, будто её знобит от холода или трясёт от страха, но она молчит, и я продолжаю.

Подтягиваю её ближе к краю стола, снова врываясь в манящие губы поцелуем. Снимаю с себя рубашку, оголяя торс, беру её ладони, заставляю трогать себя, и она трогает. Рисует пальчиками узоры на моей коже, на плечах, животе, груди.

Стаскиваю брюки вместе с боксёрами, сжимаю в руке изнывающий от возбуждения член. Яйца будто налились свинцом и вот-вот рухнут на пол, как два железных шара, со звоном.

Давлю головкой на вход, размазываю выступившую влагу, толкаюсь. Внутри так тесно, так горячо, что протиснуться с первого раза не получается, и я толкаюсь снова.

— Чёрт, чёрт, чёрт!!! — Вскрывает девушка, отталкивая меня от своих губ. — Больно! Мне больно! Очень больно... — Хрипит.

Опускаю взгляд ниже, и меня обдаёт холодным воздухом с ног до головы. Там, где соединяются наши тела, появилось маленькое пятнышко крови, и от того, как Аделина ёрзает, пытаясь оттолкнуть меня, оно только увеличивается.

Блять. Она что, целка?

— Влас, что это за хрень?! — орёт, по-прежнему пытаясь заставить меня отойти, но я будто завис, прирос к ней, застыл. — Я что, девственница?! Ты сказал, что мы... Ты меня обманываешь?!? Объясни, чёрт возьми, что здесь происходит?!?

Глава 16. Я победил, но проиграл

Влас.

Девственница. Она, блять, девственница. Почему я это не предусмотрел? Не обратился к врачу? Не узнал об этом?

Потому что даже подумать не мог, что такое бывает. Сколько ей лет? Двадцать три. Разве в этом возрасте, при такой внешности, как у неё, можно остаться нетронутой?

Чёрт...

Ощущение триумфа и страсти мгновенно испаряются, сменяясь ледяным ужасом. Я застываю, всё ещё находясь рядом с ней, но уже не двигаясь. Кровь на коже — как сигнал тревоги, бьющий в висках: я натворил дел.

— Отпусти меня, ты, ублюдок... — Рычит, но больше не ёрзает, я приношу ей дискомфорт, это очевидно. — Ты обманул меня! Как это возможно?!

— Тише... — Шепчу, убирая непослушные пряди с её лица. — Я всё объясню тебе, не злись... — Делаю движения бёдрами назад, освобождая её от себя. Хватаю с дивана плед и заматываю её, словно гусеницу, не давая от меня уйти. — Прости... Я не знал.

— Не знал?!?! — Орёт, цепляясь ногтями в мои плечи. — Как это не знал, Влас?! Ты сказал, мы год женаты!!! Сказал, что мы трахались везде и всюду и такооое вытворяли... Хочешь сказать, ТЫ не трогал меня целый год?! Ты??? Я в это не поверю.

— Я не врал тебе. Всё это было, но не... Ты не пускала меня конкретно сюда. — История складывается в голове на ходу, и мне становится от этого легче. — Минет, анал, всякие извращения, всё было. Но не традиционный секс. Ты была не готова, но я не знал почему.

— Херовый какой-то у нас брак! — Фыркает злобно. — Ну и почему ты сделал это сейчас, если я была против ещё несколько недель назад?!

— Я устал ждать. Решил воспользоваться лазейкой. — Пожимаю плечами.

— Какой же ты урод! — Влепляет мне пощёчину, но я лишь улыбаюсь.

— Заслужил. — Комментирую.

— Теперь отпусти меня. — Вздергивает подбородок.

— Нет. — Односложно, грубо, уверенно.

— Ты сказал, я уступаю тебе, ты мне. Трепло, получается? — Злится, и мне пиздец как это нравится.

— Я не стану тебя трогать, но сегодня ты будешь спать со мной. — Не знаю, зачем мне это нужно, но именно это не выходит у меня с головы с тех самых пор, как только я привёз её сюда. Спать с кем-то в обнимку это будет слишком новое для меня. Но я этого хочу.

— Я лягу с тобой, только если сдохну! — Пытается оттолкнуть меня, но

— Я прошу у тебя прощения. Но я не могу больше ждать. Ты и представить себе не можешь, как я тобой одержим, и чего мне стоит сейчас терпеть и не продолжать то, что мы начали. — И это чистая правда. Она уже не просто рычаг давления. Она моя навязчивая идея. Моё сумасшествие.

— Ты просишь прощения? — С сарказмом. — Серьёзно? Сам Влас Добрынин просит прощения? — Хохочет наигранно. — Давай поднимем ставки, Влас. Вставай на колени. И проси снова.

— Мышка... — Рычу, чувствуя, как раздражение поднимается из недр моего организма. — Не перебарщивай.

— Если ты это сделаешь, я лягу с тобой в постель по собственной воле. Если нет, тебе придётся выдирать мои ногти со своей наглой рожи. — Растягивается в победной улыбке.

Мне бы стоит развернуть её к себе спиной и как следует наказать за острый язык и постоянное непослушание, но мой мозг отказывается этого делать, приказывая телу сползти перед ней на колени.

— Извини меня, мышка. Я поступил как урод, но не жалею об этом. — Смотрю ей в глаза, сжимая в руках маленькие ладони.

— Моё имя Аделина. Не мышка. — Вздергивает носик.

— Это уже перебор. — Поднимаюсь на ноги, и закидываю её на своё плечо, быстро унося из кабинета.

На удивление она не дрыгается, не пытается сбежать, молчит, спокойно поддерживаясь рукой за мою спину.

Быстро несу её из кабинета в спальню. Шаги тяжёлые, дыхание всё ещё неровное, но внутри — странное, почти дикое удовлетворение. Она здесь. Со мной. И никуда не денется.

Бросаю её на кровать — не грубо, но и не нежно. Просто ставлю точку: я решаю, что будет дальше. Она приземляется на спину, чуть приподнимается на локтях, смотрит на меня с вызовом.

— И что теперь? — спрашивает с издёвкой. — Будешь держать меня здесь, пока я не начну улыбаться и благодарить за то, что ты отобрал?

Подхожу к кровати, наклоняюсь над ней, упираясь руками в матрас по обе стороны от её плеч.

— Как вариант. — Пожимаю плечами. — Как вариант.

Она кривит губы в усмешке, но я вижу: внутри она на взводе. Глаза блестят, дыхание чуть сбилось — она боится, но ни за что в этом не признается.

— Ты думаешь, это всё? — бросает. — Что теперь ты победил? Забрал то, чего хотел, и можешь праздновать?

— Я не праздную, — отвечаю ровно. — Я констатирую факт. Ты — моя жена. Ты в моём доме. И ты остаёшься здесь. Это не победа, Аделина. Это данность.

— Данность, — повторяет с сарказмом. — Звучит так, будто я вещь. Предмет интерьера.

— Ты — моя, — отрезаю. — И это тоже данность. Нравится тебе или нет.

Аделина резко садится, отталкивает меня в грудь, но я даже не шелохнулся.

— А если я уйду? — шипит. — Если соберу вещи и просто исчезну? Что тогда?

Улыбаюсь — холодно, без тени веселья.

— Не уйдёшь, — говорю уверенно. — Потому что некуда. Потому что все дороги ведут ко мне. Потому что ты уже слишком глубоко в этой игре. В нашей игре.

— Это твоя игра, Влас, — цедит Адель. — Ты её придумал, ты её правила установил. А я в ней — пешка.

— Пешка не может так кусаться, — наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её уха. — Пешка не вызывает во мне то, что вызываешь ты. Ты не пешка, Аделина. Ты — мой вызов. Мой наркотик. И я не отпущу тебя. Ни сейчас. Ни потом.

Она замирает. На мгновение — всего на долю секунды — маска ярости трескается, и я вижу в её глазах что-то другое. Что-то, что она тщательно прячет.

— Значит, ты просто будешь держать меня рядом, пока не наиграешься? — шепчет, и в голосе — не только злость, но и боль.

— Нет, — отвечаю твёрдо. — Пока не поймёшь, что мы — одно целое. Пока не примешь это. Пока не перестанешь бороться с неизбежным.

Отстраняюсь, расстёгиваю рубашку.

— Ложись, — приказываю. — Сегодня ты спишь здесь. Со мной. Не потому, что я тебя заставляю. А потому, что другого выхода у тебя нет. И потому, что где-то глубоко внутри ты этого хочешь. Просто ещё не готова себе в этом признаться.

Аделина смотрит на меня долго, тяжело. В её взгляде — буря: гнев, страх, непокорность. Но и что-то ещё. Что-то, что заставляет её медленно откинуться на подушки и отвернуться.

— Как скажешь, муж, — бросает через плечо с ядовитой иронией.

Улыбаюсь про себя. Она сдалась. Пока не до конца. Пока только на одну ночь. Но это начало.

Глава 17. Абстракция

Аделина.

Влас спит, прижав меня к себе так крепко, словно я лучшее, что случалось в его жизни. Но это не так. И его объяснение кажется мне по-детски глупым или даже слабоумным. Я же память потеряла, а не мозг. Если я, как он говорит, была готова на разные извращения, анальный секс и петтинг, тогда какого чёрта я не отдала ему девственность? Тупее было бы, только если бы он сказал мне, что она у меня заросла за пару недель.

Но я благополучно сделала вид, что поверила в этот бред, ведь если он меня обманывает, нужно быть хитрой лисой, а не напористым медведем.

Осторожно, едва дыша, пытаюсь высвободиться из его хватки. Его рука тяжёлая, горячая — лежит поперёк моей талии, будто цепь. Медленно, миллиметр за миллиметром, отодвигаюсь к краю кровати. Но не выходит.

Осторожно поворачиваюсь в его объятиях — так, чтобы видеть его лицо. В свете ночника черты смягчились, дыхание ровное, спокойное. Он выглядит почти… обычным. Не властным хозяином положения, не манипулятором, а просто мужчиной, который спит.

И всё же он лжёт. Лжёт уверенно, нагло, будто правда верит в свои слова. Но зачем? Что он скрывает?

Он думает, что всё под контролем. Что он выиграл. Что я сдалась.

Медленно провожу кончиками пальцев вдоль его предплечья — едва касаясь, почти невесомо.

Интересно, что будет, если я сбегу?

Но нет. Торопиться нельзя. Один неверный шаг — и он станет ещё жёстче, ещё подозрительнее. А мне нужно время. Время, чтобы понять, кто я на самом деле. Что было до аварии. Почему я не подпускала его ближе? Целый год. Целый год в браке и у нас ничего не было до вчерашнего дня? Почему? Я была пленницей, как и сейчас? Или... Или что-то ещё?

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох.

Вспоминаю его слова: «Ты не пешка. Ты — мой вызов. Мой наркотик». В них было что-то искреннее. Что-то, что не вписывалось в его обычную маску холодного расчёта. Может быть, в этом — ключ? Если он действительно так одержим мной, значит, можно использовать это против него.

Но как?

Мысленно перебираю варианты. Попытка побега сейчас — провал. Открытый бунт — ещё хуже. А вот тихое сопротивление, постепенное подтачивание его уверенности в своём контроле… Да. Это может сработать.

Его дыхание щекочет мою шею. Тепло его тела проникает под кожу, и вопреки всему мне… не противно. Где-то глубоко внутри просыпается странное чувство — не страх, не отвращение, а что-то другое. Что-то, напоминающее о том, что когда-то я, возможно, действительно его любила.

Или это просто амнезия играет со мной злую шутку?

Резко отгоняю эту мысль. Нельзя поддаваться. Нельзя верить. Пока я не узнаю правду — я не могу доверять ни ему, ни даже себе.

Ещё раз провожу пальцами по его руке — на этот раз чуть сильнее, ощутимее. Он чуть улыбается во сне. Забавно. Он даже сейчас реагирует на мои прикосновения. Значит, я всё-таки имею над ним какую-то власть. Пусть неочевидную, пусть хрупкую — но имею.

Решаю для себя: я не буду бежать. По крайней мере, пока. Я останусь. Буду рядом. Буду слушать, наблюдать, запоминать. И в тот момент, когда он меньше всего этого ждёт, я нанесу удар.

Ты думаешь, что победил, Влас. Но игра только начинается. И на этот раз я выбираю правила.

Постепенно дыхание выравнивается. Усталость берёт своё. Я всё ещё в его объятиях, всё ещё рядом, но теперь — с ясным планом в голове.

Засыпаю, но сон мой неглубокий. Насторожённый. Я готова проснуться в любой момент — если он попытается что-то сделать, если попытается снова переступить черту.

Утром я открою глаза и улыбнусь ему. Спокойно, мягко, почти нежно. И он решит, что я сдалась.

Пусть так. Пока он верит в это — у меня есть время.

Сон, пришедший ко мне с утра, оставляет неприятные впечатления. Чёткая картинка аварии. Я еду по трассе, зачем-то выворачиваю руль, делаю какой-то манёвр, а затем у грузовика спереди отцепляется бочка с цементом и летит прямо на меня.

Я кричу, но звук застревает в горле. Пытаюсь увернуться, дёргаю руль, но уже поздно. Удар. Грохот. Мир переворачивается. Стекло сыплется, металл скрежещет, и всё вокруг заливает серая, вязкая масса.

Резко открываю глаза, хватая ртом воздух. Сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Ладони мокрые, спина прилипла к простыне.

Лежу неподвижно, пытаясь отдышаться. Сон был слишком реальным. Слишком детальным. Это не просто фантазия. Это воспоминание.

Осторожно поворачиваю голову. Влас всё ещё спит рядом, лицо расслаблено, дыхание ровное.

Что я уже помню? Лишь аварию. Полностью, детально. И взрослого мужчину с добрыми, как мне кажется, глазами. Может, он мой какой-то родственник? Власу нельзя доверять, а значит, и я могу быть не сиротой.

Мне нужно вспомнить больше. Нужно больше триггеров, но где их взять? Вчера я подумала, что близость с Добрыниным возродит во мне старые воспоминания о нас, но нет, ничего. Только ощущение потери чего-то ценного.

Прикрываю глаза, снова погружаясь в образ мужчины с добрыми глазами. Он стоит у окна, в руках чашка — кажется, кофе. Свет падает на седину в висках. Он улыбается, и в этой улыбке — тепло, которое я, кажется, чувствовала когда-то как само собой разумеющееся. Отец? Дядя? Наставник?

Почему я не спросила Власа о своей семье? Потому что боялась услышать ложь? Или потому что подсознательно знала — он не скажет правды?

Оглядываю комнату — медленно, внимательно. Каждая деталь может стать ключом. Фотографии на полках? Нет, их здесь нет. Картины? Только абстрактные полотна — ничего личного. Книги? В основном бизнес-литература, пара детективов. Ничего, что могло бы напомнить мне о прошлом.

