Жуди Бубр Ва

Глава 1

«Я умру из-за этих букв,» – глотая слезы, подумал Васька.

Он упрямо сидел над тарелкой с голубыми цветочками. В молоке плавали мелкие буковки из теста.

– Еще раз повторяю, – громко, на всю группу загремел голос Натальи Борисовны. – Кто не съест молочную лапшу, из-за стола не выйдет.

– Ишь, разбаловались! – поддакнула воспитателю Семеновна. – Вот уж я вам!

Нянька погрозила малышам мокрой тряпкой.

После завтрака няня Настенька всегда намывала полы. Сначала – в группе, потом - в раздевалке возле шкафчиков.

Уже почти все дети поели. Только Света, тихо всхлипывая, давилась последними ложками детсадовского завтрака. Совсем немножко осталось. Светке повезло – Павлик незаметно вычерпал у нее почти все молоко. Павлик даже пенки любит.

Васька один угрюмо сопел над полной тарелкой.

Семеновна уже привычно наворачивала старые детские колготки на синюю швабру.

Так-то няня Настенька добрая – это Васька знал. Колготочной тряпкой она только пугает.

А Борисовна злая. Эта запросто может манную кашу за шиворот вылить. И какао - на макушку. И лапшу тоже может… Когда остынет, конечно. Холодная лапша в тыщу раз противнее.

Васька уже такое видел. И ему выливали два раза.

Почему-то было очень жалко мишек на рубашке. И себя тоже жалко.

Сегодня мама надела Васе теплую фланелевую рубашечку с коричневыми медведями и красными мячиками. Мячики – они резиновые, им все равно. А вот мишек жалко. Они так по-доброму растопырили свои толстые лапы. Мишки не виноваты, что Вася не может есть эту гадость. А если Борисовна выльет на него молочную лапшу, то медведям тоже достанется. И мама расстроится. Она такую очередь за фланелевыми рубашками в «Детском мире» отстояла.

Садиковская манная каша – это, конечно, не бабушкино пюре с котлеткой, но вытерпеть можно. И какао, пока теплое, еще глотается.

А вот молочная лапша… На нее даже смотреть противно!

Меленькие разваренные буквы слиплись боками на дне тарелки. И до самых голубых цветочков поверх этих «К», «Л», «М», «Н», плещется противная жижа – разбавленное молоко с желтыми потеками масла. Сверху остывающей жижи нарастает пенка.

Ты ее отгребаешь на край тарелки, а она опять… Ты на нее дуешь, смотришь, не мигая, а она все равно! Прямо у тебя на глазах!

Шепчешь: «Только не … Только не …» А она не заколдовывается.

Изо всех сил сдвигаешь брови, превращаясь в маленький бульдозер. Ты ей угрожаешь бровями! А она... Она тебя не боится. Она как будто назло.

– Квасцов, ты меня слышишь? – строго спросила Борисовна.

Васька грустно кивнул.

– А я вот тебя не слышу! – хмыкнула воспитательница. – Василий, что я сказала? Повтори!

– Кто не съест… из-за стола не выйдет, – безропотно просопел Васька.

Борисовну лучше не злить.

– И ты знаешь, что дальше будет, Васенька? – притворно-ласково спросила Борисовна.

– Угу, - мрачно ответил мальчишка.

Конечно, Борисовна сперва дождется, пока нянечка намоет везде пол, прополощет тряпку и уберет в туалет под раковину чистое ведро. И тогда… Тогда уже воспитательница выльет на голову Ваське эту ненавистную молочную лапшу.

Наталье Борисовне почему-то нравится, чтобы старая Семеновна два раза убиралась.

Настенька уже гремела дверцами в раздевалке.

Сейчас она разложит по ящикам забытые на большом подоконнике детские шапки и шарфы, развесит варежки на батарее, расставит ровно игрушки и примется намывать полы.

Несколько взмахов синей шваброй, и мокрые следы родителей будут стерты без следа из раздевалки старшей группы. Как будто его, Васина, мама Марина и не приводила своего любимого сыночка к восьми утра в садик номер десять. Как будто дедушка Палыч не натоптал целую лужу, пока раздевал капризного Игорька.

