Обложка Звери уходят из города

Звери уходят из города

Джо Ковальчик

0% прочитано
Стандартный
Джо Ковальчик

Звери уходят из города

Глава 1

Близится вечер. Небо растворяется, сереет. Страх становится крепче. Объемнее. Плотный ком, не помещающийся в гортань, намекает, что неплохо бы дать ему порезвиться.

Я проглатываю его, замалчиваю. Грустно таращу глаза – Н. понимает.

Н., мой муж, сослан в командировку.

Среди десятков офисов они выбрали не ближайший, а тот, что за пару тысяч километров. Никто не слышал об удаленной работе?

- Какой смысл? - возмущалась я. - Какой смысл? Через две недели они все равно останутся без юриста, такие же беспомощные, как и сейчас. Какой смысл?

Смысл такой же, как в моих причитаниях.

Я повторяю это без конца, ищу виноватого, нахожу виноватого, отпускаю виноватого, и снова, снова, забывая обвинения минутной давности.

Для нас с Н. две недели - космический срок. Можно до Юпитера долететь и обратно. Две недели.

Мы исходим из простых и надежных суждений: жизнь слишком коротка, чтобы проводить хотя бы одну лишнюю секунду порознь. Мы проводим начало каждого нового дня, рассматривая друг друга после шести, семи - если повезет - часовой разлуки, дни - обещая скорую встречу, вечера - спешно преодолевая улицы, ночи - мигрируя по постели ближе друг к другу, почти сбрасывая обоих на пол, даже во сне, даже сейчас - душным, липким летом.

Я часто слышу, как состоящие в отношениях люди жалуются на недостаток личного пространства. Я не понимаю. Н. – мое личное пространство, только в нем я и существую.

Две недели.

Нам остались лишь редкие звонки и смс. Обещанного интернета в офисе нет, в гостинице и вовсе не знают такого слова.

Я в квартире одна. Одиночество неразрывно связано с апатией, и минуты летят беспрепятственно, пока я сижу на полу, скрестив ноги, натянув, как гамак, узкое домашнее платье на треугольные коленки, глядя в безупречно белый бок комода.

Глаз выхватывает движение справа. Гулкие, быстрые хлопки оповещают о том, что К. проснулся и короткой когтистой лапой чешет свой белый, просвечивающий розовой кожей бок. Наш крыс К. к двум годам стал маразматичен и подслеповат - более, чем бывают подслеповаты крысы. Он промахивается мимо лестниц, падает, разбрасывает еду, не хочет выходить из клетки, забывает, как работает поилка. Этажность его клетки пришлось сократить до двух. Сколько ни держи на ладони теплый доверчивый комок, сколько ни гладь - он все равно упадет снова. Но я все равно держу.

Утром, перед уходом на работу, все равно глажу теплое пузо еще сонного К., свернувшегося в изрядно погрызенном гамаке: архитектор выгрыз себе окна, чтобы следить за нами. Он дергается поначалу, принюхивается, узнает мой запах и продолжает спать. Я таращу глаза, подсушивая слезы.

Из-под дивана вытягивается Б.: ее озадачивает внезапная тишина. Сосредоточенно и тяжело ступая мягкими, крупными лапами, насупившись, как прохожий, движется ко мне, чтобы прокричать что-то одновременно и требовательное, и сочувственное, и жалостливое.

Круглая голова обращена ко мне и ждет ответа. Шерсть на одной щеке примята со сна, и это добавляет Б. человечности. Я беру ее и сажаю в «гамак». Она не сидит на руках, если не приходит сама. Вот и сейчас пытается подняться, но, помешкав, снова опускается и засасывает мою руку в текучее нечто из лап, шерсти и шероховатого языка.

Она чудовищно лохмата и оставляет напоминания об этом на всем, до чего может дотянуться. Остается лишь гадать, как только что постиранное платье покрылось изнутри ее длинными, тонкими волосами.

Каждая леди должна иметь маленькое черное платье. Б. экономна и использует мое.

В детстве у меня была персидская кошка. Она оставляла лужи и вонючие кучки, где захочет. Она полосовала мне руки до крови, цеплялась когтями за щиколотки, когда я выходила из комнаты, прыгала на грудь, на спину, глубоко вонзаясь под кожу когтями, пугала гостей.

Я была ее добычей, ее игрушкой. Кошку пришлось подарить знакомым, что не пошло на пользу ее характеру. Тогда я была рада, но сейчас жалею: боюсь, они ее били.

Б. другая. Б. добра. За год знакомства на нас - ни царапины, и даже К., перепугавшийся поначалу, спокоен: она не пытается его поймать, лишь наблюдает и нюхает. Он отвечает тем же. К. по-стариковски шумит, и на ночь мы убираем клетку на кухню. Б. просыпается раньше нас и бежит к нему. По утрам мы находим ее рядом с клеткой К. Конечно, нехорошо, что она сидит на обеденном столе, но мы закрываем глаза.

Б. любопытна и по-человечески общительна, если бы люди умели так общаться. Она смотрит пристально, внимательно, и, если нужна - спешно срывается в места, оставляя в воздухе облачко шерсти, энергично мяукает, сует круглую голову в ладони.

