Жизнезаменитель

Глава 1

Чёрная змея, потрескивая сухой травой, вилась по земле, выпуская наружу высокочувствительный полимерный язык. В другой ситуации Мэри засмотрелась бы на неё: идеально-плавные движения гибкого тела, характерный рисунок, красиво играющий при скольжении. Не отличить от живой – настоящее произведение искусства.

Жаль, что сейчас это искусство представляло для неё смертельную опасность. Уничтожить столь великолепный образец жизнезаменителя у неё не поднимется рука – остаётся ждать, когда гадюка добровольно уползёт подальше.

Змея подняла голову. Мэри затаилась. Так и есть – ищет. А она так надеялась, что ей показалось! Наивная, она думала, что в лесу будет безопаснее… а теперь на неё объявлена охота, и все жизнезаменители, созданные ассоциацией Кальма, знают о ней всё – внешний вид, запах, особенности движений… они вряд ли будут с ней церемониться.

Но и Мэри не дура. Она ведь не с бухты барахты сбежала. Хорошо подготовилась, тщательно. И конечно же додумалась до того, чтобы провести пару-тройку модификаций собственного тела.

Другое дело, что её миролюбивый дух сопротивлялся насилию всем существом. Но… ей просто не оставляют выбора. Ведь на кону не только и не столько её жизнь.

Мэри подавила острое желание потрогать рюкзак. Как же неспокойно, когда детёныш за спиной. Он, конечно, надёжно укрыт в защитной колбе, но она слишком привыкла видеть его в непосредственной близи. Почему-то кажется, что если она сможет укрыть его руками, он будет в большей безопасности. Как глупо.

Мэри заботилась о детёныше с первого дня его появления. С самой первой минуты. Видела, как его доставали из специального сосуда, имитирующего человеческую утробу. Как он сделал первый вдох, как закричал, оповещая мир о том, что спустя столько лет в нём наконец-то вновь родился человек.

Какой был праздник! Достижение века. Всем отделом веселились неделю, не меньше – все, кроме Мэри. Она была погружена в заботы о детёныше двадцать четыре на семь – сложнее работы в её жизни ещё не было. И даже то, с каким рвением она готовилась к этой великой миссии, не особо-то помогало – в момент, когда детёныш начинал плакать, у неё словно отключался мозг – точнее, разумная и мыслящая его часть, ведь отдел, отвечающий за панику, работал на ура.

Со временем она адаптировалась. Подкрутила себе скорость восстановления через регуляцию фаз сна. Это было первое нарушение, первое несанкционированное вмешательство в свой организм, а она тогда даже не поняла этого. Забыла о правилах, забыла о морали единства. Весь мир померк. Погас. Всё, что было важно – её дитя.

Наверное, всё пошло не так именно в тот момент, когда она решила, что он – её. Когда и как это произошло?.. Когда у детёныша начались колики? Или когда он плакал дни и ночи напролёт, а она без устали качала его, крепко прижимая к своему телу? Когда прорезался первый зуб, или когда он впервые сжал крохотными тёплыми пальчиками её палец? Когда пополз, сделал первые неуверенные шаги, потянул к ней ручки, куксясь и требуя взять на руки…

Мэри не могла сказать точно. Это было сродни падению в бездну, обманчиво плавному и неконтролируемому. Ты не понимаешь, что летишь вниз, ведь по ощущениям – паришь. А теперь они здесь, на самом дне. Что она наделала?

Принять это решение было не просто трудно – всё внутри напряжённо натягивалось и трещало, рвало нутро до слёз и истерики. Но не принять его было попросту невозможно. Невозможно и точка. Как бы ни было больно и страшно…

Змея внизу напряжённо повела головой. Нет, нет, уползай… Пожалуйста, уползай!

Змея вскинулась и устремилась по стволу дерева вверх. Мэри среагировала молниеносно – выхватила нож и метнула в несчастное животное, попав точно в голову.

Слёзы брызнули из глаз. Спуститься с дерева оказалось непростой задачей, несмотря на её высокие физические показатели. Ноги и руки тряслись от переполнивших чувств.

Она опустилась перед гадюкой на колени. Слёзы скатывались по подбородку и падали на тонкое извилистое тело, упавшее навзничь. Мэри перевернула тело животом вниз и накрыла лишённые сознания глаза. Выдернула нож.

