Звёздное крошево

Просто так

Просто так ничего не пишется. Ольга знает об этом из личного опыта. По утрам она сладко в кровати потягивается и мысленно проговаривает планы на день.

«Сварю кофе и сяду писать. Точно-точно!»

Убегает из турки кофе, убегает носок из кучи для стирки - и остаётся рядом с гудящей машинкой. Время бежит, не дожидаясь Ольги, и она, спотыкаясь на кухне о стул, достаёт из шкафа аптечку.

«Так, ну сейчас только пластырь наклею, и точно сяду писать...»

Громко урчит живот, и мерно булькает нечто в кастрюле. Ольга смотрит в окно, замирает, хватает за хвост ускользающую идею, и вот она, только осталось в слова облечь, как... Убегает!

Ольга снимает кастрюлю с огня и угрюмо трёт губкой плиту. Мысль сбегает, прихватив с собой Музу, не оставляя записок и даже намёка на скорую встречу.

«Надо чаю попить, и тогда точно-точно что-то придумаю!»

За окном сгущаются сумерки. На столе — кружка с чаем, тарелка печенья и свечка с запахом вишни. Размеренно и громко стучит о поверхность ручка. Ольга хмурится, смотрит в пустую тетрадь и думает-думает-думает.

«Ну должно же хоть что-то придуматься!»

Но мысль не думается, а насмехается. Ольга вздыхает, ложится щекой на стол и устало пишет в тетради: «Просто так ничего не пишется...»

15.12.2021 г

Приворотное зелье

Ведьма Сол знает толк в травах да в снадобьях — её травница Марья учила по малолетству. Ведьма Сол утром ранним выходит в сумерки леса и собирает росу на босые ноги. Собирает сонные травы, бредёт незаметно муравьиными тропами и ворошит их жилища тонкими пальцами — собирает за пазуху ломехуз, да оставляет работяг в себя приходить от эйфории, паразитом подаренной.

Ведьма Сол ступает почти бесшумно — лишь трещат потихоньку трухлявые ветви. Ведьма Сол взглядом ищет сети хищных грибов, собирает с гниющих пней россыпь жёлтых орбилий и вырывает мицелий из трухи и мягкой земли. Она поправляет длинную юбку — собирает с подола паутину для приворотного зелья.

Ведьма Сол возвращается в дом с первыми лучами солнца. Подвязывает волосы тряпкой, чтобы не лезли в глаза, высыпает на стол собранные сокровища, и размещает котёл среди комнаты. Огонь занимается неохотно, ворчит и лижет зелёно-желтыми языками железное дно — нагревает толщу воды, заряженной нынче светом полной луны. Ведьма Сол бросает в котёл сонные травы.

Ломехузы превращаются в порошок с тихим скрежетом, их перетирает-с-упоением-перемалывает Ведьма Сол. Она бережно перебирает паучьи сети, сплетает их с мицелиями хищных грибов, украшает жёлтыми пуговицами орбилий. Ведьма Сол плетёт подвенечную фату — и добавляет орбилии в зелье, в котёл, к сон-траве и лунной воде.

Ломехузы кончают квартет, ржавой взвесью кружась в котле.

В доме холодно, а за окном занимается полдень.

Ведьма Сол снимает с огня котёл и разливает приворотное зелье по банкам. Ведьма Сол вытирает со лба липкий пот и спешит открыть дверь перед юным созданием.

Девка, девчонка совсем, едва пятнадцать годков исполнилось — не дурна собой, но с дурною славою. Глаза таращит испуганно, руки к груди жмёт, слово сказать боится, а к Ведьме Сол всё же пришла. Хватило на это смелости.

— Держи зелье свое приворотное, да фату не забудь подвенечную, — Ведьма Сол говорит ровно, строго, будто с неразумным ребёнком ведёт беседу. — Влюбится твой дурак, на тебе женится, как во сне будет жить и слова говорить красивые. Но пустое то всё. Не настоящее.

Ведьма Сол смотрит-хмурится, девчонку взглядом окидывает, словно сетью орбилий обматывает.

— Через год придёшь. Тогда и плату возьму.

Ведьма Сол провожает жаркое лето и стылую осень. Ведьма Сол согревает зимнюю стужу малиновым чаем. Она привечает весну и ожидает в помощницы овдовевшую девку.

Та приходит с первым днём лета. Солома волос накрыта почерневшей фатой-вуалью — в ней запутаны иссохшие пуговицы хищных грибов. В подоле её длинной юбки блестят нити оборванных паутин.

— Я пришла отплатить.

Ведьма Сол улыбается. Она знает толк в травах да в снадобьях — и настал её срок передать этот толк дальше.

27.04.2022 г.

Годные лайфхаки

— Девачки-и-и, ну вы чё! Лайфхаки на то и лайфхаки, шоб жизнь легче делать, ну блин! — Людочка закатывает глазки и листает комментарии под стримом.

Утро. Кухня. Обычная хрущёвка с бабушкиным ремонтом.

Ну и Людочка, конечно. Блондинка одета в шёлковый халатик, прядки волос накручены на лоскутки ткани, а под глазами, то и дело отваливаясь, не-покоятся слайсы из огурца.

«Тц, я как думаю: встала — позаботься о себе, — вдохновенно вещала Людочка десятью минутами ранее. — Огурчик — хоп-хоп — порезала, под глазки себе наляпала — и красотка, глаз не оторвать!»

И глаза-таки не отрывались: зрителей на стриме Людочки уже перевалило за сотню.

— Так, ну я вчера овсяночкой завтракала, — Людочка достаёт из холодильника кастрюлю с остатками каши, и мгновением позже добавляет к ней яйцо. — Вот смотрите. Шоб не выбрасывать овсяночку, мы её щас с яичком и мукой перемешаем. А потом на сковородочке поджарим — будут у нас овсяные оладушки.

Людочка щурится, всматриваясь в комментарии, и один огурец падает в небытие — на пол.

— Нет, ну конечно без сахара, девачки! Сахар ваще белая смерть, вы чё!

Муку с полки Людочка достаёт, заманчиво светя шортами из-под халатика. На стриме прибавляется зрителей.

— Я вот как щитаю, — Людочка энергично смешивает продукты в кастрюльке. — Неча добру пропадать. Только смотрите, сладкие мои, когда жарить будете, на сковородочку масло не лейте. Налейте маслице в бокальчик, и силиконовой кисточкой сковородочку смазывайте. Вот прям так и запомните, да.

Подтверждая сказанное, Людочка берёт бокал и щедро льёт в него растительное масло. Сковорода занимает законное место на плите, и Людочка переносит камеру. Второй огурец между делом отправляется в мусор.

Готовка оладий перемежается «годными лайфхаками» по готовке: «А вот на обед, кстати, оч хорошо салатик забахать. Для пищеварения полезно. Только зеленушечку в салат ножничками режьте, вот прям помыть ножнички, и чик-чик быстренько порезать. Учитесь, пока жива, сладкие».

Двадцать минут спустя оладьи готовы — Людочка снимает их крупным планом и эффектно посыпает малиной.

— Ну а пока оладушки остывают, проверяем лайфхак с тряпочками, — Людочка поправляет камеру и распускает апокалипсис домохозяйки на голове. Светлые кудри довершают образ «светской чикули», и Людочка кокетливо посылает поцелуй в камеру: «Чао, сладкие мои, увидимся на вечернем стримчике! Пока-пока!»

Запись останавливается, и Люда проверяет донаты. На жизнь хватит.

Девушка закрывает ютуб, берёт с полки расчёску, и набирает номер.

— Алло, это доставка? Да, королевский бургер, колу и пиццу, пожалуйста.

И нафиг ей не нужны дурацкие лайфхаки.

16.07.2022 г.

Далеко-далеко в будущем

— Пап, ты выпил таблетки?

Джонни смотрела на отца внимательно, стараясь угадать, всё ли хорошо в его физическом, психическом, моральном и эмоциональном состоянии. Мужчина же, по-старчески кряхтя, натягивал тесный форменный костюм служителя Дома.

