Зверьё моё

Марчик

Мы обалдели, когда увидели отца. Порванная форменная рубашка, один погон висит косо на плече, второго вообще нет, быстро набухающий бланш под левым глазом. Но, самое главное, он нёс на руках собаку! Огромную овчарку. Голова и лапы зверя свисали безжизненно, из полуоткрытой пасти капала слюна вперемешку с кровью.

От причитаний матери батя отмахнулся, повернувшись ко мне бросил коротко: -Одеяло, сын.

Я метнулся в дом, стащил со своей кровати одеяло, вынес на улицу.

Отец уложил на него собаку, начал внимательно осматривать и ощупывать животное. Видимо, он делал это недостаточно осторожно, потому что зверь вдруг скульнул и попытался повернуть голову, оскалив окровавленные клыки.

-Лежать! –прикрикнул на него отец и добавил уже тише: - Спокойно, дурачина… Сейчас посмотрим, что с тобой сотворили.

У пса оказалась сломана задняя лапа в бедре. Мы наложили ему шину из двух палок, обмотав всю конструкцию бинтами. Потом аккуратно перенесли животное в дом и положили его на импровизированное ложе из свёрнутого в несколько слоёв одеяла, покрытого брезентом. Пёс уже пришёл в себя окончательно и пытался подняться, но не смог – лапы дрожали и разъезжались. С полурычанием-полустоном он опустился на подстилку и оттуда внимательно следил за нами.

Дальнейший диалог матери с отцом я подслушивал уже, прильнув ухом к двери веранды – редкие споры и ссоры между родителями всегда происходили там, а не в моём присутствии. Из подслушанных обрывков разговора мне стало ясно, что отец отбил пса у пьяных гопников, которые избивали его палками. Пришлось подраться и самому, естественно. Конечно, при раскладе «четверо на одного», батя получил хороших люлей, но главное было сделано: гопота посрамлена и пёс спасён. Ну, а синяк под глазом пройдёт – отпуск целых три месяца, успеет зажить.

Зверь приходил в себя от побоев долго. Почти неделю он только лежал на одеяле. Почти не ел, только пил очень много. На прогулку отец выносил его на руках. А овчар потом лизал ему руки, преданно заглядывая в глаза…

А надо сказать, что всё это происходило в Лисьем Носу, где мы снимали дачу на время моих школьных каникул. Снимали у людей, у которых квартировала во время войны тётка матери – комэск «ночных ведьм». Соответственно, отношения с хозяевами были очень тёплыми, практически родственными, и появление нового «дачника» было воспринято ими спокойно и, более того - с одобрением. С дядей Толей, хозяином дома, и отцом мы смастерили отличную крепкую и тёплую будку. На будущее, так сказать… Мы жили в Питере в коммунальной квартире и везти пса в город нам было попросту некуда. Родители объяснили мне это в первый же вечер, когда я заявил, что собаку никому не отдам, и теперь это мой пёс. Доводы были разумны, пришлось согласиться. Тем более, что пришедший на семейный совет дядя Толя клятвенно пообещал мне, что не будет сажать зверя на цепь, а просто сделает для него загородку во дворе, где он сможет спокойно передвигаться, не будучи привязанным.

Назвали мы спасённого Марчелло. Женщины (моя мама и хозяйка дачи) безаппеляционно заявили, что глаза овчара, карие и блестящие, напоминают им взгляд Марчелло Мастроянни. Мужики хмыкнули, саркастически ухмыльнулись, дёрнули по рюмке – и вопрос с именем найдёныша был решён. Конечно, произносить имя «Марчелло» каждый раз, гладя ушастую широколобую башку, было долго и неудобно, поэтому в повседневности оно быстро сократилось до «Марч». Соответственно, и до ласкательного «Марчик».

Где-то через месяц сломанная лапа у Марчика срослась. Он уже не ковылял на трёх, а достаточно резво носился по двору, играя с нами. Лишь иногда, неудачно прыгнув за мячиком и опустившись всем весом на повреждённую лапу, коротко взывал и тут же укладывался на землю её вылизывать. Вычесанный, откормленный, ухоженный, он мало напоминал теперь того тощего пса, которого отец принёс домой на руках. Жил он в своей будке за загородкой, но днём свободно бегал по всему участку. За забор, правда не стремился. Можно было даже оставить калитку открытой – он подходил, тревожно нюхал воздух и возвращался к крыльцу дома.

