Золотые искорки памяти

Глава 1. Введение

Наш разум ограничен. И, как ни печально, видимо, все же конечен. Как бы не хотелось верить в неразрушимость души.

Разум ограничен, потому мы пользуемся шаблонами и штампами. Например, «вся жизнь пронеслась перед глазами». Всем же ясно, о чем это. Даже тем, кто не любит читать книжки. Фраза о состоянии крайней степени риска. Описывает ситуацию, когда человек на грани жизни и смерти, вспоминает в мгновение ока все значимые или просто яркие моменты прожитого.

Признаюсь честно, у меня такого не было. То ли ситуации, в которые я попадал не дотягивали до критической отметки. То ли у моего сознания подобный режим не предусмотрен.

Но, временами, золотые искорки воспоминаний вспыхивают в луче моего сознания.

Хаотичные, непредсказуемые, неожиданные мелочи. Для их появления не обязателен экстрим. Крохотные кусочки разноцветной мозаики, вся совокупность которых и составляют жизнь, исполняют танец маленьких лебедей, вспыхивая в воздухе пылинками на солнце. Они сияют, разгоняя туман, затягивающий пространство памяти. По отдельности эти блестки, вроде бы, не значат ничего. Они не те переломные точки, в которых меняется отношение у жизни, знаменуя начало очередного этапа. Нет. Явно не они. Но почему-то именно эти мгновения впаяны в восприятие навсегда, до последней минуты.

Глава 2. Мама. Детство

Детство.

Искорка 1.

На маме, стоящей перед зеркалом, только что пошитый комплект. Внизу юбка, вверху... я не знаю как называется правильно. Кофта на пуговицах, пиджак, блэйзер? Тогда часто шили. Одежда и в магазинах была. Но, преимущественно, однотонная. Безликая. И другой взять неоткуда. Только если пошить на заказ, приобретя понравившийся отрез ткани. Мама выбрала очень красивый материал. Ткань темно-синяя, фиолетовая даже, плотная и бархатистая на ощупь. Расцвеченная по всему полю крупными и сочными оранжевыми и желтыми лилиями. Ей очень идет. Вижу, как ей нравится то, что она видит в зеркале. И я под впечатлением. Привык видеть маму в ситцевых халатиках или в обычной, неброской повседневной одежде. А тут... взрыв и феерия!

Чуть позже мама запечатлеет красоту на фотопленке. Предварительно сделав макияж и химическую завивку у мастера. Роскошь, по тогдашним нашим семейным раскладам, немыслимая!

Пройдет еще много лет. И я выберу эту карточка для переноса на черный гранит памятника. Чтобы память оживала при взгляде на этот образ. И я вспоминал маму такой. Не беспомощной и изможденной. А красивой, молодой, уверенно смотрящей в будущее. Жаль только, что монохромный портрет не передает всей гаммы распускающихся на фиолетовом бархате янтарных лилий.

Глава 3. Папа. Судьба

Отца вспомнил. Совсем уж мимолётной вспышкой. Фразой о том, что судьба существует. Я тогда спорить не стал, да и не требовалось. Поскольку сопроводил он утверждение это совсем не серьезным примером. А теперь, чем дольше живу, тем больше мне кажется, что прав папа. Судьба есть. Пусть не в виде железнодорожного расписания, где каждому поезду отведено свое время и направление. "А как же тогда?" -- спросите вы. Не знаю точно. Возможно, хотя бы так: нет у бога (или вселенной) для тебя другой, улучшенной, альтернативной, облегченной, отполированной жизни. Не предусмотрен премиум-аккаунт. Ни за какие деньги, труды или услуги. Нет другой роли, кроме той, что досталась по сценарию. И других партнёров по сцене тоже нет. Других, поспокойнее, друзей, других, попокладистее, любимых, других, поуживчивее, соседей, других, поблагороднее, врагов. Просто нет. Нет и не будет. Уйдут одни, им на смену тут же придут похожие, чтобы продолжить сюжетную линию. Твое дело лишь достойно отыграть в постановке. Интерпретируя. Импровизируя. Удивляя зал по ходу пьесы. Или не делая ничего из этого. Вот и весь вопрос свободы воли.

Глава 4. Дружба. Лоск и щегольство

Ещё одна искорка памяти

Нынче одна девушка обронила на ходу фразу: «А вы, наверное, симпатичный в молодости были!» Ничего особенного в фразе нет. Но как-то… слегка от неё холодком потянуло — как из тоннеля метро, когда поезд уже скрылся из виду и, оставив тебя на перроне, напоследок взъерошил потоком воздуха седые уже волосы.