— Прости меня…

Последний раз провела она рукой по чёрным пектиновым чешуйкам ладонью. Поднялась и пошла дальше, ещё долго растирая по лицу влагу.

Ей предстоял очень долгий путь. Туда, откуда шли сигналы на недоступной жизнезаменителям частоте. В самое сердце материка.

Она надеялась найти там людей. Её дитя слышало эти сигналы, значит, они могли идти лишь от таких же, как он. Даже если это небольшое поселение, живущее в архаичном обществе. Подобное должно быть рядом с подобным, это закон природы, за сохранение которой они все – жизнезаменители высшего порядка – так борются.

Спасение видов от вымирания, восстановление флоры и фауны, возрождение погибших видов – вот главные цели ассоциаций по всему миру. Для их осуществления были созданы жизнезаменители. Они временно заполняли собой пустоты в круговороте жизни, влияющие на существование (качественное и количественное) других видов. Иллюзия баланса, чтобы сохранить то, что осталось, и постепенно вернуть то, что исчезло, внедрив новую жизнь на место жизнезаменителей.

Около двадцати лет назад ассоциации Атлант удалось совершить прорыв – воссоздать первое живое существо. Не вырастить отдельные клетки и совместить их механическим путём, не соткать вручную нейронную сеть и вложить её в подготовленное полотно, а именно воссоздать настоящую жизнь, развив её от момента искусственного зачатия до полного созревания и последующего «рождения». При помощи родителя-жизнезаменителя новорожденный был помещён в естественную среду обитания для полноценной адаптации и обучения необходимым навыкам выживания. Всё прошло как нельзя лучше – животное успешно адаптировалось, выросло здоровым и, достигнув половозрелого возраста, смогло передать свои гены, хоть на поиски самки ему и пришлось затратить немало времени и усилий.

За прошедшие годы удалось удержать от вымирания более ста видов животных и растений. Это был оглушительный успех, новая веха в непростую эпоху глобального вымирания. Воодушевлённые, жизнезаменители высшего порядка с особым рвением окунулись в работу. Объединённые едиными помыслами и единой моралью, они медленно подступали к принципиально новой черте – возрождению человека.

Почему о тех вопросах, что впоследствии подвели общество жизнезаменителей высшего порядка к этическому кризису, не задумались заранее, до того, как было создано первое человеческое существо, для Мэри долгое время оставалось загадкой. Возможно, наблюдение за стремительно развивающимся организмом и феноменальной активностью его головного мозга, растущее число неразрешимых вопросов об устройстве разума, работе нейронной сети в частности и мозга в целом, попытки понять, где берёт начало сознание этого маленького, но такого смышлёного человека, – всё это повлияло на наблюдателей слишком сильно. Заставило задуматься о рисках воскрешения homo sapiens.

Слишком сложные. Слишком непредсказуемые. Слишком… опасные. Разумные, эгоистичные индивидуалисты, для которых единство, принятое среди жизнезаменителей высшего порядка, могло оказаться просто словом.

И даже один единственный представитель вида стал восприниматься как угроза. И разговоры пошли уже совсем другие… Не о том, насколько рационально возрождать человеческий вид, а о том, насколько гуманно и приемлемо не оставлять детёныша в живых.

Насущность надвигающейся беды долгое время была для Мэри неочевидной. Все эти обсуждения доходили до её разума далёкими отголосками – она была полностью поглощена заботами о детёныше. Понимание того, что её дитя и есть тот самый человек, о котором все вокруг говорят, накатило однажды леденящим осознанием. Ужас, что обездвижил её тело и сковал разум, Мэри не сможет забыть никогда.

А после наступили дни, по ощущениям длящиеся бесконечность. Дни, до краёв заполненные мукой. Её разум метался, ища выход. Часть её сути, преданная единству и ассоциации, корчилась внутри, выла, хрипела, стонала, содрогалась в конвульсиях. А всё потому, что Мэри была согласна с ними. Со всеми приводимыми аргументами. Её искусственное сердце билось в едином ритме со своими сородичами. С миссией, которой они посвящали себя без остатка, с миром, который она любила так неистово. С единством, неотделимой частью которого являлась.

Но все эти страшные глобальные потенции и важные философские вопросы меркнут, когда на твоих руках лежит дитя. Живое, розовощёкое. Улыбается, тянет к тебе пухлые ручонки. Что-то происходит в этот момент внутри, что-то таких невероятных масштабов, что ты даже не можешь этого осмыслить.