— Па-а-ап. Там кнопка, сбоку, на бедре. Дай покажу, — девушка разгладила синтетическую ткань, активировав настройку под параметры носителя. Одежда «распарилась», увеличившись на несколько размеров. Джонни вглядывалась в испещрённое морщинами лицо. — Ты забыл, да?

Отец неловко улыбнулся, не понимая, о чём речь. Дону недавно исполнилось сто пятнадцать, и в таком возрасте тяжело контролировать угасающее тело. Джонни понимала это, Дон понимал это, но прервать медленную агонию никто не решался.

— Держи.

Джонни засунула в рот отцу «Амброзию» — синтетическое вещество, замедляющее старение, улучшающее работу мозга и нервной системы. Когда из скрюченного старика Дон превратился в могучего старца, Джонни так же выпила полагающиеся ей таблетки.

Нет старению! Нет вредным привычкам и зависимостям! «Амброзия» отменяет законы природы!

— Пап, сегодня в центральном кафетерии у вас с мамой столик на пять вечера. Как придёшь на работу, напомни мистеру Уолту, что у тебя семейный час, чтобы отпустили раньше. Запомнил?

— Спасибо за заботу, милая. Всё запомнил, — голос Дона наконец зазвучал крепко и уверено. Джонни улыбнулась.

Отец и дочь вышли из ячейки Большого Дома и отдали ключи коменданту — по возвращении их будет ждать убранное помещение, тщательно продезинфицированное и наполненное свежим воздухом. Пока молодая часть населения трудится над общим благом в Городе, старшее поколение обслуживает Дом — готовит, убирает, ухаживает за растениями и домашними питомцами.

Нет безработице! Нет иждивенцам!

Джонни трудилась не покладая рук фасофщицей продуктов для городских витрин. Уже через час расфасованный девушкой картофель появится на полках свободных маркетов. Каждый нуждающийся сможет забрать себе то, что ему нужно — от поваренной соли до экзотических фруктов.

Джонни любила свою работу, и потому грубые мозоли на пальцах совсем не тревожили девушку. Она была счастлива приносить пользу Городу, непрестанно заботящемуся о благополучии живущих в нём людей.

Нет одиночеству!

— Джонни, задержись, пожалуйста, — после смены девушку окликнул руководитель цеха. Мистер Кольт, по-товарищески придерживая Джонни за плечи, направил её в свой кабинет.

Она знала, что сейчас предопределится её дальнейшая жизнь. Прошло два года с того дня, когда девушка подала заявление на поиск супруга. В кабинете ждал тот, кто отвечал всем её требованиям и пожеланиям, и чьим требованиям отвечала она сама.

— Пятьдесят лет — тот возраст, когда стоит задуматься о семье, — мистер Кольт открыл перед Джонни дверь.

Там на удобном диване сидела её судьба.

10.08.2022 г.

Большая Медведица

Любви не существует. Уже в семь лет Питер был уверен в этом, закрывая от мальчишек лицо руками, чтобы синяков не было видно взрослым. Все эти сказки о безусловном принятии меркли на фоне космоса лопнувших капилляров, среди синевы запёкшейся под кожей крови. Питеру было обидно, больно и страшно. И верил он только историям, рассказанным ласковым голосом Джуди.

Джуди двенадцать. У неё есть веснушки, косички и жёсткие кулаки, чтобы защищать тех, кто слабее. У Джуди есть доброе сердце и вера в чудо. Когда она говорит, что созвездия на ночном небе живые, Питер верит и смотрит на мерцающий бисер с восхищением.

— Большая Медведица гуляет по космосу и собирает погасшие звёзды для своего медвежонка. — Девочка обводит руками бесконечность мерцающих звёзд. На крыше обзор самый что ни на есть замечательный, но Питер ёжится от холода — внешнего и того, что сковал сердце.

— А зачем медвежонку звёзды?

— Наверное, чтобы играть... — Джу пожимает плечами. — Знаешь, Питер, мамы иногда так делают. Они собирают что-то прекрасное, чтобы потом подарить своим детям.

Когда-то у Джуди была семья — уютная и крепкая. У Питера же не было семьи изначально.

— Но ведь у каждой звезды есть своё место, даже у погасшей. И вообще, зачем медвежонку чёрные дыры?

— Может... Чтобы они перестали быть чёрными? И не были дырами? Представь, — Джу обнимает мальчишку за плечи и обводит свободной рукой искрящееся звёздами небо, — мама-медведица соберёт их, наполнит любовью, и они снова будут сверкать.

— Я похож на чёрную дыру?

Джуди отводит глаза и поджимает губы. Она думает о смыслах, подтекстах и сообразительности названного брата.

— Наверное, самую малость.

— Давай я лучше буду думать, что Медведица так спасает звёзды от ушлых пиратов. — Питер скрещивает руки, скрещивает ноги и смотрит на Джу с грустью. Он не выдерживает, отводит взгляд, закрываясь.

Им обоим опостылел приют. И если у хорошенькой девочки Джуди были хоть какие-то шансы попасть в новую семью, то у нелюдимого, скрытного и вредного Питера шансы были едва ли.

— Меня хотят удочерить. В пятницу... — Джуди напряжённо упирается руками в край крыши и смотрит на звёзды. Питер рядом, ковыряет ногтями заусенцы, сдирает их до крови. — Мисс Димпл сказала, что документы уже готовы.

Мальчишка всё понимает, и ему бы радоваться за подругу-названную-сестричку, но радоваться совсем не хочется. Внутри — только слёзы невыплаканные и ком смертельной обиды. Звёздное небо плывёт.

— Смотри, Медведица с неба пропала! — Питер шмыгает и тянет Джу за руку, тычет пальцем вперёд. — Смотри, там — нет её.

— Где? Я не вижу...

— Смотри! Нет её! Нет её, нет её, нет её! — Питер вскакивает и снова, и снова, и снова тычет на ковш, заливаясь слезами. — Нет!

— Питер...

Объятия тёплые, крепкие, будто медведица свернулась клубком и греет густым мехом, материнской любовью. Питеру тепло, волнительно, страшно — он делает шаг, заваливается вбок, падает в пустоту, в звёзды, в огромную чёрную дыру. И Джуди тоже.

Созвездие Большой Медведицы шагает в космической пустоте, путаясь в сетях пиратского корабля. Сверху, прерываясь на смех, доносится незнакомый громкий и хриплый мужской голос: «Хороший нынче улов!»

Джуди вздрагивает, прижимая Питера теснее. Вокруг только корабельные снасти, бесконечность кричащих в ужасе звёзд и с десяток пиратов, занятых делом: они тянут на борт добычу. Медведица бьётся, пытается выбраться, но все усилия тщетны. Когда созвездие поднимают на палубу, оно уже не кажется таким большим и прекрасным, каким было на свободе: блестящая шерсть блёкло светит остатками сил, а морда не выражает ничего, кроме скорби.

— Добро пожаловать, детишки! — Большой человек с повязкой на глазу сплёвывает на грязную палубу. — Давно у нас тут не убирались.

Пираты вычёсывают серебристую шерсть, полируют острые когти и отпускают на волю Большую Медведицу. На корабле много звёзд и созвездий, больших и маленьких, и каждое ждёт своего часа — чтобы родиться или навсегда исчезнуть в неизвестной части космического пространства. Джу принимает это и честно исполняет возложенные на неё обязанности: тщательно моет палубу, готовит пиратам вкусный обед и ужин. Капитана умиляют её косички, и она с упоением заплетает его лохматую бороду.

— Вовсе они не ушлые, Питер, — роняет Джу между делом, когда братец сердито ворчит в углу. — Ты бы лучше попробовал с ними поладить. Тебе понравится, обещаю.

Питер пробует. Обещает себе не хмуриться, когда капитан неловко и почти обидно шутит про его рост, очень старается выходить из угла и общаться. Мальчишка видит и знает, что здесь его место, но не находит слов: вместо этого он помогает созвездиям и делится самым важным — сказками Джуди. Звёзды смеются, но по-доброму, так, что хочется рассмеяться в ответ, Питер тянется к ним и собирает в ладони звёздную пыль.

