Знамения

Глава 1

СЕМЕН

Он умер и очутился в месте, которое напоминает вокзал. Здесь просторно, здесь много света, здесь есть очереди в маленькие окошки и одна большая очередь - к Дверям, которые неизвестно куда ведут. Наверное, в вечность. И еще здесь очень скучно. Почему Семен не уходит через большие Двери? Потому что он не сдал свои Знамения.

Знамения - маленькие синие шарики. Твоя жизнь, если представить ее в виде охотничьей колбасы, напичкана Знамениями, как круглыми перчинками. Перед тем, как окончательно раствориться в вечности, эти шарики нужно извлечь и сдать: ссыпать в большую синюю миску возле Дверей. Тогда Двери откроются и выпустят тебя. Семен не сдал все Знамения, не извлек последнего шарика, не расплатился по долгам, вот его и не пускают. А как извлечь Знамения? Нужно просто еще раз прожить свою жизнь.

В одном из окошек тебе выдают прожитое. Нарезанное ломтями размером в один день, его ссыпают в пакет и говорят: “следующий!” Ты отходишь, шаря в мешке, и подцепляешь первый день. День - тонкий и легкий ломтик. Его можно посмотреть на свет. Там внутри, как в янтарном пузыре, плавают силуэты, копошатся события. Выбрал день - вставляй его в выемку на груди и смотри. Первым днем Семена был летний день на даче, когда ему, Семену, было десять лет. Хороший день. Как это - смотреть? Почти как в кино.

Ты просыпаешься вместе с собой в этот день и живешь его точно так, как он был прожит. Ты чувствуешь все, что чувствовал, видишь все, что видел, вкус у твоей еды тот же, ощущения тела те же, боль и наслаждения остаются болью и наслаждением. Да, и важный момент: изменить ничего нельзя, день прожит так, а никак иначе. Семена это вполне устраивало, пока он смотрел дни своего детства и юности. Это было прекрасно - быть маленьким, быстрым, веселым, дышать еще не прокуренной грудью, глядеть еще не заплывшими глазами, спать без храпа и кошмаров, просыпаться без чувства вины и похмелья. Дело в том, что Семен в последние годы перед смертью прилично выпивал. В эти годы ему было не до сна, не до бега, не до Знамений. Что там, кстати, со Знамениями? Все очень с ними просто.

Знамения появляются ни с того ни с сего и висят себе над каким-то предметом, человеком или просто так в воздухе. Синий шарик парит над лужей, где притаился острый гвоздь в доске или танцует на выигрышном лотерейном билетике… Да мало ли что! При жизни Знамения разглядеть никто не может, потому что они невидимы живому человеку, а соответственно - бесполезны, но раз они выданы, нужно их вернуть. И поэтому после смерти мы живем свои дни по второму разу и ищем, ищем.... У кого-то на сто дней жизни - двести штук Знамений, а у кого-то - на сто лет и дюжины не наберется. У Семена на его тридцать пять прожитых лет насчитывалось 374 Знамения. Ну а кто посылает нам эти самые Знамения? Кажется, никто. Сами появляются.

Семен сначала смотрел радостные дни: почти все свое детство, день рождения дочки Ксюши, день, когда напечатали его рассказик в журнале “Надежды”. Да, мы забыли сказать: Семен мечтал стать писателем, и даже после смерти, когда стало окончательно понятно, что ни писателя, ни даже хорошего журналиста газеты “Березняковский рабочий” из него не вышло, ему все равно было приятно вспоминать тот день. Когда хорошие воспоминания закончились, когда все перчинки-Знамения Семен из них повыковыривал, пришла пора дней похуже. Но делать было нечего, пришлось пережить и их. Драки в бирюлевском парке, приступ аппендицита, стыдные, провальные свидания, первые пьянки и ссоры с женой, первый Ксюшин подзатыльник, отвешенный горячей похмельной рукой… И что, он всю жизнь так вот просмотрел? Почти всю. Осталось у него одно воспоминание, один день, но вернуться в него он не мог. И не возвращается. Ждет чего-то.

