Знак из гроба

Глава 1

Из аэропорта Виталий ринулся к стоянке такси. Только бы не опоздать… Душу снова сдавили боль и горе. Если учитель послал такое сообщение – дело совсем плохо. Так плохо, что хуже некуда.

До того Михаил Андреевич ничего не писал, при неизменных звонках раз в неделю тон его был бодрым и твёрдым. Первую слабину голос дал три недели назад, но тогда Гарницкий сказал, что просто простудился. Однако прошла ещё неделя – и Виталий не мог не различить в голосе профессора нотки всё той же болезненной надтреснутой слабости. А вчера пришла смс – в той же нагловато-ироничной профессорской манере: «Приезжай поминки, кажется, умираю»

Через полчаса Виталий подъехал к дому Гарницкого. Оглядел прилегающий парк. Сердце сжалось. Невольно вспомнил, сколько раз они бродили здесь с Гарницким, как часто разговаривали, особенно в марте. Теперь Виталий понял, что профессор в те дни уже знал, что смертельно болен. Об этом он и говорил, просто Виталий не понял тогда подоплёки этих разговоров.

–…Компьютер, Виталий, перестанет функционировать, когда комплектующие прекратят работать, но программа с накопленными данными вполне может быть запущена на другом компьютере. Древнегреческие тени Аида… Помнишь? Что это, как ни отработанные программы, сданные в какой-нибудь фонд алгоритмов? Они не уничтожаются, но и почти никогда не запускаются. Разве что какой-нибудь Орфей попытается вывести оттуда Эвридику... Индуистское переселение душ - это когда наиболее удачная часть программы берётся как основа для разработки новой, а перенос осуществляется в те системы, для которых программа наиболее подходит.

– Понимаю, - кивнул Решетов, - «если туп, как дерево, родишься баобабом…»

– Верно. А загробный мир христианских душ соответствует программе, отлаженной на стенде и перенесённой на реальное изделие. В целом, можно нарисовать картину, объединяющую все перечисленное в единый технологический цикл с целью получения достаточно совершенных программ путём их самосовершенствования.

– Но тогда надо признать, что есть и Программист, который этим занимается, Михаил Андреевич.

Гарницкий тогда ничего не ответил.

…Войдя в квартиру учителя, Виталий сразу ощутил тяжёлый дух смерти. Она была везде: в горьких лекарственных запахах, в мерно отбивающих последние минуты часах, в мутных тенях и светлых пятнах за портьерами. Она покрывала пылью и лежащую в углу скрипку: Гарницкий, сын скрипачки, прекрасно играл сам. Впрочем, давно уже не играл, ибо руки безжизненными плетями покоились вдоль тела, но жизнь, точнее, последние её проблески, ещё тлели в глазах лежащего на постели полумертвеца.

Гарницкий узнал ученика и улыбнулся. И заговорил очень отчётливо, невольно поразив Виталия тем, насколько ясен остаётся мозг учёного.

– Хокинг говорил, что для сломанных компьютеров не существует ни рая, ни жизни после смерти. «Это сказка для людей, которые боятся темноты». Неужели он не боялся? А я вот, оказывается, боюсь, - отстранённо, точно подлинно уже из другого мира, пожаловался Гарницкий.

Виталий сел у кровати. Он не стал спрашивать о самочувствии, не произнёс дежурных слов про здоровье. Профессор всегда ненавидел слова, не соотносимые с мыслями. Не терпел и лжи. Всё было понятно без слов, а значит, их и не требовалось.

Профессор же снова заговорил.

– Я всегда думал, что наши радости и скорби, воспоминания и устремления - не более чем набор нейронов. Но как набор нейронов может чего-то бояться? Набор нейронов - инструмент, через который проявляется душа, однако он не является её источником. Но я не готов к встрече с вселенским Программистом.

– Михаил Андреевич, – поднял глаза на учителя Виталий, – а можно… попросить вас?

Гарницкий с трудом повернул к нему голову.

– Обычно с последними просьбами обращаются умирающие. Чего тебе, Решетов?