Звёзды шепчут: «Пора домой, глупый мальчишка» — и задорно щекочут зажившие пальцы. Питер улыбается капитану искренне и, когда тот по-отечески прижимает мальчишку к себе на прощание, обнимает в ответ. Джуди смеётся, и плачет, и снова смеётся, когда они вместе шагают в космическое Ничего.

Они просыпаются рядом на смятой и мокрой траве. Джу обстоятельно, молча осматривает себя и Питера, надеясь, что падение с крыши обошлось им лишь парой ушибов.

— Я попрошу их тебя забрать, — Джуди морщится: каждое слово отдаётся в голове болью, но она смотрит на Питера прямо. — Думаю, они достаточно хорошие люди, чтобы забрать в семью ещё одного ребёнка.

— Нет. Я... Наверное, я дождусь своих родителей, Джуди. Ведь где-то они есть? Каждой звёздочке — своё место на небе, — повторяет Питер слова капитана.

Каждому мальчику, каждой девочке — свой дом.

19.08.2022 г.

Эму прячет голову в песок

В кабинете пахло успокаивающе. Плетёные кресла с жёлтыми подушками, мягкий свет лампы, панно из сухой травы на стене: домашняя, расслабляющая обстановка. Со вниманием обставленный кабинет психотерапевта средней ценовой категории.

Эму топталась у порога, дожидаясь приглашения войти.

— Добрый вечер, — мужчина кивнул и потянулся за блокнотом. — Вы — Эму?

— Да, я. Здравствуйте, — девушка поёжилась, натягивая рукава на ладони. Плохая всё же была идея: Эму совершенно не испытывала расположения к выбранному специалисту. Он контрастировал с внутренним состоянием девушки, и это её отталкивало.

Эму не знала, с чего начинают разговор с психотерапевтом.

— Что ж, — мужчина указал на кресло. — Присаживайтесь, рассказывайте. Что случилось?

— Я не знаю. Мне… Тревожно? Наверное, так, — Эму казалось, будто она на допросе. Девушка быстрым движением заправила прядь за ухо, натянула рукава кофты до кончиков пальцев и сжала кулаки. Вперилась взглядом в пол. — Просыпаюсь, и будто ком в груди, не сглотнуть его и не выплюнуть. Тошно. И страшно.

Эму ждала, когда начнутся вопросы: про кофту, зажатость, возможно, даже о семье, но вопросов не было. Мужчина молчал, и девушка откинулась к спинке кресла, позволив себе расслабиться. Эму ждала.

— Как давно это началось? Можете вспомнить?

— Не знаю, — девушка сглотнула, отвела в сторону взгляд. Она думала, что не сможет рассказать. Думала, что хороший специалист сам всё считает — по мимике, жестам, по построению предложений. Эму тошнило.

Недавно Эму увидела, как в небе появляются белые полосы, а потом на работе узнала свежие новости. В тот день девушка уверилась, что отсутствие телевизора в доме — благо, позволяющее сохранять психику в целости. С тех пор Эму перестала спокойно спать.

— Знаете, я… Я чувствую себя виноватой. За всё. Подряд. Просто. Абсолютно за всё, — глаза защипало, и Эму шмыгнула. Она подняла голову, не давая слезам вылиться. — Я однажды сказала коллеге, что мне плохо, а она — про параолимпийцев. «Представь, как им тяжело, и живут ведь». И я живу. Как параолимпиец.

Дрожь пробивала, бросая в холод. Эму боялась плакать, говорить, признаваться. Эму боялась самой себя.

— Наверное, это тяжело — нести на себе весь мир?

— Но я не про это, — теперь девушку бросило в жар — слишком громкая фраза, пусть и правдивая. Почему именно так?

— Про это, конечно. Ведь если вы виноваты во всём, значит, имеете влияние на всё, так?

Эму застыла воспринимая. Внутри что-то ломалось, не сходилось. Эму ничтожная, серая, ни на что не способная, и вдруг — «нести весь мир», — кто она вообще такая?

— А как… Как так? — девушка нахмурилась и растерянно подняла взгляд на психотерапевта.

— Не на всё в этом мире может повлиять обычный человек. Я могу повлиять на вас, на секретаря или на продавщицу в магазине — если скажу ей грубость. Но не смогу повлиять на генерала, если тот решит нажать красную кнопку. У меня не хватит компетенций. Буду ли я виноват?

— Нет.

— А вы?

— Я не знаю…

— Об этом и разговор, Эму.

Девушка опустила взгляд на руки, затянутые тканью кофты. Эму размышляла, пыталась нащупать тревогу, но не могла разыскать её. Внутри были только вопросы и недоумение.

— Но как мне это принять?

— С этим и будем работать, — мужчина улыбнулся и хлопнул в ладони. — Теперь представьте, будто вы — маленькая девочка…

Эму знала, откуда взялась вина — лично знала её адресанта. «Все проблемы из детства», и это чистая правда, хоть их источник не признает этого и на смертном одре.

Когда девушка читает новости, её накрывает тревога и паника за то, что она — не делала, не совершала. Это не её воля, быть по «ту» сторону, на которой не-слышно-не-видно взрывов.

Эму покупает шляпу песочного цвета.

23.09.2022 г.

Наседка

— Бей, барабан!

— Там-тарарам!

— Слава всем воинам!

— Богатырям!

— Пли!

Сонька с разбегу прыгает на поднятую доску качели-балансира и с противоположной стороны в воздух взлетает каменная дробь. Дворовой фейерверк чудом не задевает подростка — Сонька отворачивается, сжимается, стараясь увернуться от летящих камушков. Детвора восторженно кричит, свистит и топает ногами, пока мимо проходящие взрослые спешат отчитать местную няньку.

— Ну весело же, да и мелкие далеко стоят. Зато сколько радости, а? — Сонька смеётся и вытирает пыль с носа. Взрослые не разделяют её энтузиазма, и Соня картинно закатывает глаза. — Ладно. Не будем больше.

И, развернувшись, кричит: «Шпана! Марш в песочницу! Будем строить крепость! Границы нашего королевства были жестоко попраны крокодилами-детоедами!»

— А что значит «попраны»?

— Это значит, что кто-то лезет куда не просят, — шёпотом отвечает Сонька пятилетке Злате.

— А…

— У мамы дома спросишь.

Жизнь во дворе номер семь кипит, да так, что ещё чуть-чуть и на соседние улицы выльется. Сонька следит, охраняет милых цыплят, смеётся искренне и заразительно. Нянька-наседка достает из портфеля мелки, раздаёт детворе по три каждому — зелёный для травки, жёлтый для солнца…

— А синий?

— А синим небо нарисуешь, Петь. Злата! У тебя такие же мелки, что такое?

— У меня короче!

— Что за детский сад?

Пете четыре, Златочке пять, а Даше завтра исполнится шесть. В феврале Соне было тринадцать, а сейчас ей исполнилось…

— Погоди, две ладошки, три пальца, и ещё семь месяцев, — Соня показывает свой возраст для Маши.

— Это больше, чем мне.

— Да, на целых семь лет. И… и сколько-то там месяцев.

— А я старше тебя? — Злата лезет под руку и преданно смотрит в глаза.

— Вот подрастёшь лет на десять, и будешь постарше.

— Так не честно! Сейчас хочу!

— Посторонись! — из подъезда с грохотом вылетает Лёша, неся над головой разноцветный мяч. — Кто в вышибалы? Чур Петьку не брать!

— Э-эй!

Сонька страхует трибуны. Петька со Златой болеют на перекладине турника: о безопасности думать не им, а Соне. Болельщики громко смеются, кричат игрокам: «Высоко сидим, далеко глядим! Всё Лёшкиной маме потом расскажем! А Дашка мухлюет!»

— Грохнетесь! — Сонька беспокоится, но не сгоняет, а держит за спины.

— Не грохнемся!

— Мамка с работы пойдет, вам по жопе, мне выговор даст!

— Ну Со-о-онь!

— Петя, Злата! А ну-ка слезайте! Соня! Тысячу раз просила, чтоб малышей на турник не тащила!

— Вот и мамка. Гейм овер, ребятки.

— Гейм что?

— Дома спросишь.

— Ну Со-онь.