Васька возил ложкой в тарелке, отгребая пенку к голубым цветочкам, и прислушивался к звукам из раздевалки. Чем дольше Семеновна там прибирается и моет пол, тем подольше он, Васька, еще поживет.

«ЖУДИ БУБР ВА» - так складывались буквы на мелководье в тарелке, если ее качнуть. Так пока складывалась вся Васькина жизнь.

Потому что потом…

Потом Борисовна безжалостно перевернет тарелку с остывшей лапшой на его, Васькину, голову. Тоненькие струйки молочной жижи потекут за шиворот, под рубашку и под маечку – по голой спине. Заторопятся чуть теплые дорожки по всем телу.

Вареные буковки из теста будут медленно сползать по волосам на лицо, падать на милых фланелевых мишек и красные мячики. А потом вся эта липкая азбука серыми комками шлепнется на чистый пол под причитания Семеновны.

Глупый Сережа Иванов громко засмеется, чтобы понравиться Вике Зайцевой. И Сонька с Леной тоже захихикают, тыкая в Ваську пальцами. А Света Сомова, наконец, громко заревет, как будто на нее саму вылили. Злая Борисовна дернет Свету за руку и потащит умываться холодной водой.

Но Васька к тому времени уже точно по-настоящему умрет от липких струек под маечкой. От обиды и от стыда.

«ЖУДИ БУБР ВА» – Васька не знает, как это переводится со взрослого на человеческий.

Вечером уставшая мама Марина даже ни капельки не пожалеет своего любимого сыночка, когда придет забирать его из сада. Мама будет тихо ругаться на Ваську из-за испачканной рубашки и громко вздыхать.

И он ни за что не пожалуется маме на Борисовну, потому что он, Васька, - не ябеда.

Или потому, что ему никто не поверит.

Или потому, что все скажут, что так и надо воспитывать капризных детей.

Потом мама найдет в шкафчике чистую маечку и привычно переоденет Ваську. Может даже, погладит по животу. Натянет простые колготки, как у всех, и заправит майку в колготки.

Потом он сам поднимет высоко руки, чтобы маме было легче надеть на него колючий свитер с синими полосками. Свитер мама заправит в уличные штаны с вытянутыми коленками. Потом мама по очереди вдвинет Васькины ноги в валенки с блестящими галошами. Застегнет клетчатое пальто, купленное в универмаге «на вырост». Туго затянет коричневый шарф под воротником и прищелкнет сверху резинку на черной меховой шапке.

Варежки Вася тихо натянет сам. Потому что он уже взрослый.

Потом они с мамой поедут домой на шестом троллейбусе. Поедут по темным улицам мимо парка, пустого рынка и больницы. Светофоры на перекрестке весело замигают огоньками.

Новые пассажиры будут кидать монетки за стекло автомата и крутить ручку, чтобы вытянуть бумажные билетики.

Обычно Ваське нравится крутить ручку. Он сразу занимает место у автомата и вопросительно смотрит на тех, кому нужны билетики.

"Мальчик, нам два, пожалуйста," - к примеру, улыбаясь, просит старушка с румяной девочкой.

"Пацан, мне один", - важно распоряжается усатый дядька.

Но сегодня Ваське совсем не хочется даже крутить ручку. Он сидит, уткнувшись носом в заиндевевшее троллейбусное стекло. На окне морозные узоры и кое-где старые царапины, оставленные кем-то из любопытных пассажиров.

Сейчас чужие каляки почти затянуло тоненькой корочкой льда.

Ну, и пусть.

Даже не хочется процарапать себе маленькую щелочку, чтобы посмотреть на огоньки светофоров и большую елку перед рынком.

Пассажиры входят и выходят, звенят монетки, отрываются новые билетики.

И никто даже не замечает, что он, Васька, сегодня уже умер.

Умер из-за этих дурацких букв.

– Не понимаю, что за ребенок, – поздно вечером жаловалась мама Марина бабушке Лиде и папе Коле. – Представляете, я купила ему «Азбуку», такую очередь за ней отстояла, а он совершенно не хочет читать. Пытаюсь с ним заниматься, как в садике велели, а он даже видеть не хочет. Только открою книгу, он сразу буквы ладошками закрывает.

– Ничего, в школе всех научат, – устало откликнулся папа. – Нашла из-за чего переживать.