И это выбор без выбора. Ты на всё пойдёшь, чтобы защитить его. Ты нарушишь правила, наплюёшь на этику, предашь идеалы и пойдёшь против своих. Ты решишься на это отчаянно и бесповоротно. Ты разорвёшь связь, откажешься от единства и сбежишь, обрекая себя на вечное одиночество.

Ещё пару лет назад Мэри и представить не могла, сколько в её тщедушном теле может быть сил и решимости. Какие страдания способна вынести её воля. Какая устойчивость к внешнему влиянию появится в глубинах её мыслящего нейроинтерфейса.

Она чувствовала эти шевеления в своей голове. Члены ассоциации предпринимали всё более яростные попытки удалённо управлять ею. Норовили навязать свою волю, контролировать мысли и желания, воззвать к совести и связи с единством. Пытались внедриться в структуру нейроинтерфейса, переписать, затормозить, повлиять на физические показатели, отключить наконец. Мэри ощущала каждое такое поползновение, но не активно, а словно со стороны, точно оно происходило где-то на задворках разума. А ещё она знала, что ни одна из этих попыток не увенчается успехом. Потому что она теперь была больше, чем жизнезаменитель.

Она теперь была живой.

***

Стояла ночь. Они с малышом сидели у костра рядом с крохотной палаткой, в которую еле помещались. Мэри с улыбкой смотрела на своё дитя, дитя – на сухую веточку.

Подняв руку повыше, ребёнок посмотрел на Мэри и выдал длинную тираду на непонятном языке, состоящем в основном из нечленораздельных звуков, гуканья и аханья.

— Очень красивая палочка, — согласилась Мэри.

Удовлетворённо пробубнив себе что-то под нос, малыш отложил палочку и взял в руки шишку. Потыкал в неё пухлыми пальчиками, поковырял чешуйки, попробовал на зуб. Вокруг него были аккуратно разложены несколько палок интересной формы (парочка из них была специально очищена от коры и отшлифована до гладкости), шишки, листики, цветы и жёлуди. Мэри подбирала их в течение дня и складывала в отдельный контейнер, собирая таким образом своеобразный комплект игрушек. За неимением иной альтернативы, ребенок увлечённо играл тем, что есть, делясь с Мэри своими переживаниями и измышлениями. Вот и сейчас, показав ей шишку, малыш разразился очередной непонятной речью.

Нужно побольше говорить с ним, решила Мэри. Речевое развитие на пике.

Внутри заскребли кошки. Мэри не покидало ощущение, что она отняла у своего ребёнка детство. Вместо того, чтобы интенсивно познавать мир, правильно питаться и спать по режиму он вынужден был днями напролёт сидеть в защитной колбе, есть безвкусную питательную смесь и играть с шишками.

Не то, чтобы у них был выбор.

Они провели в дороге уже много недель. Это был ужасно сложный путь, особенно поначалу, когда их выслеживали. Не проходило и дня, чтобы они не столкнулись с какой-либо угрозой. Но чем хороши дикие места, так это тем, что количество жизнезаменителей уменьшалось тем сильнее, чем глубже в материк они уходили.

Тем не менее, Мэри не раз похвалила себя за прозорливость и предусмотрительность. Ещё в ассоциации она подробнейшим образом изучила один старый учебник из школьной программы детей двадцатого века с правилами выживания в дикой природе, и теперь эти навыки пригождались каждый день. Её откорректированные скорость реакции и сила удара не раз спасали им жизнь, а выносливость позволяла преодолевать большие расстояния почти без отдыха. Мэри научилась взаимодействовать с миром животных так, чтобы не привлекать к себе внимания. Если на их пути всё же появлялся дикий зверь, Мэри часто умудрялась правильным способом показать, насколько она опасный противник, нагнать страху и прогнать.