А вот по отношению к «нарушителям границы» он был свиреп. Почтальоны и рабочие, привозившие в дом газовые баллоны для кухни, очень быстро поняли, что к нам на участок просто так лучше не заходить. Марчик никогда не лаял: по-волчьи подкрадывался за кустами и молча бросался на незванного гостя. Взрослые устали уже извиняться за порванные брюки и покусанные лодыжки визитёров. Следствием этого оказалось появление на заборе у калитки деревянной таблички с грозной надписью: «Осторожно! Во дворе – злая собака!». Но видели бы вы эту «злую собаку» когда он играл с нами или просто лежал у ног отца! Для нас, «своих», не было добрее и нежнее животного. Нас с моей пятилетней сестрёнкой он вообще, похоже, считал своими щенками, которых надо защищать.Один раз родители уехали по делам в Питер, а нас оставили с бабушкой, специально ради такого случая вызванной из города. Для меня, восьмилетнего оболтуса, она авторитетом не являлась, поэтому в ответ на какой-то её запрет я ей попросту нагрубил. Соответственно, возмездие последовало незамедлительно – я тут же получил по голым ногам пустой сеткой-авоськой. Больно, а самое главное – обидно! А вот второго удара она нанести не успела. Через мгновение Марчик стоял между нами. Шерсть на загривке – дыбом, клыки оскалены, из горла - утробное рычание… Он всем своим видом говорил: -Вот только попробуй ещё!

Да ещё и заложил бабушку маме, когда родители вернулись из города. Радостно встретив их у калитки, он зубами осторожно взял мать за руку, подвёл к бабушке и тут же эту, последнюю, облаял. В ответ на неудоуменный вопрос, за что, собственно, зверь на неё рычит, пришлось бабуле рассказать всю историю. Финал ясен: я был наказан отцом за грубость, а Марчик получил (конечно, когда бабушка уехала) несколько кусков колбасы в награду за верную службу.

Так прошло почти три месяца. Нам нужно было возвращаться в город. Мне – в школу, отцу – в Мурманск, на судно. Последнюю ночь Марчик провёл у нас в доме. Лежал возле кровати родителей, периодически подходя к нам с сестрой. Словно проверял – здесь мы ещё или нет. А наутро мы, погрузив вещи в грузовое такси, уезжали с дачи.

Марчик был посажен за загородку, чтобы не кидался на водителя. Он не лаял, только с тоской в глазах следил за происходящим. Перед посадкой в машину отец зашёл к нему, присел на корточки, начал гладить по спине, чесать за ушами. Пёс прижался головой к отцовской груди, замер.

-Ну, не скучай, зверь, мы будем тебя навещать, - тихо шептал ему батя, взлохмачивая густой подшёрсток на собачьей шее. Тот, как-будто соглашаясь, тихонько постукивал хвостом по земле…

Когда мы выезжали за ворота он так и стоял, прижавшись лбом к своей загородке, провожая нас тоскливым взглядом.

Через два дня дядя Толя позвонил нам и сообщил, что Марчик сбежал. Он, боявшийся нос высунуть за забор! Мы с отцом и дядей Толей облазили весь Лисий Нос, расспрашивали людей, развешивали объявления на каждом столбе – всё бесполезно. Прошли пешком аж до Лахты (а это два железнодорожных перегона!) – нигде нет, никто не видел такого пса. Так он и пропал бесследно. Видимо, побежал искать обожаемого хозяина, да так и не смог найти. И вернуться не сумел.

Отец больше никогда не заводил собак. Даже когда мы переехали в отдельную квартиру, все мои разговоры на эту тему пресекались мгновенно. И самым нелюбимым фильмом у него был «Белый Бим – Чёрное Ухо»…

Гаврюша

Собственно, это был не мой зверь. Этот чёрный терьер принадлежал моим соседям по дому. Красивая ухоженная боевая машина голубых кровей. Родословная, как у герцогов Мальборо. Его настоящую кличку, данную при рождении, даже хозяин не мог не то что запомнить – выговорить без запинки. Поэтому имя упростили для повседневного употребления, и из Гарольда с дополнением ещё трёх имён пёс стал просто Гаврюшей.

Гаврюша был воспитанным зверем. На людей без команды не бросался, на газоне под высоковольтной линией, где гуляли все собачники района, вёл себя вежливо. Не затевал драк, не огрызался на близко подошедших собак, не лез носом под хвост сучкам – джентльмен, а не пёс!