Б. любит Radiohead, особенно "No surprises". Б. не очень оригинальная и, возможно, депрессивна или, как минимум, меланхолична. Эти вытаращенные в пустоту, или за окно, или в темноту под кухонными шкафами глаза - сложно угадать, что ее так заботит в это время. Она сидит так часами. Повезло, что, наслушавшись Radiohead, она засовывает голову только под шкафы, а не в газовую духовку.

Глубоко за полночь я ложусь спать. Дома непривычно тихо и холодно.

Н. в поезде, Н. удаляется от меня. Я знаю, что он скоро вернется, так скоро, что я не успею и заметить, но мысль о том, как он удаляется от меня, удаляется физически, в пространстве и времени, вводит меня в оцепенение. Быть без него - очень страшно. Мне всегда страшно: заговаривать с людьми, выходить из дома, обозначать свое присутствие, свои желания. С Н. я стала бояться меньше, ровно на одного человека. Без него - полоса смертельно опасных препятствий.

Стоит мне лечь, как Б. с криками подскакивает и требует ласки.

Я, в полусне, непослушной рукой глажу ее. Б. заваливается на бок, подпирает меня теплой спиной. Я засыпаю с клубком шерсти под мышкой. Я в квартире не одна.

Утро приносит стандартный набор забот: сборы на работу, уборка за зверьми, и прочее, и прочее. Они пытаются забить ощущение непроглядной тоски по Н., но куда там. В голове только он, и мои перемещения по квартире не откладываются в памяти.

Обычно бодрящий кофе сегодня не срабатывает, что вполне предсказуемо: по утрам меня будит не он, а то, как Н. с наслаждением трогает мой горячий после сна живот, как я, выходя из ванной, обнимаю его сзади, прилипаю голой грудью, животом, плечами, щеками - обеими по очереди, к его голой спине, сдуваю с нее пару-тройку выпавших волосков. Без этого день, можно считать, не начался, не пришел, его и не было вовсе. Дня без Н. Я заключаю, что таких дней просто не должно быть и не бывает. Не может быть дня, который не начался.

Я немного пугаюсь. Видится все так, словно он никогда не вернется, мой Н., но это не так, конечно, не так. Работа - всего лишь работа, нужно лишь потерпеть.

Пешие прогулки до работы спасают меня от радостей общественного транспорта. Они всем известны, кроме тех, пожалуй, кто эти радости доставляет. Впрочем, везде одно и то же - дыхание в затылок, локти в спину, растопыренные коленки, сумки со множеством деталей, которые вот-вот готовы зацепиться за одежду, если им не предоставят отдельное место. Можно перечислять бесконечно, но оно того, разумеется, не стоит.

Есть вещи куда более неприятные, и я, как ни стараюсь, не могу обойти их вниманием. Сердце колотится, я начинаю потеть от испуга, да так, что холодные капли катятся по телу. Я стою, держась за поручень, и кто-то пристраивается сзади, готовый выходить следом, и берется за тот же поручень, за то же самое место, за которое держусь я, и даже не думает отдергивать руку. Я словно невидимка. Я, иногда с трудом, вытаскиваю свою ладонь из-под чужой. Никакой реакции. Я закрываю глаза и молчу. Я хотела бы возмутиться, но то ли боюсь, то ли не хочу гневом загонять воспоминание еще глубже. Капли все катятся, и из автобуса я вываливаюсь неуклюже, на негнущихся ногах, боясь, как бы кто не заметил, что у меня огромные влажные круги на одежде. Впрочем, я невидимка.

Об интимном пространстве никто не хочет знать. Соблюдать дистанцию - слишком большая честь, чтобы оказывать ее незнакомцам, слишком серьезный уровень заботы. Слишком унизительно для чьего-то «я». Возможно, в этом ответ на мой немой, недоуменный вопрос. Или в чем-то еще. Объяснений множество, но я все равно не понимаю.

Никому нет до меня дела, как и до моих постыдных кругов.

Это мне хорошо известно, и, тем не менее, пристальные взгляды прохожих вызывают у меня сердечную чечетку, подергивания в обычных движениях и волны холодного пота. Я не могу понять, зачем смотреть на всех встречных со смесью агрессии и презрения, исподлобья, долго, пристально, оценивающе. В таких взглядах нет любопытства. Иногда, особенно если рядом Н., я осмеливаюсь ответить нахалам и нахалкам открытым, вызывающим взглядом. Тогда я неизменно побеждаю: мои противники отводят глаза и, надеюсь, неловко себя чувствуют. Подобная смелость посещает меня нечасто, за что я себя попеременно то ругаю, то хвалю.

Я и должна уметь постоять за себя, должна быть сильной, но, в сущности, не обращать внимания на такие вещи - тоже огромная сила. Но я ей не владею.

Я, как могу, растягиваю дорогу до работы. Я не хочу туда: в офис, копаться в странных вещах, которые придумали случайные люди, чтобы прибавить ненужной работы. Тема узкая, весьма неприятная, настолько, что даже на работе я стараюсь не говорить о работе. Наши клиенты неповоротливы. Помимо вопросов профессиональных по пять раз к ряду приходится объяснять, как отправить документы по электронной почте. Рутина. Нет смысла в пережевывании одних и тех же проблем. Нас восемь человек, и у всех они одинаковые.