Петька и Злата мрачно плетутся домой, пока в сумерках вечера Соньку отчитывает их строгая мать. Соня «старше, должна быть умнее», но девочка сначала думает о радости мелких. Цыплят.

Даша и Маша уходят следующими, а Лёшка долго ещё пинает о стену мяч, развлекая Соньку игрой в слова. Только когда комары наглеют настолько, что на ребятах не остается живого места, Соня с Лёшей расходятся по домам.

Дома Соньку ждёт мать. Или не ждёт — Соня не знает, о чём думает мама, смотря в окно тёмной кухни. В руках женщины тлеет сигарета, а в груди девочки тлеет тревога.

— Привет, мам. Как день прошёл?

— Тебе интересно? Нормально прошёл, — голос тяжёлый, тихий и вкрадчивый. Соня ждёт, знает, что уходить не время. — Мать с работы пришла, а дома шаром покати. Носишься целыми днями со своей малышней, до матери и дела нет.

— Но Никита должен был сегодня готовить, его очередь…

— Никита — мальчик. Он с универа приехал, должен у плиты стоять? Воспитала на свою голову, — мать тушит сигарету и встаёт, проходя мимо Сони. — Ужин на плите. Хоть посуду за собой помой.

Соня включает светильник. Тусклый свет подсвечивает стены с подтёками от дождей, пустой стол и плиту с одинокой кастрюлей. Соня убирает с плиты макароны, ставит их в холодильник, и уходит голодной спать.

Ей снится жизнь, в которой её любят просто за то, что она есть.

25.09.2022 г.

Голос Бога

Утро Кристины началось с будильника. Пряди цвета воронова крыла разметались по подушке, девушка томно дышала, не желая начинать день. Серая обыденность за окном напоминала о себе каплями дождя, что барабанили по стеклу.

Блондинку тянуло на подоконник с чашечкой крепкого кофе, но календарь кричал о том, что день рабочий, а будильник напоминал, что время — утро.

— Ах, какое прекрасное начало дня! — Вероника сладко потянулась, взмахнув ресницами, и глянула голубыми, как у младенца глазами в сторону окна. — Как я люблю дождь!

Девушка встала с кровати со сбившимися шёлковыми простынями алого цвета и прошествовала на кухню. В коридоре она остановилась у зеркала и оценивающе посмотрела на своё отражение: рыжина волос подчёркивала её удивительные зелёные глаза, а осиная талия притягивала взгляд, так, что самой Маше хотелось…

— Так, стоп. Штампованный кошмар какой-то, а не книга.

Девушка вздрогнула и прижала руки к груди, осматриваясь. Она ясно помнила, что никаких мужчин в прошедшую ночь к себе домой не приглашала. Кто же с ней говорит?

— Кто-кто… Боженька, блин. Давай с начала. Ты кто?

— М-м-маша.

— Точно Маша? — со стороны послышался звук прокручиваемого колёсика компьютерной мыши и невнятный шёпот: — Кристина, Вероника, Маша… Сколько ж раз за этот опус принимались? — И, уже громче, голос добавил: — Ну допустим, Маша. Тебе блонд оставить, или что у тебя там по волосам?

— Блонд? — девушка натянула прядку, смотря на светлые волосы. Она не понимала, что происходит, а голос из ниоткуда продолжил.

— Да, давай оставим блонд. Будешь у нас блондинистый божий одуванчик, — некто приглушённо гыгыкнул, щёлкая мышкой.

Маша придвинула к себе обтянутый кожей стул и села. Она чувствовала себя беспомощно, будто кто-то вломился к ней в квартиру и ходит по персидским коврам в грязной обуви.

— Что за пошлость, Маш, какие к чертям ковры? У тебя в квартире минимализм: кровать, тумбочка и шкаф с одеждой. Ну, и этот, — голос запнулся, подбирая слово. — Комод бабушкин, прости Господи. Где ты там стул кожаный откопала, вот вопрос…

— Мне Майкл подарил, — девушка стала оправдываться — чувствовала, что ни к чему, но не могла молчать.

— Какой Майкл, чудо? Ты в Зажопинске живёшь. Иди вон, завтрак себе приготовь. Икру красную на хлеб намажь, или что там у тебя в холодосе завалялось на зарплату в тринадцать тыщ.

Столь же озадаченная, сколь и униженная, девушка послушно встала со стула, оказавшегося старой развалюхой времён бабушкиной молодости, и ушла на кухню. Неизвестный продолжал невнятно бормотать, вычёркивая и исправляя ещё непрожитое.

— Всё, Машка, не боись. Подправил я тебе биографию. Будешь теперь Марией Суворовой — учительницей начальных классов с мужем-тираном и двумя детьми в ипотечной однушке.

— Но… — Маша посмотрела на потолок, ища источник звука. — Я же секретарша! У меня бойфренд есть! Что не так с Майклом, он же хороший!

— Ишь чего, — голос снова заржал. — Ма-а-айкл. Миша у тебя муж. Муж уже, не бойфренд. Задолбали мыльные оперы. Про жизнь писать надо, а не вот это вот всё.

Маша опустила взгляд на застиранную и растянутую футболку, за которой не видно фигуры. После девушка посмотрела на сделанный собственноручно бутерброд и на пачку масла: спред «Крестьянский» 40% жирности.

— Но ведь хорошо всё было, зачем менять?

— Нет, Маш, было плохо. Сейчас хорошо, сейчас к тебе сочувствия будет больше. А если автор правки примет и тебя на счастливый финал с каким-нибудь Майклом выведет — будет вообще потрясно.

— Автор, — повторила за голосом Маша, смотря в одну точку. Вся её жизнь была разрушена, и она не знала, что с этим делать. — А ты тогда кто? Редактор?

— Лучше! Я — неравнодушный читатель. Сейчас сохраню документ, отправлю автору, и когда он внесёт правки, у тебя всё будет зашибись. Обещаю!

Хлопнула входная дверь. Маше пахнуло смесью перегара и спирта, дополненного запахами рвоты и мочи.

— Машка, с-с-сучка... Ты дома?

А читатель, довольный собой, перетащил файл в окно сообщений и нажал «отправить».

29.09.2022 г.

Отражение

Знаешь, Олли, ты сводишь меня с ума. Ты везде. Идёшь по пятам, являясь отражением в витринах, мелькаешь в лужах и — я боюсь, что больна шизофренией, — ты шепчешь, что меня не существует. Мне страшно. Я устала, Олли! Подобно Ватсону, я пишу письма в надежде, что ты оставишь меня в покое, но…

Намного проще разбить в квартире зеркала и выбросить их на помойку.

Мы уже не дети.

— Ты выглядишь измученно.

— В самом деле?

— Да… И мне кажется, что тебя будто током бьёт от имени в паспорте. Олли, верно?

— Эдит, — я ставлю на прилавок тяжёлый горшок и с трудом удерживаюсь от злости. Пусть это грубо, в моём голосе нет дружелюбных нот. — Меня зовут Эдит.

— Ты поэтому ушла с прошлого места работы? — напарница смотрит насторожённо, но любопытство заставляет задавать больше вопросов. Перевожу дыхание, закрываю глаза и считаю до десяти.

Кто-то же должен быть умнее.

— Я боюсь отражений. И этого странного… имени.

— Боишься своего имени?

— Оно не моё, — отвечаю в сторону, взглядом встречая зашедшего вовремя покупателя. Улыбаюсь почти искренне, рассказывая о фиалках и уходе за ними. Спустя долгие десять минут разъяснений кажется, что обстановка разряжена и разговор себя исчерпал, но напарница вновь приближается после ухода мужчины.

— Я Олли, — жму протянутую руку на автомате. В ушах шумит, а в груди сжимается противный ком ужаса.

Кажется, у меня обострение.

— Назвали так родители. Это не попытка задеть или… стой, ты мне руку сломаешь!

В последнее время я вижу сны, в которых ты ещё жива. Мы плетём одну косу на двоих: тебе нравятся мои светлые волосы, а я без ума от твоих — шоколадных.

—… ведь мы улетим, Эдит, правда? — откладываешь в сторону куклу и наклоняешься ко мне. Близко-близко. Чтобы папа не слышал.