С его хозяином я по-соседски дружил. Часто мы ударяли по пивасику или у меня, или у него дома. Соответственно, Гаврюша меня отлично знал, узнавал по шагам и явно считал «своим». Поэтому, когда соседи собрались в поездку по Алтаю на целый месяц, они попросили меня присмотреть за зверем. К переезду на новое место пёс отнёсся спокойно. Тем более, что он неоднократно бывал в моей квартире вместе с хозяевами. Как только я расстелил его коврик у себя в прихожей, он тут же плюхнулся на него и, устроившись поудобней, завалился спать. Проснувшись через какое-то время, прошлёпал на кухню, шумно похлебал воды из приготовленной для него миски и внезапно возник на пороге комнаты, держа поводок в зубах. Ясно – настало время гуляния. Ну, что ж делать? Надо, так надо. Накинув куртку, я вывел собакина на газон.

Первое гуляние прошло без эксцессов. И второе, и третье, и десятое. Гаврюша слушался меня беспрекословно. Расслабившись, я стал отпускать зверя с поводка. Тот носился за брошенным апортом, бегал за мячиком, играл с другими собаками, но по первому свисту со всех лап нёсся ко мне и садился у моей левой ноги. Так продолжалось неделю.

А потом… Выйдя с ним на очередную прогулку, я, как обычно, спустил пса с поводка и слегка отвлёкся, беседуя со знакомыми собачниками. Гаврюша с другими псами, играя, носились по газону, нарезая вокруг нас большие круги. Всё было мирно. Поэтому, услышав внезапный лай и последовавший за ним обиженный визг, мы слегка обалдели и бросились к своим собакам – разнимать. Ну, бывает – звери же, всё-таки. Подрались, не поделили что-то.

Однако открывшаяся картина заставила нас замереть на месте: Гаврюша, вздыбив шерсть на загривке и оскаля немалые свои клычищи, стоял в центре круга, образованного другими псами. Его лучший кореш, ротвейлер по кличке Дантес, прижав уши, зализывал длинную кровоточащую царапину на бедре. Остальные собаки, опустив носы к земле, пытались что-то то ли схватить, то ли унюхать. Что-то, что находилось между широко расставленными передними лапами Гаврюши. А этот чёрный гад щёлкал зубами в ответ, отгоняя любопытных, и утробно рычал, угрожая.

Растащили мы их, взяли на поводки. И что же обнаружилось? На земле, забившись под брюхо моего подопечного, сидел котёнок. Обычный помойный Васька, от силы пары месяцев от роду. Конечно, все нормальные собаки на появление кошки отреагировали, как должно – схватить и разорвать. Но не Гаврюша. Что там переклинило в этой чёрной башке – непонятно, но он явно решил защищать котяру до последнего дыхания. Мало того - мне вообще не удалось оттащить этого здорового паразита в сторону. Упирался всеми четырьмя лапами, рычал, скулил, но не двигался с места. А потом и вовсе взял котёнка в зубы, всем своим видом показывая, что расставаться с ним не намерен. Усыновил, короче…

Ни моё грозное «Фу!!!», ни уговоры, ни шлепки поводком по тощему заду ни к чему не привели. Так мы и вернулись домой: я, весь в злобе, и Гаврюша, счастливый, как сто китайцев. Котяру он победоносно сложил на свою подстилку и уселся рядом, прижимая купированные уши и повиливая обрубком хвоста. С понтом, извинялся, гад такой!

-Ладно, - подумал я: - Потом от помоечника избавлюсь втихаря…

Ага! Не тут-то было! Котяра понял, что у него есть защитник в этом доме. И когда Гаврюша ушлёпал на кухню, чтобы поесть, а я попытался по-тихому вынести котофея за дверь, этот мелкий мерзавец запищал так, что у меня уши заложило! Через мгновение чёрная молния сквозанула мимо меня к двери, закрывая мне выход. Оскаленные клыки, знакомое мне уже утробное рычание заставили меня пересмотреть на время своё отношение к семейству кошачьих.

Короче, так котяра и остался у меня в доме. Слава богу, что ненадолго. Через четыре дня вернулись хозяева Гаврюши и я торжественно вернул им их сокровище вместе с неожиданным приплодом. Не могу сказать, что они были очень счастливы, но деваться им было некуда, как и мне: чёрный балбес сразу дал им понять, что котёнок останется в доме – и всё. Обсуждений не будет!

Так этот Васька и остался у них. Постепенно он превратился в огромного наглого белоснежного монстра. Под чутким руководством папы-терьера научился даже нападать на собак! Ну, на тех, что помельче, естественно. Гулять он всегда ходил, уютно устроившись на широкой спине Гаврюши. Не ходил, а ездил, мерзавец. Доехав до газона таким образом, спрыгивал на землю и скрывался в траве. Через какое-то время появлялся опять и требовательно мявкал. Гаврюша, как сноп, валился на землю, это чудовище вскарабкивалось ему на спину, и счастливое семейство гордо дефилировало домой. Все собаки в округе тихо ненавидели Гаврюшу, но связываться с сумасшедшим папашей никто не хотел. Особо непонятливых он быстро привёл в чувства своими зубищами.