Взгляд останавливается на шкатулке на комоде. Небольшая, деревянная, с резным узором. Я её раньше не замечала. Чья она? Что в ней?

Осторожно выбираюсь из кровати, стараясь не шуметь. Делаю шаг к комоду. Ещё один. Шкатулка близко.

Рука тянется к крышке. Открыть сейчас? Пока Влас спит? Но что, если там ничего важного? Или, наоборот, что-то, что он тщательно скрывает?

— Рыться в чужих вещах — моветон. — Сонный голос мужчины заставляет вздрогнуть. — Но ты можешь открыть, если хочешь.

Замираю с протянутой рукой, медленно оборачиваюсь. Влас лежит на боку, опираясь на локоть, и смотрит на меня. В глазах — не гнев, а что-то похожее на… любопытство? Или вызов?

— Я… — начинаю, лихорадочно подыскивая оправдание, — просто рассматривала узор. Красивая резьба.

Он приподнимает бровь.

— Правда? И поэтому твоя рука так уверенно тянулась к замку?

Молчу, чувствуя, как щёки заливает краска. Прокололась. Глупо. По-детски.

Влас садится на кровати, потягивается.

— Давай, открывай. — Кивает на шкатулку. — Не бойся, там не горстка смертоносных тараканов.

Молчу, прокручивая замок и открывая шкатулку. В ней ничего такого, что я уже успела представить в своей голове. Колода покерных карт, старые "Ролексы" и военная медаль.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Глава 18. К чертям!

Аделина.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Я замираю, пальцы всё ещё лежат на краю шкатулки. В голосе Власа — непривычная, почти болезненная нотка. Он не злится, не насмехается, как я ожидала. В его глазах мелькает что-то уязвимое, почти детское.

— Прости, — тихо говорю, не зная, что ещё сказать. — Я не хотела лезть в личное.

Он пожимает плечами, но взгляд остаётся задумчивым.

— Ничего страшного. Ты имеешь право знать, с кем живёшь. Ты же моя жена.

Эти слова заставляют меня насторожиться. Имею право? Раньше он никогда не говорил так открыто. Что это — новая тактика? Или искренность?

Я осторожно касаюсь медали, провожу пальцем по гравировке. Буквы стёрлись, но форма узнаваема — военная награда.

— Как его звали? — спрашиваю, сама не ожидая от себя этого вопроса.

Влас смотрит на меня долго, словно взвешивает, стоит ли отвечать.

— Яромир. Яромир Добрынин. — Произносит тихо, с лёгкой полуулыбкой. — У нас все помешаны на старорусских именах, наверное фамилия повлияла. — Пожимает плечами, ухмыляясь.

— Ты на него похож, — говорю наугад, наблюдая за его реакцией.

Уголок его губ дёргается в полуулыбке.

Молчание затягивается. Я закрываю шкатулку и ставлю

— Мышка, — голос Власа звучит непривычно мягко, — я знаю, что ты мне не доверяешь. И, наверное, у тебя есть на то причины. Но я хочу, чтобы ты знала: я не враг тебе.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочесть за этими словами подвох. Но впервые за долгое время вижу в них не холодный расчёт, а что-то другое — искренность? Боль?

— Почему ты лгал мне? — спрашиваю прямо. — Про нашу близость до аварии? — и я не скажу, что до сих пор ему не верю. Для этого слишком рано. Слишком.

Он опускает взгляд, затем снова поднимает его.

— Не знаю... — Без ответа. Пустота, молчание. — Я псих. И для меня это весело.

Я отшатываюсь, словно он ударил меня. Его слова повисают в воздухе — нелепые, пугающие, лишённые всякого смысла.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос звучит хрипло, почти неузнаваемо.

Влас потирает лоб, будто сам не до конца верит в то, что произнёс. Его взгляд мечется по комнате, избегая моего.

— Псих. Чокнутый. Мне нравилось наблюдать за тем, как ты мечешься, ничего не понимая. Я получал от этого удовольствие.

— Получал? — Хмыкаю. — А сейчас что?

— До тех пор, пока ты не стала ближе сама. Кажется, это сводит меня с ума ещё сильнее.

Я отступаю на шаг, прижимая руку к груди. В груди всё сжимается — не от страха, а от горького разочарования.

— То есть ты признаёшь, что всё это время играл со мной? Что мои метания, мои попытки вспомнить, понять, кто я… были для тебя развлечением?

Он не отвечает сразу. Его пальцы нервно барабанят по спинке кровати. Впервые вижу его таким… уязвимым. Растерянным.

— Признаю, — наконец произносит Добрынин. — И это мерзко. Отвратительно. Я думал это будет по-другому. Думал ты примешь то, что я говорю, будешь слушаться. Но ты оказалась не такой, как все. Ты не сдалась. Ты боролась. И это зацепило меня.

— Зацепило? — горько усмехаюсь. — Ты использовал мою амнезию как развлечение. А теперь говоришь, что "зацепило"? Как я могу после этого тебе верить?

Влас делает шаг вперёд, но я выставляю руку, останавливая его.

— Не подходи.

Он замирает.

— Я играл тобой отчасти, но это не отменяет того факта, что ты моя жена. И ты сводишь меня с ума всё сильнее и сильнее. Я свихнулся, и ты тому причина. Теперь меня не беспокоит ничего, кроме тебя. Я хочу следить за тобой 24/7, хочу спать с тобой, есть с тобой, владеть тобой. Ты как что-то, что моё, но в то же время чужое. И это убивает меня и возрождает одновременно.

Его слова обрушиваются на меня, как удар. В них — не раскаяние, а признание одержимости. Он не просит прощения. Он признаётся в зависимости.

Я отступаю ещё на шаг, пока не упираюсь спиной в стену.

— Влас… — мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить твёрдо. — Ты говоришь это так, будто это что-то нормальное. Будто одержимость — это синоним любви. Но это не так.

Он делает шаг вперёд, игнорируя мой жест. Его глаза горят странным, почти лихорадочным огнём.

— А что такое любовь, Аделина? Ты помнишь? Ты вообще помнишь, что это такое? — почти шепчет, но в его голосе слышится напряжение. — Я не знаю, как по-другому. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни к кому.

— Ты мог бы начать с уважения, — отвечаю, стараясь не выдать дрожь в голосе. — С доверия. С того, чтобы просто быть рядом, а не играть в эти игры.

Влас резко останавливается. Его взгляд на мгновение теряет фокус, словно он впервые слышит эти слова — по-настоящему слышит.

— Это не про меня. Я другой. И помни ты меня, ты бы такое не говорила. — произносит Влас, и в его голосе звучит что-то новое — не угроза, а горькая уверенность.

Я замираю. Его слова будто открывают во мне какую-то трещину — тонкую, едва заметную, но болезненную.

— То есть ты хочешь сказать, что раньше я принимала тебя таким? С твоими играми, манипуляциями, одержимостью? — склоняю голову, всматриваясь в его лицо. — Что я любила тебя за это?

Он не отвечает сразу. Его пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

— Не знаю, — наконец говорит он. — Но ты не боялась меня.

— А теперь? — тихо спрашиваю. — Теперь я для тебя кто?

Влас делает шаг вперёд — на этот раз медленно, осторожно. Касается рукой моей щеки, тихо, но в то же время крепко, заставляя посмотреть в его глаза.

— Теперь ты даже больше. Ты та, кто выворачивает меня наизнанку, и, черт возьми, мне это нравится.

Его прикосновение обжигает. Я чувствую тепло его ладони, но не могу решить — отдёрнуться или поддаться этому странному, противоречивому ощущению. Внутри всё сжимается: где-то на краю сознания бьётся мысль о том, что я не должна ему доверять, но тело реагирует само, вопреки разуму.

— Ты говоришь так, будто это что-то хорошее, — шепчу, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Но то, как ты со мной обращался… Это не любовь. Это одержимость.

Влас чуть наклоняется ко мне, его дыхание касается моей щеки.

— Может, и одержимость, — не спорит. — Но я больше не могу без этого. Без тебя. Без твоих взглядов, твоих слов, даже без твоего недоверия. Оно будит во мне что-то… живое. То, что я давно считал мёртвым.

Я пытаюсь отстраниться, но его рука мягко, но настойчиво удерживает меня на месте.

— Отпусти, — прошу, но без прежней твёрдости.

— Не могу, — отвечает тихо. — И не хочу

В моменте его большое и горячее тело впечатывает меня в стену, а губы, с агрессией набрасываются на мой рот. Я замираю, дыхание перехватывает. По телу пробегает волна противоречивых ощущений: где-то внутри вспыхивает страх, но следом — странное, пугающее возбуждение.

Глава 19. Откровенности продолжаются

Аделина.

Инстинктивно упираюсь руками в его грудь, пытаюсь оттолкнуть.

— Влас, остановись, — хрипло выдыхаю, когда он на мгновение отстраняется.

Он замирает, тяжело дыша. Его глаза — тёмные, почти чёрные — впиваются в мои. В них бушует что-то дикое, необузданное.

— Не могу... — Рычит. — Не могу и не хочу... Если я не получу тебя сейчас... Я просто умру. Слышишь? Я умру. Не убивай меня, мышка.

Его слова пронзают меня насквозь. В них — не просто страсть, а какая-то первобытная, животная потребность. И от этого становится по-настоящему страшно.

— Ты не умрёшь, — шепчу я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос

— Не смей так говорить! — Повышает голос. — Если я говорю, что я чувствую это, значит, я чувствую. Ты не можешь решить за меня. Не можешь чувствовать за меня. — Снова набрасывается, но на этот раз на мою шею. Крепкая рука сжимает её.

Я замираю. Страх ледяной волной прокатывается по спине. Дыхание сбивается, в груди всё сжимается. Но я заставляю себя посмотреть ему в глаза — прямо, твёрдо, несмотря на дрожь в коленях.

— Отпусти, — произношу тихо, но чётко. — Сейчас же.

Он не двигается. Его пальцы чуть сильнее сжимают кожу. В глазах — буря: ярость, отчаяние, боль.

— Влас, — повторяю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотри на меня. Ты делаешь мне больно. И не только физически. Ты разрушаешь всё, что между нами могло бы быть.

Его хватка чуть ослабевает. Он моргает, словно приходя в себя.

— Больно? — переспрашивает глухо. — Я не хотел…

— Но сделал, — заканчиваю. — И это самое страшное. Ты не контролируешь себя. Ты позволяешь своим эмоциям управлять тобой, а потом удивляешься, почему я боюсь.

Он отшатывается так сильно, словно я выстрелила в него из дробовика. Отходит к кровати и цепляется пальцами за голову.

— Я совсем ебнулся. До встречи с тобой я был нормальным. — Тихо, почти бесшумно, в пустоту.

— Нормальный? — переспрашиваю осторожно. — Что ты имеешь в виду?

Он резко поднимает голову. В его глазах — смесь ярости и уязвимости.

— Я знал свои границы. Знал, чего хочу. Знал, как это получить. Без лишних эмоций. Без этой… одержимости. А теперь я не могу ни о чём думать, кроме тебя. Не могу спать, не проверив, на месте ли ты. Не могу работать, не представляя, где ты и с кем. Что ты сейчас делаешь и так далее. Это как болезнь. Опухоль, которая уже неоперабельна.

Я замираю. В груди что-то сжимается — не от страха, а от странного, почти болезненного сочувствия. Он говорит так, будто сам себя ненавидит за эти чувства. Будто они — проклятие, а не дар.

Не вовремя. Не сейчас. Не в этот миг.

Но у меня сжимает виски так сильно, гул в голове такой болезненный, что хочется закричать. И кажется, я кричу. Кричу изо всех сил.

Перед глазами картинки, одна за другой. Красивая девушка улыбается мне, обнимает. Мы проводим вместе время. Море, учёба, просмотр кино. И последняя картинка — она в луже крови на полу.

— Тише-тише... — Прихожу в себя в объятиях Власа. Он держит меня так крепко, что в моменте становится спокойно. Легко. — Что с тобой? Что случилось? Мне вызывать врача?

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь унять дрожь. Картины всё ещё мелькают перед глазами — яркие, болезненно чёткие, — но уже не так стремительно.

— Нет, — хрипло отвечаю, упираясь лбом в его плечо. — Не надо врача. Просто… воспоминания. Они вернулись. На мгновение.

Влас чуть ослабляет хватку, но не отпускает. Его голос звучит напряжённо.

— Какие воспоминания? Расскажи. Всё, что увидела.

Я закрываю глаза, пытаясь удержать ускользающие образы.

— Девушка… Она улыбалась мне. Обнимала. Мы были вместе — море, учёба, кино… Всё такое светлое, настоящее. А потом… Потом она лежала на полу. В луже крови. Я не знаю, кто это. Но я чувствовала такую боль, такую потерю… Будто это был самый близкий человек.

Влас молчит несколько секунд. Его пальцы осторожно гладят меня по спине — медленно, успокаивающе.

— Может, это подруга? Ты ни о чём таком не рассказывала мне. Кажется, он озадачен или даже... напуган?

Я закрываю глаза, пытаясь удержать ускользающие образы. Картинка с залитым кровью полом всё ещё стоит перед глазами — яркая, пугающая, — но остальные фрагменты будто тают в тумане.

— Не знаю, — шепчу я. — Но боль… Она такая настоящая. Будто я потеряла кого-то, кто был частью меня.

Влас осторожно берёт меня за плечи, но не сжимает — просто держит, давая опору.

— Мне жаль, что я вызвал у тебя такие болезненные воспоминания. Поверь, я не этого хотел. — Шёпотом.

— Ничего. Ты ни при чём. Такое уже было. — Слетает с языка, и я прикусываю его. Чёрт. Я не собиралась об этом рассказывать ему. Мне нельзя ему доверять... Нельзя... Но... Как же хочется...

Влас замирает. Его пальцы на моих плечах чуть напрягаются, а потом снова расслабляются — он словно ловит себя на том, что чуть не поддался привычному порыву взять под контроль.

— Было? — переспрашивает тихо, почти неслышно. — Когда? Почему ты не сказала раньше?

Я отвожу взгляд, смотрю в сторону окна. За ним — серый день, капли дождя стекают по стеклу, будто слёзы.

— Я тогда ещё не могла тебе доверять. — Отвечаю.

— А сейчас? — Заглядывает своими разными глазами в мои.

— Сейчас хочу доверять. Пытаюсь. — Вру. Или нет. Сама не понимаю. Внутри всё смешалось: страх, надежда, сомнение. Но что-то всё же толкает меня вперёд — к откровенности.

— И кого же ты вспомнила? — Интересуется, играя желваками.

— Старого мужчину с добрыми глазами и... Аварию... Как бочка выкатилась на меня, а потом... Потом пустота.