— Кажется, у тебя была сестра? — напарница появляется словно из ниоткуда и заполняет собой пространство. От раздражения трудно дышать, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладонь.

— Была. Сводная.

— А что отец делал с ней в комнате за чёрной дверью?

— Откуда ты… — взгляд упирается в пустоту, а над входной дверью звенит колокольчик.

— Привет, Эдит, — Олли приветливо улыбается и поправляет резинку в каштановых волосах.

Это просто разыгралось воображение.

— Знаешь, почему хорошо быть взрослыми? — шёпот на ухо, дыхание щекочет щёку. По шее, спине и рукам пробегают мурашки.

— Почему?

— Ты сам можешь выбрать, с кем тебе спать.

— Сходим куда-нибудь? — напарница спрашивает как бы между делом, и я отвлекаюсь от украшения цветочного горшка. Олли красивая и живая — в голове щёлкает, что если бы сестра выросла, она была бы точно такой же.

Точно такой же, как моё отражение.

— Подальше от водоёмов и зеркал, — перевожу взгляд на витрину и чувствую подкатывающую тошноту. В стекле — усталые карие глаза, фиолетовые синяки от бессонницы, светлые волосы висят безжизненной паклей. У корней пробиваются шоколадного цвета пряди.

— У меня на примете есть комната с чёрной дверью, — Олли проходит мимо, и от её улыбки меня прошибает холодный пот.

Я мало что помню из того дня, когда тебя не стало. Мы не обсуждали этого, и ты даже не намекала на подобный исход. Последнее, что я успела увидеть — силуэт в коротком бежевом платье на фоне раскрытого окна…

— Она тебе снится? — моё отражение поворачивается на бок, тянет на себя одеяло и ожидает ответа.

— Довольно часто.

— Эдит, — она гладит меня по щеке, волосам и руке, и тепло разливается по всему телу, пока я проваливаюсь в долгий-долгий сон… — Я устала.

Иногда у меня путается сознание, и я попадаю в наши сказки. У меня там волосы цвета спелой пшеницы, и смотрю — не твоими глазами. Вокруг в самом разгаре весна и люди в полумасках, роскошных костюмах, с фальшивыми, злыми улыбками на лице. И среди них — Королева, с волной шоколадных, не сожжённых бессмысленным осветлением волос. Она вынимает из ножен меч и всё вокруг тонет, теряется в лабиринте разбившихся вмиг зеркал…

— Прости меня, Олли. Я снова влезла в твою жизнь.

07.11.2022 г.

(25.07.2015 г.)

Сороковой

Плакали люди, шуршали колёса, стучала посуда. Кто-то ругался, кто-то мирился, кто-то молился, Василий — спал.

Мелко и слепо плакало небо. Василий смотрел на стеклянные двери серванта: было в нём что-то странное, но что, мужчина понять не мог. Любашка, дочь, давно просила выбросить половину хрусталя: «От него скоро треснут полки!» — да Василию жаль было прощаться с памятью. Сейчас же, когда в тишине явственно слышался скрежет стекла, мужчина отстранённо подумал, что пора бы.

Ничто не вечно.

«Пора избавляться от хлама», — прозвучало издалека, из другого времени-пространства-мира, но Василий не придал этому значения.

В квартире была тишина.

Ти-ши-на-а-а!

Хорошо быть дома одному. Мужчина и не помнил, когда вообще в жизни мог позволить себе просто провести весь день в тишине. То дети, то внуки, то работа, то ещё что-то... Фоновый шум. А сейчас хорошо. Сейчас спокойно.

Сейчас легко.

Застучало, помолились, заплакали. Что-то скреблось под черепом, шёпот не давал покоя, в ушах шумело, будто слушаешь морскую ракушку. Василий нахмурился, не понимая, откуда звук. Может, на улице кого хоронят? Надо бы посмотреть, вдруг Колька из восьмой?

Стекло треснуло, поползло паутиной к иссохшейся деревянной раме, звякнуло. Шум в ушах смолк так же резко, как и начался.

За окном — благодать, светло, хорошо и тепло. Все мысли растворяются в солнечных лучах и уносятся ввысь. В детстве Василий любил с сестрой Машкой угадывать на что похожи облака: сейчас он видит как по небу плывут машины, дети, коты, внуки, работы. Вот облако-кирпич — был Вася строителем. А вон там плывёт краюшка — хлеб развозил, не хлопотное было дело. Был он и слесарем, и сантехником — на все руки мастер. Всё в дом, всё дочке, всё внукам, всё. Только в своём доме кран починить не смог, руки не дошли. Капает.

Зашумело. Застучало, помолились, за...

Василию горько, но он понимает, откуда звук. Он оборачивается: за столом сидит Машка с соседкой, обе в чёрных платках. Сухие сморщенные пальцы теребят влажные от слёз салфетки.

— Ты б девку пожалела хоть, все зеркала открыты. Сама ж говорила, сердце у ней слабое, вдруг чего причудится? Заберёт Любку, как пить дать заберёт, — соседка укорительно качает головой, пока мир Василия с треском сыплется. В окно врезается птица, и Мария смотрит сквозь брата на улицу.

— Не по-христиански это, — старушка пугается, крестится. — Ты меня не путай! Молиться надо, а не зеркала завешивать!

— Предки наши веками примечали, что за чем следует, предки всё знают! У Злобиных, слышала? Сын помер, так они тоже завешивать не стали. Так зять их, того, — старушка кивнула в сторону окна, — станок на голову упал — и размозжило. Прямо в церкви!

— Свят-свят тебя!

Василий смотрит сквозь. Не верит. Не помнит, когда.

Дети, внуки, работа, машина. А так ли всё было прекрасно? Развод, далекий и неправдоподобный. Трое детей, из которых не отвернулась только Любашка. Машина — колымага, сосущая деньги на ремонт. Работа. Годы, прожитые впустую. Не за чем оставаться. Кончено.

«Хорошо, хоть форточку открытой оставили», – подумалось обезличено, на краю осознания собственной сущности. Василий уходил, никого не забрав.

— Пап?

Полки серванта треснули, обвалились оглушающим грохотом, погребая хрусталь, память и жизнь человека.

Двух.

13.11.2022 г.

Стать человеком

— Ты… Слышал, как поют ангелы?

Изабель прекрасная. Ангел. Белокурые волосы волнами спадают по оголённой спине, закрывают груди нежные, аккуратные: она совершенно не выглядит пошло, даже когда нага. Изабель прекрасная, милая. У неё внутри солнце светится. На её губах — улыбка, какую увидеть можно лишь у малых детей неиспорченных миром взрослых.

— Мне не дано услышать, ведь я одного совратил… Ныне плачет по мне персональный котёл в Аду.

— Тебя не тронут, клянусь, — Изабель склоняет голову вбок, смотрит на избранника с нежностью. — Бог — это любовь. За любовь всё простят.

Изабель несёт свет, и вокруг всё в этом свете тонет: спальня, улица, целый мир. Алексею кажется, что его ангел-хранитель — самое прекрасное из всех существующих созданий. Мужчина смотрит на хрупкую фигуру и в голове проясняется: кажется, будто и правда ангелы поют. Так не хочется прерывать мгновение, отпускать из объятий, погружаться в серость бытия.

— Останься, — Алексей перебирает светлые пряди, ангел ластится к его руке. — Никто же не умрёт, если ты останешься?

— Я не могу, есть обязательства. Я в ответе за тех, кто от меня зависит.

— А я?

— Что — ты?

— Ты ведь и за меня в ответе? Вдруг я не справлюсь, и…

Ангел болезненно морщится, отворачивается. Ей вспоминается день, когда она впервые явилась подопечному. Самоубийство — тяжкий грех, но за такое ангелов не наказывают. Изабель привязалась, спасла, не смогла смотреть. И с тех пор…

— Не надо. Я останусь.

Людская жизнь ангелу нравилась, хоть и казалась до невозможности странной. Слишком много всего и сразу: голод, холод, мысли, чувства, какие-то физиологические потребности и много-много-много зачастую пустых и бессмысленных слов. Изабель не чувствовала от мира тепла, но продолжала являться сюда, чтобы отдать своё. Верила, что так будет лучше.