Котяра был нахален, как чёрт. Нагло сжирал собачью пайку. При этом несчастный «отец» мало того, что не отгонял от своей миски паразита, но ещё и рычал, если это пытались сделать хозяева. Спал белобрысый урод только на Гаврюше, свернувшись клубком на его могучей спине. Причём, перед этим «взбивал» свою постель, перебирая по псу лапами с выпущенными кривыми когтями. Тот поскуливал, но терпел.

Так вот они и жили. Хозяин Гаврюши тихо ненавидел кота, хозяйка удивлялась такой странной любви, но все вынуждены были терпеть создавшееся положение. Башку у пса переклинило серьёзно и напрочь.

Собаки, особенно крупные, редко доживают до тринадцати лет. В двенадцать с небольшим не стало и Гаврюши. Кот, потеряв покровителя, неприкаянно шарахался по квартире несколько дней, отказываясь от пищи. А больше лежал, уткнувшись носом в собачью подстилку. Безучастный ко всему. Горевал, зверюга…

А потом просто тихо ушёл вслед за «папой». Хозяева утром обнаружили мёртвого кота на собачьей подстилке…

Чёрт его знает… Видимо, верность – это не пустой звук. Даже для котов, гуляющих, как известно, сами по себе…

Спикер

Первое моё знакомство с этим ушастым произошло, когда мой друг заявился ко мне в гости, держа его за пазухой. Выпустив щена на пол в прихожей он гордо объявил: -Вот, смотри! Теперь у меня вот такой пёс!

«Пёс» в свои три месяца был размером с брезентовую рукавицу. Маленький, рыжий, со смешной, чуть сморщенной, мордашкой, щенок кокер-спаниэля. Моя немецкая овчарка, прибежавшая на звук открывающейся двери, с интересом принюхивалась к щену. Тот не испугался большой волчицы, отважно подошёл к ней на ещё не очень послушных лапах и… лизнул её в нос. Ничего более безумного он сделать не мог. Нос у нас заживал после недавней драки на площадке с парочкой не очень воспитанных ротвейлерш, и трогать его не рекомендовалось даже любимому хозяину, то есть мне. Больно волчица не кусалась, конечно, но руку зубами прихватывала довольно ощутимо. Поэтому я невольно рванулся к щенку, готовясь подхватить его на руки, чтобы спасти от заслуженной трёпки.

Но моя собака повела себя так, как и должен вести себя воспитанный сучень при виде детёныша. Она улеглась на пол, носом (больным!) придвинула щена поближе к себе и стала заботливо вылизывать это мелкое чудовище. Тот нахально развалился на спинке, подставляя под длинный розовый язык своё голое круглое пузо, и тихонько попискивал.

-Ну, вот и познакомились, - констатировал мой товарищ: - Кстати, его зовут Спикер, в честь Руслана Имрановича.

Щен рос быстро. Когда ему стукнуло шесть месяцев и все необходимые прививки были сделаны, мы взяли его в первый раз на газон, где всегда гуляли с собаками.

Моя овчарка вышагивала чуть впереди, настороженно оглядываясь в поисках возможной опасности для мелкого, а этот балбес семенил у неё под пузом, то и дело пытаясь сквозануть куда-нибудь в густую траву. Пару раз ему это почти удалось, но добровольная нянька не дремала. Каждый раз она аккуратно брала его зубами за шкирку и возвращала на дорожку. Других собак она к нему не подпускала. Делала «крысу», морща нос и оскаливая клыки, вздыбливала шерсть на загривке, всем своим видом показывая, что разорвёт любого, кто перейдёт границу очерченного ей защитного периметра.

Когда Спикер приходил вместе со своим хозяином к нам в гости, ему позволялось всё. Он отнимал у волчицы её любимые игрушки, мог нахально залезть носом в её миску в тот момент, когда она сама ела, кусал её за лапы, играя – та безропотно сносила всё. Во время прогулок она всё так же яростно защищала его от атак более крупных и сильных собак.

А этот… Он вырос нахальным и скандальным гадом! Обычная его развлекуха была такой: подлететь к большому псу, обматерить его по-собачьи и, когда оскорблённый в лучших чувствах кобель яростно набрасывался на него с мыслью оставить от рыжего наглеца только лохматые уши, шустро свалить. Конечная точка его ретирады всегда была одна – под животом у моей собаки. И когда разъярённый преследователь уже предвкушал скорую и сладкую месть, его встречал страшный компостер овчарочьих клыков. А мелкий ушастый в момент драки бегал вокруг и кусал врага за задницу.