— Ты помнишь, что было до? — тихо спрашивает он. — До этой аварии? Где ты была?

— Нет... Этого я не помню. Пока не помню. Но она возвращается... Моя память. И очень скоро, я чувствую, скоро, у меня будут ответы на все вопросы. — говорю я, и в голосе звучит странная уверенность, почти убеждённость.

— Как ты смотришь на то, чтобы выпить со мной вина и поплавать в бассейне? — Резкая смена темы заставляет меня насторожиться, но лишь до следующего предложения. — А то эти откровения напрочь меня умотали.

Глава 20. Любовь или одержимость?

Аделина.

Достаю из шкафа первый попавшийся купальник. Все они выглядят как с обложки журнала и так, будто я их ни разу не надевала, но это я не помню. Пока.

Чёрный, с тонкими перекрещивающимися лямками на спине. Ткань гладкая, дорогая, с лёгким матовым блеском. Провожу пальцами по шву — идеально ровный, никакой торчащей нитки. Слишком идеальный. Будто его купили только для того, чтобы положить сюда, а не для того, чтобы носить.

Задумываюсь на мгновение, разглядывая остальные. В шкафу целая коллекция: бикини, слитные модели, с вырезами, с рюшами, пастельные и яркие. Каждый — произведение искусства, каждый — будто создан для фотосессии.

Спускаюсь вниз и собираюсь выйти на задний двор, туда, где я видела бассейн, но в коридоре появляется Влас с бутылкой вина, двумя полотенцами на плече и бокалами между пальцев.

Он замирает на мгновение, увидев меня, и взгляд его на долю секунды становится непривычно

— О, ты уже готова, — произносит он чуть хрипловато, будто только что проснулся. — Отлично. Я как раз всё приготовил.

Я невольно улыбаюсь — настолько нелепо он выглядит в этой роли заботливого хозяина: серьёзный, собранный, с вечной складкой между бровей.

— Давай помогу, — делаю шаг вперёд и беру у него один бокал.

Влас слегка напрягается, будто не ожидая инициативы с моей стороны, но тут же расслабляется.

— Спасибо, — кивает Добрынин. — Пойдём. Вода уже прогрелась, я проверил.

Мы идём по коридору к раздвижным дверям, ведущим во двор. Влас открывает их, и в помещение врывается свежий вечерний воздух — пахнет влажной землёй, цветами и чем-то ещё, неуловимо летним.

Это мой первый выход на свежий воздух за это время, и я с удовольствием вдыхаю его полной грудью.

Лёгкие раскрываются, будто после долгого заточения, а голова чуть кружится от обилия запахов и ощущений. Я замираю на пороге, закрываю глаза и просто дышу — глубоко, медленно, наслаждаясь каждой секундой.

— Извини. Я не думал о том, что тебе нужен свежий воздух. Всем нужен. У меня просто выпало из головы, так как я переживал из-за аварии. — тихо произносит Влас, и в его голосе слышится неподдельная искренность.

Мы проходим к бассейну, Влас ставит бутылку и бокалы на плавающий столик, аккуратно раскладывает полотенца рядом на шезлонге. Движения у него теперь другие — не резкие, не порывистые, а размеренные, почти бережные.

— Вода как раз нужной температуры, — говорит он, опуская руку в бассейн и слегка шевеля пальцами. — Не слишком холодная, не слишком тёплая. Идеально для вечера.

Я подхожу ближе, наклоняюсь и тоже опускаю ладонь в воду. Лёгкие волны покачивают столик с бокалами, и те чуть слышно позванивают друг о друга.

Спускаю с плеч шёлковый халат, и остаюсь в одном купальнике, собираясь опуститься в воду.

— Чёрт, мышка… — хрипло выдыхает Влас. — Ты выглядишь так, что у меня буквально крышу сносит. В этом купальнике… ты как запретный плод. Хочется схватить и не отпускать.

Я замираю у края бассейна, рука ложится на бортик. Внутри поднимается волна противоречивых чувств: с одной стороны, комплимент задевает какую-то женскую струну, с другой — в памяти тут же всплывают все те моменты, когда его одержимость пугала меня.

Поворачиваюсь на Добрынина. Его глаза горят страстью и интересом. Он осматривает меня, наклонив голову. Жадно поглощает глазами каждый оголённый участок моей кожи.

— Влас... — Прикусываю губу, не зная, что ему ответить. — Если ты будешь на меня давить, я уйду. — Ничего лучше я не придумала.

Он резко моргает, будто выныривает из какого-то транса. На лице мелькает растерянность, затем — искреннее раскаяние.

— Ты просто охуенно выглядишь. Очень красивая. — Пожимает плечами, и будто быстрее желая избавиться от появившегося наваждения, заныривает в воду.

Я остаюсь стоять у края бассейна, наблюдая за тем, как расходятся круги на поверхности воды. Внутри — смесь чувств: облегчение от того, что он отступил, но и лёгкая горечь: почему ему так сложно говорить иначе? Почему даже искренний комплимент неизбежно соседствует с этой пугающей жадностью?

Влас выныривает в нескольких метрах от меня, зачесывает от лица мокрые волосы и смотрит прямо на меня. В его взгляде больше нет того голодного блеска — только лёгкая усталость и какая-то новая ясность.

Подплывает ближе, протягивает мне руку. Смотрю на неё заворожённо, будто застыла. Хочется. Хочется взять её и отдаться полностью ветру. Делать так, как он подсказывает. Но что-то всё ещё отчаянно не хочет ему верить. Куча нераскрытых тайн, ложь, в которой он так и не признался, и очень странные обстоятельства нашего брака.

— Доверься мне... — Тянет ладонь ближе. — Я больше не сделаю тебе больно, обещаю. По крайней мере, пока ты сама того не попросишь. — Улыбается.

— Такого я не попрошу. — Обнимаю его ладонь своей, выдыхаю. Всё будет нормально. Он же твой муж...

— Посмотрим... — Подмигивает и резко дёргает на себя.

Зажмуриваюсь, ожидая резкого погружения в воду, но его не происходит. Влас ловит меня и притягивает в объятия, прижимая максимально близко к своему горячему телу.

Чувствую биение его сердца — частое, неровное, совсем не такое, как обычно. Его дыхание касается моего виска, а руки держат крепко, но бережно — не так, как раньше, когда хватка была почти железной, подавляющей. Сейчас в этом объятии нет попытки подчинить — только желание быть рядом, поделиться теплом.

Открываю глаза. Мы стоим почти по грудь в воде, вокруг — мерцание фонариков, отражённое в ряби на поверхности. Влас смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде — смесь нежности, тревоги и какой-то почти детской надежды.

— Так приятно чувствовать твою кожу на своей... — Шепчет, касаясь губами моего уха. — У меня внутри бушует буря, и я не могу с ней совладать. Хочется только поддаться.

— Поддаться, значит взять меня силой? — Слова вылетают изо рта со стоном, и мне становится очень стыдно.

— Смотря что ты имеешь в виду. — Улыбается. Я чувствую его улыбку на своей коже. — Сейчас я хочу напоить тебя вином и целовать до самого рассвета.

— Да ты сегодня романтик. — Пытаюсь отшутиться, чтобы разрядить напряжённый воздух вокруг нас, который можно резать ножом. Но у меня не получается. Волна жара уже начала ползти по телу, расползаясь от живота в разные стороны. Сердце ускорило ритм, а губы... Губы непроизвольно разомкнулись, будто в приглашении.

Глава 21. Планам свойственно меняться

Влас.

Одержимость. Моя одержимость. Теперь я могу описать дочь моего врага только этим словом. Мозг расправился, тело не слушается, а сердце, что всегда находилось под коркой толстого льда, сейчас бьётся как неугомонное. Что это за игра? Игра, которую я проигрываю.

Я чувствую её дыхание на своей коже, слышу, как участился её пульс — он отзывается эхом в моих висках.

Аделина чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. Её глаза — тёмные, расширенные — смотрят прямо в душу. В них читается всё: и зарождающееся доверие, и остаточный страх, и что-то ещё, едва уловимое… желание?

Я замираю, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Её губы чуть приоткрыты, дыхание неровное — такое же сбившееся, как и моё. Вода вокруг нас едва колышется, отражая мерцание фонариков, а между нами будто натянута невидимая струна, вибрирующая от напряжения.

— Я сейчас тебя поцелую. — Констатирую, наблюдая за её реакцией. Пусть только покажет, что она не против, промолчит, и я выпью её до дна.

Аделина не отводит взгляда. В её глазах — целая буря: страх, сомнение, но и что-то ещё, горячее,

Секунды растягиваются, как резина. Я вижу, как трепещут её ресницы, как чуть вздрагивают губы, будто она сама не может решить, чего хочет больше — отстраниться или податься вперёд.

Медленно, очень медленно наклоняюсь к ней. Держу дистанцию — даю последний шанс остановить меня.

Осторожно, почти невесомо, касаюсь её губ. Не требуя, не захватывая — просто предлагая. Жду, что она отстранится, что всё рухнет в последний момент…

Но мышка не отстраняется.

Наоборот — её пальцы едва заметно дрожат, когда она кладёт ладонь мне на плечо. Лёгкое, почти робкое прикосновение — и оно значит больше, чем любые слова.

Я углубляю поцелуй — медленно, бережно, стараясь передать всё, что не могу сказать вслух. Или не хочу.

Вода мягко покачивает нас, фонарики мерцают над головой, а мир вокруг будто перестаёт существовать. Есть только она, её дыхание, её тепло, её доверие — такое хрупкое, такое драгоценное.

Когда мы отстраняемся, Аделина всё ещё смотрит на меня — не испуганно, не настороженно, а… по-новому. В её глазах больше нет прежней настороженности. Только удивление, лёгкость и что-то, похожее на радость.

— Ты… — начинает она, но замолкает, будто не может подобрать слов.

Улыбаюсь — искренне, облегчённо.

— Да?

Аделина делает глубокий вдох.

— Продолжай.

Внутри всё вспыхивает от этих слов. Я словно взрываюсь. Изнутри, снаружи, посередине. Разлетаюсь на кусочки.

Подхватываю её под бёдра, прижимаю к себе, сжимая упругие ягодицы, врываюсь в её рот языком. На этот раз не нежно, не мягко, нет. Жадно, первобытно. Так, как я люблю. Как я хочу. Как привык.

Её руки обвивают мою шею, пальцы путаются в мокрых волосах. Она отвечает на поцелуй с той же страстью, с тем же голодом, будто столько времени сдерживала себя и теперь наконец отпустила все тормоза.

Стонет мне в губы — звук низкий, хриплый, полный наслаждения, — и этот стон пронзает меня насквозь, отдаётся где-то в животе горячей волной. Её тело прижимается ко мне вплотную, гибкое и податливое, и я чувствую, как она дрожит — не от страха, а от возбуждения.

— Влас… — выдыхает она, на мгновение отрываясь от моих губ, чтобы тут же прижаться снова, ещё сильнее. — Да…

Её ногти слегка царапают кожу на затылке, и это только распаляет меня ещё больше. Вода вокруг нас колышется, плещется о бортики бассейна.

Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на неё: глаза полузакрыты, губы распухли от поцелуев, дыхание рваное, прерывистое. Она прекрасна — такая живая, настоящая, отдающаяся моменту без остатка.

— Ты… — хрипло начинаю, но она не даёт договорить.

— Не останавливайся, — шепчет, проводя губами по моей щеке, спускаясь к шее. — Пожалуйста…

И я не останавливаюсь. Обхватываю её крепче, приподнимаю чуть выше, прижимаю спиной к бортику бассейна. Её ноги обвивают мою талию, и теперь мы полностью сливаемся в этом безумии — вода, жар тел, прерывистые вздохи, шёпот, стоны.

Не размыкая нас, не размыкая поцелуй, я выношу её на берег, бережно укладывая на шезлонг. Начинаю стягивать мокрый купальник — ткань липнет к коже, но я действую неторопливо, давая ей возможность остановить меня, если она передумает.

Аделина не останавливает. Вместо этого приподнимает бёдра, помогая мне, и тихо стонет, когда мои пальцы скользят вдоль её бока. Её дыхание сбивается ещё сильнее, а глаза полны желания. Чистого, откровенного, взаимного.

Я целую её ключицу, спускаюсь ниже, к изгибу шеи, ощущая, как под моими губами пульсирует вена. Кожа Аделины горячая, солёная от воды, пахнет лавандой и чем-то неуловимо своим — таким, что голова идёт кругом.

Медленно провожу ладонью вдоль её бедра, поднимаясь выше, задерживаясь на изгибе талии. Она выгибается навстречу, тихо всхлипывает, когда мои губы касаются её груди. Вывожу языком сначала вокруг одного соска, затем вокруг другого. Мышка стонет, тихо, прерывисто. Закрывает лицо руками, словно ей стыдно, но снова и снова поглядывает сквозь пальцы.

Спускаюсь губами по животу, целую пупок, запечатывая дорожку к самому сокровенному. И когда касаюсь её влажных лепестков, она вскрикивает. Вскрикивает, притягивая к себе ближе.

— Влас… — шепчет, задыхаясь. — Я… я не могу… так хорошо…

Пальцы впиваются в мои плечи, потом скользят по спине, притягивают ещё ближе. Дыхание сбивается до коротких, рваных вздохов, каждый стон — как электрический разряд, проходящий сквозь меня.

Я поднимаю взгляд: Аделина откинула голову назад, глаза закрыты, губы полуоткрыты. Ресницы трепещут, на шее пульсирует тонкая вена. Она вся — напряжение и наслаждение, каждая клеточка её тела отзывается на мои прикосновения.

— Ты прекрасна, — шепчу, едва касаясь губами её кожи. — Абсолютно, невыносимо прекрасна…

Чувствую, что она на грани, и отрываюсь, прекращая ласки. С её губ срывается разочарованный стон, но длиться недолго. Я снимаю плавки и накрываю её своим телом, отвлекая игривым поцелуем. Головка упирается в щёлку, движение бёдрами, толчок, и она кричит, сжимая меня изнутри спазмами удовольствия. Звук её голоса отдаётся во мне дрожью, прокатывается по позвоночнику горячей волной.

Замираю на миг, вслушиваясь в её дыхание — прерывистое, сбившееся, почти нечеловеческое в своей искренности. Ногти впиваются в мои плечи, пальцы скользят вдоль спины, будто пытаются впечатать меня в себя навсегда.

— Влас… — выдыхает снова, приоткрывая глаза. Взгляд затуманен, но в нём — чистое, безоглядное удовольствие. — Не останавливайся…

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Отвечаю движением — плавным, глубоким, размеренным, но полным силы. Слежу за её реакцией: как вздрагивают ресницы, как приоткрываются губы, как она ловит ртом воздух, будто не может насытиться этим мгновением.

