Жизнь вместо смерти

Пролог

Дарья просыпается в холодном поту. Сердце стучит где-то в горле. Она шарит влажной рукой по смятой простыне рядом с собой, но пальцы натыкаются лишь на пустоту. Глеб опять остался в городской квартире. Дарья садится на кровати, по привычке подтягивает одеяло к груди. Она сжимает пальцами виски, через которые чудовищное сверло вгрызается в самый мозг. Она не чувствует ничего, кроме адской головной боли, преследующей её уже месяц. Она почти не живёт.

Из последних сил Дарья сворачивается в комочек, надеясь хоть как-то защититься от очередного приступа, по капле уносящего её жизнь. Но её надежды пусты — этот простой способ уже не способен ей помочь. Остаётся последнее средство.

Борясь с приступами тошноты, волнами подкатывающими к горлу, она дрожащими пальцами тянется к тумбочке. Там, у всех на виду лежит спасение — маленькая таблетка обезбола. Она наливает из кувшина прохладную воду, расплёскивая половину на пол и одеяло — руки слишком слабы, чтобы сделать всё нормально — и жадно глотает, запивая лекарство. Только вот и оно уже помогает через раз. Глеба пугают её ночные вскакивания. Он твердит, что сейчас слишком много работы и мотаться за город нет ни сил, ни времени, но Дарья догадывается — всё дело в ней.

Да и действительно: кто в здравом уме пожелает спать в одной постели с умирающей. Да даже в одном доме. Ему страшно, она понимает. Ей тоже страшно, но выбора нет. Врач отмерил всего год, месяц из которого уже прошёл...

В этот раз таблетка действует. Проворочавшись ещё пару часов, она наконец проваливается в забытье, которое ни у кого язык не повернётся назвать сном. Дарья видит мутные образы, сменяющиеся, как картинки в калейдоскопе. Они расплываются, накладываются один на другой, но что она никогда не забудет, так это лицо покойной бабушки. Бабуля стоит по пояс в молочно-белом тумане, как-то грустно улыбается и тянет к ней измождённые работой руки. Зовёт. Совсем скоро они опять встретятся.

— Бабушка, — сухими губами шепчет Дарья и плачет, — ты пришла за мной? Уже пора?

— Дашенька, — ласково отвечает она сквозь слёзы, — ещё...

Звук удара разрывает видение. Он повторяется, множится, проникая в сознание Дарьи. Убивающая головная боль резко возвращается. Она вгрызается в мозг, удесятиряясь с каждым ударом. Дарья просыпается, корчится на постели и никак не может понять, что происходит. Адский звук везде. Кажется, его порождает она сама, исторгая из груди вместе с хрипами. Она не видит ничего вокруг, не может понять где находится. Только этот низкий ритмичный «бом-бом-бом», затмевающий всё.

Дарья пытается заткнуть уши руками, забраться с головой под одеяло, но ничего не помогает — звук преследует её везде. Даже кажется, что он сдавливает её со всех сторон, заставляя задыхаться. Из последних сил она закрывает глаза и начинает считать и дышать: раз, два, три, четыре... На шестнадцати звук отодвигается: он уже не обволакивает её, а доносится откуда-то со стороны. На двадцати пяти она с трудом различает в этой какофонии горловое пение. Дарья чувствует, как леденеют руки, а к горлу подкатывает ком: неужели дошло до галлюцинаций. Сердце колотится где-то в висках. Счёт уже не помогает. Дарья готова даже молить о неминуемой смерти, когда звук обрывается так же резко, как и появляется.

Она часто дышит, толчками выдавливая из груди боль и ужас. По спине струями течёт холодный пот. Волосы мокрой паклей свисают по плечам. Она всё ещё мечется по постели, надеясь найти успокоение. Открывать глаза откровенно страшно, но неведение ещё страшнее.

Веки тяжёлые, словно налитые свинцом. Дарья с трудом поднимает их. Над ней нависает шаман. Почти такой же, как в мультфильме «Самоедский мальчик», который так любила её бабуля. Дарья вздрагивает, закрывается от видения руками и пронзительно кричит, надеясь хоть так развеять напугавший её образ. Из груди вырывается хрип, сменяется надсадным кашлем. Когда приступ проходит, она заворачивается в одеяло, как в кокон, и просто плачет от бессилия.

Только теперь она различает за неразборчивым бормотанием шамана голос матери. Она причитает и хлюпает носом, а потом громко и как-то показушно высмаркивается.

— Что с ней? — спрашивает она.

— Дух не покидать её тело. Он убивать её.

Откуда-то из недр дома доносится противное карканье. Дарья вспоминает, как галдели вороны над телом бабули. На мгновение ей кажется, что это она лежит в гробу, а мерзкие птицы каркают над её трупом. Дарья закрывает лицо руками и хохочет. Из глаз льются слёзы, а она всё не может остановиться.

— Дашенька, да что с тобой? — причитает мать.

— Это демон говорить в ней! Его нужно изгнать! — отвечает шаман.

Мать вознамерилась свести её с ума, таская в дом, то целителей, гадалок, ворожей, то шаманов. Дарья уже и не помнит, когда просыпалась сама, а не от нетрадиционной медицины или боли.

— Пошли вон, — почти рычит она и запускает в шамана подушкой. — Вон пошли!

Ей кажется, что теперь её голос похож на карканье ворон. Но это действует: мать вытирает глаза платком и уходит, утягивая за собой шамана.

Дарья утыкается лицом в подушку и в попытке унять боль погружается в воспоминания месячной давности, когда всё ещё кажется таким радужным и счастливым.

День рождения

Дарья просыпается в объятьях Глеба. Сегодня её день рождения — тридцать девять лет. Почти сорок, но она совсем их не чувствует. Девятнадцать лет совместной жизни пролетели, как один день. У неё есть всё, что нужно для счастья: любимый муж, огромный дом, высокооплачиваемая работа. Хотя, работа не в счёт — когда твой муж владелец крупной фирмы — размер зарплаты значения не имеет. Она становится просто хобби.

— Доброе утро, дорогая, — шепчет Глеб на ушко и целует в щёку.

Дарья млеет в его объятьях и улыбается, словно сытая кошка.

— Доброе утро, милый.

— А у кого это сегодня день рождения? — смеётся Глеб. — Не у моей ли Дарьюшки? Солнце, пусть этот день станет самым лучшим в твоей жизни. А чтобы ничего не омрачало лик моей солнечной девочки, я взял нам билеты к морю на недельку.

Он берёт с тумбочки и протягивает ей путёвки. Дарья смотрит на море, песок, который даже на картинке выглядит шелковистым, набегающие волны и пальмы, сквозь листья которых просачивается свет, и ей хочется шагнуть и оказаться прямо там. Без всяких отпусков, перелётов и всего прочего.

— Ты знаешь, что это самый лучший подарок? — улыбается она, целуя Глеба.

— Я рад, что тебе понравилось, — отвечает он, прижимая её к себе.

На тумбочке звенит будильник. Дарья стонет. Хоть и день рождения, но работу никто не отменял. Как же она порой завидует мужу, у которого день рождения всегда выпадает на новогодние праздники. Но и в работе в праздник тоже есть свои плюсы — девочки из её отдела обязательно принесут торт и устроят чаепитие.

— Может не пойдёшь сегодня никуда? Уж потерпят без тебя один день. Возьми отгул, — шепчет Глеб, намекая на продолжение.

Дарья уже готова согласиться. Утро с мужем определённо лучше всяких девочек с тортиком. Но квартальный отчёт сам себя не напишет — должность главного бухгалтера не позволяет прогуливать работу даже в лучший день в году. Ответственный работник в Дарье пересиливает любящую жену, и она грустно машет головой и встаёт.

Глеб корчит расстроенную рожицу, но удивлённым не выглядит. Привык за почти два десятка лет к её трудолюбию и уже не обижается, как раньше.

— Я заеду за тобой в шесть. Сегодня мы идём в самый лучший ресторан. Я уже забронировал столик на балконе — будем любоваться на огни вечернего города и лакомиться твоим любимым десертом.

Дарья уже сейчас чувствует, как растекается по языку шоколад с лёгкими ванильными нотками. Она смакует этот вкус, представляя, как запивает его шампанским, а пузырики игриво щиплют рот. Дарья замирает в предвкушении прекрасного вечера и почти мурчит от удовольствия.

Будильник звенит второй раз, возвращая из грёз в реальность. Дарья целует Глеба и идёт собираться.

***

— Дашенька Игоревна, с днём рождения! — в один голос кричат девочки из её отдела.

Дарья входит в свой кабинет и замирает: напротив двери, на стене огромными буквами написано «С днём рождения, наш любимый главный бухгалтер!». На столе для совещаний вместо кипы бумажек стоит огромный торт с её прошлогодней фотографией и надписью «Вам сегодня 18 — всё остальное просто стаж». Девочки сгрудились вокруг стола и широко улыбаются. Дарья от души смеётся — всё-таки какие же подхалимы её подчинённые. Но креативные, тут уж не поспоришь.

— Дарья Игоревна, от всего нашего дружного коллектива!

Борюсик — единственный мужчина в этом самом дружном коллективе выруливает из-за её спины и вручает ей огромный букет белоснежных роз.

— Ребята, ну вы чего? Я же сейчас совсем расплачусь.

Дарья украдкой вытирает, набежавшие на глаза слёзы умиления. Она точно пришла сегодня не зря — ребята так старались, жалко, если бы всё напрасно. Как же всё-таки хорошо, что она работает с такими хорошими людьми, которые так её любят.

— Спасибо вам огромное за такое чудесное поздравление! — продолжает она.

Коллеги дружно обнимают её и почти одновременно желают кучу всего хорошего. Дарья улыбается, смеётся и утирает слёзы платком, надеясь не размазать тушь и не превратиться в панду. Всё-таки у неё самые лучшие коллеги!

Чайник щёлкает. Надечка разливает кипяток по чашкам. По кабинету плывёт запах бергамота и только собранной земляники. Дарья замирает: перед глазами картина из детства, где они с бабулей собирают спелые ягоды на лугу. Она рассказывает ей сказку о девушке, которая вышла замуж за партийного работника, выбранного ей родителями. А тракториста, которого очень любила — бросила, чтобы уехать в город. И первые несколько лет девушке казалось, что она живёт в сказке. А потом она встретила своего тракториста, поняла, что чувства никуда не делись, но исправить ничего уже нельзя.

Дарья вздрогнула. Бабуля рассказывала ей эту сказку давным давно, лет тридцать уже точно прошло. Да и самой бабули нет уже пятнадцать лет. Бабушка, как ты там теперь? Как тебя не хватает: твоих советов, поддержки.

Она на мгновение представила, что бабуля стоит рядом, улыбается. Тонкие лучики морщинок разбегаются от ясных и добрых глаз. Дарья отрезала бы ей самый большой кусок торта, налила бы любимый чай с лимоном. Но бабули нет...

— Дашенька Игоревна, вы чего? Что-то не так? — осторожно спросила Верочка.

— Всё хорошо, — успокоила их Дарья. — Вспомнилось просто. Давайте чай пить.

Надюша отрезает ей самый лучший кусок — с вишенкой. Дарья кладёт кремовую розочку в рот и смакует. Конечно, это не её любимый шоколадный десерт — но тоже очень вкусно.

В дверь заглядывает начальник Игнат Рудольфович. Брови сурово сдвинуты, руки за спиной — его любимая поза. Как сослали к нам в прошлом квартале, когда Викентий Семёнович на пенсию ушёл, так ходит постоянно и бурчит на всех вокруг. И не подумаешь, что ему всего тридцатка.

— Васильева. — Он морщится. — А ну живо ко мне в кабинет! Додумались тоже чаи на работе гонять.

Дарья вздрагивает, как от удара. День резко перестаёт казаться радостным и счастливым. Может Глеб прав, и сегодня всё-таки стоило остаться дома?

Начало конца

В кабинете начальника пахнет затхлостью. Окна как всегда закрыты, царит полумрак. И как он только умудряется не сойти с ума в такой обстановке? Да и личных вещей вокруг никаких. То ли дело при Викентии Семёновиче: жалюзи подняты, солнце заливает кабинет, освещая каждый уголок и отражаясь в стоящих на столе фотографиях его детей и внучат. А какие запахи отсюда исходили! Весь офис сбегался. Это всё жена Викентия Семёновича: таскала ему на обед то разносолы, то супы, то домашние булочки. Так много, что на всю их бухгалтерию хватало.

Новый же начальник — Игнат Рудольфович — полная противоположность. Нелюдимый, неженатый. Квартира и та съемная. Бабуля говорила, что таких раньше в деревнях бобылями звали. Но это про личную жизнь, а он и на работе такой. Ходит, огрызается на всех. Нет бы улыбнуться, слово доброе сказать — наорет только и радуется.

— Чего смотрите, Дарья Игоревна? — ехидничает начальник. — Может поведаете, почему отчёт до сих пор у не меня на столе?

— Так через неделю же сдача...

Дарья не может найти слов. Претензия начальства настолько беспочвенна, что она даже не знает, что на это ответить.

— Это при прежнем руководстве такое выдумали. А вы тут чаёчек с тортиком пьёте, вместо того, чтобы делом заниматься.

— У меня день рождения сегодня, — робко отвечает Дарья. — Я хотела и вас позвать...

— Молчать! — рявкает он. — День рождения не повод отлынивать от работы. Или мне поднять вопрос о вашей профпригодности?

Он смотрит на неё, как будто чего-то ждет. Дарья боится таких взглядов: она всегда чувствует себя бабочкой, наколотой на булавку. Она уверена, энтомолог точно также рассматривает своих жертв. Она видела однажды: сосед-ученый позвал в гости и показал свою коллекцию насекомых. Десятилетняя Дарья смотрела на распятого адмирала и плакала, а сосед любовался, рассказывая о строении этой бабочки. Вот и начальник сейчас её исследует, мысленно разбирает на составные части. Думает, как получше приколоть, чтобы не дергалась.

Он подходит к ней близко-близко, нависает сверху и со всей дури хлопает папкой по столу. От звука всё внутри Дарьи обрывается. Она до сих пор не может забыть, как на неё кричал пьяный отчим, когда она на пять минут опоздала с прогулки. Она всего лишь подвернула ногу прямо около подъезда, поэтому не успела к оговоренному времени. А отчиму тогда задержали зарплату, и он напился на последние деньги, что мать откладывала пятнадцатилетней Дарье на новые джинсы. Тогда он схватил её за косу и держал, обвиняя во всех своих проблемах. В другой руке он зажал полупустую бутылку водки, угрожая разбить её об голову Дарьи, если она хотя бы пикнет.

Она помнит его налитые кровью глаза. Помнит, как он также нависал над ней, не давая вырваться. Давил своей властью над беспомощной напуганной Дарьей. В этот момент она осознала, что страшно оказаться не на улице, где царил беспредел девяностых, а в родном доме.

Конечно, мать выгнала его после такого, но желание спрятаться от любого крика осталось у Дарьи на всю жизнь. Вот и сейчас она едва сдержалась от того, чтобы как в детстве закрыть голову руками. Ей и сейчас мерещится в лице начальника образ отчима. Ей кажется, что еще минута и он ударит её или схватит за стянутые в высокий хвост волосы.

— Что вы тут из себя жертву изображаете?

Он наклоняется и как-то снизу заглядывает ей в лицо, при это мерзко ухмыляясь. Дарья понимает, что сейчас он больше всего похож на маленькую моську, которая по дурости лает на слона, но воображение рисует совершенно другую картину: бойцовская собака рычит на неё, скаля зубы, с которых капает слюна.

Дарья машет головой, пытаясь развеять назойливый образ, но ничего не получается. Она слишком плохо себя чувствует — уши словно ватой заложило, а ноги ослабли и еле держат. Ей бы сесть, но начальник не позволит.

— Ах вы не знаете! — всплескивает он руками.

А Дарья даже не помнит, на какой вопрос он ждал ответа. Слишком много впечатлений за день.

— Или вы думаете я не в курсе, как вы попали на эту должность, — продолжает он. — Конечно, жена владельца компании в главбухах ходит. Понятно за какие заслуги.

Он сальным взглядом по миллиметру оглядывает её фигуру в праздничном платье. Это не оставляет никаких сомнений в том, что он считает «заслугами».

Дарья чувствует, как лицо вспыхивает жаром, а в виски впиваются огненные иглы. Она почти не слышит, что дальше говорит начальник. Он где-то далеко. В ушах нарастает звон. Еще ни один человек не осмеливался намекнуть ей на то, что она строит карьеру нечестным путем.

— Я стала главбухом ещё до того, как мой муж купил эту фирму, — шепчет она из последних сил.

Пол под ногами приходит в движение. Все вокруг кружится. Её шатает. Перед глазами пелена. Она почти ничего не видит, кроме растекающихся алых пятен на белом лифе платья.

Последнее, что она чувствует, прежде чем сознание затапливает темнота — руки начальника на её плечах и пояснице.

Белые стены

Над ухом пищит монитор. Дарья узнает этот звук из тысячи — он сопровождал долгие часы, что она провела у постели бабули, когда с ней случился инфаркт. Дарья даже научилась не замечать его. Но сейчас звук опять вернулся. Равномерное пищание прибора всего лишь показывает, что всё хорошо, но для неё он звучит как набат.

Она помнит громкий, частый писк, а потом по экрану побежала ровная линия — бабули больше нет. Кажется, что это произошло совсем недавно, словно бы вчера. Она до сих пор чувствует бабулины холодеющие руки в своих ладонях. Она держит их, боясь отпустить, вокруг бегают врачи, пытаются оттащить её. А она не верит, что её самый близкий человек на свете умер.

Дарья помнит, как пришёл Глеб, обнял её, и они стояли в больничном коридоре. Она уткнулась ему в плечо и просто молчала. Внутри было так пусто, что даже не осталось слез. И пусть прошло уже пятнадцать лет, но эта сосущая пустота никуда не ушла.

Дарья решается открыть глаза. Похоже, она упала в обморок и попала в больницу. Она не любит это место. Даже не так — она боится этого места. Слишком много боли, слишком много смертей. Она не может забыть ни одну из них. Каждая оставляет незаживающую рану в её сердце.

Она бездумно осматривает свою палату. Бежевые стены прямо на ее глазах становятся белыми и обшарпанными, а современные кровати — старыми и железными, того ужасно тоскливого болотного цвета. Дарья помнит это. Ей десять. Мать привела ее навестить папу, повторяя снова и снова, что он скоро поправится. И маленькая Дарья верила, не зная, что видит папу живым в последний раз.

Он лежит на кровати в любимой клетчатой пижаме. От густой чёрной шевелюры не осталось и следа — в непривычной лысине отражается одинокая моргающая лампочка. Бровей и ресниц тоже нет, отчего его лицо будто совсем чужое. Остался только знакомый шрам.

— Папа? — шепчет Дарья. — Что с тобой случилось? Ты провёл неудачный опыт и твои волосы сгорели?

Папа — учёный, физик. Дарья помнит, как однажды в его НИИ аспирант перепутал какие-то детали, и рванула лампочка. А папа оказался рядом, и у него осколком рассекло бровь. Он пришёл домой зашитый, заклеенный, но такой весёлый. Тогда он заявил пятилетней Дарье, что он пират, а абордаж вражеского судна прошёл тяжело, но успешно. Она тогда долго смеялась и всё говорила, что её папа — герой и самый лучший пират.

— Конечно, Дашулька. — Папа хрипло и незнакомо смеётся. — Иди сюда, моё солнце.

Дарья осторожно обнимает его. Он непривычно пахнет больницей. Она навсегда запомнит этот запах и ни с чем никогда не перепутает. Папа гладит её по голове, перебирает косички.

— Папочка, а мы тебе мандарины принесли. Мама целых три штуки нашла. Ей тётя одна помогла, когда мама ей что-то сказала.

Мать так и стоит у двери с дурацкой авоськой, в которой лежат мандарины — единственное яркое пятно во всей палате. Она опустила голову, по её щекам текут слёзы. Та маленькая Дарья всё не может понять почему. Ведь папа вот он, лежит, улыбается. Точно-точно скоро поправится. Они ведь мандарины ему принесли! А все знают: мандарины да ещё и не на Новый год — лучшее лекарство. Папа тоже принёс ей один мандарин, когда она в прошлом году болела ангиной. И всё сразу прошло. Вот и папа сейчас съест и сразу выздоровеет.

Дарья помнит тот день почти поминутно, хоть и прошло почти тридцать лет. Они два часа просидели с папой. Она всё болтала, рассказывала забавные случаи из школы. Даже бабулины сказки вспомнила, чтобы папу развеселить. Мать не проронила ни слова. Всё смотрела на папу и молчала. Он тоже на неё смотрел. Тогда Дарья этого не понимала, но теперь знает — они разговаривали глазами, прощались.

Больше мать не приводила её в больницу. А спустя неделю она сказала, что папа умер. Дарья тогда даже не поняла, что случилось. Ещё неделю назад папа был, смеялся, ел мандарины, а теперь нет. И не будет...

К телу её не пускали. Мать решила, что так будет лучше. Он лежал на столе в другой комнате. Туда иногда заходили какие-то люди: папины друзья, коллеги, соседи, да просто знакомые. Мать сидела возле него и плакала. Даже не так, рыдала. Громко, с пафосом. Она это умела. В детстве она ходила в театральный кружок, хотела стать актрисой. Там её и научили делать это красиво.

А Дарья не плакала. Совсем. Слёз не было. Она просто застыла и почти не слышала ничего вокруг. Люди проходили и неодобрительно качали головой, глядя на неё, а мать наоборот трепали по плечу и обнимали. Дарья всё не могла понять, почему папы нет. Ей всё казалось, что если войти в комнату с гробом и обнять папу, то он тут же откроет глаза и засмеётся, обязательно скажет, что просто пошутил над своей любимой Дашулькой...

Бабушка потом объяснила, когда Дарья перестала смотреть в одну точку и молчать, что у папы рак. Что он слишком поздно о нём узнал. Что ничего уже нельзя исправить. Она сказала тогда, что если бы папа узнал о болезни раньше, то его могли бы спасти — врачи успели бы. Но Дарья ей не поверила. Она навсегда запомнила, что рак — страшное слово. И от этого не лечат. Не успевают. Был человек и больше нет.

Ложь во спасение

Глеб входит в палату и аккуратно прикрывает за собой дверь. Он тепло улыбается, но видно, что волнуется: весь бледный, всегда идеально лежащие волосы цвета спелой пшеницы взлохмачены, а руки едва уловимо дрожат.— Дашенька, ты как, солнышко?

— Что со мной случилось? — спрашивает она.

— Тебе стало плохо в кабинете начальника, он вызвал скорую. Что между вами произошло? Почему ты упала в обморок?

Дарья не знает, что сказать. Да, начальник на неё накричал, намекнул, что свою должность она получила благодаря мужу. Но она совсем не может рассказать Глебу об этом. Начальник — Игнат Рудольфович — непростой человек. Да, он подчинённый её мужа, но увольнение ему не грозит. Точнее, Глеб, конечно может его уволить, но станет только хуже. Начальник — сын мэра соседнего города, близкого друга и партнёра Глеба. Конечно, на таких должностях нельзя заниматься бизнесом, но Дарья знает, чьи деньги вертятся в их компании.

Рудольф сослал своего великовозрастного сынка к Глебу на перевоспитание. Дарья вспоминает известный сериал, а также, чем он закончился, и невольно передёргивает плечами: главная героиня сопротивляется хамоватому мажорчику и получает кучу проблем. Дарья не хочет, чтобы Глеб разругался с Рудольфом из-за неё. Она верит: начальник просто обиженный жизнью человек. Мудрено ли! Любимый отец вместо того, чтобы вытащить из очередной передряги, отправляет работать. И далеко не директором. Да ещё и под присмотром друга семьи.

Дарья вспоминает папу. Если бы он не умер, в её жизни не случилось бы ни одной беды. Он всегда был бы рядом и оберегал её. Хотя, он и так рядом. Его душа. Дарья чувствует его ежеминутное присутствие и поддержку. Его и бабулину. Она тоже рядом, в её сердце.

На Дарьино семнадцатилетие бабуля подарила ей серёжки. Золотые гвоздики с маленькими сапфирами. Дарья до сих пор носит их, не снимая. И пусть Глеб надарил ей целую шкатулку самых разных украшений, бабулин подарок дороже всего. Он память о её самом близком человеке.

Дарья теребит серьги и вспоминает, как бабуля их вручала. Она тогда ещё совсем не старая — что такое шестьдесят пять для живой и вечно смеющейся женщины — достаёт маленькую коробочку и протягивает её Дарье. Из уголков глаз разбегаются маленькие морщинки, словно лучики солнца. Даже глаза улыбаются. Дарье кажется, что бабуля даже греет её взглядом.

— Дашулька, — шепчет она на ухо, — эти серёжки, когда я ещё совсем девчонкой была, вот как ты сейчас, подарил мне один очень хороший человек. Они у меня, ох, почти сорок лет уже. Настала твоя пора носить их. Смотри, береги своё счастье, Дашулька.

Она отстраняется и трясёт указательным пальцем. От лучиков-морщинок не остаётся и следа, бабуля какая-то печальная.

— О чём ты, бабуль? Что случилось?

Она как будто не слышит Дарью, погружена в свои мысли. По её лицу гуляют то улыбка, то грусть и уголки губ опускаются вниз. Бабуля точно что-то вспоминает, только вот Дарья не может понять что. Наверное, деда. Грустит, что он никогда не увидит, какая у него внучка выросла.

— Дашулька, запомни, девочка... — Бабуля берёт её ладони в свои и сжимает. — Никогда, слышишь, никогда не связывайся с теми, в чьих руках власть. К беде это. Ох к беде. Слушай своё сердце, вот твой главный советчик. Не повторяй моих ошибок, деточка.

Она говорит исступленно, а Дарья всё не может понять, о каких ошибках всё твердит бабуля и почему всё это в её день рождения. Тогда она отмахнулась, не придала этому значения. Но спустя время вспомнила её завет. Прошло двадцать три года, а она ни разу не нарушила её наказ.

И сейчас не будет. Начальник поступил дурно, но Глебу об этом знать не стоит. Нельзя ссориться с мэром — это человек, в руках которого власть. Такой человек, которых бабуля так советовала обходить стороной. Нельзя переходить дорогу Рудольфу. Он хоть и хочет перевоспитать сына, но ещё неизвестно, как отреагирует на его увольнение или жалобу Глеба. Да и сердце шепчет, что она поступает правильно.

— Даша, ты меня слышишь? Тебе плохо? — кажется, уже не в первый раз спрашивает Глеб.

Она так глубоко ушла в воспоминания, что даже не слышала, что он ей говорил.

— Нет-нет, всё хорошо, — успокаивает его она. — Ты не ругай Игната, у меня, наверное, просто давление поднялось. День рождения, столько эмоций. Девочки и Борюсик меня так тепло поздравили. Бабушку вспомнила. Вот и накатило, наверное.

— Ох, Даша, Даша, — сетует он, — правильно я тебе говорил, что нужно было дома оставаться. И себе праздник испортила, и меня напугала. Ну вот что мне с тобой делать?

— Забрать домой? Ты же знаешь, я не люблю больницы.

— Прости, дорогая, нельзя. Врач сказал, что нужно ещё немного побыть, какое-то дообследование пройти.

Дарья расстраивается. Сегодня и так день не удался, а теперь ещё и её праздник придётся провести в самом ужасном месте на земле. Здесь болезненные воспоминания преследуют её особенно настойчиво.

— А чтобы ты не расстраивалась, я заказал твой любимый десерт прямо сюда. Курьер будет через пару минут, — продолжает Глеб.

Дарья улыбается. Какой же у неё все-таки хороший и чуткий муж. Она на мгновение даже ощущает укол совести, как будто предаёт его, обманывая в такой мелочи. Но это ложь во спасение.