Зурбаган

Глава 1

Море, солнце, лето. Счастье - там, где ты

Цикады! Кто никогда не слышал как гудят цикады - никогда этого не поймёт. Это словно слепому рассказывать про закат, а глухому играть музыку Баха.

Цикады даже не стрекотали, они гудели в траве и на деревьях, так их было много вокруг.

Растущие вдоль дороги кипарисы, тянулись свечками в чистое безоблачное небо, такое синее, что оно могло соперничать с морем, уже совсем близким и таким ласковым, раскинувшимся от края до края, словно огромное покрывало, безудержное и безмолвное.

Южная природа прекрасна. Здесь запахи множества трав смешиваются с запахами шиповника, лавровых кустов, кипарисов, ливанских кедров и таёжных сосен. Буки, грабы, перекрученные дубки и опять сосны - немыслимое разнообразие форм, цветов и оттенков. А ведь это только середина лета, и до осени ещё очень и очень далеко.

Раскинувшийся старинный парк невероятен и поражает своими размерами. То там, то тут раздаются крики гуляющих павлиньих стай, в синеющей лазури хохочет пролетающая чайка, а в кронах деревьев играет пронырливый ветер, внося в гомон разнообразных птиц свои, только ему понятные, коррективы.

Мы идём по тропинке, держась за руки.

Её белое платье постоянно цепляется за ветви, отчего она то и дело останавливается чтобы его поправить. Глаза девушки сияют и лучатся теплотой и нескрываемой радостью.

Под солнцем уже жарко, хотя ещё только раннее утро, но под кронами разлапистых елей всегда прохладно и приятно пахнет хвоей. В небольших ставках, среди поднявшихся со дна раскрывшихся кувшинок, плавают золотые рыбки, то и дело притягивая к себе восхищенные взгляды.

Словно маленький бесёнок, девушка бегает вокруг прудика, разглядывая рыбок и любуясь распустившимися розовыми кувшинками, а я любуюсь ею, ведь ещё никогда не видел её настолько счастливой.

Белоснежные статуи, кажется, навечно застыли среди высоких лавровых кустов. Когда-то эти статуи венчали собой фонтаны, полные прозрачной и чистой родниковой воды, но сейчас они полностью засыпаны грунтом и хвоей, и только каменные фигуры смотрят своими белыми глазами вдаль, в бесконечность.

Жаркий летний бриз развевает мои волосы, а солнце слепит глаза, такое яркое, что не спасают даже очки. Я стою на пирсе, держа одной рукой шляпу, чтобы пронырливый ветер не сбросил её в море, а в другой руке зажата ладонь самой невероятной девушки на свете, самой милой, доброй и обаятельной.

Солнце гладит её кожу, ветер растрепал локоны, которые выбиваются из под соломенной шляпки, а её приоткрытые губы манят немедленно припасть к ним.

Пахнет морем, солью, продаваемой тут же с корабля сушёной рыбой и водорослями.

Я тут же покупаю несколько рыбёшек у рыжего капитана, с изборождённой морем кожей, и мы вгрызаемся в них, словно ничего вкуснее никогда не ели.

Сегодня море чистое и ровное, как стекло. Оно почти неподвижно, и кажется, что если спуститься к нему и наступить на водную гладь, то можно бежать по воде, далеко: сначала за пирсы, потом за буйки, а потом и дальше, туда, где огромный сторожевой корабль едва виднеется на горизонте.

С противоположной, от той стороны пирса, где пристал тральщик, медленно, разрезая невесомую водную гладь швартуется катер, идущий из Фороса. Неспешно выпрыгивает на волнорез матрос и буднично вяжет канаты.

Девушка задорно смётся, разглядывая слегка расторопного, но весёлого парня, продающего билеты.

Я тут же тяну её к нему и мы берём два билета до Ялты.

Она вся лучится счастьем и задорно смеётся, когда катер, точно так же медленно отходит от пирса. Море спокойно и качка на судне почти не ощущается.

Солёный ветер, брызги, этот мир, словно остановился и крутится вокруг нас двоих. По левому борту медленно проплывают лесистые берега. Горные кряжи то тут, то там, спускаются к самой воде, из которой вырастают макушки здоровенных скал. У берега плещутся утки, в небе кричат чайки, а где-то там, у самых гор, идущих ровной тёмной лентой вдоль берега, в прозрачной дали кружат орлы.

Восторг и невероятное сметение рвутся наружу. Я мягко прижимаю её к себе, держа за талию. Ветер бросает её волосы мне в лицо. Она успевает схватить соломенную шляпку рукой, а моя летняя шляпа летит над палубой и скрывается в солёных морских водах.

Мир прекрасен. Я целую её, ощущая на губах солёный привкус моря. Внезапно она резко отрывается от меня.

- Дельфины, - кричит она, - смотри - дельфины! Так близко!

Неспешно катер начинает торможение и швартуется к деревянному пирсу. Мы сходим на прогибающиеся доски и идём по пляжу, усеянному крупной, с кулак взрослого человека галькой. Скала отбрасывает тень, солнце ярко слепит и всё ещё сложно различить величественное сооружение над нашими головами.

Во всём мире его знают как Ласточкино гнездо.

Построенное на скале поместье, превращенное со временем в небольшой замок знают все. Образ запечатлён на множестве открыток, календарей, плакатов, он показан в кинематографе, описан в стихах и прозе. Кто же не помнит знаменитый фильм - Десять негритят?

Отсюда, сверху, с бетонной площадки, катера выглядят как игрушечные. Бухта залита ровным солнечным светом, отчего вода кажется зелёной и переливающейся под яркими лучами светила.

Мы гуляем до самого обеда, после чего идём на противопложную сторону бухты, густо поросшую реликтовыми кустарниками. Здесь совсем не чувствуется жары, а прохлада в тени деревьев дарит отдых от палящего зноя.

Здесь, под раскидистыми ветвями карликовых деревьев, слегка перекусив, оккупируем небольшую деревянную лавочку.

Забравшись на неё с ногами, усевшись по-турецки, я достаю книгу и читаю вслух.

Она ложится рядом, закрыв глаза и положив голову мне на колени, отчего её локоны рассыпались каскадом переливающихся на солнце волос.

Я медленно и выразительно читаю ей вслух Яна, первый том - Чингиз-Хан. Читаю про гордых туркменов и джигитов, про прекрасную Гюль-Джамал, про подлую и коварную Туркан-хатун, про восточные хитрости и про дервиша, у которого на одежде больше заплаток, чем ткани, из которой эта одежда когда-то состояла.

Над нашими головами заливаются своей неиссекаемой трелью птицы, где-то там, вдали остались вечно суетливые гомонливые люди, под жарким южным солнцем, а мы вдвоём, спрятавшись от зноя, отдыхаем от летней жары.