— Смотри на меня, — прошу хрипло.

Она подчиняется. Наши взгляды встречаются — и в этом соприкосновении глаз больше страсти, больше вождения, чем во всём этом гребаном мире.

Ускоряю темп, но не теряю контроля — хочу, чтобы Адель чувствовала всё: каждое движение, каждое биение моего сердца, каждый вздох, который я делю с ней. Стоны становятся чаще, громче, прерываются всхлипами чистого наслаждения. Она выгибается навстречу, обвивает меня ногами, притягивает ближе, будто боится, что я исчезну.

Её тело напрягается, дыхание прерывается, и волна удовольствия накрывает её целиком. Она кричит моё имя — громко, без стеснения, — и это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Спазмы сжимают меня, утягивают за собой, и я больше не могу сдерживаться.

Мир вокруг разносится в безумном урагане. Остаёмся только мы — сплетённые, соединённые не только телами, но и чем-то гораздо более глубоким. Одержимостью. Зависимостью. Притяжением, перешедшим все границы.

Лежим в обнимку какое-то время, а затем оба одеваемся

— Ты как? — Спрашиваю, обнимая за талию.

— Сначала было больно, но больше хорошо. — Краснеет.

— Извините, босс... — Максим появляется здесь неожиданно, и мне, если честно, хочется его пристрелить. — Это важно. — Кивает на мой телефон в его руках.

— Не скучай, я быстро... — Кусаю Аделину за голое плечо и выбираюсь из бассейна, отнимая у Макса телефон. На экране имя Лукина, и всё внутри заставляет меня напрячься.

Отхожу настолько, чтобы мышке было не слышно, о чём мы будем говорить, и снимаю звонок с удержания.

— Вернулся... Пропажа. — Комментирую, прочистив горло.

— Вернулся. И я согласен. Я подпишу все нужные бумаги. Только верни мне Аделину... И не мучай её. — Голос отчаявшегося полностью человека.

— Я передумал. — Слова даются мне так легко, что я сам этому удивляюсь. — Мне больше не нужен этот проект. Я хочу вашу дочь.

Глава 22. Настоящий

Влас.

— Переночуешь сегодня у меня? — Спрашиваю, помогая мышке выбраться из бассейна, и обматываю её в махровое полотенце.

Она дрожит — то ли от вечерней прохлады, то ли ещё не отошла от того, что между нами произошло. Полотенце окутывает её с головой, оставляя открытым только лицо: щёки раскраснелись, глаза блестят по-особенному, а губы всё ещё чуть припухли после поцелуев.

Аделина замирает на краю бассейна, смотрит на меня — долго, внимательно, будто взвешивает каждое возможное "да" и "нет".

— А если я скажу "нет", — начинает тихо, — это что-то изменит?

Её вопрос ударяет прямо в грудь. Я откладываю второе полотенце, которое собирался накинуть на себя, и делаю шаг ближе. Не вплотную — оставляю ей пространство, чтобы чувствовала: выбор действительно за ней.

— Изменит, — отвечаю честно. — Для меня — точно изменит. Я не хочу, чтобы этот вечер просто закончился. Хочу проснуться рядом с тобой. Увидеть, как ты откроешь глаза, улыбнёшься… Хочу завтрашний день начать с тебя.

Она чуть опускает ресницы, прячет взгляд, но я успеваю заметить, как в уголках губ прячется улыбка.

— Звучит… опасно, — шепчет мышка.

— Не опасно, — качаю головой. — Безопасно. На этот раз по-настоящему. Никаких игр. Никаких скрытых планов. Просто ты и я. И ночь, которая может стать началом чего-то нового.

Аделина поднимает глаза. В них больше нет настороженности — только лёгкая тревога и… надежда? Она делает глубокий вдох, будто набирается смелости, и кивает.

— Хорошо, — говорит. — Я останусь.

Внутри всё вспыхивает. Но я не бросаюсь её обнимать, не пытаюсь снова затянуть в поцелуй. Вместо этого аккуратно поправляю полотенце на её плечах, провожу пальцем вдоль скулы.

Переплетаю наши пальцы и чувствую себя как влюблённый мальчишка. Идиот, готовый танцевать от одного её взгляда. Я поймал себя на мысли, что мне стало плевать. Плевать на проект, на Лукина, и, чёрт, даже на смерть своего отца. Мне стало плевать, потому что играть с ней было гораздо интереснее. Но жить... Жить, а не играть — вообще сбивает с ног.

Поднимаемся на второй этаж, минуем дверь в её комнату и входим в мою.

Комната встречает нас приглушённым светом ночника — тёплое, янтарное свечение разливается по пространству, очерчивая контуры мебели, ложась мягкими бликами на деревянный пол. В воздухе витает едва уловимый аромат кедра и сандала — мои привычные духи, но сейчас они словно смешиваются с её запахом: лавандой, солью бассейна и чем-то неуловимо женским.

— Схожу в душ. Но сначала нужно вернуться в комнату за ночнушкой. — Пожимает плечами.

Я же подхожу к своему шкафу, достаю одну из футболок и протягиваю ей.

— И я пойду с тобой. — Не вопрос. Утверждение. — Если ты не против. — Добавляю чуть мягче.

Она ничего не отвечает, лишь улыбается и направляется в сторону моей ванной. Шагаю следом, как хвостик.

Закрываю дверь, но оставляю небольшую щель — будто символический жест: у неё всё ещё есть пространство для манёвра.

Аделина снимает полотенце, аккуратно складывает на стул у стены, остаётся в мокром купальнике. Я отворачиваюсь, давая ей минуту приватности, и начинаю настраивать воду — проверяю температуру, регулирую напор.

— Помоги? — Просит, смотря на меня через плечо.

От её просьбы спина покрывается мурашками. И пусть мы только час назад занимались сексом, я реагирую на неё так, будто бы ещё ни разу не пробовал.

Кровь быстрее бежит по венам, дыхание сбивается, а в груди разрастается жар — такой знакомый и в то же время совершенно новый.

Медленно поворачиваюсь к ней. Она стоит, чуть склонив голову, капли воды стекают по плечам, собираются в ложбинке на спине. Взгляд — открытый, доверчивый.

— Расстегни, пожалуйста, — чуть поворачивается боком, показывая застёжку купальника на спине. — Мокрая ткань прилипла, не получается справиться самой.

Делаю шаг ближе. Расстояние между нами сокращается до считанных сантиметров. Чувствую тепло её тела, слышу прерывистое дыхание. Аккуратно протягиваю руки, касаюсь холодных от воды крючков.

Бюстгальтер падает на пол, и она наклоняется, снимая трусики. Член каменеет в секунду. В голову бьют грязные мысли, плохие, требовательные. Но я держусь. Держусь изо всех сил.

Она поворачивается ко мне — голая. Соски затвердели от капель тёплого душа, выглядят не просто аппетитно — притягательно до боли. Капли воды стекают по её животу, собираются в ложбинке у пупка, скатываются ниже…

Протягивает руку, манит пальцем к себе. Молча, с грудой стеснения и трепещущими ресницами. Глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание на пару секунд, выдыхаю — медленно, ровно. Стягиваю боксеры, ступаю к ней, под струи тёплой воды. Капли ударяют в плечи, стекают по спине, смывают остатки напряжения.

— Признаться, я удивлена, что ты ещё не напал на меня... — Шепчет, поворачиваясь ко мне задом. Ягодицы касаются стояка, и я втягиваю воздух сквозь зубы. Меня трясёт от желания. Колотит. Каждая мышца напряжена до предела — будто балансирую на краю пропасти.

— Я держусь изо всех сил. Хочу, чтобы ты верила, что я буду стараться. — Отвечаю, касаясь руками её талии. Прижимаю к себе вплотную.

— Не стоит... — Тихо. — Не стоит держаться...

Замираю на мгновение. Её слова — как ключ, поворачивающийся в замке, который я сам же и запер. Опускаю ладони ниже, провожу по бёдрам, слегка сжимаю.

Разворачиваю её к себе, заглядывая в шикарные глаза. Целую её — не жадно, а глубоко и медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могу выразить словами. Она отвечает сразу, приоткрывает губы, запускает пальцы в мои мокрые волосы.

Руки сами находят путь вдоль её тела: по плечам, по спине, снова к талии. Прижимаю её к себе так тесно, что кажется, мы становимся единым

Скольжу ладонью вниз, обвожу контур бедра, поднимаюсь выше — к самому сокровенному. Она вздрагивает, впивается ногтями в мои плечи, но не отталкивает. Наоборот — подаётся навстречу.

— Влас… — её голос дрожит, срывается. — Покажи мне себя настоящего...

Срываюсь. Голову бьёт вспышкой неконтролируемой сексуальной агрессии — дикой, первобытной. Подхватываю её под задницу, поднимаю на руки, вжимая в стенку душевой. Вхожу одним толчком. Грубо, жадно, горячо.

Аделина вскрикивает, запрокидывает голову, ударяясь затылком о кафель, но даже это не останавливает её — она только крепче обхватывает меня ногами, впивается пальцами в спину.

— Прости… — хриплю, на мгновение замираю, пытаясь вернуть контроль. Выдыхаю. Начинаю двигаться. Быстро, жестко, выбивая из мышки резкие стоны. — Смотри на меня, — требую, чуть замедляя ритм. — Хочу видеть твой взгляд.

Она открывает глаза — они тёмные, расширенные, в них больше нет страха. Только чистое, необузданное наслаждение и что-то ещё… благодарность?

— Да… — стонет Аделина. — Да, Влас…

Скольжу рукой вдоль её шеи, обхватываю затылок, слегка наклоняю её голову, чтобы поцеловать — глубоко, властно. Она отвечает с той же страстью, её губы горячие, влажные, податливые.

Ритм нарастает. Вода бьёт в наши спины, капли разлетаются в стороны, сверкают в свете лампочки, как крошечные звёзды. Её крики становятся громче, дыхание — прерывистее, пальцы судорожно цепляются за мои плечи.

— Влас!

Её тело напрягается, содрогается в оргазме, и этого достаточно, чтобы меня тоже накрыло волной. Сжимаю её крепче, делаю последние резкие толчки, замираю, чувствуя, как внутри всё взрывается ослепительным фейерверком.

Замираем, тяжело дыша. Прижимаюсь лбом к её лбу, пытаюсь прийти в себя. Сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Аделина медленно опускает ноги, но я не отпускаю её — держу, прижимаю к себе, пока вода продолжает стекать по нашим разгорячённым телам.

Глава 23. Окно

Аделина.

Я не должна ему доверять... Я не должна доверять ему. Он мой враг. Враг. Он обманывает меня. Я не должна чувствовать к нему ничего. Не должна хотеть лежать в его объятиях. Но я, чёрт возьми, хочу.

Лежу, прижавшись к его груди, и слушаю мерное биение его сердца. За окном уже рассвело: бледные лучи утреннего солнца пробиваются сквозь шторы, рисуют на стене неровные полосы света. В комнате тихо — только наше дыхание да где-то вдалеке слышится пение ранних птиц.

Влас ещё спит. Его рука безвольно лежит на моей талии — не гладит, как вчера вечером, а просто покоится, тяжёлая и тёплая. Дыхание ровное, спокойное. Ресницы чуть подрагивают — наверное, видит какой-то сон.

Осторожно приподнимаю голову, чтобы разглядеть его лицо. В утреннем свете он выглядит совсем другим — не тем самоуверенным, колючим Власом, которого я знала раньше. Сейчас он кажется… уязвимым. Расслабленные черты лица, чуть приоткрытые губы, тёмные волосы.

Протягиваю руку, замираю в сантиметре от его щеки. Хочется провести пальцами по скуле, коснуться подбородка, убрать прядь волос со лба. Но я не решаюсь — боюсь разбудить, боюсь разрушить этот хрупкий момент тишины.

Разум снова бьёт тревогу: "Очнись! Это всё ещё может быть игрой. Он мастер манипуляций. Ты не можешь ему верить". Но тело не слушается. Оно помнит, как он смотрел на меня вчера — без насмешки, без расчёта. Как дрожали его пальцы, когда он касался моей кожи. Как шептал.

Медленно, почти невесомо, всё-таки провожу кончиками пальцев вдоль его скулы. Он не просыпается, лишь чуть хмурится во сне, перекатывается на бок — и его рука невольно прижимает меня ближе.

Осторожно выбираюсь из его объятий, стараясь не потревожить сон. Одеяло чуть сползает, обнажая его плечо, и я невольно задерживаю взгляд на линиях мышц, на тёмных волосках на руке. Быстро накрываю его краем одеяла, будто оберегая это уязвимое, спящее существо.

Тихо встаю с кровати, на цыпочках подхожу к окну. Раздвигаю шторы чуть шире — солнечный свет заливает комнату, играет бликами на деревянной поверхности комода, на фоторамке на полке.

— Разве я не говорил, что хочу начать утро с тебя? — Голос хриплый, сонный, но в то же время властный. Так по-Власовски. — Иди сюда, быстро. — Раскрывает руки в приглашении.

Влас лежит, опираясь на локоть, и смотрит на меня — сонная улыбка, растрёпанные волосы, глаза ещё чуть затуманенные, но уже цепкие, внимательные. В груди что-то ёкает: от этого вида, от его голоса, от того, как естественно он выглядит здесь, в этой постели, в этом свете.

Медленно иду обратно к кровати, останавливаюсь у края. Он не отрывает от меня взгляда, ждёт — не требует уже, а именно ждёт.

— Я просто хотела приготовить кофе, — тихо оправдываюсь, хотя сама не понимаю, зачем. — Чтобы ты проснулся от аромата, а не от…

— От чего? — он приподнимает бровь, улыбается шире.

— От моего отсутствия, — признаюсь, чуть краснея.

Влас смеётся — тихо, хрипловато, но так искренне, что у меня внутри всё теплеет.

— Кофе — это хорошо, — кивает. — Но сначала — ты.

Он делает короткий жест рукой, и я, не сопротивляясь, сажусь на край кровати. Влас тут же протягивает руку, касается моего запястья, мягко тянет на себя.

— Нам нужно поговорить. Я очень хочу тебе всё рассказать. Правду. — Выдыхает мне в ухо. — Как ты оказалась здесь, как ты потеряла память, зачем я захотел тебя себе. — Кусает за мочку, оттягивает. — Но я не могу. Я не готов. У меня не хватит на это сил.

Внутри всё холодеет. Дыхание перехватывает, пальцы невольно сжимаются в кулаки.

— То есть, ты всё-таки меня обманываешь? — Голос срывается, но я держусь.

— Да. Но не во всём. Всё, о чём я говорил тебе последние дни — правда. Я одержим тобой, и мне больше ничего не нужно.

— Я не твоя жена, да? — Закусываю губу, чтобы не разреветься.