Но коллегам это нравится. Возгласы возмущения пополам с телефонными звонками. От этого не скрыться - один кабинет на всех. Лучшие дни для меня - когда можно молча, в относительной тишине работать, даже если рабочий день затягивается до глубокого вечера. Очень редкие дни.

Хуже всего, если шефа нет на месте - галдеж не прекращается. Как чайки. Это мои худшие дни.

Я молчу, так молчу, что к вечеру начинают ныть зубы.

В обеденный перерыв гвалт усиливается, перемещаясь в пространство поменьше – на «кухню». Несколько минут тишины, пока все жуют свои обеды, прерывает, как правило, Э. Неизменно первое слово: я. Я... я. И я. Я вот. Все подхватывают: я! Я! Я! Я! Чайки.

Я молчу. Пытаюсь читать. Гомон нарастает, вступают шаблонные шуточки, сплетни и прочее, и прочее. Кроме узкого спектра первых полос скандальных новостей и явлений массовой культуры в той их части, что транслируется на нескольких центральных каналах, они не знают ничего. То, что происходит в мире, никого не интересует.

У нас тут недавно Британия проголосовала за выход из Евросоюза. Никто не отреагировал. Зато неуместную фразу знаменитого политика, растиражированную в сети и распространившуюся, как чума, обсасывали со всех сторон уже две недели.

Я молчу. Иногда не выдерживаю и вмешиваюсь в разговор с короткими замечаниями, и тогда все чувствуют себя неловко.

Сегодня речь шла о том, как жалко животных, чье мясо мы употребляем в пищу, и как сложно в нашей стране быть вегетарианцем. Все это так, несомненно, только пополам с лицемерием. Главные защитницы животных распространяют информацию о животных из приютов. Главные защитницы животных носят норковые шубы. Э. лупит свою кошку об стену, когда та будит ее среди ночи.

Мои щеки наливаются кровью и горят. Я спрашиваю, не жаль ли им тех животных, что идут на шубы.

Тишина. Шея Э. покрывается красными пятнами.

Я не могу остановиться, я чувствую, что это моя роль - роль обличителя. Я говорю неожиданно жестко, рассказываю, как в магазинах зверохозяйств связками висят шкурки животных, содранные полностью: от кончика носа до кончика хвоста. От такой картины холодеет лицо, а горло заполняет сладковатым, приторным маревом с лекарственным душком, словно я снова вижу все это воочию.

Э. бормочет, что шубу она носит для тепла. К слову, муж привозит Э. на работу утром и забирает вечером, а сильные морозы бывают не дольше двух - трех дней. Ю., самая маленькая из нас, что-то около двадцати одного, безумно вращает глазами, не зная, в какой лагерь податься.

Среди всех эпитетов, которыми я награждаю коллег, чаще всего встречается "лицемерки". Это меня раздражает. Я знаю, что не должна обращать внимание. Знаю, что должна ценить то, что меня без надобности не вовлекают в дурные разговоры. Мне того и нужно, меня именно это и устраивает, и все же за день накапливается раздражение, за недели и месяцы - неприязнь и склонность к циничным, хоть и редким высказываниям. За редкостью ли, или за тугоумием слушателей циничность их не идентифицируется, и мне не стыдно.

К вечеру я ощущаю все это очень остро. Н. не выходит на связь. Я жду от него сообщений весь день, теребя телефон. Около 10 утра он звонит сказать, что хорошо добрался. Больше ничего не разобрать - связь обрывается, жадно заглатывает слова. Мы обмениваемся парой смс, которые к обоим приходят с большим запозданием. В обеих мы справляемся о делах друг друга, сожалеем о разлуке, тянем друг к другу руки. К ночи кое-как до меня добирается ответ. С Н. все хорошо.

Если бы не К. и Б., отвлекающие от тяжелых мыслей и скитания по пустой квартире, я снова провалилась бы в апатию. Пока я занимаюсь ими, касаюсь холодных носов, когтистых лап, мягкой шерсти, тяжесть отступает. Б. снова приходит ночевать в моей постели.

Около трех часов ночи (или утра? рассвет сейчас приходит слишком рано) я просыпаюсь от стука в дверь, едва удерживая сердце в груди. Стук не повторяется Тихо, не дыша, я выхожу в коридор и припадаю к дверному глазку. В тамбуре на пять квартир, тускло освещенном голой лампочкой, никого не нет.

До встречи с Н. такое повторялось часто. Стук в дверь мне попросту снится. Только Н. спасает меня от излюбленного лаконичного кошмара.

Б. выражает недовольство ранней побудкой и уходит спать в угол между кроватью и комодом. Я лежу, не шевелясь, с ужасом ожидаю нового стука. На кухне на мои тревоги металлическим гулом отзывается клетка К., когда он, ворочаясь, задевает прутья длинным, толстым хвостом. Я дергаюсь и снова принимаюсь ловить выскакивающее сердце. Б. мяукает из угла.

Пока мои звери рядом, бояться нечего.

Следующие дни оказываются нелегкими: тьма работы, судебные тяжбы с какими-то параноиками, нескончаемые звонки, заглушающая здравый смысл трепотня и слишком редкие сообщения от Н. На его вопросы я отвечаю, что все по-прежнему. Да и что может со мной случиться? Меня больше волнует его положение дел, и он отвечает, что все хорошо, что со всем справляется. Как всегда, он в разы преуменьшает то, что делает, и не хочет меня беспокоить.