Девушка Юля хорошая. Ну, как девушка… Женщина, конечно. Ей тридцать с хвостиком. Она варит отличный кофе, иногда угощая и меня. И по возрасту вполне бы могла быть моей дочерью. Да… Вот так. Был когда-то кавалер, а теперь пенсионер. Хотя где там! До черты, когда государство милостиво позволяет начать получать накопленные тобой же за десятилетия средства, мне ещё ого-го сколько. Но… высшее руководство страны в наше поколение отчего-то очень верит — вопреки очевидным фактам.

А ведь были же когда-то и мы… Ну, если не красавцами-рысаками, то вполне себе приятными молодыми людьми — в той или иной мере подчёркивающими свои достоинства одеждой и аксессуарами.

Смотрю на коллективные фото тех лет. У девушек одни только начёсанные причёски чего стоят! Приём придания волосам объёма путём… А я даже не знаю точно, каким путём. Метод носил характер массового поветрия и распространялся в массах со скоростью и охватом моровой язвы. Но результат, в отличие от средневековой напасти, мне, кстати, очень нравился. В одежде у дам тогда выбор был более чем скромным. Но девушки както ухитрялись доставать или шить вещи, радуя мужской глаз.

Парни самовыражались сдержаннее. Я так вообще… практически никак. За что заслужил от одноклассницы, к которой питал тайные — и, о классика, конечно же, абсолютно безответные чувства — довольно обидное прозвище «фуфаечник». Ну что есть, то есть. Не модник я был совсем.

А вот друг мой, хотя и не являлся щеголем, но выбирать и носить одежду умел. И вообще — создавать имидж, как сказали бы позже. Или, если вернуться к привычному русскому слогу, умел произвести впечатление. Даже на меня, хотя я, в целом, к тряпичной теме был более чем равнодушен. Но всётаки два эмоциональных воспоминания остались.

Первое — когда мой приятель вернулся из поездки в социалистическую тогда ещё Чехословакию, тоже тогда ещё не разделённую страну. Поездка вообще для нас, 17–1819летних, была фантастическим приключением. Ездил он от учебного заведения — и не от института даже, а от ГПТУ! Кто не знает, аббревиатура означает государственное профтехучилище. В народе она расшифровывалась более саркастично: «Господи, помоги тупому учиться!». Шутки шутками, но кузница рабочих кадров предполагала наличие общежития для парней из района, ежедневное трёхразовое питание для всех, комплект форменной одежды от трусов до ботинок и осенних курток (насчёт пальто не помню) и небольшую стипендию. Вот так государство нехило заботилось о «тупых». Врать не буду, поездки за границу — это редчайшее исключение было. Но, как видим, случалось — в качестве премии отличникам и особенно общественным активистам из рядов ВЛКСМ.

Но я ж не об этом.

Вернулся друг в роскошном чешском спортивном костюме — сиреневом, с лёгким серебристым отливом. Ткань была плотной, но дышащей, с едва заметным матовым блеском. Покрой продуманный: манжеты на рукавах и внизу штанин снабжены эластичными резинками, которые плотно облегали запястья и щиколотки, не давая холоду пробраться внутрь. На плечах и локтях — усиленная строчка, придающая изделию долговечность и подчёркивающая спортивный силуэт. По бокам — два вместительных кармана на молниях, а на груди — небольшой вышитый логотип в виде стилизованного герба, который намекал на европейское происхождение вещи. Швы выполнены безупречно, без торчащих ниток, а подкладка приятно прилегает к телу. Даже в те годы, когда импортные вещи были редкостью, этот костюм выглядел не просто модно — он словно транслировал дух другой эпохи, другой эстетики.

Фасон комплекта, цветовая гамма ткани, культура пошива — всё выдавало в них сопричастность к другой, знакомой нам очень смутно, как через матовое стекло, западной цивилизации. Дополняли образ классные стильные солнечные очки с зеркальными линзами и чёрной оправой, слегка напоминающей форму «авиаторов». Вещи он приобрёл там, за бугром, несмотря на соблазн сказочных местных пивных погребков, о которых рассказывал так, что мы слушали, раскрыв рты.

В Чехии, по его словам, выбор напитков поражал воображение. Конечно, прежде всего — пиво. Сотня сортов, и каждый со своим характером: светлое — лёгкое, с тонкой горчинкой и пышной белой пеной; тёмное — плотное, с нотами карамели и поджаренного солода; карамельное — сладковатое, с глубоким медовым оттенком; фруктовое — например, вишнёвое или малиновое, с ярким ягодным ароматом; крепкое — обжигающее, оставляющее долгое послевкусие; светло-пенное — почти прозрачное, с лёгкой цитрусовой ноткой; копчёное — с дымным привкусом, будто сваренное на открытом огне; нефильтрованное — мутноватое, с дрожжевым душком и живой текстурой.

Помимо пива, в меню пивных погребков встречались и другие напитки: терпкий сливовый ликёр, освежающий квас местного приготовления, травяные настойки с пряными нотами, а к десертам подавали глинтвейн — горячий, с корицей и гвоздикой.