— Моя. Ты моя жена. — Кивает уверенно. — Это правда. Но я не уверен, что она тебе понравится.

— Влас, я не понимаю... — Верчу головой, отрицая очевидное. Все мои планы играть собственную игру рухнули. Ведь несмотря на его поведение, несмотря на его сумасшествие, несмотря на моё положение, я... я влюбилась.

Я тоже псих. Псих, раз млею от касаний человека, который держал меня в подвале, который выпорол меня ремнём в наказание, который следил за мной через камеры. За каждым моим шагом. Я псих.

Мысли мечутся, сталкиваются, не дают собраться с силами. Как можно любить того, кто причинил столько боли? Как можно доверять тому, кто лгал? Но в то

— Я тебе обязательно всё расскажу. Как буду готов. — Растягивается в улыбке. — А сейчас я хочу позавтракать. Тобой. — Подминает меня под себя.

Накрывает губы яростным поцелуем, проникает языком между моих губ. И вопреки всему, вопреки разуму, боли, страху — я отвечаю. Тело предаёт меня, отзывается на каждое его движение, каждое прикосновение.

Его поцелуи спускаются вниз. Всё ниже и ниже, пока язык не касается влажных лепестков, а пальцы не начинают массировать узкий вход.

Дыхание сбивается, становится прерывистым, в груди нарастает жар, растекается по венам, заполняет каждую клетку.

— Влас… — выдыхаю его имя, невольно выгибаясь навстречу. Пальцы впиваются в простыни, разум кричит: "Остановись!", но тело уже не слушается. Оно живёт отдельной жизнью — жаждет, требует, принимает.

Он поднимает голову, смотрит на меня из-под ресниц — глаза тёмные, почти чёрные от желания, но в глубине зрачков мелькает что-то ещё. Вина? Сожаление?

— Ты такая красивая, — шепчет хрипло. — Даже когда борешься со мной… с собой…

Его губы снова находят мою кожу — теперь на внутренней стороне бедра. Лёгкие, почти невесомые поцелуи чередуются с едва ощутимыми укусами. Я задыхаюсь, пытаюсь собраться с мыслями, но они рассыпаются на тысячи осколков, как только его пальцы проникают глубже.

Внезапная вспышка боли. Не там, нет. В висках. Снова. Картинки. На этот раз их тысячи. Так много, что мне кажется, вот-вот лопнет голова.

Глафира, её смерть, моя вина. Отец, мой отец — заклятый враг Добрынина. И я не его жена. Я свободна. Была. Была свободна.

— Аделина? — голос Власа доносится будто издалека. — Что случилось? Ты побледнела…

Я вздрагиваю, возвращаюсь в реальность. Его пальцы всё ещё на моём теле, губы — на коже, но теперь между нами будто выросла стена. Воспоминания — острые, болезненные — разрывают пелену страсти.

— Отпусти, — шепчу, отталкивая его плечи. — Отпусти меня.

Глава 24. Кроме тебя

Аделина.

— Что с тобой? — Влас поднимается выше, заглядывает мне в глаза.

— Мне... Мне стало плохо. Я пойду в свою комнату. Прости... — Поднимаюсь, хватаю простынь, заматываясь. — Опять воспоминания... О... О Глаше. Моей подруге. Мне нужно побыть одной. — Бросаю напоследок и убегаю в свою комнату, закрываясь изнутри.

Прислоняюсь к двери спиной. Дыхание сбито, сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. В висках всё ещё пульсирует боль, а перед глазами — страшные воспоминания…

Опускаюсь на пол, подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Пытаюсь упорядочить обрывки воспоминаний, но они разлетаются, как сухие листья на ветру.

Но самое главное не это. Сейчас не это. Влас... Он лгал мне. Он не мой муж. Он лжец. Он враг моего отца. Шантажист, манипулятор, похититель. Он украл меня после аварии. И запер здесь. Сломал, заставив думать, что мы вместе. Заставил любить себя.

В голове вихрь из разрозненных образов и фактов. Авария. Темнота. Пробуждение в незнакомой комнате. Его лицо надо мной — заботливое, тревожное. "Всё хорошо, милая, ты дома. Ты моя жена, Аделина".

Ложь. Всё ложь.

Он методично выстраивал эту реальность: фотографии "наших" совместных поездок, "семейные" ужины, разговоры о будущем. Он контролировал каждый мой шаг — камеры в каждой комнате, охранники у ворот, отсутствие телефона, интернета. Он создал для меня золотую клетку и назвал её домом.

А я… я поверила. Позволила себе поверить. Потому что так было проще.

Поднимаюсь на ноги, подхожу к окну. Распахиваю створки — свежий воздух врывается в комнату, развеивая последние остатки тумана в голове.

Вижу двор, высокие заборы, ворота с кодовым замком. Но теперь я знаю: если я смогла вспомнить прошлое, я смогу и выбраться. Смогу вернуть себя настоящую.

Надо лишь играть. Сделать вид, что я по-прежнему ничего не помню. Усыпить бдительность. И наброситься. Наброситься на него, обнажив оружие.

Стук в дверь. Снова он. Голос звучит мягче, почти ласково.

— Аделина? Ты в порядке? Может, принести тебе воды? Или чаю?

Улыбаюсь про себя. Вот он — первый ход.

— Да, — отвечаю спокойно, даже чуть сонно. — Принеси, пожалуйста. И… прости, что напугала тебя. Просто голова закружилась. Наверное, ещё не до конца восстановилась после всего.

Снова шаги в коридоре. Натягиваю на лицо мягкую, чуть растерянную улыбку. Присаживаюсь на край кровати, опускаю плечи — пусть думает, что я всё ещё слабая, зависимая, доверчивая.

Открываю дверь. Влас входит с подносом — чашка чая, бутерброд, ваза с фруктами.

— Держи, — ставит на тумбочку. — Выпей, поешь. Тебе нужно набираться сил.

— Спасибо. — Тихо.

— Что ты вспомнила? — Спрашивает аккуратно, прощупывая почву. Боится. Я вижу, боится.

— Глафиру. Моя подруга. Она погибла из-за меня. — Внутри всё трясётся. Это правда. Я говорю правду. — Она была беременна... — Хлюпаю носом. — Пряталась от своего молодого человека у меня дома. И я... Я сказала ему адрес... — Скрывать это от него не имеет смысла. Да и мне хочется. Хочется ему рассказать. Несмотря на всё, моё сердце, тело и душа тянутся к нему. Вопреки всему на свете.

Влас замирает. Его лицо на мгновение теряет всякое выражение — маска невозмутимости трескается, обнажая искреннее потрясение. Он делает шаг ко мне, но останавливается, будто не решаясь приблизиться.

— Аделина… — шепчет хрипло.

Киваю, вытираю слёзы тыльной стороной ладони.

— Она лежала у меня в гостиной, на паркете в луже собственной крови. Держа руку на животе. Она защищала его. Своего ребёнка. Но не смогла. — Голос срывается, слёзы текут по щекам, и я уже не притворяюсь — боль настоящая, острая, разрывающая грудь изнутри.

Влас резко делает шаг вперёд и опускается рядом со мной на кровать. Его рука нерешительно зависает в воздухе, потом всё-таки ложится на моё плечо — осторожно, будто я могу рассыпаться от прикосновения.

— Почему ты сказала ему адрес? Зачем? — Очевидный вопрос.

Замираю, сглатываю ком в горле. Воспоминания накатывают волной — холодный взгляд отца, его слова, от которых по спине бежали мурашки.

— Он приехал ко мне на работу. Плакал, умолял, чтобы я сказала адрес. Говорил, как сильно любит, как ошибался, разругавшись с ней, как хочет этого ребёнка. Как хочет сделать предложение. Даже кольцо показал. Красивое, с сапфиром. И я... Я поверила. Как дура. Как наивная глупая маленькая девочка.

Влас молчит, но его рука на моём плече чуть сжимается — не давит, а будто даёт опору. В глазах — ни тени осуждения, только напряжённое внимание.

— Он стоял передо мной на коленях у всех на виду, — продолжаю, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Умолял дать ему шанс всё исправить. Говорил: "Аделина,

Делаю прерывистый вдох, вспоминаю тот момент: блеск сапфира в свете офисных ламп, его дрожащие руки, слёзы на щеках. Всё выглядело так искренне…

Влас глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам.

— Ты хотела помочь, — тихо говорит. — Ты увидела человека, который, казалось, раскаялся. Который был готов измениться ради любви и будущего ребёнка. Ты поверила в лучшее в нём — и это не делает тебя глупой. Это делает тебя доброй.

Поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — понимание. Не жалость, а именно понимание.

— Но он не изменился, — голос срывается. — Всё было ложью. Он пришёл не мириться. Он пришёл…

— Чтобы выплеснуть злость, — заканчивает за меня Влас. — Чтобы показать, кто тут главный. Чтобы наказать её за то, что она посмела уйти.

Меня уже колошматит. Бьёт крупная дрожь. Мутит.

— Ты не виновата... — Повторяет снова. — Ты доверчивая, наивная. Вот и всё.

— Но моя наивность стоила ей жизни...

— Тшшш... — Большие руки Власа обнимают моё лицо. Он притягивает мою голову к себе. Целует. И это не нежный поцелуй, не страстный. В нём — вся боль, которую он, кажется, чувствует вместе со мной. В нём — обещание, что я больше не одна.

От неожиданности замираю на мгновение. Но не отталкиваю. Потому что в этом поцелуе нет желания воспользоваться моей слабостью — только попытка передать часть своей силы.

Дрожь не проходит, но теперь она другая — будто внутри что-то ломается, освобождая место для чего-то нового.

— Мышка... — Шепчет ласково. Но я не верю… Не хочу верить в эту нежность. — Я понимаю, что тебе и так тяжело сейчас, понимаю, что сделаю только хуже, но... Твоя память возвращается, и я хочу рассказать тебе всё сам. До этого.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт...

— Что рассказать? — Играю дурочку.

— Ты не моя жена. — Выдыхает. — Не была ей до амнезии. Я поженил нас, когда ты начала интересоваться документами. — Раскрываю глаза от удивления. Якобы от удивления. И злюсь, потому что мой план теперь не пройдёт. И одному Богу известно, почему он решил признаться. Испугался? Вероятно. — Я похитил тебя из больницы. Украл, чтобы шантажировать твоего отца. Но... Но свихнулся на тебе. Поехал.

— Влас... — Голос дрожит, но лишь от того, что я не понимаю. Зачем он рассказывает мне это? Почему признаётся?

— Твой отец владеет проектом, который принадлежал моему отцу. Он убил его. Убил, чтобы прибрать всё к рукам. А я... Я хотел убить тебя. Авария. Это я её подстроил. Ты могла умереть. Из-за меня.

— Я не умерла лишь потому, что мне привиделась Глаша. Я помню эту часть. Она появилась на дороге, и из-за этого я вывернула руль заранее. — Выдыхаю.

— И я рад... Рад, что ты жива. Ведь сейчас мне на всё плевать. На проект, на смерть отца. Мне больше ничего не нужно. Ничего, кроме тебя.

Глава 25. Потому что

Аделина.

— Мне... Мне нужно уехать... — Хлюпаю носом. Смысл притворяться? Строить планы? Играть. Он уже всё вывалил, а значит, шанса на спасение через стратегию нет. Только мольба. — Я не приму это, Влас. Не смогу принять.

— Нет. — Уверенно, спокойно, тихо.

— Что? — Глаза щиплет от слёз, всё нутро заходится дрожью.

— Я сказал нет. Ты никуда не уедешь. Ты останешься со мной. Подле меня. Подо мной.

Внутри всё обрывается. Воздух будто высасывают из комнаты — не могу вдохнуть. Его слова бьют сильнее пощёчины, отрезвляют, вырывают из тумана отчаяния и боли.

— Ты… ты не можешь так, — шепчу, отступая на шаг. — Ты не можешь держать меня силой. После всего, что сказал… после того, что ты сделал.

Влас медленно поднимается с места, делает шаг ко мне. Движения плавные, почти ленивые, но в них чувствуется стальная решимость.

— Могу, — отвечает ровно. — И буду. Потому что теперь я знаю: если отпущу — ты исчезнешь. Навсегда. А я… я не готов снова тебя потерять. Даже если ты будешь меня ненавидеть.

— Ненавидеть? — срываюсь на полусмех, полувсхлип. — Да я уже ненавижу! Ты подстроил аварию! Хотел убить меня! Использовал, лгал, похитил… И теперь говоришь, что "не готов потерять"? Это не любовь, Влас. Это одержимость. Болезнь!

Он замирает на мгновение. В глазах — вспышка боли, но она тут же гаснет, сменяясь холодной твёрдостью.

— Может, и так, — признаёт ровно. — Но это моя болезнь. И я не стану от неё лечиться. Ты — моя. Была моей с того момента, как я впервые увидел тебя. И будешь моей до конца.

— До конца? — повторяю глухо. — До какого конца, Влас? До того, как ты окончательно сломаешь меня? Или до того, как я перестану дышать?

Он резко делает ещё шаг, но не хватает меня, не пытается схватить. Просто стоит совсем близко, смотрит в глаза — так, будто пытается высмотреть в них что-то, что оправдало бы его действия.

— Никогда, — говорит твёрдо. — Я никогда не позволю тебе умереть. Ни от моей руки, ни от чего-либо ещё. Я защищу тебя. От всего мира. От твоего отца. От меня самого, если понадобится.

— Защитишь? — качаю головой. — Ты уже защитил. Так защитил, что я не узнаю себя. Не помню, кто я. Не знаю, чему верить. Ты вырвал меня из моей жизни, из моей боли, из моей вины, но не чтобы помочь. Чтобы сделать своей куклой. Своей вещью.

— Последние дни ты не была вещью. Не была куклой. Ты была моей женщиной, Аделина. Моей любимой женщиной.

Я смеюсь. Истерично. Почти маниакально. Звук вырывается из груди сам собой — резкий, надрывный, совсем не похожий на мой обычный смех.

— Любимой? — переспрашиваю, вытирая слёзы — то ли от смеха, то ли от боли. — Любимой? Ты говоришь это после того, как признался, что подстроил аварию? После того, как похитил меня из больницы? После того, как лгал мне каждый день, каждый час, каждую минуту?

Влас стоит неподвижно, но я вижу, как дёргается желвак на его скуле. Он с трудом держит себя в руках.

— Да, — отвечает твёрдо. — Именно любимой. Я ошибся в методах, мышка. Признаю. Я хотел отомстить твоему отцу через тебя — и начал с этого. Но потом… потом всё изменилось.

Делаю шаг назад, прижимаюсь спиной к стене. Мне нужно расстояние, воздух, пространство — чтобы не захлебнуться в этом безумии.