И со временем… путешествие даже начало приносить удовольствие. Жизнь обступала их со всех сторон. Деревья, цветы, грибы, насекомые, птицы, рептилии и млекопитающие. Травоядные и хищники, паразиты и симбионты, наземные и водные, ползучие и летающие – во всей своей восхитительной красоте естественного круговорота жизни. Мэри посчастливилось воочию наблюдать результаты работы поколений и поколений жизнезаменителей высшего порядка, и ощущение сопричастности к этому огромному механизму вызывало приятный трепет в груди. Иногда, завидев какое-либо животное, Мэри замирала, очарованно разглядывая его. Вчера они вместе с малышом на протяжении сорока минут стояли не шелохнувшись и почти не дыша – наблюдали за белкой. Настоящей, живой белкой. Малыш не произнёс ни звука, словно понимал, что может спугнуть это чудесное создание с пушистым хвостом и ушами-кисточками. Его большие круглые глаза были полны тихого восторга.

На самом деле, ребёнок быстро учился. Просто учился не тому, чему изначально собиралась учить его Мэри. Но старые правила теперь не работали, а новых и сама Мэри не до конца понимала. Они учились вместе, выживали вместе. Вместе познавали этот огромный, удивительный и опасный мир. Малыш стал её новым единством.

Тем не менее, это не спасало от гложущего чувства вины. Порой казалось, что она всё делает неправильно. Недостаточно. Что она самый ужасный родитель из всех. Правда, лес не давал надолго зацикливаться на этих мыслях, быстро отвлекал на проблемы насущные.

Как и сейчас.

Она ощутила чьё-то присутствие раньше, чем смогла найти непрошеного гостя глазами. Выхватив нож, выскочила перед малышом. Приняла устойчивое положение, раскинула руки и принялась размахивать ими, громко при этом ругаясь на животное. Рысь, следившая за ними из-за кустов, понаблюдав какое-то время за Мэри, решила ретироваться. Поняла, что может не добраться до добычи – детёныша – живой.

Мэри внимательно проводила животное взглядом. Красивый, но очень опасный хищник. Как бы не затаился неподалёку. Похоже, сегодня ночью ей не придётся поспать.

Пока малыш спокойно играет, можно было бы свериться с сигналом. Чем ближе они подходили, тем чаще приходилось это делать, чтобы не сбиться с маршрута. Мэри достала из рюкзака устройство, представляющее собой небольшой портативный компьютер с исходящими из него проводами с двумя электродами на концах. Довольно топорная работа, лишённая присущего изобретениям Мэри изящества, но когда время поджимает, больше думаешь о функциональности, чем об эстетике.

Смочив электроды, она подсоединила их к голове ребёнка. Тот, привыкший к процедуре, уже не обращал на её манипуляции внимания и не пытался больше сорвать с себя электроды и прокусить провода.

На экране отобразилась карта и шкала восприятия ребёнком определённой частоты. Максимальное значение угадывалось в направлении северо-востока, значит, они слишком забрали на юг. Сверившись с компасом, Мэри определила азимут, которого им стоит придерживаться.

Уже совсем близко, даже не верится. Мэри… не понимала, что чувствует по этому поводу. Действительно ли она хотела найти там людей? А если они не примут её, сможет ли она отдать им своё дитя? Смешно – она с одной стороны хотела побыстрее дойти, чтобы не подвергать больше малыша опасности, с другой… не хотела, чтобы их путешествие заканчивалось. Хотелось идти и идти вот так, вдвоём. Весь земной шар обогнуть, научить его крепко стоять на ногах, охотиться, собирать ягоды и грибы, разводить костёр, готовить… Хотелось растить самой своё дитя.

Осознание того, что она не сможет дать ему полноценной человеческой жизни, разбивало её на части.

***

Искусственное сердце стремилось выпрыгнуть из груди точь-в-точь как настоящее. Дыхание спирало, руки-ноги немели, голова шла кругом. В горле рос ком.

Они почти пришли. Осталось каких-то пятьсот метров. Уже видна стена, отделяющая человеческое поселение от дикого леса с одной стороны и широкого луга с другой.

Каждый новый шаг давался Мэри с огромным трудом. Она притормозила и сняла рюкзак. Достала малыша, взяла его на руки. Радостный, он загукал и затряс ножками. Мэри ласково провела ладонью по тонким коротким волосам, мягким, точно пух. Почти отчаянно вгляделась в лицо, словно было в нём хоть что-то, чего бы она не знала и не помнила наизусть… Но странное, какое-то шальное желание запомнить его ещё сильнее заставляло всматриваться в улыбку, в то, как изгибаются его бровки, когда он сосредотачивает своё внимание на чём-либо, отмечать, как необычно растут ресницы, как он морщит свой крохотный нос, когда недоволен. Мэри прижала к сердцу дитя. Как же она его любила, как любила.