Второе воспоминание-вспышка, более позднее.

Минуло несколько лет. Друг отслужил в армии. Придя, устроился в милицию обычным сержантом ППС.

Стояло летнее утро, солнечное, прекрасное, обещавшее жаркий, но не запредельно знойный, день. Я сижу в кресле в его квартире. Мы уговорились зайти к кому-то из знакомых с утра. Моему приятелю сразу на пост заступать после, и он облачается в форму. Но облачается не наспех, а как в завязке к качественному голливудскому блокбастеру. Основательное неспешное бритьё, чистая майка. Дезодорант. Полный комплект служителя порядка, развешанный на поясе: фонарик, баллончик с перцовым газом, наручники, дубинка-демократизатор, она же «палка резиновая РП» — в народе «рычаг перестройки». Но дубинка так, на всякий случай. Ах да, в правый нагрудный кармашек падает пачка мятной жвачки, а в левый — парочка «капитошек», сиречь презервативов. Последние тоже так, по большому счёту, «на всякий случай».

На дежурствах случается всякое… Но в целом… В целом на районе, как и во всём городе, тишь да гладь. Те самые девяностые ещё не выплеснулись из мглы, затапливая улицы и переулки, погребая под собой проспекты и площади. Мы еще не оседлали обломки, оставшиеся от прежнего, сметенного разрушительным цунами, уклада. Не сколотили из них плоты, не вырезали каноэ, не приспособили паруса и моторы для путешествия по этим чернильным озерам и затокам. Путешествиям в поисках призрачных кладов, хранящих в окованных сундуках сто сортов пива, двести колбасы, коньяк «наполеон» и виски-бурбон, стильные спортивные костюмы с вложенными в карманы на молниях ваучерами,– билетами в безбедную жизнь для всех и каждого.

Мы их пока ещё даже не чувствуем. Тех перемен, о надежде на которые поет так и не увидевший то, во что они превратились, Виктор Цой.

Нас, опьяненных юностью, переполняет радость предвкушения. Мы просто радуемся жизни, наслаждаясь моментом — этим великолепием солнечного летнего дня, ароматным потоком вливающимся в квартиру вместе со щебетом птиц через приоткрытую балконную дверь.

Чёрт-те знает, почему мне именно эта минута запомнилась.

Глава 5. Чувственное

Чувственная искорка, долетевшая из молодости.

Я ухаживаю за девушкой. Знаю, что правильнее было бы написать «я встречаюсь с девушкой». Обычно, да, правильнее так. Но, пожалуй, не в этом случае. Она мне нравится сильно. Вот на грани того, что еще немного, – и я влюблен-влюблен.

А я ей, – не сильно.

Не то, чтобы отвратителен или раздражаю самим фактом своего существования. Нет. Просто не вызываю тех теплых чувств, на которые втайне любой из нас рассчитывает. Она, конечно, не говорит о том прямо. Но это заметно. Как говорит одна моя знакомая, цитируя..., я для нее «не то пальто».

Но сегодня прекрасный летний день. Точнее, уже ранний вечер. Мы приглашены к моим друзьям, которые скоро поженятся. А пока живут на съемной квартире в пятиэтажке, на окраине Торопятся жить. Окна и балкон в квартире смотрят на частный сектор. Мы с тобой, отдав должное угощениям, стоим на балконе. Вдвоем. Домики с разноцветными крышами внизу утопают в буйной зелени крон фруктовых деревьев. Между ними заборчики, дорожки, грядки. Дальше поля. Оттуда долетает приятный, травяной, чуть прохладный ветер. Он слегка развевает твои, пахнущие свежим шампунем, волосы.

Мы оба немного пьяны. Именно немного. Достаточно для того, чтобы закружилась голова. Но не более.

Ты стоишь, прижимаясь животом к перилам. А я сзади, прильнув к тебе.

Обнимая под грудью руками. Ощущая предплечьями приятную мягкую тяжесть.

Я изредка, почти невесомо касаюсь губами твоей шеи. Для этого нужно отодвинуть волосы. Что я и делаю неловко, не пользуясь руками. Не пользуясь потому, что мне не хочется размыкать рук. Так держал и держал бы тебя в объятиях.

Наконец, ты сама, с едва заметной полуулыбкой, заправляешь волосы за ухо. Открывая правую сторону шеи. Я почти счастлив, принимая грацию ничего не значащего жеста за победу. Задерживая губы на секунду дольше.

Время останавливается. И это маленькое, но настоящее, чудо. Как встряхнуть сувенирную полусферу с фальшивым снегом, и убедиться, что снежинки замерли внутри, образовав изящный, редкий, уникальный узор. Узор, которому больше никогда не суждено повториться.

Длится это состояние вряд ли больше двух, много трех минут. Но оставляет след в душе на всю жизнь.

Искусственный снег медленно оседает, кружась давно облетевшими лепестками майской вишни.