— Изменилось? — повторяю глухо. — Когда? Когда ты решил, что можешь переписать мою жизнь,

— Когда увидел, как ты улыбаешься во сне, — вдруг тихо произносит Добрынин. — Когда заметил, как морщишь нос, когда пьёшь кофе с корицей. Когда услышал, как смеёшься над глупой шуткой. В тот момент я понял, что больше не могу видеть в тебе инструмент мести. Ты стала чем-то… кем-то другим. Тем, ради кого я готов отказаться от всего.

Качаю головой.

— Отказаться от чего? От своей ненависти? От жажды мести? Ты думаешь, это так просто? Забыть, что ты сделал? Что ты собирался сделать?

— Нет. Я не прошу тебя забывать. Мы это проработаем. Со временем. Но я тебя не отпущу. Не смогу. Не тогда, когда я чувствую себя счастливым. Не тогда, когда ты снишься мне каждую ночь. Не тогда, когда я могу кончить только с тобой.

— Я, я, я... А я??? Ты, чёртов эгоист!!! — Ору. Не жалею голоса. Ору, выплёскивая все свои эмоции.

— Тебе хорошо со мной. Я это вижу. И будет хорошо. Будет даже лучше. Я дам тебе всё, что ты захочешь. Я уничтожу мир ради тебя.

— Я хочу свободы. — Цежу.

— Кроме свободы. По крайней мере, до тех пор, пока ты не полюбишь меня...

Я уже... Уже люблю тебя... Но это не делает меня добровольной жертвой твоего альтер эго.

Но вслух я это не произношу. Молчу, смиряя его злым взглядом. В груди — буря противоречий: любовь, боль, гнев, отчаяние.

— Полюбить тебя? — переспрашиваю наконец, и голос звучит холодно, почти отстранённо. — Ты хочешь, чтобы я полюбила тебя... после того, как ты украл мою жизнь? После того, как лгал мне в лицо?

— Хочу. И ты полюбишь. Рано или поздно. Я же полюбил. — Выдыхает.

— Это не любовь, это одер...

— Плевать. Лучше, чем любовь. — Перебивает. — Я схожу с ума при виде тебя. Этого достаточно. Я хочу, чтобы и ты чувствовала тоже. Это не предложение сидеть в клетке 24/7. Это предложение быть моей женой. По-настоящему.

— Я не хочу... — Рычу.

— Хочешь. — Грубо.

В груди всё сжимается от ярости и отчаяния. Он не слышит меня. Совсем. Для него мои слова — просто шум, помеха на пути к его цели.

— Хочешь? — повторяю, и голос дрожит уже не от страха, а от гнева. — Ты решил за меня, что я хочу? Ты сам себе всё придумал и теперь ждёшь, что я сыграю роль в твоей сказке?

Влас делает шаг ко мне, но я выставляю руку вперёд — жёстко, решительно.

— Сыграешь. — Захватывает мои руки и закрепляет над головой. — Будешь королевой в этой сказке. Злой, доброй — мне плевать. Но ты сыграешь. Потому что я так хочу.

Глава 26. Часть меня

Влас.

Задираю её руки над головой, прижимаю к стене. Меня всего трясёт. От желания, от любви, от страха и от нового, странного удовольствия. Удовольствия от того, что она всё знает. Что теперь я могу быть самим собой.

— Я люблю тебя... — Выдыхаю. То, что чувствую. То, что думаю. То, что хочу. — И ты полюбишь меня. По-другому не может быть. — Хватаю за ворот футболки и тяну второй рукой, разделяя её надвое. Под ней — ничего. Такая она сбежала. Голая грудь часто вздымается, царапая сосками мою кожу.

Вижу, как её зрачки расширяются — то ли от страха, то ли от ответного желания. Дыхание сбивается, губы приоткрываются. Она не отталкивает меня. Не кричит. Только смотрит — прямо в глаза. И в этом взгляде — буря. Страх, гнев, боль… и что-то ещё.

— Ты не оставляешь мне выбора, — шепчу, наклоняясь к её уху. Губы почти касаются мочки. — Я знаю, что был неправ. Знаю, что сломал слишком многое. Но я не могу без тебя. Не могу отпустить. Не сейчас. Не после всего.

Она резко вдыхает, пытается отвернуться, но я мягко удерживаю её за подбородок.

— Посмотри на меня, — прошу. — Просто посмотри. И скажи, что ничего не чувствуешь. Что всё, что между нами было, — ложь. Что эти прикосновения, эти взгляды, эти ночи ничего для тебя не значат.

Молчит. Ресницы трепещут. Грудь вздымается всё чаще.

— Ну вот и всё... — Слова вырываются с рыком. — Просто поддайся мне. И я сделаю тебя счастливой. Обещаю.

Не дожидаясь ответа, накрываю её губы яростным поцелуем. Она кусает меня. Сильно, до крови, но это лишь вызывает улыбку. Я продолжаю. Металлический привкус во рту распаляет сильнее. Член через домашние штаны таранит её бедро, и она чувствует. Я вижу, она чувствует, знает и хочет того, что сейчас произойдёт.

— Покажи мне, что ты настоящая. Не кукла. Не призрак. А живая, горячая, дикая… — Отрываюсь на мгновение.

И в ответ кусаю её в губу — легко, едва ощутимо, скорее ласка, чем боль. Отпускаю сразу, провожу языком по месту укуса — мягко, успокаивающе.

Она замирает, удивлённо распахивает глаза. Дыхание сбивается ещё сильнее. На голой коже выступают крохотные мурашки. Из её горла вырывается тихий стон.

Этот стон — как разряд тока, пронзающий насквозь. Всё внутри сжимается, вспыхивает с новой силой. Я почти теряю контроль. Хочу не просто взять — хочу, чтобы она отдала сама. По своей воле.

— Влас... — Выдыхает рвано, закусывает нижнюю губу.

— Что, мышка? — Наклоняюсь, останавливаясь в миллиметре от её лица. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя как самую плохую девочку?

— Влас... — Хнычет, прижимаясь ко мне крепче, но ничего не отвечает.

Её близость сводит с ума — дыхание на моей коже, дрожь в теле, этот тихий всхлип. Я стискиваю зубы, пытаясь удержать себя в руках.

— Скажи это, — шепчу, скользя губами вдоль её скулы. — Скажи, чего хочешь. Назови. Я дам тебе всё. Но только если скажешь сама. — Мышка вздрагивает, будто от удара.

— Я… — начинает и замолкает. Снова закусывает губу, ресницы трепещут. — Я не знаю, чего хочу…

— Врёшь, — мягко, почти ласково. — Знаешь. Просто боишься признаться. Даже себе.

Скольжу ладонью вдоль её бедра, медленно, дразняще, чуть сжимаю кожу. Чувствую, как она невольно выгибается навстречу — едва заметно, почти неосознанно. Но этого достаточно.

— Смотри на меня, — требую тихо, но твёрдо. — В глаза. И скажи правду.

Аделина поднимает взгляд. В её глазах — буря. Страх. Гнев. Боль. И что-то ещё. То, что она так старательно прятала.

— Хочу… — выдыхает прерывисто. — Хочу, чтобы ты… чтобы мы…

Замолкает, краснеет, отворачивается. Но я не даю ей спрятаться. Легко, почти невесомо касаюсь пальцами её подбородка, поворачиваю к себе.

— Ну? — Цепляю пальцами розовый

— Возьми... Возьми меня, Влас...

Этого хватает. Спусковой крючок. Выстрел.

Резко разворачиваю её лицом к стене и прижимаю, заставляя выгнуться в спине. Руки снова закрепляю над головой, кусаю тонкую шею. Чувствую, как она вздрагивает, как её дыхание становится прерывистым, неровным.

— Вот так, мышка, — хрипло шепчу на ухо, скользя губами вдоль линии челюсти. — Ты моя, — продолжаю, чуть оттягивая её голову за волосы, чтобы видеть профиль, изгиб шеи, подрагивающие ресницы.

Наклоняюсь, прижимаюсь губами к её плечу, веду дорожку поцелуев вдоль лопатки — сначала легко, почти ласково, потом чуть сильнее, оставляя метки.

Движение бёдрами, резкое, быстрое, и я проскальзываю между сочных ягодиц, погружаясь в горячую и влажную норку.

Она резко выдыхает, выгибается сильнее, невольно подстраиваясь под мой ритм.

— Чувствуешь? — рычу, ускоряясь. — Это то, что между нами. То, что ты не можешь отрицать. Ни словами, ни гордостью, ни обидами. Только это. Только мы.

Её пальцы судорожно сжимаются, пытаясь найти опору на гладкой поверхности стены. Она больше не сопротивляется — отдаётся моменту, пульсирующей страсти, что сметает все барьеры.

— Влас… — срывается с любимых губ, то ли стон, то ли мольба.

Я на мгновение замираю, глубоко внутри неё, и шепчу, почти касаясь мочки уха.

— Скажи ещё раз. Скажи моё имя так же. Ещё раз — и я дам тебе то, чего ты хочешь. До самого края. До изнеможения.

Она дрожит всем телом, дыхание прерывистое, рваное. И снова — едва слышно, но отчётливо.

— Влас…

Это становится очередным спусковым крючком. Я теряю остатки контроля, движения становятся жёстче, глубже, неумолимее. Каждая секунда — как разряд, как взрыв, как признание без слов.

— Да, мышка, — выдыхаю, чувствуя, как напряжение внутри нарастает, готово вот-вот вырваться наружу. — Вот так. Только так. Ты — моя. Сейчас. Всегда.

Её ответ — громкий стон, выгнутая спина, судорожное сжатие вокруг меня. Она достигает пика, и этого достаточно, чтобы и меня унесло следом — волна за волной, до полного опустошения.

На мгновение всё замирает. Мы оба тяжело дышим, пот стекает по вискам, сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Я медленно отпускаю её руки, осторожно разворачиваю к себе. Она не поднимает глаз, но и не отталкивает. Прижимается лбом к моему плечу, всё ещё дрожа.

Я обнимаю её — крепко, но бережно, провожу ладонью вдоль спины.

— Теперь ты понимаешь? — шепчу тихо. — Я не отпущу. Не смогу. Ты — часть меня. И я сделаю всё, чтобы ты это почувствовала не только сейчас, но и завтра. И послезавтра. Навсегда.

Глава 27. Привет, папа

Аделина.

Я сдалась? Определённо. Жалею ли я об этом? Такой же ответ. Но я не могу. Не могу ему сопротивляться. Ведь всё моё нутро, моё тело, моё сердце хочет откликаться на него.

Он похитил меня. Заставил думать, что мы женаты. Поженил нас против моей воли. Шантажировал моего отца. Может, до сих пор шантажирует. А я... Я люблю его.

Эта мысль ударяет в сознание — острая, болезненная, но неоспоримая. Люблю. Несмотря на всё. Несмотря на ложь, на страх, на то, как он со мной обращался. Люблю — и это пугает больше всего.

Прижимаюсь лбом к его плечу, всё ещё дрожа после того, что только что произошло. Его дыхание постепенно выравнивается, рука мягко скользит вдоль моей спины — вверх-вниз, успокаивающе, почти невесомо. И от этой нежности внутри всё сжимается.

"Как так вышло?" — мысленно спрашиваю себя, но ответа нет. Только ощущение какой-то странной целостности рядом с ним. Будто без него я — неполная. Будто он заполняет ту пустоту, о существовании которой я даже не подозревала.

Поднимаю голову, смотрю на него. Он смотрит в ответ — пристально, серьёзно, будто пытается прочесть мои мысли. В его глазах больше нет той жёсткости, что была раньше. Только что-то глубокое, почти уязвимое.

— Зачем? — шепчу, и голос звучит хрипло, непривычно. — Зачем ты всё это сделал?

— У меня всегда были какие-то причины, оправдания, но сейчас я в них неуверен. Я не могу сказать. Всё изменилось, когда я понял, что ты — именно то, что мне нужно. Ты именно тот кусочек пазла. Ты то, чего мне не хватало.

Его слова будто пронзают меня насквозь. Внутри всё сжимается — от боли, от растерянности, от какой-то отчаянной надежды, которую я так долго пыталась задушить.

Я хочу остаться с ним. Хочу попробовать быть чем-то полноценным. Попробовать изменить его. Или... Или я не хочу его менять?

Может, дело не в том, чтобы переделать его под какой-то идеальный образ? Может, нужно принять его — со всеми его ошибками, страхами, одержимостью? Но не как тирана, а как человека. Человека, который, кажется, впервые в жизни готов быть уязвимым.

— Я люблю тебя... - шепчет, подхватывая меня на руки. Несёт к дивану и укладывает на него, ложась рядом. — Я одержим тобой. Я хочу тебя. Ты — всё для меня. Теперь.

У меня перехватывает дыхание. Его слова звучат непривычно — без пафоса, без угроз, без привычной самоуверенности. Просто правда. Голая, неприкрытая.

— Но как я могу тебе верить? — шепчу, и голос дрожит. — Ты столько раз лгал. Столько раз использовал меня. Ты похитил меня, Влас. Заставил жить по твоим правилам. Как я могу просто взять и забыть это?

Он опускает глаза, сжимает кулаки, будто борется с самим собой.

— Не надо забывать, — говорит он твёрдо. — Я не прошу тебя стереть прошлое. Я прошу дать мне шанс создать что-то новое. Настоящее. Без лжи. Без манипуляций.

— Я хочу поговорить с отцом. — Выдыхаю. — Дай мне с ним поговорить, и потом я решу.

— Ты не бросишь меня? — Он поднимает на меня взгляд, и его глаза... Они полны слёз. Впервые за всё это время я вижу его таким... Таким слабым. Таким уязвимым. Таким другим.

Сердце сжимается. Этот взгляд выбивает почву из-под ног. Я привыкла видеть Власа жёстким, непреклонным, почти безжалостным. А сейчас передо мной — человек. Просто человек, который боится потерять то, что стало для него важнее всего.

— Не брошу, — отвечаю тихо, почти неслышно. Обещание даётся мне слишком легко, будто я только этого и хотела. — Но мне нужна свобода. Мне нужно поговорить с отцом, нужна моя работа, мои друзья. Но и ты... Ты тоже нужен мне.

Влас замирает. В его глазах — смесь недоверия и робкой надежды. Он словно боится поверить в то, что слышит: будто одно неверное движение — и я исчезну,

— Свобода… — повторяет, пробуя слово на вкус. — Я привык контролировать, держать всё под рукой. Держать тебя под рукой.

— Но? — Протягиваю в надежде.

— Но я согласен. Хорошо. — Выдыхает с тяжестью. — Назначу Лукину встречу на шесть часов. Договорились? Но только на мое... нашей территории.