О чем она только думает? Как она может его отдать? Чужим, незнакомым… вдруг они окажутся дурными, злыми? Вдруг станут обижать её сокровище?

Она уже почти развернулась, намереваясь уйти глубже в лес, как можно дальше – не только от ассоциаций, но и отсюда. Но что-то остановило её. Что-то неосязаемое, но вставшее перед ней непроницаемой стеной.

Подобное должно быть с подобным.

Мэри прикрыла глаза. Одинокая слезинка скатилась по лицу. Закинув рюкзак за спину, она двумя руками обхватила ребёнка, улыбнулась ему и пошла вперёд. К поселению. К людям.

Пришлось пройти достаточно большое расстояние вдоль стены, прежде чем нашлись ворота. Мэри замерла перед ними, напряжённо вглядываясь. Заросшие плющом, проржавевшие, они не выглядели как что-то, чем активно пользовались. У неё засосало под ложечкой. Только сейчас она обратила внимание на один факт, который из-за внутренних метаний не заметила сразу: тишина. Неестественная. Мёртвая.

Сердце ухнуло в пятки. Нет… не может быть. Неужели они зря шли сюда? Но сигнал? Откуда тогда он?

Быстрым движением посадив малыша обратно в колбу, Мэри взобралась на ворота и спрыгнула с той стороны. Огляделась.

Пустые улицы. Заросшие травой и кустарником полуразрушенные дома с провалившимися крышами. Разруха, запустение.

Здесь никого нет.

Наверное, Мэри должна была испытать прилив радости – её малыш останется с ней! Она увидит всё. Как он начнёт складывать слова в предложения, как нарисованные каракули будут принимать всё более осмысленные формы, как уверенно пойдёт, а потом и побежит, как будет становиться всё шустрее и сметливее. Сможет разделить с ним каждый миг его маленьких побед.

Но вместо искрящегося счастья Мэри чувствовала, как её поглощает отчаяние. Не выдержав давления эмоций, она рухнула на колени, зарылась лицом в ладони и заплакала.

Её дитя, её любимое драгоценное сокровище обречено на вечное одиночество. На жизнь, лишённую принадлежности, понимания и смысла. Он никогда не испытает волшебного чувства единения с кем-то таким же, как он. И ради этого она спасла его? Ради такой вот жизни? Быть ненужным, лишним, нежелательным, чужим. Запертым в лесу без возможности выйти в мир. Протянуть свой век на костях былой цивилизации и кануть в небытие, не оставив даже следа…

Нет. Так не пойдёт. Мэри сделает всё, чтобы её ребенок ощутил хотя бы призрачное чувство причастности к чему-то необъятному. Нет людей? Есть животные. Есть лес. Он может быть единым с чем-то бо́льшим, чем просто человек. Он сам может быть чем-то бо́льшим.

Мэри подняла влажные глаза. Здесь были не только они. Было шуршание ветра, шум воды в реке неподалёку. Шелест листьев, щебет птиц. И огромное небо над головой.

***

Потихонечку они с малышом налаживали быт. Тяжёлые ворота защищали от животных, так что можно было не беспокоиться хотя бы о том, чтобы не стать чьим-то обедом. Но опасностей хватало и внутри стен.

Научившийся ходить активно познающий мир ребёнок – это настоящая катастрофа, особенно когда вокруг так много ветхих зданий, битых стёкол и торчащих из досок гвоздей. Чтобы ликвидировать всё это безобразие Мэри были необходимы обе руки, сто процентов внимания и время, но вкусивший радость свободы передвижения малыш каждый раз, когда она вновь усаживала его в рюкзак, устраивал дикий скандал.

Мэри искала компромиссы. Путём проб и ошибок были разработаны некоторые механизмы сдерживания и контроля, что с одной стороны обеспечивали безопасность ребёнку и свободу манипуляций Мэри, с другой – не ограничивали его жажду познания. Одним из часто используемых изобретений был переносной складной забор, внутрь которого помещались самодельные игрушки, ветки, полюбившиеся шишки и много всяких других вещей. Туда же помешался ребёнок, и пока он занимался изучением того, что внутри, у неё было время заняться делом. В итоге, конечно, всё равно начинался скандал с требованиями взять на ручки. На этом разбор развалин на текущий день завершался.