В пятницу мы все еще предоставлены сами себе, что означат полную разнузданность и много, много болтовни. Я не в том положении, чтобы приказывать, хотя и считаюсь заместителем. Даже если бы все это было официально, я не смогла бы. Накалять обстановку мне, наверное, тоже не хотелось. Впрочем, какая разница? Я и так не знаю, кем они меня считают. Не слишком красивой, не слишком общительной, слишком высокомерной? Не хочу знать. Они мне, в сущности, никто.

Э. опаздывает - так бывает каждый раз, когда заранее известно, что начальства не будет на месте. Я не реагирую: внезапные опоздания происходят не с ней одной. Пустое.

Когда она наконец является, офис начинает ходить ходуном. Ее кошка пропала, и Э. в истерике. Спустя час мне кажется, что она успокоилась, и тут раздается телефонный звонок. Э., конечно, выходит в коридор, но мы все слышим. Мы и еще пол-этажа. Она кричит и извергает потоки брани. Ее муж должен был искать кошку, но после нескольких бесплодных часов решил все-таки поехать на работу. Эй крайне недовольна и доходчиво это объясняет. А затем повторяет нам все, о чем говорила с мужем. В тех же выражениях. С не меньшей экспрессией.

Я была бы рада сказать, что наблюдаю такое впервые, что очень удивлена, что у Э. стресс. Я правда хочу, но телефонные разговоры - это настоящие обличающие доказательства. Что Э., что Ю., что П. - все имеют обыкновение кричать, шипеть, огрызаться на своих мужей, парней, друзей и родителей без всякого стеснения.

По моему мнению, которое пока никто не сумел опровергнуть, человек не имеет никакого права кричать на другого человека и тем более оскорблять его. Что бы ни случилось. Меня мало кто поддерживал.

Оттого, слыша эти первородные крики, я начинаю нервничать. Мне стыдно, что я это слышу, и стыдно находиться в одном помещении с орущими, стыдно за их поведение. Одновременно и самой хочется кричать и швыряться всем, что под руку попадется, и выгнать их всех из офиса, и высказать все, что я о них думаю.

За свои желания мне тоже стыдно, но с каждым днем они лишь крепнут и набираются приемлемости.

Крики повторяются еще раза три или четыре. Естественно, каждый всплеск – дважды: для коридора и персонально для коллег. Я теряю всякую способность работать, и лишь, не моргая, смотрю в одну точку. Внутри кричит паникующее существо. Оно хочет на свободу, в бессвязный шум улицы или, еще лучше - в тишину своего дома, в место без агрессии и криков.

С нетерпением жду, когда коллеги разойдутся по домам. Кажется, только тогда я могу полноценно работать: телефон молчит, шуршащий фон системных блоков смолк, остался лишь мой, осязаемый и понятный, а главное - никаких разговоров. Ни сплетен. Ни газетных уток. Ни рецептов холестерина под шапкой из холестерина с гарниром из холестерина. Ни восторгов очередным романом-однодневкой, по которому конечно же уже сняли фильм-однодневку, выжимающий не известно, чего больше: слез или денег.

Когда Н. нет рядом, верный способ убить время - закопаться с головой в работу. Если бы он был сейчас здесь, мой Н., он пришел бы в пустой офис, я сварила бы ему порцию черного, ароматного, с густой пеной цвета крем-брюле и корицы в белом фарфоре, усадила бы напротив, и могла бы работать, обмениваясь короткими фразами, дотрагиваясь своей ногой до его под столом. Такая работа мне по душе.

Я не боюсь, работай мы вдруг вместе, надоесть друг другу. Впервые в отношениях я этого не боюсь. Напротив, хочется бросить нам вызов, проверить на прочность. Так бы это выглядело. На самом деле хочется попросту не отходить друг от друга часами. Сутками. Никогда, в общем.

Н. шлет редкие сообщения. Я болтаю с ним по какой-то внутренней беспроводной связи. Он, наверное, тоже.

На мгновение проскакивает паразит: а что, если там, за долгие две недели, кто-то попытается к нему приклеиться? Он симпатичный, милый, добрый. Его любят везде, где бы ни появился.

Я давлю паразита каблуком, или тем местом, где он должен быть. Подобные мысли - недоверие к Н., знак того, что он вот уже больше трех лет врет мне. Ежечасно. Ежедневно десятки раз лжет. Я знаю, что это не так, что эти глупости в моем мозгу - отголоски поведенческих стереотипов, от которых сложно избавиться одним волевым решением. Разлагающийся паразит выделяет токсины, а значит, убивать таких паразитов мало - нужно, чтобы их не было совсем.

Если бы он был сейчас здесь, мой Н… Коллеги расходятся, и спустя минуту я срываюсь с места и мчу домой. Со всех ног – до остановки, первым попавшимся транспортом в свою сторону - и плевать на все мои правила здорового образа жизни, предписывающие ходить пешком.

Около подъезда жужжат уже успевшие накачаться дешевым пивом мужчинки. Я боюсь скоплений людей, особенно нетрезвых мужчинок, но сегодня желание попасть домой руководит мной. Я несусь через перебродившую человеческую массу, стараясь не дышать, рывком открываю подъездную дверь, поднимаюсь на свой этаж, перепрыгивая через ступеньки, дрожащими руками отпираю дверь, перепрыгиваю спящую у порога Б., запираюсь на все замки и только тогда начинаю дышать вновь.