— Хорошо. — Киваю довольно. — Спасибо. — Притягиваю его лицо к себе и целую. Так глубоко и нежно, чтобы он понял, что когда он даёт мне то, чего я прошу, я становлюсь ближе.

Прижимаюсь к нему ближе. Впервые за всё это время я не чувствую себя пленницей. Не ощущаю стены вокруг. Вместо этого — странное, волнующее ощущение начала. Нового этапа.

К шести я успеваю принять ванную, приготовить Власу свой фирменный яблочный пирог, и собраться. Нужно чтобы отец видел, что я здесь — в безопасности. Хотя его мнение — это последнее, что меня вообще когда-то волновало. Отец редкостный урод, но он мой отец.

— Я буду в кабинете, — говорит Влас, когда автомобиль отца заезжает на охраняемую территорию особняка. — Как и обещал — не стану вмешиваться. Но если что-то пойдёт не так…

— Я дам знать, — перебиваю его. — Обещаю. Но я должна сделать это сама.

Он кивает, делает шаг назад.

— Удачи, — шепчет.

Улыбаюсь ему — искренне, без тени сомнений.

Я сама встречаю папу. Выхожу на крыльцо и вижу, как вытягивается от удивления его лицо. Он застывает на мгновение, потом быстро берёт себя в руки — привычная маска невозмутимости возвращается на место. Но я успела заметить: он не ожидал увидеть меня такой. Спокойной. Уверенной. Не испуганной.

Отец выходит из машины, поправляет пиджак, делает несколько шагов ко мне. Охранники остаются у автомобиля — он машет им рукой, приказывая держаться на расстоянии.

— Аделина? — голос звучит ровно, но я слышу в нём нотку напряжения. — Ты… выглядишь хорошо.

— Спасибо, папа, — отвечаю спокойно. — Пройдём внутрь? Нам есть о чём поговорить.

Он слегка хмурится, изучает меня взглядом — так, как делал всегда, пытаясь найти слабые места, просчитать следующий шаг. Но сейчас я не чувствую себя шахматной фигурой в его игре.

— Хорошо, — кивает наконец. — Поговорим.

Мы заходим в дом. Я веду его в гостиную. Садимся на диван друг напротив друга, прислуга приносит чашки с кофе. Внутри меня всё дрожит, но я стараюсь не показывать этого — выпрямляю спину, складываю руки на коленях, смотрю отцу прямо в глаза.

— Разве ты не должна быть у Власа на привязи? — В его голосе звучит странное пренебрежение, и мне даже интересно, действительно ли он хотел отдать за меня бизнес. Или это была лишь какая-то уловка для Власа.

Делаю глубокий вдох, беру чашку кофе — руки чуть дрожат, но я крепко держу фарфоровую ручку. Отпиваю глоток, ставлю чашку на блюдце с едва слышным звоном.

— Больше нет, — отвечаю спокойно, почти равнодушно. — Я не вещь, чтобы меня привязывать. И не пешка в ваших играх.

Отец усмехается, откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди.

— Игры? — переспрашивает он. — Ты слишком упрощаешь. Это не игры, Аделина. Это жизнь. Бизнес. Выживание. — Уверенно. — И мне кажется, что ты предала меня. Обманула, подыгрывая этому отпрыску. Это так, Адель?

Внутри всё закипает, но я держу лицо. Не позволю ему снова загнать меня в угол, выставить виноватой.

— Он меня похитил! Тебе ли этого не знать! — Выплясываю. Разговор пошёл не в ту сторону, это очевидно.

— И поэтому ты не в подвале, умоляющая о помощи, а здесь — ведёшь себя как хозяйка. — Цедит тихо.

— То есть лучше бы я была в подвале? На привязи? Изнеможенная? — мой голос дрожит от возмущения, но я заставляю себя говорить чётко и твёрдо.

Отец скрещивает руки на груди. Его взгляд — холодный, оценивающий, будто он раскладывает меня по полочкам, просчитывает ходы.

— Нет. Но почему так? Почему ты здесь? Почему он тебя отпустил?

— Потому что он любит меня. — Смотрю на папу. Тот лишь саркастично ухмыляется.

— Он? Добрынин? Он не человек. Он не может любить. А ты... Не можешь предать меня. Так что... Ты сейчас собираешься и едешь со мной домой. Игры закончились.

Внутри всё закипает. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, но заставляю себя оставаться на месте — не дёргаться, не отступать.

— Я не собираюсь никуда ехать, — отвечаю твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — И это не "игры". Это моя жизнь. И я сама буду решать, где мне быть. С кем мне быть.

Отец резко встаёт, делает шаг ко мне. Его лицо искажает гримаса раздражения.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — произносит он жёстко. — Ты под влиянием. Под его влиянием. Он запудрил тебе мозги.

— Да что ты?! — Ору. — Ты чем лучше? Ты всю жизнь это делаешь. Но он... Он хотя бы любит меня!

— Я тоже тебя люблю. Именно поэтому мы едем домой. — Встаёт, хватает меня за руку. — Я подготовился, милая. На этот раз подготовился. Если ты не встанешь сейчас и не поедешь со мной, сюда ворвётся несколько дюжин заряженных людей, и твоему Власу конец. Ему, его империи и его эго. Ты меня поняла?

— Поняла! — Рявкаю. Не верить ему у меня повода нет. Я знаю, на что он способен. К сожалению, знаю.

Глава 28. Перемирие

Аделина.

Разворачиваюсь и иду к двери, ведущей в коридор. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Знаю: то, что я собираюсь сделать, может всё испортить. Но я не могу по-другому.

Открываю дверь и выхожу в кабинет. Влас стоит у стены, скрестив руки. Он сразу замечает моё состояние — бледность, дрожащие губы, напряжённую позу.

Подхожу ближе, беру его за руку.

— Мне нужно уехать с ним, — шепчу быстро.

— Мышка... — Хрипло. Сжимает мою руку до боли. — Ты обещала... Сказала не бросишь меня.

— Он угрожает, Влас. Сказал, если я не уеду с ним, сюда ворвётся куча людей и всех поубивает. А я не хочу... чтобы ты пострадал. — Обнимаю его лицо ладонями, целую.

— Мне плевать. Я буду биться за тебя. Хоть с целым миром. Я никуда тебя не отпущу, Аделина. Он не может забрать у меня всё. Всё, что я люблю. Не может.

Вижу, как в его глазах мешается отчаяние с решимостью. Он готов сражаться — до конца, до последнего вздоха. И от этого сердце разрывается ещё сильнее.

— Влас, я вернусь. Пойми, не захотела бы я сегодня поговорить, он бы приехал завтра, и было бы хуже. Я вернусь, обещаю тебе. А

Влас медленно отпускает мои руки, но не отстраняется — остаётся так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. В глазах — буря эмоций: боль, страх, отчаяние… и всё же где-то глубоко — проблеск понимания.

— Как ты можешь быть так спокойна? — шепчет. — Он угрожает мне тобой. Он использует тебя как оружие. И ты просто… соглашаешься?

— Я не соглашаюсь, — качаю головой. — Я выигрываю время. Даю нам шанс. Если сейчас начнётся бойня, погибнут люди. Твои люди, Влас. Те, кто тебе верен. Ты правда хочешь заплатить такую цену за то, чтобы я осталась здесь?

— Я готов заплатить любую цену, Аделина. Я готов убить всех. Уничтожить мир, лишь бы только ты осталась рядом со мной. И я тебя не отпущу. — Уверенно. Поднимает со стола телефон. — Макс. Оцепить территорию. Никого не впускать. Никого не выпускать.

Внутри всё холодеет. Я хватаю его за руку, сжимаю изо всех сил.

— Нет! — голос срывается на крик. — Влас, остановись! Ты не можешь так. Не ради меня.

Он оборачивается ко мне, в глазах — безумие, слепая решимость.

— Могу. И сделаю. — Берёт меня за руку, тянет на себя и врезается в губы поцелуем. Отчаянным, рваным, будто последним. — Оставайся здесь, мышка. — Отрывается, расплываясь в улыбке, которая больше похожа на улыбку серийного маньяка.

Отшатываюсь, тяжело дышу. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот пробьёт рёбра.

Он уходит, закрывая за собой дверь, а я остаюсь в кабинете, будто пригвождённая к полу.

Тишина давит на уши. Слышу только своё учащённое дыхание и гулкие удары сердца. В голове — хаос: обрывки фраз, образы, сомнения. Перед глазами всё ещё стоит его лицо — искажённое яростью, одержимостью. Тот Влас, которого я начала узнавать, тот, кто дал мне свободу выбора… Куда он делся?

Подхожу к окну, сжимаю пальцами подоконник. За стеклом — ухоженный сад, аккуратно подстриженные кусты, дорожка, ведущая к воротам. Всё такое спокойное, такое упорядоченное. А внутри меня — буря.

Минуты тянутся как часы, и я не выдерживаю, выходя из кабинета. Тихо, озираясь, будто вор в чужой квартире.

Коридор пуст. Тишину нарушает лишь отдалённый гул техники где-то вдалеке да моё неровное дыхание. Иду на цыпочках, стараясь не шуметь, — каждый шаг отдаётся эхом в напряжённой тишине дома.

Заворачиваю за угол — и замираю. В конце коридора, у лестницы, стоит Марк, один из ближайших людей Власа. Он замечает меня, слегка вскидывает брови, но не двигается с места. В его взгляде — понимание и безмолвный вопрос.

— Я могу спуститься? — Выдаю сипло, и он кивает. — Там никто никого не убивает? — Мужчина расплывается в улыбке, и ничего не отвечает.

Спускаюсь в гостиную, где оставила отца, и вижу интересную картину. Влас сидит на кресле во главе стола, лениво попивая виски, а мой отец, нервничая и потея, подмахивает какие-то документы.

Замираю на последней ступеньке, не веря своим глазам. Воздух будто сгущается, а время замедляет ход.

— Что происходит? — Спрашиваю в пустоту, прочищая горло.

— А происходит то, моя любимая мышка, что твой папочка блефовал. — Расплывается в победной улыбке Влас. — У него никого нет. Пару человек охраны, и те сбежали как только мои орлы оцепились. Он понял, что у нас теперь "высокие отношения", и решил сыграть в новую игру. Но не получилось.

— А...

— А это документы на проект моего отца. — Отвечает на немой вопрос. — Я сказал твоему папашке, что мне ничего больше не нужно, кроме тебя. Но он не послушал. Теперь мне нужно всё.

Отец поднимает на меня глаза — в них смесь злости, унижения и бессилия. Он сжимает ручку так, что костяшки белеют.

Я не знаю, как на это всё реагировать. Я оказалась между двух зол. Мой отец, пусть и редкостный козёл, и Влас — тоже редкостный козёл. Любимый козёл.

— Вы... - не успеваю договорить. В глазах всё плывёт, комната начинает кружиться, звуки отдаляются, будто меня накрывает толщей воды. Я теряюсь, не чувствую опоры под ногами. И последнее, что я вижу, — два напуганных взгляда, направленных на меня.

Открываю глаза уже на больничной койке. Слева от меня сидит Влас, держа меня за руку так, словно я умираю. А справа туда-сюда по комнате ходит отец.

Моргаю несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Свет слишком яркий, в ушах — лёгкий звон.

— Где я? — шепчу хрипло, и Влас тут же наклоняется ко мне.

— В клинике, мышка, — отвечает Добрынин, и голос его дрожит. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

— Что... Что произошло... Что вы тут...

— Мы с твоим отцом договорились больше не трогать друг друга. — Выдыхает Влас, целуя мои костяшки. — Ради тебя и нашего малыша.

— Нашего кого? — Давлюсь воздухом.

В голове — пустота. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так часто, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

— Малышка, — Влас смотрит на меня с такой нежностью, какой я ещё не видела. — Ты беременна. Врач подтвердил.

Ошеломлённо перевожу взгляд на отца. Он стоит у окна, скрестив руки на груди, но в глазах — непривычная мягкость. Кивает, подтверждая слова Власа.

— Как… — шепчу, всё ещё не в силах осознать услышанное. — Я не замечала… Никаких признаков…

— Стресс, переутомление, — объясняет Влас. — Организм истощён, вот и не проявлялись обычные симптомы. А обморок стал своего рода сигналом. Врач сказал, что нужно срочно менять режим: покой, правильное питание, минимум волнений.

Отец отходит от окна, подходит ближе.

— Я был слеп, — произносит глухо. — Думал только о своих амбициях, о том, как тебя использовать… А ты, оказывается, уже не просто моя дочь. Ты — будущая мать.

— Вот как... — Тяну. — Ребёнком решил меня привязать, Добрынин? — Расплываюсь в улыбке, опуская руку на пока ещё плоский животик.

— Получается так. — Он снова целует мою руку, и в этот момент я понимаю — назад пути нет.

Глава 29. Новое начало

Влас.

Платье на ней сидит идеально. Яркое, красное, облегает шикарную фигуру и сочные формы. Не могу оторвать взгляд — она прекрасна. Ещё прекраснее, чем прежде. Беременность будто подсветила её изнутри: кожа сияет, глаза блестят, движения стали плавнее, мягче.

Бизнес-приём. Огромный зал, похожий на покои дворца: мраморные колонны, позолота на лепнине, хрустальные люстры, рассыпающие блики по паркету. Люди снуют туда-сюда — дорогие костюмы, строгие платья, блеск украшений, приглушённые голоса, звон бокалов. Но я вижу только её.

Аделина делает пару шагов вперёд, оглядывается, ищет меня взглядом. Улыбается — и у меня перехватывает дыхание. Она подходит к группе гостей, вежливо кивает, вступает в

Подхожу ближе, встаю чуть позади, наблюдаю. Она держится уверенно, но без вызова — с достоинством, с лёгкой улыбкой, которая не сходит с губ. Чувствую гордость — моя. Моя женщина, моя жена, мать моего ребёнка.

Кто-то из знакомых подходит ко мне, заводит разговор о контракте, но я едва слышу слова. Слежу за Аделиной: вот она слегка наклоняет голову, слушая собеседника, вот мягко отвечает, жестом указывает в сторону бара, смеётся — не громко, не вызывающе, а так, что ноги подкашиваются.

— Ты действительно любишь её? — Возле меня появляется Лера. Моя бывшая "подруга". Она любительница таких вечеров, и всегда чувствует себя как рыба в воде.

Оборачиваюсь к ней. В её глазах — смесь любопытства и едва заметной горечи. Она улыбается, но улыбка не затрагивает глаз.

— Больше. Я одержим ею. — отвечаю, не отрывая взгляда от Аделины.

Лера на мгновение замирает, словно не ожидая такой откровенности. Потом делает глоток шампанского, чуть склоняет голову, изучающе смотрит на меня.

— Одержимость — опасное чувство, Добрынин, — говорит она тихо, почти заговорщицки.

Поворачиваюсь к ней, встречаюсь взглядом.

