Знамя детской любви

Глава 1

Октябрь этого года удивлял всех жителей округи. Обычно деревья в двадцатых числах стояли почти голые, смущенные, а нагловатый ветер-бандит беззастенчиво срывал с них последние, насыщенно-жёлтые, как желтки в яйцах фермерских курочек, листья. Мокрые от постоянных дождей, эти листья не улетали с ветром далеко, а лепились к окнам домов и машин, а так же к блестящим коровьим бокам, от чего бурёнки казались разодетыми для карнавала. Нынешний же октябрь был тёплым, добрым, ярким. Все оттенки жёлтого и оранжевого щедро, через край, разливались по садам и склонам гор. Небо бесследно поглощало любое облачко, посягнувшее на безграничную густую синеву. От того, что дожди обходили эти места стороной, даже в середине осени воздух совершенно не пах привычной прелой листвой, и закрыв глаза, только на запах было бы просто невозможно определить какое сейчас время года.

Ханна очень радовалась такому ходу событий. Она целыми днями сидела на веранде то с книгой, то за мольбертом. Она наблюдала, как соседские мальчишки, одуревшие от того, что не нужно носить тяжелые резиновые сапоги, носятся по дорожкам и выпасам в своих примитивных, но веселых играх. Она улыбалась и делала наброски в блокноте. Ханна привыкла не хотеть пробежаться по траве с друзьями, в шутку помутузить друг дружку, покувыркаться в сухой опавшей листве. Она даже не знала, каково это. И представить не могла. Потому что чувствительности у ее ног не было никогда. Первые годы ее жизни родители неистово верили в чудеса и могущество медицины. Куда только ее не возили, что не делали. Родовая травма позвоночника, которую не мог никто объяснить, в итоге победила эту веру. А возможно, просто кончились все деньги. Из лечения Ханна помнила только дельфинотерапию – это было невероятно. Дельфины на ощупь были, как мокрые отборные сливы. Темные, упругие, блестящие. Они были неунывающие, хоть и жили в неволе. Дельфины смеялисьи Ханна смеялась вместе с ними. Она даже почти научилась плавать одними руками. Последний раз к дельфинам ее возили пять лет назад, но она до сих пор помнит их ладонями, щеками, спиной, всеми теми участками тела, которые могли чувствовать. Она часто их рисует. Чаще дельфинов на ее рисунках только морда Бонифация – огромного старого сенбернара. Бонифаций старше Ханны на три года, по собачьему летоисчислению тринадцать – это глубокая старость. Ноги у него, в отличии от нее, прекрасно ходят, но он сам никуда не хочет двигаться. Он может лежать около ее кресла хоть весь день и даже не пошевелиться. Разве только его не пригласят поесть.

Ханна с Бонифацием как раз подкреплялись печеньем с молоком, как на веранду забежал Эмиль, соседский парнишка. В свои семь лет он был слишком серьезным и гиперответственным. Возможно, потому, что его отец два года назад разбился на самолётике, удобрявшем деревенские поля. Эмиль был старшим, кроме него в семье было две девочки, три коровы, свинья с поросятами, гуси, куры, три собаки и не поддающееся исчислению количество кошек. Мать Эмиля после авиакатастрофы навсегда исключила из своей жизни улыбку и смех. Она любила мужа без памяти и только дети ее удержали от самоубийства. Она продолжала исправно вести хозяйство одна, с благодарностью принимая помощь соседей. Но и в свою очередь старалась помочь, чем могла. Например, она считала своей обязанностью отправлять Эмиля или кого-то из его сестричек каждое утро в дом Ханны со свежим молоком и десятком яиц, разумеется, бесплатно.

Молоко с утра уже было доставлено, поэтому внезапное появление Эмиля удивило даже Бонифация. Пёс, разложивший бело-рыжие брыли на дощатом полу, шевельнул ухом, приоткрыл тёмно-коричневый глаз и сосредоточенно вслушался, будто дословно понимал радостные вопли мальчика.

- Ханна, Ханна, мы будем змея запускать! Того, которого ты раскрасила! Прямо сейчас! Никуда не уходи! Ой…-он смутился, - не уезжай, то есть!

- Где? – Ханна даже не заметила его оплошности.