Крылья давили нещадно, хоть и невидимы были человеческому глазу: ангел ни единого раза не показала истинный лик свой избраннику, боясь, что не вытерпит света, сгорит. Изабель обращалась девушкой. Рисковала, увязала в земном бытии, оставаясь в телесной форме надолго. Ничего не могла поделать с собой и тем, как неровно бьётся сердце при взгляде на подопечного, и Алексей, прознав, этим безбожно пользовался.

— Хочу блинчики. Умеешь готовить блинчики? — мужчина смотрит восторженно, и солнечный свет из окна освещает ему лицо. Изабель улыбается и мотает головой. — Тогда я научу, пойдем!

Живот урчит, и ангел смеётся от этого открытия, лишь бы скрыть панику. Она не готова. Не хочется. Не хочется ей становиться человеком так рано. Есть ещё двое, чья жизнь от неё зависит: мальчишка десяти лет на другом конце города, у него сегодня важные соревнования по хоккею, и девушка лет двадцати, серая мышка, боящаяся выйти из дома.

Изабель обращается со сковородой неумело, обжигается и не понимает, от чего бегут слезы — от боли или от мыслей.

— Глупая, дай обработаю, — Алексей рядом, целует в запястье и перематывает его бинтом. — Будь аккуратнее.

— Заживёт…

— До свадьбы? — в глазах мужчины смешинки, когда он произносит заезженную шутку. Изабель принимает за чистую монету каждое слово, и в душе расцветают цветы. Она скромно улыбается и пожимает плечами.

— А ты… Ты хотел бы?

Изабель стоило бы почувствовать его замешательство, но она списывает всё на волнение. Возможно, ей стоило бы улететь, убежать, изменить подопечного и не возвращаться больше, но — не смогла. Осталась. Осталась настолько, насколько было возможно. Неделя, месяц, два. Ангел вернулась в Эдем слишком поздно, чтобы узнать: её больше нет. Считают пропавшей без вести и… Блудницей.

— Разве можно судить — за любовь? Ведь я несла свет и спасение! — Изабель мягко опускается на колени, садится на мраморный пол, не сдерживает горячих слез. — Разве могу я что-то с собою сделать? Если сердце бьётся, если любовью пОлно, как могу её взаперти держать?

— Не того ты любить должна, не такую любовь лелеять, — властный голос пробирает до мурашек, давит будто физически. — Грязь принесла ты в Эдем: не любовью зовётся то чувство, а похотью.

— Михаил!

— Ступай вон. Жила средь людей, так человеком отныне и будь.

Она чувствует себя инопланетянином. Тем самым, как из страшилок — инопланетянином, которого никто не понимает и не хочет принять. Только одно существо любило её такой, какой она была. К нему Изабель тянулась душой, спешила, хоть и чувствовала смутно, что внутри тоска и смутная тревога разливается. Ангел стучится в дверь, а внутри рушатся хрустальные замки.

Ей открывает полуголая девушка.

— Это Кейт, — Алексей является спустя секунду и сконфуженно бегает взглядом по затенённой прихожей. — Прости.

Кейт красивая. Просто красивая. Иностранка, приехавшая учиться по обмену: классические ноги от ушей, тонкая талия, белоснежная улыбка и татуировка с сердечками на ключицах. Девушка ухмыляется, смеряя ангела взглядом, молча уходит в спальню, прикрывая грудь простынёй.

Больно. Изабель сглатывает, вытирает слёзы, не знает, как произнести хоть слово. Горько и ничего не хочется.

— Изабель, прости, я… Я испугался! — мужчина разводит руками. — Я не думал, что ты шутку воспримешь настолько буквально! Я…

— Довольно. Не оправдывайся, — ангел выдыхает и морщит нос, чтобы сдержаться, не реветь раненным зверем. — Ты всего лишь человек. Я не спасла тебя, в этом моя вина.

— Да что же ты всё выворачиваешь?!

— Когда молчала и глазами хлопала — по душе была… Верно? — Изабель смотрит на подопечного, читает его эмоции, и всё встает на свои места. — Спасения для души искал лёгкого, чтобы распутничать дальше мог… Знаешь, я клятву свою сдержу: не попасть тебе в Ад за совращение ангела. Потому что не ангел я более. Бог с тобой, раб своих низких желаний. Бог с тобой.

Всё же что-то человеческое в ней уже было. Достаточно, чтобы приспособиться к жизни среди людей. Достаточно, чтобы влюбиться, потерять, вновь влюбиться и выйти замуж. Достаточно, чтобы знать, что врата Эдемские для неё будут закрыты, равно как и путь к перерождению.

Земная жизнь слишком длинная для ангела, ставшего человеком: настолько, что когда у врат Ада Изабель спрашивают об имени, она не задумываясь называется: «Кейт».

И нет никого в мире, кого она ненавидела бы сильнее.

16.01.2023 г.

Ахалай-махалай

— Ох, ну и избалованный нынче народ! Да разве ж о последствиях думают, когда джинна видят? — мужчина непонятного усреднённого возраста сокрушался и бесновался из-за зашедшего в тупик разговора. Соня же была невозмутима.

— Знаю я джиннов всяких. Начиталась. Загадаешь что-нибудь, а потом разгребай до конца жизни, — девушка вернулась к набранному тексту. На экране значилось короткое: «Сим-салабим, Ахалай-махалай, а дело было так...»

Дела никакого не придумалось, а джинн, чародей, волшебник или всё сразу — призвался. Без голубого вертолёта и пятисот эскимо, что самое обидное!

— Ай-яй, дурная ты девчонка, — мужчина покачал головой разочарованно. — Какое эскимо! Это ты должна подношения делать, слушай! Не я тебя упрашивать должен!

— Ну так и не упрашивай, — Соня прищурилась, вглядываясь в набираемые строчки. Герои никак не хотели идти по нужной траектории, и девушка пыталась хоть как-то свести сюжетные линии воедино. Так старалась, что даже не услышала щелчок рядом.

— Исполнено! Осталось два желания.

— Да блин... — Соня откинулась на спинку стула. Не хотела ж ничего загадывать! А попалась, как маленький ребёнок! — Ты же должен был запросить подтверждение!

— Не обязан, — волшебник выпятил подбородок вперёд и пальцами начал скручивать редкую бородку в узкий клин.

Соня расслабила плечи и запрокинула голову, всматриваясь в потолок. На верхней полке рабочего стола валялся ненужный хлам, в углу плёл паутину жирный чёрный паук, а на экране ноутбука всё ещё мигало призывное «Сим-салабим, Ахалай-махалай», что героям решительно не помогало.

— Тогда так. Я хочу, чтобы вот прям сейчас передо мной появился изданный экземпляр книги, которую я пишу. То есть, это должна быть полностью написанная и законченная версия того, что я печатала до твоего появления, — Соня сложила руки на груди и кивнула на ноут.

Мужчина улыбнулся, и что-то зловещее проскользнуло в этой улыбке. У Сони в мыслях промелькнули все страхи, которые когда-либо возникали при работе над книгой: и что засудят за оскорбление чувств верующих, и за всяческую пропаганду, и вообще!

Джинн продолжал улыбаться, подавая девушке книгу с тиснёным золотом названием:

— Исполнено!

Соня чувствовала, как страх смешивается с трепетом, тяжёлым, но горячим комком обосновываясь в груди. Девушка гладила переплёт пальцами, боясь открыть и боясь заплакать от эмоций. Предмет отзывался внутри: это определённо было нечто, созданное самой Соней, только из другой версии... реальности?

— А цена? — девушка услышала себя будто со стороны. От волнения хрипел голос, да и во рту пересохло.

— О цене поговорим после третьего желания, милочка, — голос мужчины, в противовес Сониному, стал вкрадчивым и елейным.

Девушка медлила. Изначально план был в том, чтобы попросить книгу, прочесть, и отменить предыдущее желание, оставив себе память о прочитанном. Но разве это не убьет желание закончить историю самостоятельно? Здесь, в этом времени — не лишит ли это решение радости творчества, бессонных ночей и бесконечных переписок с Олькой о логических дырах в сюжете?