— Возможно, — признаю спокойно. — Но впервые в жизни я не боюсь быть поглощённым. Потому что это не тьма. Это свет. Аделина — то, что делает меня лучше. То, что делает меня по-настоящему живым.

— О чём болтаете? — Аделина обнимает меня за локоть и ревниво осматривает Леру. Это вызывает во мне улыбку.

— Обсуждали, как мне повезло, — отвечаю, накрывая её руку своей. — Лера как раз восхищалась твоим платьем. Правда, Лера?

Бывшая чуть приподнимает бровь, но тут же берёт себя в руки и улыбается — на этот раз почти искренне.

— Да, платье потрясающее, — кивает она. — Красный тебе невероятно идёт.

— Спасибо. — Улыбается, пожимая плечами. Но в глазах — вижу, что её мысли совсем другие. — Пойдём, Влас. Там уже начинается аукцион. — Мягко отодвигает меня от столика и направляет дальше к трибунам.

Идём через зал, Аделина уверенно прокладывает путь среди гостей. Её рука всё ещё лежит на моём локте — лёгкая, но твёрдая. Чувствую, как она чуть напряжена, и догадываюсь почему.

Подходим к трибунам, занимаем места в первом ряду. Зал постепенно заполняется, свет приглушается, на сцену выходит ведущий аукциона. Аделина берёт меня за руку, переплетает наши пальцы.

Смотрю на неё — она сосредоточенно изучает каталог лотов, но в уголках губ играет улыбка. И я понимаю: неважно, что будет дальше, какие лоты выставят на продажу, какие интриги плетутся вокруг. У меня уже есть самое ценное. И я больше никогда это не потеряю.

— Первый лот — сапфировое кольцо. — Голос ведущего заставляет нас обратить внимание на сцену. Я же — продолжаю наблюдать за объектом своей любви, своей одержимости, своего счастья.

Аделина приподнимает брови, изучает описание в каталоге, потом переводит взгляд на кольцо, которое ведущий демонстрирует под софитами. Сапфир переливается глубокими синими оттенками — красивый, благородный камень.

— Лот номер один продан! — неожиданно объявляет ведущий. — Победительница — Аделина Добрынина.

— Что? — Адель переводит взгляд на меня. — Я ничего не заявляла! Я даже не думала…

В зале раздаётся шёпот, гости переглядываются. Я улыбаюсь, беру её за руку.

— Пойдём, — мягко тяну её за собой. — Раз уж ты "выиграла", нужно забрать свой приз.

Она растерянно встаёт, идёт за мной к сцене. Ведущий с улыбкой протягивает футляр с кольцом. Аделина берёт его, открывает — сапфир переливается в свете софитов.

— Но я же не участвовала… — снова говорит она, глядя на меня с недоумением.

Я беру футляр из её рук, достаю кольцо. Опускаюсь на одно колено прямо на сцене, под взглядами сотен гостей. В зале воцаряется абсолютная тишина.

— Аделина, — говорю громко и чётко, — ты уже моя жена. Мы поженились... Внезапно. Скажем так. — Улыбаюсь, мышка тоже. — Но я хочу, чтобы у тебя была настоящая свадьба. С кучей гостей, с платьем твоей мечты, с фейерверком над парком, с танцами до упаду. Я хочу, чтобы весь мир увидел, как я тебя люблю. Выйдешь за меня ещё раз? Официально, торжественно, так, как ты заслуживаешь?

Аделина на мгновение замирает, потом заливисто смеётся — звонко, счастливо, от души. Прикрывает рот рукой, глаза наполняются слезами.

— Ты сумасшедший, — шепчет она. — Самый невероятный, самый безумный человек на свете… Псих...

— Так что? — я чуть приподнимаю кольцо. — Да или да?

— Да! — она кивает, смеётся и плачет одновременно. — Конечно, да!

Зал взрывается аплодисментами. Кто-то свистит, кто-то кричит "Горько!". Я встаю, надеваю кольцо на её палец — оно идеально подходит. Аделина бросается ко мне на шею, целует.

— Я хочу всё, — шепчет мне на ухо. — И платье, и фейерверк, и танцы. Но главное — хочу прожить с тобой всю жизнь.

Обнимаю её крепко, прижимаю к себе.

— Будет всё, мышка, — отвечаю тихо. — Всё, что захочешь. Потому что ты — моё главное сокровище. И никакие сапфиры с тобой не сравнятся.

Гости продолжают аплодировать, кто-то уже достаёт телефоны, чтобы запечатлеть момент. А мы стоим, обнявшись, посреди зала, и нам всё равно на всех — есть только мы, наше счастье и кольцо, ставшее символом нового начала.

Глава 30. Горько

Аделина.

— Согласны ли вы, Аделина Добрынина, остаться женой Власа Добрынина до конца ваших дней? Любить его, уважать, быть ему верной и исправно отдавать супружеский долг?

Замираю на мгновение, впитывая каждый звук, каждое слово. Оглядываюсь — вокруг нас сотни глаз, сотни улыбок, но я вижу только его. Влас стоит напротив, держит меня за руки, и в его взгляде — вся вселенная: любовь, надежда, трепет, обещание будущего.

Клятва звучит шуточно, веселит наших гостей, но для меня, для Власа это всё не шутки. Это наша реальность. Которая отличается от других. Ведь он псих, а я люблю психа. Мы другие. Но мы — настоящие.

— Да, — отвечаю, и голос не дрожит, а звучит твёрдо и ясно. — Я согласна. Согласна любить его не только в радости, но и в бурях, которые, я точно знаю, ещё будут. Согласна уважать — потому что он научил меня видеть силу там, где я раньше видела только жёсткость. Согласна быть верной — потому что моё сердце выбрало его раз и навсегда. А что касается супружеского долга… — делаю паузу, и в зале раздаётся смех, — то я с радостью буду его исполнять. С огромным удовольствием.

Гости взрываются аплодисментами, кто-то свистит, кто-то хлопает в ладоши, кто-то вытирает слёзы. Но я не отрываю взгляда

Он чуть сжимает мои руки, шепчет так, чтобы слышала только я.

— Ты — моя вселенная, мышка. Спасибо, что выбрала меня.

— Я не выбирала, — отвечаю так же тихо, расплываясь в улыбке. — Я просто не могла не выбрать. Ты ведь знаешь.

— Тогда, по праву, данному мне законом и традицией, объявляю вас мужем и женой! Влас, вы можете поцеловать невесту!

Не дожидаясь конца фразы, Влас притягивает меня к себе. Поцелуй выходит долгим, глубоким, полным чувств. В нём — и страсть, и нежность, и обещание, и благодарность.

Когда мы отрываемся друг от друга, я смеюсь, чуть краснею под взглядами гостей.

Оборачиваюсь — вижу отца в первом ряду. Он стоит, сложив руки на груди. Серьёзен. Не рад. Но теперь он ничего не контролирует. Теперь есть две ячейки, отличные друг от друга. Я и Влас, и отец.

Влас замечает мой взгляд, чуть сжимает мою руку.

— Всё хорошо? — шепчет.

— Да, — киваю уверенно. — Всё именно так, как должно быть.

Отец ловит мой взгляд. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Его лицо остаётся непроницаемым, но в глазах мелькает что-то новое — не враждебность, а скорее признание факта: правила игры изменились. Он чуть приподнимает подбородок — едва заметный жест, который можно расценить как знак принятия ситуации.

Я отвечаю ему коротким кивком — без эмоций, просто констатация факта: да, теперь всё по-другому.

Ведущий объявляет первый танец молодожёнов. Звучат первые аккорды — лёгкая, воздушная мелодия. Влас протягивает мне руку, слегка кланяется с ироничным поклоном.

— Миледи, осчастливьте меня танцем?

Я кладу ладонь на его плечо, другой беру его за руку.

— Только не говори, что ты вдруг научился танцевать вальс, — улыбаюсь.

— О, я не стану врать, — подмигивает Влас. — Но я постараюсь не наступить тебе на ноги.

Мы выходим в центр зала. Влас уверенно ведёт, и, к моему удивлению, двигается легко и плавно. Я расслабляюсь, отдаюсь музыке, смотрю в его глаза — в них ни тени сомнений, только уверенность и радость.

Вокруг нас гости расступаются, образуют круг. Кто-то аплодирует, кто-то подпевает, кто-то снимает на телефон. Но нам всё равно. Есть только музыка, его руки на моей талии, наши взгляды — и ощущение, что всё наконец встало на свои места.

— Невеста не будет против, если после танца мы ненадолго спрячемся в беседке за домом и я её трахну как следует хорошему мужу? — Закусывает мочку уха. Музыка как раз прекращается, и я киваю, закусывая губу.

Влас улыбается — по-хищному, но в то же время так нежно, что сердце пропускает удар. Он берёт меня за руку и, не оборачиваясь на гостей, ведёт через зал к боковой двери, ведущей в сад.

Мы выскальзываем в прохладную вечернюю тишину. Воздух пахнет цветами и свежей травой, вдали мерцают гирлянды, протянутые между деревьями. Беседка в глубине сада — именно такая, как я люблю: увитая плющом, с мягкими подушками на скамьях и видом на пруд с лилиями.

Как только мы оказываемся внутри, Влас закрывает дверь, поворачивается ко мне и притягивает к себе.

— Наконец-то, — шепчет, проводя пальцами по моей щеке. — Только ты и я. Как и должно быть.

Целую его в ответ — сначала легко, потом глубже, отдаваясь моменту. Его руки скользят по моей спине, прижимают крепче.

Обнимаю его за шею, прижимаюсь всем телом. Вдалеке доносятся звуки музыки, смех гостей, но здесь, в этой беседке, есть только наше дыхание, стук сердец и ощущение абсолютного, безоговорочного счастья.

Эпилог

Аделина.

— Я буду извиняться перед тобой всю жизнь, моя любимая. Каждый день, каждую секунду. Я виновата перед тобой. Я не должна была говорить ему этот чёртов адрес. И я больше всех хотела, чтобы ты побывала на моей свадьбе, понянчилась с Олеськой, узнала моего Власа... Я реву, а Добрынин просто молча прижимает меня к себе. Но ты здесь, и это только моя вина...

Холод кладбищенского воздуха пробирает до костей. Но мне не холодно. Мне больно. Каждый раз, когда я прихожу к ней, мне больно. Но она меня отпускает. Ведение прекратились, и мне легче. С каждым днём. С каждым приходом сюда.

Смотрю на фотографию на памятнике — она улыбается, как всегда. Длинные волосы, ямочки на щеках, взгляд, полный тепла. Моя лучшая подруга. Моя Глаша.

Влас стоит рядом, не отпускает мою руку. Его молчание — не равнодушие, а понимание. Он знает: слова здесь не нужны. Нужно просто быть рядом.

— Она бы порадовалась за нас, — шепчу, вытирая слёзы. — Правда?

— Конечно, — тихо отвечает Добрынин. — Она любила тебя больше всего на свете. И хотела бы видеть тебя счастливой.

— Я счастлива, — киваю. — С тобой. С Олеськой. Но без неё... Это как будто часть меня всё ещё здесь, рядом с ней.

— Это нормально, — Влас поворачивается ко мне, берёт за плечи. — Память — это не груз. Это связь. Она не оборвалась со смертью. Ты всё ещё можешь с ней говорить. Делиться. Помнить.

Смотрю на памятник ещё раз. В груди всё ещё тяжело, но уже не так, как раньше. Боль не ушла, но она перестала быть удушающей.

— Теперь к отцу. — Выдыхаю с хрипом. — Я знаю, ты считаешь, он заслужил... Но он мой отец.

— Идём, мышка. Я буду делать всё, что заставляет тебя чувствовать себя лучше.

Моего отца убили через год после того, как я родила Олесю. Очередные разборки. Он опять куда-то влез и получил по заслугам. Но я его любила. И люблю. Он всё-таки мой отец.

Подходим к скромному памятнику. Никаких пафосных надписей — только имя, даты жизни и маленькая гравировка в виде шахматной фигуры: отец обожал шахматы, учил меня играть с детства. Помню, как он терпеливо объяснял ходы, а я всё норовила передвинуть ферзя как коня. Он смеялся, целовал меня в макушку и говорил: "Ладно, принцесса, давай по новым правилам".

Опускаюсь на колени, провожу пальцами по холодным буквам. Воспоминания накатывают волной: вот он ведёт меня в первый класс, вот учит кататься на велосипеде, вот строго отчитывает за двойку по математике… Да, он был далёк от идеала. Да, его выбор привёл его сюда. Но он был моим отцом — со всеми ошибками, слабостями и редкими, но такими тёплыми моментами любви.

— Привет, папа, — шепчу, и голос не дрожит. — Я пришла. Привела с собой Власа. Ты бы разозлился, что он тут. Но привыкай. Мы теперь всегда вместе. Олеську приведу

Влас стоит чуть поодаль, даёт мне время. Я чувствую его присутствие — тихое, надёжное. Он не торопит, не вмешивается. Просто ждёт.

Улыбаюсь сквозь слёзы.

— У меня всё хорошо, папа. Правда. Влас… он не идеален, но он старается. И он любит меня — по-настоящему. Не за что-то, а просто так. И Олеська… она чудо. Такая живая, любопытная, смешная. Ты бы её обожал. Она уже читает, считает до ста и мечтает стать космонавтом.

Опускаю ладонь на землю рядом с памятником, словно хочу передать эти слова прямо ему.

— Готова идти? — спрашивает мягко.

— Да, — киваю. — Теперь точно готова.

Он чуть сжимает мою руку, и мы поворачиваемся, чтобы уйти. Я бросаю последний взгляд на памятник.

Мы идём прочь от могилы, и с каждым шагом тяжесть в груди становится легче. Не исчезает совсем — она и не должна, — но перестаёт давить. Я отпускаю прошлое, но не забываю его. Оно стало частью меня, но больше не управляет мной.

— Куда теперь? — Спрашиваю тихо, кайфуя от близости своего мужа. Он сумасшедший, жесткий, резкий, иногда грубый, и очень горячий. Он псих. Полный псих. Но мой. Мой любимый. Мой нежный. Просто мой.

— Заберём Олеську, чемоданы и в аэропорт. Мальдивы ждут. — Влас улыбается, чуть прищуривается, и в этом взгляде — столько предвкушения, что у меня перехватывает дыхание.

— Мальдивы… — повторяю, пробуя слово на вкус. — Солнце, песок, океан… И мы втроём.

— Именно, — он притягивает меня ближе, шепчет на ухо. — Никаких встреч, никаких звонков, никаких "надо разобраться". Только ты, я, Олеся и бесконечное "можно". Можно спать до обеда, можно есть мороженое на завтрак, можно строить замки из песка и не думать о том, что было вчера или будет завтра.