- Да вон там, на холме, где твой клён. Ты всё увидишь отсюда.

Ханна захлопнула блокнот и собралась было расспросить в подробностях, но Эмиль уже бежал прочь, опасаясь, что без него начнут. Ханна только успела крикнуть ему в спину:

- Но ведь ветра нет!

- Буууудет! – донеслось до нее уже с улицы.

Девочка осмотрела высокое небо. Действительно, стадо облачных овец ускорило свой бег. Она поёжилась, ветер и правда начался внезапно, причём холодный.

Ватага ребят тем временем брала штурмом небольшой холм, где ярким знаменем алел канадский клён, который посадил отец Ханны, когда она родилась. Единственное красное дерево в округе любили все, особенно художники и фотографы. Ханна каждый год рисовала свой клён, и с каждым годом всё лучше. Она сделала уже первый набросок и собиралась в ближайшее время дописать картину, пока держится погода. Но сейчас было не до живописи.

Огромный змей, решивший, что он свободнее ветра, взмыл над холмом, досадливо подергивая хвостом, за который его крепко держала длинная бечевка. Ханна три дня раскрашивала змея. Нужно было угодить всем. И Эмилю, который хотел непременного орла, и двум его сестричка, обожавшим мультяшных пони, и Герберту, и Марку, и Микаэлю, который очень плохо видит. Змей получился великолепный и Ханна даже с веранды видела яркие детали своей работы. Она смотрела на полёт змея, на толпу подпрыгивающих возбужденных ребятишек, на трепещущий под налетевшим ветром клён и тихо радовалась их радости, не замечая стремительного похолодания.

Когда мама Ханны вышла на веранду, девочка мелко дрожала, но не отрывала глаз от змея. Она категорически отказалась зайти в дом, согласившись только на большой рыжий плед, укутавший ее с головы до ног.

На следующий день Ханна не встала с кровати. Слабый организм легко сдавался первой встречной простуде, и девочка проводила в постели минимум неделю.

Когда Эмиль принес утром молоко и узнал, что Ханна заболела, он горестно вздохнул:

- Очень жаль. Клён вот-вот облетит, а Ханна его еще не нарисовала.

- Я сфотографирую его для неё, - улыбнулась мама Ханны.

- Нет, фрау Грубер, вы не понимаете, она очень любит его живьем рисовать!

- Я понимаю, но с постели она не встанет. Спасибо за молоко, Эмиль.

- На здоровье. Вы ей не говорите тогда, что клён облетает, а то она расстроится сильно и будет долго болеть.

Фрау Грубер прошла на кухню и села за неубранный стол, подперев голову рукой. Ханна уже спрашивала, целы ли листья на клёне, и мама пообещала ей, что клён обязательно дождется выздоровления художницы.

Высокая температура не спадала три дня, Ханна металась по кровати, а в редкие минуты, когда работало жаропонижающее, спрашивала, не облетел ли клён, просила поднести ее к окну на веранду. Фрау Грубер под разными предлогами отказывала дочери. Потому что листьев на клёне почти не осталось.

Эмиль с каждым утром приносил молоко всё с более печальным лицом. Он считал своим долго сообщать фрау Грубер, сколько листьев осталось на клёне. И когда мальчик принес весть, что листьев не больше десятка, она чуть не расплакалась:

- Вот же невезение какое! Хоть приклеивай эти дурацкие листья!

Эмиль хотел было что-то сказать, да так и замер с открытым ртом. Потом просветлел и сорвался с места. На недоуменный оклик фрау Грубер он только бросил через плечо:

- Я придууууумал!

Через час фрау Грубер пошла убираться на веранду и застыла. На клёне сидели Эмиль и Марк, а остальные дети бродили вокруг, что-то поднимали в буро-зеленой траве и подавали древолазам. Фрау Грубер пригляделась и ахнула, прикрыв ладонью рот. Дети собирали опавшие красные листья.

Когда через три дня кресло с побледневшей и осунувшейся Ханной выкатили на веранду, клён остался единственным в округе деревом с листьями. Алое знамя детской любви полыхало под лучами бодрого утреннего солнца. Ханна не могла видеть тонких ниточек, которыми красные черенки были надёжно привязаны к веткам. Она счастливо засмеялась и протянула руку к мольберту.