Золотая рыбка Лотты

Эмоции в цвете

Солнечный свет заливал улицу так, что все в его лучах приобрело оттенок морёного зноем песка, даже то, что в другое время имело вполне ясные яркие цвета. Возможно, из-за того, что приходилось щуриться, защищая своё зрение, было не определить оттенков, только их смазанную приглушённо палитру.

Лотте, выглядывающей из-под опущенных ресниц, казалось, что она видит окружающее из прорезей бронированного бидона, оставаясь сама внутри. Она представляла, что тенью заполняет этот воображаемый сосуд. Девочка не могла сказать чётко какого цвета тень. Ещё не уплотнившись, она казалась проницаемо-светлой. Скорее всего, в её представлении, это был серо-песочный оттенок, похожий на пробковый шлем, который привёз когда-то из путешествия по джунглям дед.

Мысли об этом странном головном уборе, вызвали бодрящую смену картинок в голове: яркие тропические цветы, бурная зелень разных оттенков, всполохи костров, звёзды в прорехах древесных крон. Лотте казалось, что вернувшись из воспоминаний, дед сидит в бронированном бидоне, как и она, глядя на то что происходит снаружи, лишь изредка прорываясь искрами рассказов.

Большую часть времени дед проводил с газетой на крыльце, зажимая в уголке губ трубку, присоединяясь к домашним хлопотам лишь тогда, когда требовалось вмешательство мужских рук. Свою часть работы он выполнял виртуозно — раз и всё: табуретка готова, шатающиеся перила на мостике подправлены, огород по весне идеально вспахан. Но, к печали Лотты, быстро справившись с обязанностями, дед погружался в созерцательную прострацию.

Лотта усмехнулась, представив себя и деда золотыми рыбками, плещущимися в бидонах. Рыбки медленно по спирали поднимались от темного дна, до которого не доставал свет. Наверху они открывали золотой окрас, щедро блистающий на солнце. Увиденное снаружи возмущало их, и, они делали «плюх» на границе воды и воздуха, вызывая мини-бурю на поверхности, затем стремительно опускались на спасительное тёмное дно.

Золотые рыбки жили в аквариуме скучной соседки, являясь заложниками выцветшего дома. Лота заносила этой даме молоко по поручению бабушки. Если бы пожилая дама время от времени не произносила бы вежливого набора слов, Лотта могла бы её принять за экспонат музея восковых фигур, приезжавшего в их маленький городок прошлым летом.

Девочка радовалась, что бидон, вмещающий спасительные воды в которых обитала ее золотая рыбка, так крепок, иначе бы она давно выплеснулась, тем более сейчас, когда она погружена в такой момент, когда сталь была явно нужнее красивого, но такого хрупкого стекла. Её золотая рыбка выплыла к прорезям глаз, и, скрываясь за завесой ресниц, внимательно смотрела, как бабушка беседует с товарками в послеобеденной очереди, собравшейся у крыльца администрации.

«Милым старушкам» словно было невдомёк, что она понимает о чём речь. Желая обсудить подробности её жизни, они принимали Лотту за домашнего питомца. Да и то, питомец, — она сама видела, — мог тяпнуть за руку, если ему не нравилось, как его почесали за ушком. Она же была вынуждена слушать всё, что говорят о её семье и о ней самой, скрываясь за прорезями брони, при этом замирая, чтобы не выдать чувств.

— Как там Агнесс? — поинтересовалась одна знакомая у бабушки, имея ввиду мать Лотты.

— Работает в столице, в магазине, — отвечала односложно бабушка. По тому как она напряглась, девочка поняла, что их ждёт очередная волна бестактности, — так это называла бабушка. Однако, она не давала Лотте пояснений насчёт этих разговоров, считая, что она ещё мала и ничего не смыслит.

— Лотта, как ты выросла, — соизволила обратить на девочку другая знакомая. Но тут же, погасив надежду на то что она ей действительно интересна, сообщила бабушке, — Агнессе конечно тяжело с ребёнком одной, мужчины ведь не хотят брать жён с лишними ртами.

Зрение Лотты заволоклось, но затем резко обрело остроту. В знойном мареве она различила нелепые пестрые цветы на синтетическом платье говорящей. Они словно растрёпанные куры вторили своей хозяйке: «Лишний рот!», заставляя золотую рыбку Лотты нырнуть во тьму. Внешне девочка выглядела так, словно не понимала о чём говорят взрослые. С мнением о том, что она лишний рот, девочка столкнулась три года назад, после смерти отца. Исходило оно от таких вот участливых соседок бабушки. Именно тогда и появился в её сознании стальной бидон.

— Да брось! — вырвал Лотту из взбесившегося цветника в голове голос бабушки, возразивший товарке. — Вот Кэрэн, у которой пятеро детей от разных здравствующих отцов, завтра снова замуж выходит, а моя дочь не собирается выходить за кого попало!

На эту отповедь, знакомые бабушки согласно закивали, только хозяйка пёстрого галдящего платья с сомнением покачала головой, и, не удержавшись, все же, добавила:

— И всё таки, Агнессе было бы легче одной устроится в жизни...

К горлу Лотты подступила тошнота. Она, отвела глаза от мерзкой пестрой куролесицы платья, и, наткнулась взглядом на скамейку стоящую возле крыльца. Сдержанный бордовый цвет досок, теперь горел ярким пожарным предупреждением. Сплетница очень рисковала, к примеру, тем, что пёс Рейдер мог облюбовать её поленницу [штабель нарубленных дров для печного отопления], расположенную очень удобно, вдоль забора за периметром огороженного дворика, для регулярного отправления собачьих нужд, и Лотта в этом ему поспособствовала бы.

— Вот поэтому-то ты и одна! — резко отрезала бабушка хамоватую собеседницу, потом крепко обняла внучку, прижимая к успокоительно-тёплому животу. Приятный синий цвет хлопкового трикотажного платья бабушки погасил красную вспышку в сознании Лотты, ту что активно взывала к мщению.

— А что я такого сказала? — услышала она от владелицы пёстрого платья запоздалое удивление, в котором, впрочем, её никто не поддержал.

Дальнейшие разговоры прервали открывшиеся после обеда двери администрации, в которые хлынули по своим делам сплетницы, окрашивая эмоциональный фон Лоты приглушёнными солнечными отблесками облегчения и надежды, на то, что на сегодня обвинения в том, что она мешает матери жить вроде бы закончились.