Учитывая, что кобели никогда не дерутся с сучками, то победа обычно оставалась за этой сладкой парочкой. И когда погрызанный и униженный противник отбегал в сторону, на ходу зализывая шрамы, его провожал издевательский звонкий лай кокера. А вообще Спикер был ужасным трусом. По идее, он относился к охотничьим собакам. И один раз мы с товарищем решили, что его надо приучать к охоте на уток. Сказано – сделано. Загрузились в машину и отправились на Карельский перешеек. Добрались до озёр системы Вуоксы, славящихся обилием водоплавающей дичи.

Наш охламон радостно носился по неглубокой воде у берега, звонким лаем распугивая всё живое в радиусе нескольких сот метров. Команды и уговоры не подействовали. Пришлось надеть на рыжего намордник, чтобы заткнулся. Он успокоился, обиделся и понуро шлёпал по воде в хвосте нашей маленькой колонны.

Продравшись через камыши у берега, мы увидели, наконец выводок на воде. Товарищ тихо снял ружьё с плеча, прицелился… Грянул выстрел. В следующий момент Спикер оказался у меня на руках. Как он запрыгнул на такую высоту, я и сейчас понять не могу. Дрожа всем телом, скуля , он отчаянно пытался просунуть ушастую башку мне подмышку. Закончилась охота тем, что товарищу самому пришлось доставать подстреленную утку из достаточно глубокой воды. А рыжий мерзавец так и сидел у меня на руках. И стыдили мы его, и пытались тренировать, стреляя в воздух – бесполезно. Пёс боялся выстрелов панически, несмотря на гены и отличную родословную.

Охотника из него не получилось. Охранника дома – тоже. Как-то раз, когда мой друг был на работе, а ушастый охламон оставался дома один, квартира была вскрыта и ограблена. Вынесли всё, что не было прибито гвоздями. Когда же хозяин вернулся домой и, обнаружив взломанную дверь, в панике ворвался в квартиру, из-под дивана как ни в чём не бывало вылез Спикер. Видимо, он решил, что главная драгоценность в доме – это он, и спрятался от греха подальше. Даже не гавкнул ни разу! Иначе соседи услышали бы. Голос-то у него всегда был громкий и полаять он любил. А тут – ни звука.

А ещё он был заядлым помоечником. Ни одна покрытая плесенью кость, найденная на улице, ни одна сгнившая селёдочная голова не избегли его пристального внимания. Причём, мелкий мерзавец сначала обязательно должен был изваляться во всём этом, а потом алчно пожирал находку. И возвращался к хозяину, грязный, вонючий, но безумно довольный. Каждый раз он получал за это поводком по предпопию, но при первой возможности повторял то же самое.

И, тем не менее, все мы души не чаяли в этом рыжем гаде. Потому что он был ещё и очень трогательным порой. Хозяин наорёт на него, выставит из комнаты, а он уляжется в коридоре носом к нам, и ползёт потихонечку назад. Миллиметр за миллиметром. Чуть сдвинется, замрёт. Подождёт, посмотрит – не ругают и не гонят. Ещё на сантиметр ближе… И так до тех пор, пока опять не оказывается в комнате. Смотреть на эту клоунаду без смеха не мог никто! Его желание снова оказаться «в стае» было настолько умилительным, что, естественно, рыжему тут же говорилось что-нибудь типа: «ну, иди уже сюда, паразит!». Он моментально вскакивал, подбегал к говорившему и, встав на задние лапы, начинал уморительно шлёпать в воздухе языком, стараясь лизнуть в лицо.

Ну, как можно было на него сердиться после этого?

Спик прожил долгую, по собачьим меркам, и достаточно счастливую жизнь. Шестнадцать лет. Это много для собаки. Очень много. Уже полуослепший, глухой на оба уха, он всё-равно оставался нашим любимцем. Конечно, мы уже не играли с ним в такие игры, как во времена его щенячьей молодости, когда он носился вокруг нас , как заведённый, по несколько часов кряду. Но все мы, приходя в гости к его хозяину, обязательно приносили что-нибудь вкусное для нашего ушастого.

Он прожил лёгкую жизнь. Совсем не «собачью». И ушёл легко: лёг у ног хозяина, положил голову ему на тапки и заснул навсегда. Видимо, за лёгкость и незлобливость характера был дарован ему такой тихий уход.