За семь недель она смогла ликвидировать всего лишь три дома, и это ничтожно малое число по сравнению с тем, сколько всего их было в поселении. И вроде можно было бы заниматься этим во время дневного сна, но малыш каким-то неведомым образом сквозь дремоту улавливал момент, когда она уходила, и просыпался. И, конечно же, начинал плакать. И не мог больше уснуть. Как итог – перегуливал, и отход к ночному сну превращался в изощрённую пытку. Так что во время дневного сна ей было необходимо находиться как минимум в одном помещении, как максимум – лежать рядом. Поначалу она негодовала, что столько времени пропадало зря, позже начала радоваться этой передышке, а в какой-то момент стала отключаться даже раньше, чем малыш.

Мэри не хотела себе признаваться, что за эти недели вымоталась сильнее, чем за всю дорогу, занявшую не один месяц. Нужно было сделать так много, и она совершенно не щадила себя. Выбранный дом сам себя не обживёт, заготовки сами себя не сделают, питательная смесь сама собой не расплодится, найденные человеческие технологии сами себя не освоят. При этом нужно было уделять достаточное время ребёнку, не забывать вовремя его кормить, мыть, разговаривать с ним, играть, следить за здоровьем. Иногда ей казалось, что ещё чуть-чуть, и она тронется умом. В такие моменты она бросала все дела, брала малыша и шла за стену, в лес. Становилось легче.

Установка, посылающая сигнал, была найдена в одном из подвалов здания, которое Мэри определила как научную лабораторию. Здание было запитано от исправно работающей гидроэлектростанции, расположенной на реке неподалёку. То, что всё это до сих пор работало, восхитило Мэри. Делалось надёжно и с умом. Похоже, люди рассчитывали жить здесь поколениями. Что же могло случиться? Почему они исчезли?

Мэри перебирала в уме разного рода гипотезы, и ни одна не казалась ей реалистичной. Она искала останки людей в домах и на улицах. И либо они умерли так давно, что совсем ничего не осталось… либо они всем селением куда-то ушли. От последнего становилось беспокойно. Могла ли в этих стенах таиться опасность, которой Мэри пока что не понимала?

В любом случае, люди многое оставили им в наследство, и она была им за это бескрайне благодарна. Она тщательно прибралась в «научной лаборатории», перенесла туда свои скромные технологические пожитки, оживила установки и компьютеры. Было интересно копаться в старых файлах, изучать то, что составляло когда-то жизнь людей. Это делало их присутствие в этом месте более реальным.

Она не стала трогать установку, посылающую сигнал. Глупо. Нерационально. Так по-человечески. Надежда… Нелепая надежда так и останется жить где-то глубоко в сердце – затаённая, запрятанная – до конца её дней.

Конец… С содроганием думала она о том, что рано или поздно это неизбежно должно случиться. Улучшая свои жизненные показатели, она не задумалась о том, чтобы удлинить себе теломеры. Ведь долгая жизнь не была для неё важным аспектом на тот момент: она думала лишь о том, что могло помочь ей выжить и защитить малыша от опасностей. Это тело неизбежно состарится и погибнет. Но больше перспективы исчезнуть её пугала лишь перспектива оставить своего ребёнка, пусть даже и повзрослевшего, одного.

Иногда на Мэри накатывало отчаяние. Она старательно гнала его от себя прочь: она училась быть сильной внутри. Она не сможет научить тому, чего сама не умеет.

Так проходил день за днём. Мэри сочиняла сказки и рассказывала их, сидя по вечерам у костра под открытым небом. Малыш любил костёр. Пламя завораживало его и успокаивало. Язычки колыхались, отбрасывая интересной изменчивой формы тени, искры взмывали вверх и медленно опускались на землю, приятный треск поленьев ласкал слух, запах дыма проникал под одежду и дразнил ноздри. Яркий свет в темноте действовал почти гипнотически. В эти моменты они явно разделяли на двоих одно и тоже переживание, но облечь его в слова у Мэри не получалось.

Этот вечер казался особенным. Необычайно тёплый в наступающей осени, с ясным, сияющим звёздами небом. Лёгкий, нежный ветер едва шевелил кроны деревьев. Тишина разливалась по лесу, словно природа присела рядом, чтобы разделить с ними сей чудесный миг.