Вечер пятницы – моя любимая точка на временной прямой. Кажется, что впереди уйма времени и возможностей. Планы поистине грандиозные. Но он – лишь точка, как и следующие за ним выходные. Я решаю отвлечься – ванна с ароматическими маслами, долгий сон, кино, кофе, акварель, чтение. Мне не может быть скучно, я не знаю, как кому-то может стать скучно. Сейчас нам доступно все – любые книги, любые фильмы, игры – если угодно. Все на свете. Но в сравнении с тоской по Н. все это – комариные укусы для слона. Даже у плацебо эффект сильнее, куда там ванне с маслами до него.

Стоит мне залезть в ванну, как дом наполняется посторонними звуками. Меня это пугает настолько, что я забываю дышать. Поэтому, поужинав наспех салатом из всего зеленого, что нашлось в холодильнике, я торопливо принимаю душ, вздрагивая от каждого шороха, которые не мог заглушить даже телевизор, выкрученный на полную громкость.

Мы не смотрим телевизор, но включен он часто. Канал с постоянно повторяющимися американскими сериалами. Никакой рекламы. Никаких новостей. Он создает осмысленный шум, перекрывает ругань соседей за стенкой и безумные патриотичные песни соседей сверху, которые они и сами не в состоянии до конца дослушать.

Иногда я чувствую, что мы с Н. ушли далеко в альтернативный культурный пласт, если такой термин вообще существует, что наша культурная действительность совсем иная. Мне она нравится. Она не вульгарна, интересна, широка. В ней много шуточек «для своих», вплоть до шуток-песен или шуток-танцев, много интересных фактов и потрясающих историй, много неочевидных связей. Все это никому, кроме нас, не интересно, может быть, потому что не современно или не круто, не модно или слишком эксцентрично. Как ни странно, мои коллеги на самом деле очень консервативны, особенно в вопросах юмора. Не исключено, конечно, что они попросту не осведомлены о многом, что творится вокруг. Шуточки про Елизавету II или предвыборную кампанию в США не вызывают ничего, кроме напряжения. Но ведь это же так просто для миллионов, и я чувствую поддержку этих миллионов, необыкновенное единство.

Первый пункт плана проваливается. За ним рушится все остальное. Я лежу на полу, пережидая боль в спине от многочасового сидения на стуле, таращусь на блики лампочек в стеклянных каплях, свисающих с люстры, создаю вокруг кокон-временную капсулу, в которой хочу оказаться, чтобы переждать отсутствие Н.

Б. подходит – я слышу ее топот – и нюхает мою щеку.

- Нет, малышка, я не умерла, - отзываюсь я. Б., по обыкновению, с недоумением смотрит на меня и занимает свой пост на кресле. Она так любит это офисное кресло, к которому, как назло, прекрасно липнет ее шерсть, что не может сдержать эмоции. Минута, вторая, и вот Б. уже вытягивается в струнку, переворачивается на спину, поднимает лапы вверх. Я смотрю на нее с пола, вверх ногами – она словно идет по воздуху, волоча на спине стул. Единственное, что заставляет меня улыбнуться за весь день.

Я пишу Н., жду ответа. Проходит с десяток минут, ответа нет.

Меня будит щекотание в носу. Открываю глаза – Б. лезет усами прямо в лицо. Я сплю на полу. Тело налито тяжестью, я ощущаю, как растянулись суставы, какой болью они готовы отозваться, попытайся я пошевелиться. Я тянусь к телефону – два часа ночи. Одно, трогательное, длинное смс от Н. Я прижимаю телефон к груди, мне кажется – он теплый и живой, и пахнет, как Н. Мне так нас жаль, что выступают слезы. Кажется, плакать я разучилась, и слезинки так и не выкатываются, зато нос заполняет вязкая субстанция. Я часто пытаюсь прореветься, чтобы снять скопившееся на работе напряжение, но из этого ничего не выходит, то есть из меня ничего не выходит. Изо дня в день закапывая раздражение, я отчасти обезвреживаю его, не позволяя вырываться потоками гнева или слез. Но там, в глубине, оно копится и неизбежно травит меня, и я уже не могу освободиться.

Я перекатываюсь набок, и тело закономерно отзывается болью. Сил хватает лишь на то, чтобы раздвинуть крошечный диван, и рухнуть в его на самом деле относительную, но сейчас просто невероятную мягкость.

Уже в шесть утра следующего дня я вновь лежу, уставившись в потолок. Звери накормлены, их какашки убраны, сон не идет. Такой длинный день без Н.! Еще один, а я так рано проснулась. «Долгий сон» - вычеркнуто.

Я, несмотря на жару, оборачиваюсь одеялом и иду завтракать. Чувствую себя жалкой. Ощущение сродни страшному фильму – не сказать, что происходящее на экране нравится, но и оторваться невозможно. Так и сейчас. Ощущение неправильное, но отказаться от него я не в силах. Одеяло, кажется, сочувствует мне и защищает. Так проходят часы, и я не в силах пошевелиться.

Утро гнетет обязательным звонком домой. Я знаю, что мама, пользуясь выходным, будет тянуть разговор дольше обычного, требовать от меня несуществующих новостей, вскрывать любимые темы – дети, готовка, уборка. Они выстреливают, как гейзеры, и никогда не угадаешь, какая активна и в фаворе сегодня.