Стоило ли это того?

— Спасибо, — девушка положила книгу на стол, всё-таки разревевшись. — А теперь верни всё как было и уходи-и-и!

Улыбка джинна медленно превратилась в ниточку поджатых в недовольстве губ. Если вернуть всё как было, то и платить будет не за что.

Желание — закон.

— Исполнено.

На экране ноутбука мигало призывное «Сим-салабим, Ахалай-махалай», но джинн исчез, будто никогда и не появлялся.

Лишь десять лет спустя, когда книга уже была написана ценой километров нервных клеток, литров кофе и тысяч сообщений, Соне позвонила подруга:

— Ахалай-махалай твой приходил! Представляешь?! Нет, ты пред-ста-вля-ешь?! — Олька с нажимом повторила последнее слово. — Не-е-ет, ты не представляешь! Припёрся и книгу твою — цоп! А через пять минут вернул! Сонь! Сонь? Я тут это... — Сонька напряглась, вслушиваясь в притихшую речь подруги. —... Я тут тоже «Сим-салабим, Ахалай-махалай» перед текстом написала.

— И? — девушка почувствовала, будто повеяло холодом.

— Я заказала здоровые зубы, отсутствие мигреней и ментально здоровых родителей. Этот твой Ахалай выполнил всё молча и свалил. Молча! Даже плату не взял! И смешно и грешно, Сонь, представляешь?

Девушки смеялись, продолжая разговор, а где-то в подпространстве подтрунивал над младшим братом мудрый Сим-салабим. Ведь пока Ахалай возился с молодыми писательницами, Сим успел выполнить желания пары сотен бухгалтеров.

— И плата была велика... — зловеще расплылся в улыбке джинн.

03.05.2023 г.

Звёзды

Я помню, как хрустит под ногами снег в морозный день. Память услужливо воспроизводит звук, и перед внутренним взором возникает картинка со слепящими сугробами: каждая снежинка искрится, отражая солнечный свет, и лёд превращается в звёзды. Достаточно представить эту картинку, чтобы понять, что ежедневно мы видим, находясь на борту звёздного лайнера. Звёзды, звёзды, звёзды! И бесконечность космической пустоты.

Это нельзя описать — только увидеть.

— Так и знал, что найду тебя здесь, — Мир садится рядом на лавочку. Из всех увеселений лайнера я предпочитаю звёздный парк, и кому как не лучшему другу знать об этом. — Чего не на представлении? Там предсказания выдают.

— Бывает три вида прогнозов. Предсказание того, что всем хочется: чтобы обнадёжить. Предсказание того, что никому не хочется: чтобы попугать. И предсказание того, что на самом деле будет: чтобы всех рассмешить... Там какие раздают?

— Чего? — друг хмурится, и я вздыхаю.

— Ничего. Чушь это всё, говорю.

— А. Теперь понял. Зато весело.

Мирослав пожимает плечами и устремляет взгляд к прозрачному куполу парка. Там, за толстым и прочным стеклом пульсируют мириады звёзд: голубых, белых, возможно даже жёлтых. Признаюсь, не знаю почему, но глядя на звёзды мне всегда хочется мечтать. Хоть человечество и покорило ближайший космос, звёзды всё ещё остаются для нас недосягаемыми. Иногда мне кажется, что этим и обуславливается тяга многих загадывать желания на звёзды.

Кстати, благодаря этому мы и познакомились с Миром. Незнакомый тогда мальчишка однажды занял мою любимую скамейку в парке, и я просто села рядом.

— Нельзя просить у звезды исполнить желание и при этом ничего не предпринимать, — я села рядом и искоса посмотрела на мальчика.

— Глубоко, — незнакомец продолжил смотреть сквозь купол. — Сама придумала?

— Вообще-то нет. Это цитата из мультика.

— Хороший мультик, наверное.

— Ага. Хочешь, покажу?

Мир, конечно, захотел. А потом я узнала желание, загаданное на звезду.

Мир просил друга. А получил меня. Местом встречи навечно стал звёздный парк.

— Как-то один философ задался вопросом: мы — люди, потому что мы смотрим на звёзды? Или мы смотрим на звёзды, потому что мы — люди?

— Ты это к чему? — Мир снова хмурится, не понимая меня. — Сомневаешься в том, что мы человеки?

— Не коверкай слова, — я легонько толкаю Мира плечом. — Я к тому, что может так статься, что звёзды существуют лишь для того, чтобы исполнять человеческие желания.

— Ты вроде не сторонница подобного, — взгляд друга выражает удивление.

— Одни люди меняют других, это нормально, — я впервые пожимаю плечами, словно повторяя за Миром. — Ведь звёзды исполнили наше желание, так почему не поверить?

Мир улыбнулся тогда загадочно, и я уловила, что лицо друга приобрело пунцовый оттенок. Моё лицо было близким по цвету, и потому я отвернулась — к звёздам.

Много встреч ещё было, и много праздников, проведённых на скамейке в парке. Звёзды, Мир и я. Мы.

Я приобрела привычку пожимать плечами — Мир же периодически стал сыпать цитатами и «философствовать».

Произошедший однажды разговор был лишь вопросом времени.

— Хотел бы я знать, зачем звёзды светятся...

— Наверное, затем, чтобы рано или поздно каждый мог вновь отыскать свою, — я пожимаю плечами и краем глаза замечаю улыбку. Мирослав двигает руку навстречу моей ладони и переплетает пальцы.

— Я уже нашел.

— Ась? — кажется, мои щёки противно краснеют.

— Будешь моей звездой?

Я улыбаюсь в ответ.

* * *

— Знаешь, Свет, твой последний рассказ... Ну, слабоват, не находишь?

— В смысле? — девушка хмурится, выдирая из рук подруги тетрадь.

— Космический корабль, подростки, мечты всякие... Ну, а где завоевание далёких планет? Где бластеры, инопланетяне, это вот всё? — подружка описывает руками круг и вопросительно поднимает брови. — Где?

— Ой, иди «Звёздные войны» пересмотри, «слабовато», видите ли! — девушка пунцовеет и задыхается от возмущения. — Я душу выложила всю! А ты!

— Ну раз душу, то ладно. Раз душу, то...

Подруга не успевает договорить, прерванная подушкой.

Возмущённые писатели — страшная сила! Так что... Каждому писателю — свой читатель, и не всегда это близкие люди.

05.05.2023 г.

Здравствуй, Осень! ​

Делаю шаг навстречу абсолютно и неизменно серой реальности, закрываю глаза и вдыхаю морозный воздух уже наступившего вечера. Как же не улыбнуться тут звёздам и тихому спокойствию, царящему в пригороде, да ещё и в такой удачный час. Выхожу из подъезда подруги, включаю любимую музыку, в тишине из наушников льющуюся громче обычного, и… делаю второй шаг, огибая лужу.

Ты появляешься без предупреждения. Обгоняешь, улыбаешься и рвёшься вперед, чтобы заставить меня, обленившуюся, бегать, и у тебя получается!

Кто же выдумал тебя, с ума сошедшую?

Скрываешься за первым же деревом и исчезаешь во тьме, обернувшись лишь на мгновение, чтобы выкрикнуть мне:

— Спокойной ночи!

Я не схожу с дороги, не иду к месту твоей таинственной телепортации, потому что совершенно не важно, как и зачем ты это делаешь. На следующем перекрёстке я всё равно увижу тебя в нелепо жёлтом костюме и с собачкой на поводке. И нет, это не безумие, просто ты стараешься показать мне мир, полный не серых людей, не серых улиц и мир такой, где нет серой меня. И я почти схватила тебя в этот раз, но ты ускользаешь, уворачиваешься, а незнакомая девушка сконфуженно улыбается, смотрит сочувствующе, в то время как мгновение назад жёлтый наряд оборачивается серой кофтой и драными джинсами, уверяя меня, что внезапные приступы дальтонизма присущи даже полностью здоровым людям.