— М-ма, сказу!

Поднявшись на ноги, малыш подошёл поближе и залез к ней на колени. Откинулся спиной на плечо, обнял придержавшую его руку.

— О чём хочешь сказку?

— О есе!

— Ах, о ле-е-е-се… ну, слушай.

Мэри принялась пересказывать одну из первых придуманных ею сказок, которую малыш так любил.

Спокойную тишину леса разрезал крик птиц – небольшая стая переполошилась и взлетела. Сердце сорвалось и забилось где-то в горле. Мэри инстинктивно укрыла малыша, испуганно озираясь и вслушиваясь.

Чужаки. Свои никогда не полошили птиц. У жителей леса всё сбалансированно: у каждого своя территория, своё время и место для охоты и бодрствования. За прошедшие месяцы она изучила повадки застенных соседей как свои пять пальцев. Это точно были чужаки.

Мэри поднялась. Внутри у неё всё похолодело, а ноги затряслись от страха. Неужели… неужели их выследили? Каким-то образом поняли, куда они идут? Уловили сигнал? И теперь пришли, чтобы… чтобы…

Её мозг отказался озвучивать все те страшные догадки, что промелькнули в нём за доли секунды. Спрятаться! Срочно спрятаться!

Мэри схватила ребёнка и бегом ринулась к дому. От неожиданности и резкого толчка малыш испугался и заплакал. Мэри зажала ему рот.

— Тише! Тише… не плачь, солнышко, не надо…

Вбежав в дом, она огляделась. Что делать? Спрятаться обоим, или только его? Снаружи костёр и явные признаки обживания территории… Они поймут, что они здесь. Идти в лес без снаряжения и запаса еды – верная смерть. Остаётся лишь одно.

Трясущимися руками Мэри посадила малыша в защитную колбу. Он заплакал и застучал ручками по стеклу, но звуки заглушались и скрадывались, а передатчика, конечно же, не было в её ухе.

— Я вернусь, любимый мой, — сказала Мэри, поглаживая колбу. — Обещаю.

Она вышла из дома и засыпала землёй костёр. Прошла к дальней сарайке, в которой лежали инструменты. Отворив дверь, не глядя нащупала рукоять инструмента.

Это был топор.

***

Бесшумной тенью Мэри двигалась к заросшим плющом заржавевшим воротам. Заняв выгодную позицию, с которой ей открывался обзор на них, она притаилась. Ночь была тёмная. Долгое путешествие через дикую природу научило неплохо ориентироваться в темноте, но ограничения физиологии никто не отменял. Если у тех, кто их выследил, окажутся при себе устройства ночного видения, бой будет проигран, не начавшись.

Хотя расклад в любом случае не в её пользу. Их может быть много, а у неё из оружия – топорик да горящее сердце.

Ладонь нещадно потела. Инструмент, такой привычный в быту, оттягивал руку. Используемый для разбора завалов и заготовки дров, теперь он должен был стать орудием убийства. Руку пекло. В груди тоже. Жар такой силы, что больно. Невыносимо.

Мэри всматривалась во тьму до рези в глазах и глотала слёзы. Она молила – сама не зная, кого – чтобы те, кто пришёл сюда, ушли восвояси и забыли к ним дорогу. Чтобы оставили их в покое, дав спокойно прожить свои жизни.

Впереди почудилось движение. Тёмный силуэт перемахнул ворота и застыл, приземлившись – по всей видимости, оглядывался и оценивал обстановку. Мэри покрепче сжала топорик. Дыхание участилось. Он один? Или будет кто-то ещё?

Какое-то время силуэт оставался на месте. Их окружала тишина. С той стороны стены Мэри не слышала никаких лишних звуков – значит, он один.

Тьму пронзил слепяще-яркий луч. Переключив режим на рассеянный свет, силуэт настороженно двинулся вперёд. Мэри смогла рассмотреть, что это мужчина в походном обмундировании с нашивкой ассоциации Атлант.

Он шёл издалека, с востока. И должен был за это время понять, как себя вести в лесу. Почему он шёл по темноте, а не остановился на ночёвку? Почему один? Может, разведка? Или в ассоциациях думают, что одного жизнезаменителя мужского пола хватит, чтобы справиться с ней?