Я не говорю ей, что Н. уехал – избегаю лишних расспросов. О моих взаимоотношениях с его родителями, о его взаимоотношениях, о его отношении ко мне – как будто и так что-то не ясно, как будто я вру, как будто она ждет неосторожного слова, оговорки, чтобы поймать меня. На чем? Я уже не удивляюсь – она никогда мне не верит ни в вопросах личных, ни в отстраненных или профессиональны, в которых я в принципе могу знать и знаю больше. Все это утомляет, а часто попросту обижает. Я стараюсь замять разговор в такие моменты, оставив каждого на своем.

Она настаивает, чтобы мы вышли прогуляться, подышать воздухом. Сидеть в четырех стенах нельзя. Да кто сказал? Словно воздух над тротуаром у дороги гораздо чище воздуха в нашей квартире. Я обещаю пройтись, возможно, сходить в парк, несколько раз подряд – так уж заведено, что требование и согласие нужно повторить как минимум трижды.

Выходить из дома мне и до того не хотелось, сейчас же все, что допускало такую возможность, оказалось уничтожено. Тем не менее, у меня все еще есть план, пусть и сократившийся на пару пунктов. Я вношу в него строчку «купить книгу» перед строчкой «кофе». Какую, я еще не знаю, но в огромном книжном мне должно что-нибудь приглянуться.

Я собираюсь чудовищно медленно. Люблю тепло, но не люблю лето.

Оно липкое, душное. Запах пота и бензина в смеси пыли и насекомых. Солнце бывает испепеляющим в редкие теплые дни в нашей полосе и с легкостью сжигает оголенные участки кожи.

Я не люблю оголяться. Оттого мне всегда жарко, но ткань не позволяет влажным, разогретым частям тела соприкасаться. А влажными и горячими они будут хоть в плотных джинсах, хоть в бесплотных шортах. Влажными и горячими, вызывающими отнюдь не сексуальное содрогание.

К тому же, если обычно обилие людей смущает и пугает меня, то обилие оголенных самыми непредсказуемыми своими частями людей создает картину, достойную кисти Босха.

Дома я хожу в одних трусах, да и против нудистов ничего не имею, но, если я не хочу видеть оголенные тела, я просто не иду на нудистский пляж. А вот нудистский пляж отчего-то идет за мной, все улицы и дворы – сплошной нудистский пляж. Пишут, что вид обнаженного тела оказывает очень сильное травмирующее воздействие на психику. Подписываюсь под каждым словом, даже если я это выдумала. Конечно, это ни коим образом не относится к Н., который научил и меня не стесняться своего тела и ходить по дому голышом.

Внушительные плюс тридцать пять по Цельсию в тени, духота в квартире и лучший метеорологический инструмент – лежащая в беспамятстве под диваном Б., вынуждают отказаться от узких джинсов.

В легком платье ощущаю себя голой, случайно, нелепо голой, представшей на обозрение алчной, улюлюкающей публике, а еще даже не вышла на улицу. Как во сне, когда находишь себя на работе, а раньше – в университете, в школе, в одном пиджаке или в одеяле. Еще один мой излюбленный кошмар.

Спешно запираю дверь, миную темный затхлый коридор и выскакиваю наружу, готовая защищаться, но не вижу ничего, кроме дешевого блеска фольгированных, измятых и местами надорванных ширмочек под лобовыми стеклами автомобилей на стоянке напротив.

Воздух смолистый, застывший, как и все вокруг. Подозрительно тихо и пусто, и я предполагаю худшее – что все люди исчезли, остались лишь я и Н. Н. подошел бы, положил бы горячую ладонь на спину, чуть выше лопаток, и все тревоги бы испарились. Ни звонков, ни смс. Я написала ему очередную, не надеясь на скорый ответ, но надеясь, что мою он получит, а то и меня вместе с ней.

Я дохожу до угла дома, и из-за него, само собой, никто не выпрыгивает и не рычит. Впрочем, вполне настоящие бездомная кошка и три ее тощих отпрыска не встречают меня вопрошающими заостренными мордочками, и воробьи десятками не цветут на облюбованном ими кусте.

Жар разогнал всех.

Я огибаю дом. Ни ворон на мусорных баках, ни голубей на плотно утоптанной площадке у библиотеки. Безмолвие поражает меня, и я стою в тени, ощущаю, как пустею, готовлюсь исчезнут вслед за всеми этими птицами. Они – тоска и вдохновение. Такая свобода и такая зависимость. Мы ушли не далеко: в стремлении к свободе все больше увязаем в зависимостях, а выбора у нас не больше, чем у воробья. А сознание необходимо только, чтобы все это осознавать, паниковать и впадать в тоску.

Мне нужно стать астрофизиком и тосковать над вещами глобальными: непостижимостью Вселенной и недостижимостью теоретически обитаемых звездных систем.

Должно быть, я мысленно транслирую мысли и чувства Н., и он словно со мной.

Движение по самому краю поля зрения приводит в чувство. Мимо проходит неопрятного вида мужчина – худой и пыльный, смотрит на меня и смачно сплевывает в пыль. Смесь дешевого табака и семян подсолнечника – грязный, удушающий запах, который я, возможно, придумываю. Нет никаких оснований принимать плевок на свой счет. Я задерживаю дыхание, представляя вновь, как Н. обнимает меня теплыми ладонями.