Я не готова к новым твоим приключениям, не готова скакать из реальности в реальность, придумывать миры и создавать вселенные. И знаешь, надоело разбрызгивать краску на плоском полотне ещё не живого мира. Не представляй себя богиней, ты не умеешь играть на людях… Приставляешь палец к губам, высовываясь из очередной двери, улыбаешься загадочно и исчезаешь в дверном проёме подъезда обычной пятиэтажки, а там — Париж.

В самом деле?

Ты предлагала путешествие по галактикам, по параллельным реальностям и временно представлялась Доктором, пока карты не спутали мои знакомые, показавшие сериал. С тех пор ты стала казаться и в самом деле сошедшей с ума.

— Ведь память не врёт. Не врёт же память? — Яна шепчет заговорщицки, как убеждают в своей правоте сбежавшие из дома с белыми внутри стенами. — Мы и правда были там, это не иллюзия.

— И что же это? — я усмехаюсь, а пальцы зависают над кнопкой Backspace в истеричном желании стереть все дневниковые записи о временах ныне прошедших и ещё не наступивших.

— Полагаю, чья-то богатая фантазия, — ненормальная тихо усмехается и отходит немного назад. — Я тебя на Луну не возьму больше.

— Тебя нет.

— И тебя — тоже. Попробуй, докажи, кто из нас реальный, — и растворяется в темноте комнаты.

На самом деле всё проще, чем кажется. Не смотреть по сторонам и не поддаваться на провокации. Выключить ровно в 21:00 мультики, фильмы и сериалы, загасить в комнатах свет и не читать книги под одеялом с фонариком. И застрелить в себе фантазёрку уже пора. А то надоело мне общаться с этим странным видением.

— И как? — девушка бодро шагает со мной на работу и не понимает, почему на меня странно косятся все прохожие. — Не надоело ещё из себя строить серую гадость?

— Яна, уйди, я стараюсь, — зажмуриваю глаза, понимая отчаянность своего положения. Вокруг пёстрые листья напоминают о романтике осени: здравствуй, Яна, порождение дождливой моей депрессии и нежелания год назад выходить на улицу. Молча кутаюсь в белый крупными петлями связанный шарф и делаю шаг навстречу серому миру.

Снова.

Изо дня в день марширую по улицам и стараюсь не замечать открытых дверей, белых кроликов или голубых полицейских будок посреди типичной такой российской улицы. И вроде бы даже справляюсь, но готова сорваться и пуститься вслед за этой оторвой.

— Слушай, у тебя что, было трудное детство? — я врываюсь в одну из открытых дверей, что выводит меня — нас — на площадку за старой и покинутой школой. Ныне срубленные ивы шумят здесь листвой под напором ветра, а в траве стрекочет прорва кузнечиков. Яна сидит на лавочке и скучающе на меня смотрит:

— Я всего лишь фантазия до сих пор маленькой девочки.

— Не бывают фантазии живыми.

— А мне всё казалось, что именно так ты представляла Осень, — Яна улыбается и рассыпается жёлтыми, красными, бурыми листьями всех мастей. И вроде бы вот он, момент, чтобы поверить в нереальность её и происходящего, но Яна подходит со спины и насмешливо дует на шею холодом, шепчет на ухо. — Не уйду я от тебя в сентябре, пойми. Мне осталось три месяца, ты меня выдумала, а потому просто расслабься и следуй за моими дверями.

Отчетливо слышу шуршание шин по асфальту и оборачиваюсь даже резче, чем того требовалось. Я посреди серой улицы, в потоке серых людей прозябаю под серым дождём и успела вымокнуть.

На двери магазина напротив нарисовано яркое солнце.

Делаю шаг…

25.08.2023 г.

(10.09.2016 г.)

Не стыдно, не страшно, не больно

Слабые не просят помощи.

Слабые гуглят способы свести счёты с жизнью и игнорируют выведенные капсом в поисковике телефоны доверия.

Слабые не расскажут о панике, не расскажут о тучах и грозах, созвучных надломам в душе: не может же быть, что в этом «ужастике» они на главных позициях с отражением эмоционального состояния в погодных явлениях... Это реальность, детка, а не какой-то там «Мцыри»: в голове каша, поле с вереском, путаница из школьной программы, песен, туч, грома, тонких струй на немытом окне.

— Думаю, распитие вина излишне романтизировано, — Катька хлещет полусладкое из стандартной кружки на триста пятьдесят миллилитров. Затёртая губкой мотивирующая надпись грубо режет по остаткам самообладания. — Вся жизнь излишне романтизирована, к слову. Дай сигареты.

— Кать...

— Сонь, дай сигареты и не читай мне мораль, пожалуйста. И без проповедей твоих тошно.

Катька психует: встаёт из угла между столом и холодильником, сгребает пачку и удаляется на балкон успокаиваться. Сидеть на пустой и холодной кухне совсем не легче, тугой комок тревоги сжимает горло, хочет словами вытошнить, но нащупать их не получается. О чём говорить, когда не знаешь, чьи именно фразы-наказы невидимо душат?

«Мне плохо, чертовски плохо, я не знаю, что с этим делать и в чьи двери стучать, где начать биться в истерике, я не знаю, не знаю, не...»

— Может, — слова выпадают глухо, сипло размазываются по стенам балкона, и кажется, будто дым сигаретный раздирает слизистую и лёгкие. Говорить о чужой беде не проще, когда самой впору кричать и просить о помощи, — может, оно всё образуется?

— Да что образуется, Сонь? — шарик с вишнёвым ароматизатором лопается в фильтр под пальцами Катьки. — Что образуется? Две недели прошло!

— Может, он ещё передумает? Договорится со своими тараканами и решит, что нельзя было расставаться так...

— Как «так»?

— Ну, так по-свински?

Катьке, конечно, больно. Катю, конечно, утешить бы, но в голове навязчиво крутится мысль, что всё безнадежно плохо. Не у Кати. Всё безнадежно плохо в той самой степени, когда боишься облить себя кипятком ненароком, лишь бы в чувство прийти. Когда достаёшь заметки из далёкого доковидного, чтобы вспомнить: не стоит оно отказавших ног, обожжённого пищевода и прочих прелестей, списанных с соседей по палате в токсикологии.

— Я не знаю, как дальше жить, понимаешь? Не хочу, не представляю, — Катя надломлено закрывает мокрые глаза запястьями, плечи мелко трясутся от сдерживаемых слёз, и потому:

— Понимаю, — руками-крыльями обнимать хочется, чтобы легче стало. Только слова не работают без волшебной палочки. Прижимаю к груди Катькину русую голову, ограждая от мира, разрешая поплакать вдоволь. — Слёзы — совсем не стыдно. Плачь. Тебе нужно поплакать.

Тишина не складывается: её раздражают всхлипы, барабанящий по крыше дождь, и редкий шорох шин по асфальту где-то там, за пределами дома. Грозовая прохлада гонит обратно на кухню.

— А тебе? — звучит через пять долгих минут. Катя смотрит красными глазами, шмыгает, ждёт ответа, наблюдая за наливающейся полоской слёз под нижним веком.

— Что — «мне»?

— Тебе тоже нужно.

Слёзы — не стыдно, не страшно, не больно и безопасно, если рядом есть кто-то надёжный. Если рядом есть тот, кто поймет, не осудит, подхватит, и скажет заветную фразу.

Море выплёскивается, прожигая щёки, и стыд заполняет все мысли, стоит подумать, какую отвратительную морду видит сейчас подруга! Но мне не страшно, не стыдно, не больно совсем: лучше плакать и выпускать на волю тревоги, обиды и напряжение, чем...

— Почему не сказала сразу? Ты же знаешь, что я...

— Всегда выслушаешь, — киваю, утирая с щёк соль. — Знаю.

— И?

— Мне показалось, что сейчас тебе хуже, — усмехаюсь, пряча неловкость. — Синдром спасателя — это, конечно, совсем не шутки.

— Сонь. Друзья для того и есть, чтобы плакать, смеяться, делиться всякой хернёй и подрывать жопы. Спасибо, что выслушала и побыла рядом. За грубость — прости.

— Всё в порядке. Спасибо тебе.

Тучи уходят на восток, унося с собой дождь и тревогу. Тучи уходят, оставляя на небе тёплое солнце.

28.10.2023 г.