От последнего предположения в горле перехватило. Да, она увеличила свои показатели, но мужчина был рослым и явно физически развитым. Двигался осторожно, но уверенно. Победить в схватке с таким противником она сможет только при очень удачном стечении обстоятельств.

Мэри похолодела – мужчина сменил траекторию и двинулся в сторону их дома, заметив тонкую струйку дыма от не до конца потухшего костра.

Мэри скользнула меж домами и пробралась на свой двор с другой стороны. Она затаилась за воротами. Сердце бешено стучало. Мужчина приближался. Мэри закусила губу и занесла топор. Она понимала: либо она бьёт первая, либо они с малышом оба погибнут.

Руки тряслись. Её всю трясло. Из глаз струями лились слёзы. Когда луч света осветил их прибранный, аккуратный двор, выхватил бревно, на котором они с малышом сидели, любуясь костром, от которого остались ещё тлеть угольки… показал незнакомцу их дом с намытыми окнами, за ошкуренными стенами которого таилось её сокровище… распахнул тусклыми фотонами дверь в их тихий, хрупкий мир – Мэри представила, какого будет находиться на этом дворе после того, как его зальёт искусственной кровью непрошеного гостя. Каждый раз, оборачиваясь к воротам во двор, она будет видеть эту страшную картину, слышать его предсмертные крики, помнить, что земля вся насквозь пропитана тем ужасом, на который она пошла ради своего дитя.

Как она сможет воспитать его чем-то бо́льшим, чем человек, если сама падёт так низко? Какое вообще право жить она будет иметь после содеянного?

Мэри выронила топор. Громкие всхлипы вырвались из горла на свободу – мужчина отскочил и резко обернулся, направив на неё свет фонаря и… кинжал. Мэри упала на колени и взмолилась:

— Пожалуйста, не трогай нас!.. Мы не… Мы ничего… ах!..

Не сумев выговорить больше ни слова, она разрыдалась – прекрасно понимая, что все её доводы и мотивы непонятны и не имеют смысла для кого-то, принадлежащего единству.

Всё, конец. Это последние минуты их жизни.

— Дай хотя бы обнять его напоследок.

Не глядя на мужчину, она поднялась. Он наверняка увидел лежащий на земле топорик, но Мэри не надеялась на то, что её альтруизм впечатлит его настолько сильно, чтобы пойти против воли единства, пожалеть их и уйти восвояси. Но одно она знала точно: жизнезаменители не были жестоки. Он даст им попрощаться.

Она вошла в дом и включила свет. Подошла к защитной колбе и достала оттуда покрасневшего от плача ребенка. Малыш, захлёбываясь рыданием, вцепился в неё и сбивчиво запричитал:

— М-ма! Оди стасно, м-ма! М-ма!

— Тише… Тише, мой хороший… Всё будет хорошо…

Она обнимала его и баюкала, целовала в ручки и щёчки, гладила по голове и спине, шептала слова любви и снова обнимала, и снова целовала…

Прижав своё дитя к груди, Мэри поднялась с колен. Вытянулась, выпрямила спину, подняла повыше голову.

— Мы готовы.

Она знала, что мужчина за спиной. Что всё это время он стоял в дверях и наблюдал за ними. Она ждала удара, но его всё не было, и тогда Мэри разозлилась. Он что думает, решиться умереть так просто?!.

Она развернулась, чтобы бросить в него свой яростный, решительный взгляд и пару дерзких фраз, но выражение лица и глаз мужчины сбило её с толку и вышибло всю спесь.

Он смотрел на них так, словно увидел что-то совершенно невообразимое, за гранью понимания и фантазии. Он словно был парализован тем, что видел. Широко распахнутые глаза бегали по ним с ребёнком и в них… в них стояли слёзы.

Мэри смешалась. В его руках не было больше ни фонаря, ни кинжала. Заторможенным движением, не отрывая глаз, он потянулся за своим рюкзаком, снял его и развернул к Мэри.

Там, в прозрачной защитной колбе, сидел ребёнок.

***

Костёр горел ярко. Большой, высокий, он шумно трещал и бойко выпускал искры. Они сидели рядом, совсем близко, притёршись к друг другу плечами. Их дети, умаявшиеся за день от игр, беготни и веселья, задремали на любящих руках.

У них было всё. У них было счастье. У них был смысл. Полнота жизни, полнота обретения.

И огромное небо над головой.