Заряда хватает метров на двести. Я нахожу себя на пути к парку, не понимая, что могла позабыть там – среди бранящихся парочек, бранящихся парочек с орущими детьми, с распластавшимися в траве, по соседству с собачьими и лошадиными фекалиями обширными, желеобразными телами с враждебными взглядами.

Я сжимаюсь в точку, спешу домой, чуть не плача. Ступени – через две, темный коридор – в один прыжок. Вращающийся в замочной скважине ключ – чем не музыка.

Я швыряю ключи об стену, сползаю на пол и реву, так неистово, что пугаю Б.

Смс от Н. Он пишет, что в городе пропал гнус – наверное, распылили химикаты. Он рад, я тоже. Пишу, что все хорошо, но ему ли не знать.

Остаток выходных – в тупой апатии пополам с истериками, под одеялом, в жаркой постели. Вечером – неизменно веселым тоном рассказываю маме, как чудесно мы провели день. Мама сокрушается, не найдя ничего лучшего, что мы с Н. не фотографируемся. Я кое-как отнекиваюсь. Мама сокрушается, что мы не приезжаем – я вру, что в воскресенье мне нужно на работу. Я смеюсь, притворяюсь, что Н. веселит меня, чтобы скорее закончить разговор. Он допил меня, и я уже не нахожу ласки для зверей. Стыдно. Б. не смотрит в мою сторону.

Я вспоминаю о работе, раздражаюсь, ненавижу их или себя, за пассивность и за бестолковое мельтешение. Щекотание в животе – в ожидании атаки. Я должна быть готова, каждый рабочий день. Даже сейчас, когда мне никто не угрожает, я готова защищаться. Это утомительно.

Б. бегает по квартире, топочет – в тишине и темноте она огромна.

Наутро я мокрая с ног до головы. Лежу, не шевелясь, надеясь заснуть снова, а проснуться уже сухой. С кухни доносится гортанное мяуканье Б. – разговаривает с кем-то, кто живет под кухонными шкафами, питаясь оброненными рисом и чечевицей. Она не утихает, и мне приходится подняться. Сердце дергается – я боюсь, что на кухне кто-то есть, кто-то не-Б., не-К. и не-Н.

Б. сидит на клетке, смотрит вниз и кричит. Сердце снова дергается: она укусила К. К. укусил ее. Я хватаю Б., осматриваю морду, зубы, уши, лапы – она чихает, разбрызгивая слюни. Я заглядываю в клетку, но там никого нет. Клетка заперта, но там никого нет.

Наверное, я забыла, открывала вечером клетку и не закрыла дверь, пока мыла поилку, не заметила – вода шумела – как К. выбрался. Я поищу его, поищу позже. Я буду вести себя тихо и услышу его, или громко включу музыку и выманю его – когда что-то гремит, глупый К. думает, что его никто не видит.

Я звоню домой, вру, что собираюсь на работу. Притворяться сложно, и мама допытывается, что же случилось, что же, что же с голосом? Отчитывает, что так нельзя, что впадать в уныние – неправильно, что нужно бодриться – так нелепо, что хочется смеяться. Работа, работа, она так надоела – кажется, даже верит. И бранит за то, что много на себя беру. Отнекиваюсь. Свободна.

Беру фонарик и обыскиваю квартиру. Подолгу сижу на полу, прислушиваясь – но ничего, кроме машин за окном и дикого, визгливого смеха соседки.

Наверное, я забыла, наверное, я выходила списать показания счетчика после того, как забыла закрыть дверцу клетки, и забыла закрыть входную дверь, и К. успел выскользнуть. Я не умыта, не причесана, в трусах, но я должна бежать, должна искать К.

Собираюсь страшно медленно, а потом, недовольная всем своим существом, сижу на диване, прожигая последний выходной и расточительно рискуя жизнью К.

На улице пусто. В густоте клумб у подъезда замечаю шевеление и кидаюсь туда, коленками прямо в землю, раздвигаю листы - сорняк какой-то, а те предательски мнутся. Боюсь, меня увидят женщины, эти женщины пенсионного возраста, расплывшиеся, недовольные, с распадающимися короткими кудрями и невнятной, но исправно обвинительной, всеведущей речью. Я покушаюсь на их детище, но я не старалась, не сажала этот куст, я заслуживаю порицания, может быть – даже порки, публичной порки. От меня все неудачи всех этих женщин. И их неудавшийся брак, и их опустившиеся дети, и их брошенные на их же шеи внуки. Все это от меня.

Я женщина и должна любить других женщин. Я феминистка и должна уважать и поддерживать других женщин. Не могу, не могу: как уважать того, кто не уважает себя? Как уважать себя? Не стыдиться себя, быть гордой и вести себя достойно. Так сложно, так непонятно – где взять пример, где взять стойкости. Вроде бы, должны по всем правилам биологии вести себя, как люди, а ведут – как суки.

Шевеление в следующем кусте, я, как зверь, бросаюсь на него, сбиваю какую-то табличку. Дальше, дальше, дальше – от сорняка к сорняку. В каждом – только земля. Руки пахнут странно: травой и чем-то приторным.