– Я хочу попросить вас. Если там – он поднял глаза в потолок, – что-то есть, и если есть хоть малейшая возможность – хоть призраком, хоть сном, хоть видением – послать сюда сообщение о том, что там, - сделайте это.

С кровати донеслось странное кряхтение, и Виталий понял, что больной смеётся.

– Дурак ты, Решетов. Даже если такая возможность будет, ни призрак, ни видение, ни сон достоверными свидетельствами считаться не будут. Я первый такие доказательства в пух и прах разбил бы.

– Так я же не для диссертации или учёного совета, я для себя прошу. А собственный опыт я ценю выше всех высказываний Хокинга, вместе взятых. Мне никого убеждать не надо – самому бы понять, что есть ад, что рай…

Гарницкий снова усмехнулся.

– Наверняка, трансцендентная сверхидея. Ну что же, обещаю. Если такая возможность будет, а тебя извещу... Однако, – встряхнулся он после минутного молчания. – Я вдруг понял, что…

– Что? – наклонился к Гарницкому Виталий.

– Что где-то верю в бессмертие, чёрт возьми! Я поймал себя на том, что задумался о твоей просьбе и даже пытался прикинуть, как с тобой оттуда лучше связаться. Выходит, я верю,... - Он осёкся, потом продолжил, - нет, я допускаю, что у меня будет возможность что-то сделать после смерти! Чудеса.

– Помните, вы мне обещали, профессор, - твёрдо повторил Решетов.

Его порадовало, что он нашёл верный тон в их последнем разговоре, а кроме того, хоть и не хотел признаться в этом даже себе, тоже не относился к людям, которые не боятся темноты. И сейчас неожиданно заговорил не только как ученик с уходящим учителем, но и как пытливый учёный с научным руководителем. Гарницкий – великолепный экспериментатор, учёный от Бога. Если там что-то есть – он сообщит.

Эта мысль, такая далёкая от исповедуемого ими материализма, подлинно облегчила им обоим последние минуты ухода Гарницкого. Облегчила и тяготу последующих похорон. Виталий тупо выслушивал надгробные речи про «благодарную память потомков» и «великие свершения», в которых успел поучаствовать покойный, пока был жив.

Сам же Решетов неожиданно ощутил себя антенной, и все время замечал, что неся гроб, механически закапывая могилу, укладывая сверху венки, – думает совсем о другом.

Как не упустить знак? Как он будет подан? При этом после смерти учителя из внутреннего обращения Решетова к Гарницкому исчезло отчество. Теперь Виталий называл его просто Михаилом и обращался к нему на «ты», чего раньше никогда не делал.

И ждал. Слух его тоже изменился – Виталий вслушивался в шум дождя и дыхание ветра, вглядывался в игру теней, искренне надеясь увидеть знакомую призрачную фигуру в вечерних сумерках.

Иногда словно встряхивался, понимая, что наверняка ждёт напрасно, но снова и снова просил, обращаясь туда, за грань потустороннего: «Отзовись, откликнись, появись, подай любой знак! Я постараюсь понять, я услышу! Ты обещал...» Потом снова терял надежду. Даже если там есть что-то – есть ли возможность хоть что-то передать оттуда?

Месяц спустя Виталий увидел странный сон.

…Прорезь в пюпитре проступила кошачьим глазом. Потом мелькнула россыпь нотных истёртых листов с пометкой рукой учителя «соn brio, vivace». Михаил оказался рядом. Учитель выглядел, как и при жизни. Капризный рот и тоскливые умные глаза. Почему в его руках была скрипка? «Заходи, наконец-то, я так ждал! – поторопил его Виталий. - Ты обещал рассказать, что там – за дверью гроба? Трансцендентные идеи?»

Но Учитель молчал и лишь печально улыбался. Потом взял скрипку со смычком и нотные листы с надписью «Vita aeterna», медленно взлетел над пожелтевшими нотными палимпсестами и растаял, раскинув руки, распятый крестным переплётом окна.