Вообще, конечно, в этом месте есть те, кто ждет, Семен не один такой. Старики ждут старух, вдовцы - вдов и наоборот. Дети ждут своих попугайчиков-долгожителей и маму, а сироты - любимых актеров или футболистов. Но эти все ждут КОГО-ТО, толпятся у огромной воронки, откуда непрерывном потоком выходят мертвецы, ошарашенно мотая головами, а Семен просто ждет, как ждут на вокзалах чего-то безбилетные бродяги, которым некуда и незачем ехать. И так бы он еще лет триста ходил по этому вокзалу с кульком Знамений в одной руке и последним воспоминанием в другой, если бы не другой такой же чудак. Как они встретились? А случайно. Столкнулись в толпе. Их воспоминания упали на белый чистенький пол. “Как бы нам их не перепутать”, - сказал со смехом этот чудак. Его, кстати, зовут…

ВАДИМ

И он тоже умер. Язва. Хотели резать и лечить, но он отказался. Лежал суровый, сложив огромные красные руки под войлочной бородой, смотрел в потолок и думал, что, наверное, так же лежал, умирая, Лев Толстой на той станции, как она там называлась? Так и не вспомнил, умер, а умерев долго смеялся, представляя, как негодовал Толстой, оказавшись на этом вокзале, в этой очереди, с этим ведром синих шариков на пути к Двери… Впрочем, Вадиму сказала одна ждущая второго пришествия старушка, что у Толстого было всего одно знамение, и то какое-то пустяшное, детское, будто он только его и посмотрел, а остальную свою жизнь бросил… Какое было Вадиму дело до Толстого? А он просто тоже мечтал стать писателем, но в отличие от Семена им стал. Он даже написал роман, который получил три большие премии и одну поменьше, но потом писательство забросил и стал санитаром в психбольнице имени Гиляровского и проработал в ней тридцать девять лет и три месяца, пока не умер от приступа язвы, как раз под Новый год.

Вадим просматривал свою прожитую жизнь с конца. Ему нужно было сдать 176 знамений, чтобы выйти за Дверь и 175 их он собрал в последний живой год. Каждый день над шкафчиком с едой в его комнате появлялся синий шарик и предупреждал: хватит, хватит поститься, поешь чего-нибудь нормального, но прожитый Вадим упрямо жевал каждый день один и тот же черный хлеб с луком, пил воду из-под крана и голодал по любому удобному случаю. Жалеет ли Вадим о том, что упустил эти Знамения? Нет, совсем не жалеет. Но жалеет, пожалуй, о том, что Знамения не рассказали ему ни о чем, кроме язвы, черного хлеба и диеты.

Жизнь Вадима делится на две части: все, что было до больницы Гиляровского, бороды и хлеба с луком, и все, что было уже в ней. Делится одним днем. И так получилось, что последнее Знамение, последний синий шарик, закатился именно в этот несчастный поворотный день. Досадно это было именно потому, что поворотные дни тяжело вспоминать, а уж такой поворотный день, какой выпал Вадиму и подавно. Как он понял, что последнее Знамение именно там, в этом поворотном дне? А потому что все остальные он просмотрел.

До больницы он прожил 33 славных года и каждый день этих 33 лет были для Вадима лакомством. Стыдным, пожалуй, но лакомством. И ожидая сам не зная чего вдали от Дверей, в этом зале ожидания, Вадим редко, по особым случаям смаковал эти дни, в глубине души зная, что Знамений в них нет. Зато были там добрая семья, хорошая школа, приятные путешествия по всему Союзу, веселая студенческая кутерьма, друзья и в особенности подруги, деньги, надежды и, наконец, книги-книги-книги, которых Вадим прочел целое море и еще две - одну написаную и одну задуманную, но заброшенную. Забросил, потому что что-то стал больничным санитаром? Да, в некотором роде. Впрочем, не будем об этом. Не хотите - не рассказывайте, сказал…

СЕМЕН

И Вадим не рассказывает. Хотя они с Семеном и говорят обо всем на свете, прогуливаясь по вокзалу, об этих двух днях, спрятанных в прозрачные карманы, речи у них не заходит, а если заходит - быстро уходит прочь. Почему? Так уж договорились.

Зато говорят они о смысле жизни, какой он может быть после того, как узнаешь про все эти Знамения, гадют, отчего кругляши воспоминаний растворяются сразу после просмотра и можно ли эти прожитые и просмотренные дни еще раз где-то увидеть, переступают через деловито ползущих к Дверям младенцев, и спорят, нужно ли таким маленьким искать Знамения… Говорят иногда и о своем путешествии к Дверям. Вадим говорит, что не набрался еще душевной стойкости, а Семен - что слишком трезв для этого дерьма. Надо решиться, соглашаются они друг с другом. И не решаются. Так-таки и не решаются? Ну ладно-ладно, если б они не решались, у нас и истории бы не было. Решились.

Как-то раз увидев кругляши двух этих запретных своих воспоминаний лежащими на вокзальной лавке, они замечают, что они совершенно одинаковы. И решают поменяться ими. Прожить их друг за друга и принести друг другу по недостающему Знамению. Гениально, да? Первым янтарный диск с прожитым днем своего посмертного товарища берет…

ВАДИМ

Он погружает воспоминание в грудную выемку и готовится смотреть его, как смотрел все свои прожитые дни. Он уже видит утреннюю темноту опущенных век Семена, слышит прерывистое дыхание, но что-то идет не так. Это не просто темнота Семена, это его, Вадимова темнота. И дыхание Семена, которое вдруг прервалось как-то чересчур надолго, оказывается дыханием Вадима. От странного этого ощущения Вадим вздрагивает, втягивает воздух ноздрями, открывает глаза и понимает, что случилось нечто невообразимое. Что же случилось-то такое? Он не просто вспоминает прожитый ломоть жизни вместе с Семеном, он ЖИВЕТ его.

Вадим оглядывается. Он в маленькой однокомнатной квартире. Здесь пахнет нестиранной постелью, сигаретами и пивом. Это очень неприглядная квартира, в которой давно никто не убирался и из которой давно никто не выходил. Пакеты с мусором громоздятся в коридорчике, подпирая дверь в ванную. На окнах нет занавесок, зато сереют, едва пропуская солнечный свет, пыльные, давно опущенные жалюзи. Вадим ходит по этой жутковатой квартирке, которая, если честно, не производит на него большого впечатления. Палаты в психбольнице выглядят пострашнее. Он не смотрит на мусор, а осторожно ищет то самое страшное Семеново воспоминание, а заодно и Знамение. А что, Семен не рассказал, к чему нужно быть готовым? Так и не сказал. Они ведь думали, что каждый проживет чужой день по давным-давно уложенным рельсам и сам все увидит.

Вадиму неловко в новом теле. Обычно, проживая воспоминание, ты чувствуешь его тело как бы подвешенным в невесомости, будто у него твоего нет никакого веса. Сейчас же все иначе. Новое тело совсем не такое легкое и сильное, как тело того старика, каким Вадим когда-то владел. Тело Семена толстое и большое. Жир неприятно холодит бока и спину, колени болят, стоит лишь слегка ускорить шаг… Впрочем, ускорять его в этой маленькой квартире опасно: можно опрокинуть или разбить что-нибудь. А что насчет Знамений? Нет, пока ни следочка.

Вадим бродит по квартире уже часа два. Ждет с минуты на минуту чего-то страшного. Но ничего не происходит. Тогда он думает, что если воспоминание дало сбой, то, может, ничего страшного с Семеном сегодня и не произойдет. Если просто тихо пересидеть этот день, никому не открывать, не говорить ни с кем и не трогать никого… День идет себе и идет, и Вадим потихоньку расслабляется. Он даже обедает черствой горбушкой с остатками масла из Семеновой масленки. Потом он решает прибраться. Привычное дело радует его, он даже насвистывает песенку. Какую? Кажется, “Подмосковные вечера”.

Вадим убирается и представляет себе Семена, который тут жил. Вот вырезки с его статьями на пробковой доске. "Полосатое пополнение" - о тигренке, который родился в зоопарке. "Память со слезами" - о каком-то ветеране, которому сделали операцию на глазах... Все в таком духе. Вот старенький ноутбук, обклеенный картинками. Вот фотографии на стене. На них в почти везде маленькая девочка в очках. Вот пыльная книжная полка с Максом Фраем, Улицкой и Веллером. И повсюду пустые пачки от сигарет, мятые пивные банки, пепел, окурки, грязная посуда. И что, Вадим все-все это убрал? Убрал, точно так.

Домыв полы, Вадим наконец решается поднять жалюзи и видит, что за окном - ранняя весна, солнечный и теплый день примерно в конце марта. Ручьи, грязные сугробы, шорох покрышек по мокрому асфальту, чириканье воробьев, белые костяшки окурков на лысых газонах… Ну, вы знаете, что такое погожий весенний день в Москве. Вадим открывает окно и нюхает воздух. Приятно. Похмелье, которое блуждало в толстом Семеновом теле, быстро выветривается. Настроение все лучше и лучше. Вадим решает вымыть окна. Он оглядывает комнату в поисках подходящего табурета, и тут видит Знамение. Синий шарик прыгает и кружится над телефоном. Тот висит на стене, старый, кнопочный, с длинным проводом для прогулок во время разговоров. Вадим медленно приближается к нему и осторожно берет шарик в ладонь. Тот не сопротивляется. Холодный и тяжелый, он сразу как-то тускнеет и успокаивается. А телефон? А телефон в ту же минуту начинает звонить. Он звонит долго-долго, пока Вадим, наконец, не решается снять трубку. Какая-то женщина говорит, что его дочь только что сбил автобус и чтобы он немедленно бежал к школе. Ну, конечно, не он, а…

СЕМЕН

Он просыпается в светлой и чистой комнате. За окном растут тоненькие сосны и приветливо светлеет свежий кирпич балконной стенки. По этому балкону Семен сразу понимает, что проснулся дома у Вадима, а в каком-то то ли отеле, то ли... ну да, санатории. Еще он видит, что дело происходит давным-давно, чуть ли не до рождения самого Семена. Старомодная мебель, старинный телевизор, простенькие бумажные обои... Но первым делом он, конечно, понимает другое: то, что никакого просмотра не будет, а будет чужая жизнь с самым что ни на есть прямым управлением. Где это он оказался? В санатории Верхневолжский, куда, судя по всему, Вадим попал либо по блату, либо по писательской путевке. Впрочем, Семен этого всего не знает, да и ему не надо было этого знать.

На стене он видит радиоточку, которая тихонечко что-то бубнит, и делает погромче. Радиоточка подтверждает: сегодня 1989-й год, сентябрь, год богатого урожая и бодрых осенних рапортов, годовщин и других хороших новостей. Прослушав до конца новость о родившемся в зоопарке тигренке, Семен выключает новости и ходит по комнате, оглядывая не столько казенную обстановку, сколько следы, оставленные тем, чье тело он нынче населял. Тело, кстати сказать, было славным, ладным и легким, какого у Семена отродясь не было. Ходить в нем было приятно, а смотреться в мутное санаторное зеркало - еще приятнее. И вот он ходит, ходит по этому чистенькому номеру и все ищет и гадает, что же это за воспоминание не пускает Вадима в Двери. И что же он видит? А самое разное.

Видит Семен красивый (и, конечно, старомодный) пиджак, наброшенный на спинку стула с зеленой обивкой. Видит он пепельницу с горсткой пепла в ней и прямую блестящую трубку там же. Видит он зеленую печатную машинку “Олимпия”, накрытую стопкой чистой бумаги. Видит и бумагу уже испечатанную, сложенную в продолговатый ящичек, придавленную красной черепицей. Видит он две винные бутылки с огрызками пластмассовых пробочек на горлышках. Видит стопку книг в глухих и твердых переплетах. Семен берет верхнюю книгу из стопки, открывает ее и читает имя автора: "Вадим Соколов" и название "Честные годы". Это что, тот самый Вадимов роман? Ну да, а чей же еще? Ведь мы говорили уже, что Вадим-то был самым настоящим писателем в отличие от Семена.

Семен берет книжку и садится на кровать. Он чувствует себя, наверное, очень странно. Столько лет он сам мечтал стать писателем и тут внезапно стал, безо всяких усилий, безо всякой подготовки, без тех страданий, которые он сам для себя ожидал, вопреки тем гадостям, что ему довелось сделать и пережить в Семеновой шкуре. В романе Вадим рассказывал о маленьком городке в Подмосковье, о гудках тепловоза в электрических сумерках, о молодом инженере, который… Ерунда? Да. Семену сюжет не понравился, но понравилось то, как легко и просто роман был написан. Хорош он был на самом деле или нет - чего не знаем, того не знаем.

Зато знаем, что в тот момент, как Семен перелистывает восьмую страницу, в комнате появляется Знамение. И повисает - да, да, именно так - над телефоном. Телефон - бежевый бакелитовый монстр с мутным диском - стоит на прикроватной тумбочке. Знамение пляшет над ним, пока спаренный звонок не начинает звонить. Семен подскакивает на кровати, (мы забыли сказать, что он сидит на ней, все еще в одних трусах, нисколько не стесняясь своего молодого и красивого тела) и видит Знамение. Трубку брать ему не страшно, и он сидит неподвижно, но взванивания после пятого не выдерживает и подходит к тумбочке. Он забирает Знамение и только потом, ощущая холодную его тяжесть, отвечает. В трубке его ждет голос молодой женщины. "Вадим", - говорит она. - "Это я. Я была у врача. Я беременна. Вадим! Ты слышишь? Это ты, ..."

ВАДИМ

О, как он бежит! Вы бы видели его, толстого и большого, в наспех накинутой курточке явно не по размеру, в тапочках на босу ногу. Школу он ищет долго и находит не сразу, только с третьей попытки - он ведь не спросил адреса, а директриса его и не называла, так как была уверена, что Семен (точнее, Вадим) дорогу знает. Один двор, другой, третий... Лужи, горы снега, блестящие корпуса автомобилей, крики и гомон детей, в этот час выбегающих к родителям и просто так, навстречу весеннему солнцу... Все это сбивает, путает Вадима и он чуть не плачет, оглядываясь в очередном школьном дворе в поисках автобуса, который сбил девочку, дочку Семена. Вадим винит себя? Еще как!

Наконец какая-то женщина видит его и криччит: "Вадим Петрович, господи, ну наконец-то!" И тащит его дворами, дворами, вдоль каких-то гаражей, вдоль заборов и черных прогалин над невидимыми, но наверное страшно горячими трубами, и наконец вытаскивает его бледного, рыхлого, запыхавшегося к перекрестку неожиданно широкого бульвара в четыре полосы. И правда, там школа, а возле школы стоит "скорая помощь" и врачи поднимают маленькое и цветное что-то, кладут на жесткую лежанку, задвигают эту лежанку в машину... Это что, она? Ага.

Вадим перебегает дорогу. Какие-то люди, стоящие у скорой помощи - родители или учителя - узнают его и что-то говорят врачам. Те пропускают Вадима к цветному пятну внутри машины и он замирает, не зная, что делать, как вести себя с этим чужим ребенком, которому он не смог помочь, о котором он даже не знал ничего кроме того, что это была девочка в очках и на фотографиях у нее в руках постоянно было мороженое... И тут его отталкивают. Кто это его отталкивает? Ну как кто! Вы и так поняли. Семен его оттолкнул. В теле Вадима. Только Вадим его сначала не узнает. Себя, то есть.

А не узнает, потому что Семен превратил тело Вадима черт знает во что. Возле скорой помощи стоит страшный старик. Борода у него клокастая и какая-то вся серая, голова облысела и покрылась толстой коркой, какая бывает не то что от болезни, а просто от грязи, а из глаз течет гной вперемешку со слезами. Семен-старик дергается, кричит, лопочет, протягивает к дочке грязные стариковские руки, трясет полами неимоверно засаленного пальто, от которого пахнет так, как не пахло даже в "строгих" палатах больницы имени Гиляровского. Он Вадима-то приметил? Себя, то есть? Не перебивайте, все в свое время!

Подходят врачи, подходят полицейские. Оттесняют обоих, Вадима и Семена, что-то говорят и уезжают. Тогда-то оба и разглядывают друг друга как следует. И тогда-то, на лавочке возле школы, на которую оба опустились без сил, между ними происходит такой вот разговор.

Семен (в теле Вадима): Не спасли…

Вадим (в теле Семена): Не спасли.

Семен: А ты Знамение-то видел?

Вадим: Видел. Вот оно, твое Знамение. Держи. Только ты ж мне ничего не сказал. Ни про дочку, ни про школу. Я ее знаешь сколько искал?

Семен: Да... Все как тогда. Я, понимаешь, тогда бухал. И забыл, что моя очередь Ксюху забирать. А она не дождалась и сама пошла. И ты, значит, опоздал? А я ведь тридцать лет ждал этого автобуса, ты представляешь? И вот сегодня проспал. Первый раз за тридцать лет, ты представляешь?

Вадим: Тридцать лет ждал автобуса... Ну, оно и видно. А что ж ты еще делал?

Семен: Ничего...

Вадим: А как же Настя? Ребенок? Книги?

Семен: А-а, это... Тут, извини, и я тебе ничем не помог. Ты, видать, тогда ее аборт сделать заставил, правильно?

Вадим: Правильно.

Семен: И она умерла, правильно?

Вадим: Правильно.

Семен: Вишь, все понимаю. Только я вот ее аборт делать не заставлял. Сказал, да как хочешь - рожай, женимся, все дела. А она все равно умерла. От родов.

Вадим: А ребенок?

Семен: Ребенок жив...

Вадим: Ясно… Адрес-то дай тогда.

Дальше-то что было? Мы не знаем, не знаем. Проехал трактор марки "Белорус" и его бестолковый рев заслонил Вадима и Семена от нас. А когда проехал, на лавочке остался только один человек. Куда Вадим пошел, кстати? К своей дочке? Или к маме Ксюши? Увы, не знаем. Знаем только, что перед уходом он спросил адрес и этот адрес от Семена получил. И знаем, что той же ночью старый Семен умер на той же лавке.

СЕМЕН

Он снова на том свете, возле Дверей. Его жизнь, выданная ему заново с извинениями, просмотрена целиком и все до единого Знамения собраны в мешочек. Семен может в любой момент ссыпать синие шарики в чашу возле Дверей и выйти. Но он ждет. И на этот раз он знает, чего ждет. Он ждет Вадима. Ему хочется послушать о том, как он дожил жизнь в теле Семена. "Похудел он, интересно? Уж очень я жирный тогда был...", - думает Семен и рассеяно бренчит шариками в мешочке.