Я пытаюсь аккуратно заглянуть под машины на стоянке, и чем сильнее стараюсь, тем более нелепо это выходит. Как Мистер Бин, только не смешной. Никого, ничего, только потравленная бензином трава и окурки.

Иду на контейнерную площадку – ворон по-прежнему нет, мусора – тонны, только копайся. Слабый сигнал подсказывает, что К. не мог забраться в бак. Я обхожу ржавые гнутые контейнеры, осторожно переворачиваю носком кроссовки подгузники и коробки из МакДональдс. К. нет.

Я ничего не говорю Н. Набираю сообщение и стираю, набираю и стираю – и ничего не отправляю. Он расстроится, а это запрещено, пока он один. Наконец пишу, что все хорошо.

Вечером сплю в ванне. Всегда было любопытно. Еще бутылочку красного вина в гости – и словно ядерная угроза. Постилаю одеяло и подушку, устраиваюсь внутри, как в лодке, и ощущаю себя жалкой. Мне жалко себя, и нас, и К., который где-то один. Если бы он просто умер, я знала бы, что он не страдает, сейчас же – только ужасы на уме.

Би тиха. Она лежит с приоткрытыми глазами, иногда поводя ухом.

- Ты хотя бы можешь остаться дома, - шепчу я Би. Она моргает и отворачивается.

Я оставляю клетку К. открытой. Я буду ждать возвращения домой: мы сделаем это одновременно. Я открою дверь и увижу, как К. переваливает пузо через край клетки.

Весь день я думаю только о том, что задела кого-то сумкой в автобусе и не извинилась.

У Ю. сбежал сторожевой пес, но она никак к этому не относится. Кошка Э. так и не нашлась. В новостях - предупреждение об участившихся случаях кражи собак. Обо всех случаях вымогательства просят сообщать в полицию. Возможно, случилось еще что-то, но нас накрыла очередная истерика.

Клиент отказался от наших услуг, потому что П. плохо вела дело. Клиент пригласил адвоката. П. матерится и топает ногами. Смотреть на это стыдно, и ее не жаль – как капризного ребенка в отделе игрушек. Я сожалею, что отношусь к тому же виду. Хочу быть кошкой, им не бывает стыдно, даже если собрат при гостях елозит задницей по полу.

Хочу ударить П., подойти и отвесить такую пощечину, чтобы звенело в ушах. Я так хочу этого, что мышцы болезненно сокращаются в руке. Мне часто снится, что я должна ударить кого-то, но не могу, на полпути рука безвольно обвисает. Позволяй я себе чуть больше – не было бы кошмаров.

Н. пишет, что у них творятся странности. Я не спрашиваю, какие - меня волнует лишь рейс, пребывающий в два часа ночи в четверг.

Я возвращаюсь домой, и, в чем была, падаю на кровать. Сон - то, что может спасти от ожидания.

Сон предсказуемо не идет.

Слова не идут, книги не идут, даже сериалы - лучшие убийцы времени - не идут. Так, тыкаясь по углам, как муха, я довожу время до глубокой ночи и там бросаю. Б. хрустит кормом на кухне и громко лакает воду. Я вспоминаю о К. и бегу, спотыкаясь, на кухню, к его клетке - та по-прежнему пуста.

Следующие дни тонут. Вечера выматывают больше, чем работа, которую я попросту просыпаю, медитирую перед десятком открытых документов с одинаковыми вялыми буквами.

В среду я отпрашиваюсь с работы пораньше, чтобы сходить в больницу, и бегу домой. Ежеминутно проверяю телефон. Знаю, что Н. не может вернуться раньше, и все равно припадаю к дверному глазку при каждом шорохе в коридоре.

Б. хрустит кормом на кухне и громко лакает воду.

Под кожей словно шевелятся жуки, и все тело зудит. Я приканчиваю одним глотком изрядную порцию виски и только после этого забываюсь горячим сном.

В замочной скважине вращается ключ – чем не музыка. С бешеным сердцем вскакиваю – на пороге Н., усталый, небритый. Я хватаю его, обнимаю, мну ладонями все, до чего могу дотянуться, вдыхаю лучший на свете запах. Мы целуемся так долго, что немеют губы, ревем, смачно и радостно хлюпаем влажными носами.

Я совсем забыла. Н. спрашивает, как звери. Н. не злится, Н. верит, что К. просто исчез, Н. сожалеет, что мне пришлось справляться с этим в одиночку. Мы обнимаемся, ревем, хлюпаем. Н. отпускает меня и идет тискать Б. Удивленный, из кухни идет в ванную, заглядывает под ванну, за унитаз, идет в комнату и заглядывает под диван, за шторы, и снова под диван.

Б. была здесь, когда я засыпала. Б. не умеет открывать дверь, Б. не умеет открывать окна. Не сговариваясь, берем фонарик и выбегаем на улицу. Зовем Б., но голоса вылетают и, страшась ночи, забиваются обратно в глотки. Я нещадно мну кусты, но Б. там нет. Мы выходим из-под слабой защиты фонаря над подъездом и уходим во тьму детской площадки. Фонарик барахлит – наверное, я забыла выключить его в один из дней, когда искала К., забыла, как и множество других вещей.

Б. нигде нет. Фонарик гаснет. Мы стоим в темноте. Мы одни.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге