Жизнь на холсте

Глава 1

– Молодой человек, подарите мне белую розу.

Павел Зуев, 35 лет от роду, свободный художник, даже не подумал, что этот требовательный голос обращается к нему.

Он стоял посреди крытого рынка, рядом с цветочными рядами, и ковырялся в телефоне, читая полученное сообщение.

Фраза повторилась, ещё более настойчиво, и он поднял глаза. Перед ним стояла женщина средних лет и смотрела каким-то странным взглядом, как будто насквозь и как будто видела не его.

Павел ошарашенно переспросил:

– Какую розу?

– Белую.

Вопрос о том, почему он должен ей что-то покупать, застрял на полпути. Мелькнула мысль, что это какая-то проверка, и, если сейчас он огрызнётся, то там, наверху, это непременно возьмут на заметку. Он был не из суеверных, а потому сама по себе эта мысль настолько его изумила, что он безропотно направился к цветам.

– Эту, – показала женщина.

– Она кремовая, – буркнул Павел, покосившись на цену. – Белые рядом, видите?

– Хочу эту, – глядя сквозь Павла, возразила та.

Мысленно подсчитав остаток денег в кошельке, он обречённо вздохнул и протянул сторублёвку продавцу.

­– Вот, держите. – Павел с розой в руке обернулся к женщине.

– Спасибо, СЕРГЕЙ.

Павел ничего не понял. Потому что женщина, внимательно посмотрев на цветок и улыбнувшись своим мыслям, вдруг развернулась и молча пошла к выходу.

Павел хмыкнул и покрутил розу в руках. А что? Добавлю в натюрморт с арбузами, всё что-то новенькое, для интриги сюжета…

Собственно, на рынок он пришёл за антуражем для работы. В его голове рисовались натюрморты с разрезанными арбузами, пересыпанными вишнями, на фоне старой бутылки из-под шампанского.

Он шёл вдоль рядов и думал о том, как красиво умеют узбеки разрезать арбуз: вся его красная плоть, словно большой рот, чернеет зубами своих семечек.

Натюрморты лучше продавались, последний он продал месяц назад на рынке, за два кило фиников.

Павел Зуев был так называемым «вольным художникам»: нигде не работал и не состоял. Жил один в своей мастерской, к женщинам относился свободно, расставался всегда легко и без угрызений совести.

В Союз Художников его не приняли. Попробовал год назад выставить три своих работы: «На рынке», «Рассвет» и «На речке», но до сих пор в его ушах звучат издёвки экспертов. Смирился. Убедил себя, что свобода для настоящего художника важнее. А общество... что ему общество? Есть своя мастерская. Есть мольберт, кисти. На жизнь хватает. На жизнь в одиночестве.

Сейчас он шёл к себе и бездумно вертел в руках розу.

Поставил её в узкий стаканчик и сел на неё смотреть. Его так учили: прежде чем взяться за кисти, художник должен «вжиться» в объект.

«Всё-таки странная была Та женщина... как не в себе. И Сергей какой-то приплёлся, – неожиданно для себя подумал Павел. – Впрочем, сам-то я – в себе? Художник непризнанный…».

Иногда его посещала такая вот ипохондрия, побаливало в груди, звенело в голове. Со временем это проходило, но оставалось мерзкое чувство больного, брошенного всеми человека.

«А ведь Та женщина тоже наверняка одинока. Зачем ей роза? И не взяла её…».

Вздохнув, Павел встал и натянул новенький холст на большой подрамник. Он давно берёг его для какого-нибудь шедевра.

«Вот зачем я натянул такой здоровенный холст? Что мне тут писать, разрезанные арбузы?» – злился он сам на себя. Обычно на таких пишут много эскизных деталей, чтобы потом увидеть всё в целом, уже для большой картины.

«Интересно, – вдруг подумалось Павлу, – а какая Та женщина была раньше? Например, маленькой девочкой?»

Он взял уголь для эскизов и легко наметил какие-то детские контуры. Потом всё равно это можно закрасить.

Девочка получилась неказистая и хмурая, почему-то так нарисовалось. Художник долго смотрел на свой эскиз. «А что? Может, такое у Неё и было детство? Хмурое?».

Вот девочка повзрослела – на холсте появилась фигура подростка. Почему-то Павлу привиделось, что над Ней смеются подружки, потому что Она неуклюжая. Он так и изобразил эту сцену: за Её спиной хихикают девчонки и тычут в Неё пальцами.

«Да... – сочувственно подумал Павел, – помню, и меня дылдой называли, смеялись над ботинками 46 размера. И было обидно!».

Новые эскизы углём всё появлялись и появлялись. Павел специально ничего не стирал, словно писал историю жизни. Эскизы наслаивались один на другой, как один день замещает второй.

На холсте появились двое: девушка и парень, они держались за руки. Павел было обрадовался, но тут же нахмурился. «Нет, у Той женщины так не могло быть. Ясное дело, парень не тот оказался. Ну, например, просто бросил Её из-за подружки».

Парень на холсте переместился в сторону, к другой девушке, а Та осталась сидеть рядом, прямо на земле. Павел и не хотел так изобразить, но его воображение уже писало само.

Стемнело, но художника ничего не интересовало, кроме этой истории. Он писал её так, будто прожил рядом всю её жизнь. Может быть, впервые Павел почувствовал, что значит «вжиться в образ».

Вот Она учится в институте и учится хорошо, даже вызывающе хорошо, потому Её не любят: на холсте появляется девушка в очках, но... идёт по коридору Она одна.

В Её лице появляются резкие черты, в которых читаются обособленность, отталкивающая категоричность и неуживчивость. Она идёт опять хмурая, не оборачивается. Появилось ощущение чужого среди своих и желание отгородиться ото всех.

Холст ждал продолжения истории. Уголь ломался несколько раз, но Павел рисовал и рисовал без остановки, уже не понимая, что за историю он пишет. Она, история, уже сама вела его за собой.

Павел безжалостно изобразил Её комнату: тёмную, пустую, с голыми стенами. В ней даже не было зеркала, словно Она, женщина, не хотела себя видеть, отгородилась даже от самой себя.

Павел будто навешивал на свою героиню острые свидетельства Её упорного одиночества: нарисовал кашпо с цветком, но тут же убрал, написал рядом кошку, но тут же стёр: не могло быть у Той женщины даже кошки, не было в Её жизни никого! Вот и Её никто не любил.

Он почему-то не жалел Её. Скорее, наказывал за упорное противостояние миру, за вызов, за привычку жить, полагаясь только на саму себя.

Вот Она стоит в центре широкой городской улицы, одна, хотя вокруг – люди. Павел поставил вокруг неё забор – да, Она сама отгородилась ото всех. Потом даже и забор стёр, а жёсткими линиями выставил колья! Сама виновата. Он бы и шлем нарисовал у Неё на голове, но остановился...

Внезапно успокоившись, художник посмотрел на розу – и ему стало стыдно: куда его несёт? При чём тут Та женщина? Мстишь за собственные нереализованность и одиночество?..

Павел снова вернулся к сюжету Её комнаты.

На узенькой кровати оказалась Она, спящая, свернувшаяся калачиком и укрытая с головой. Павел хотел написать слёзы на её глазах, но не представлял, как это изобразить через одеяло.

На голой стене он нарисовал старый букет роз, висящий бутонами вниз. Видимо, ей кто-то дарил его однажды и теперь он зацеплен к стене сухим воспоминанием.

И тут его пронзило: в Её жизни было что-то, что связано с этим букетом!

Павел взял в руки последний кусочек угля. Та женщина всё бродила и бродила по холсту. Павел очень хотел изобразить хоть кого-то, кто подошёл бы к ней, поддержал или проводил домой, но вокруг был только холодный город, снующие люди, озабоченные взгляды и пустые слова...

И вдруг навстречу ей по холсту пошёл мужчина с потерянным видом и с белыми розами в руках. Мужчина, заметив Её, остановился, подошёл и взял за руку:

– Возьмите, – просто сказал он и протянул букет. – Меня зовут Сергей.

Его рука была неожиданной и тёплой. Она прекрасно поняла, что розы были не для неё, но взяла их. Не смогла не взять. Её броня оказалась мгновенно пробитой, мир как будто развернулся к ней лицом – и это было чудо. Одно простое человеческое прикосновение сделало больше, чем уроки всей Её предыдущей жизни. Впервые в жизни ей захотелось быть счастливой рядом с кем-то.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Если бы Павел умел рисовать чувства, то написал бы вспыхнувшую радость, близость двух не знакомых друг с другом одиночеств, висящее в воздухе ощущение ускользающего счастья.

Павел не посмел их разлучить, не смог, хотя понимал, что дальше, скорее всего, они пойдут каждый своей дорогой.

Пусть продлится это мгновение. Они так и замерли у него на холсте.

Только потом Павел аккуратно и бережно прорисовал Её улыбающиеся глаза, букет, прижатый к груди, и подумал: «Пусть так. Это Её счастье, пусть даже и придуманное, это Её жизнь и только Ей решать, куда развернуться дальше. И только Ей решать, захочет ли она повторения».

– Вот, держите. – Павел с розой в руке обернулся к женщине.

– Спасибо, СЕРГЕЙ.

Замерла картина. На сегодня она была закончена.