Живые

Глава 1

Два дня назад их было восемь. Теперь стало семеро.

Серый шрам примчался на вой первым. Он бежал напрямик, взрывая снег грудью. Задняя нога болела с прошлого месяца, но бежать не мешала, новая рана затянулась быстро. Тётка, его высокая угловатая сестра, настороженно тропила следом. Потом пришли молодые Длинноногий и Остроухая, выбежали к своим и застыли в недоумении. Мать тыкалась носом в шею мёртвого Старшего, поднимала голову и выла.

Они собрались вокруг тела, обнюхали его, но не рычали друг на друга. Тётка лизнула Старшего в нос шершавым, тревожным движением. Ничего. Глаза открыты, но смотрят куда-то сквозь ветки. От вожака больше не пахло стаей, только снегом, прелой шерстью и чем-то чужим, пустым. Смерть поменяла иерархию. Шрам не хотел быть вожаком. Он был хорошим бойцом, участвовал в разведке и охоте. Но чтобы мыслить за стаю, выбирать путь и места охоты, помнить где падёж отравил воду прошлой весной и все тропы в округе? Нет, к этому он был не готов и не хотел нести такой груз. Это умел только Старший. Серый Шрам хорошо чувствовал себя на вторых ролях у отца, помощником, заместителем. Случай решил иначе.

Рыжий стоял чуть поодаль. Он переводил взгляд с мёртвого вожака на Серого Шрама и тихо, едва слышно, поскуливал.

Из-за куста наблюдал Огрызок, не подходил близко к вывороченному дереву. Возможно, ему придётся уйти. Он уже не раз отставал. Хромая передняя нога отобрала большую часть сил. И держался двухлетка в стае только умом, да и то непрочно. Старший из стаи его не гнал, как обузу, терпел за сообразительность. Огрызок опустил голову на лапы. Боль и голод сейчас казалась пустяком.

Серый шрам посмотрел на Рыжего долго, жестоко, потом отвернулся. Мать ткнула плечом Шрама и посмотрела на молодняк. Решение пришло само, как ветер поменявший направление, без выбора. Шрам сделал то, что делали волки до него тысячи зим. Он отступил на шаг, поднял морду к небу и завыл. Не песня, не горе, не прощание, крик отмены привычного устоя. В ответ завыла вся стая. Почти.

И они пошли прочь от тела. Шрам, за ним Мать и Тётка, через три шага все остальные. Тело Старшего осталось лежать под выворотнем. Его съедят лисы, сороки, черви. Волки не хоронят своих. Они живут среди живых.

Старший убил за свою жизнь сорок семь оленей, трёх рысей, одного медведя-двухлетку и бесчисленное множество других. Он знал все тропы на сто километров вокруг. Его вой заставлял чужаков поджимать хвосты и убираться прочь. У него было много щенков. Не только Огрызок, Остроухая и Длинноногий от Матери, но и от той другой, что была до неё. Те многие выжили и ушли искать свою волчью судьбу. В свои семь лет Старший был ещё крепок и быстр, но уже уступал силой Шраму, возраст брал своё. Сын не оспаривал первенство. Теперь Старший погиб. Не в честной схватке. Не прижатым к скале, истекая кровью пробитого бока, не глядя в глаза врагу.

Лось был здоровенным, вонючим, старым, с обломанным рогом. Задняя нога, кованной дубиной копыта сломала хребет и рёбра.

Он вёл стаю третьи сутки без отдыха. Два перехода, одна неудачная попытка. Огрызок отстал прошлой ночью. На утро третьего дня этот самец, старый хромой на переднюю ногу. Идеальная жертва.

Волки взяли полукругом. Справа старшие сыновья, рядом Мать и Тётка, слева переярки. Лось устал, бок ходил ходуном, он уже не бежал, встал и не пятился, принял неизбежное.

Стая смотрела.

Лось смотрел.

Зимой всё просто: или ты ешь или ты мёртв.

Ещё немного и стая будет жить дальше.

И тут небо заревело.

Не гром. Не обвал. Хуже. Сверху упала тень, завыла, застучала, заклокотало. Лось не дурак, не самоубийца — рванул, сломя голову, где взял силы. Рванул сквозь цепь волков. Рыжий отскочил, Мать взвизгнула и припала на пузо. Серый шрам пролетел мимо, пытаясь вцепиться брюхо между задними ногами, но зубы скользнули по шкуре. Заднее копыто опустилось аккурат на спину Старшему.

Над ними прошёл вертолёт. Низко, почти над землёй. Под ним болталось что-то большое и рыжее. В носы ударил чужой запах — мясо с железом и бензином.

Вертолёт завис дальше. Туша качнулась и полетела вниз. Вертолёт развернулся и ушёл.

Тётка, прибылые и Серый шрам рванули к месту сброса. Старший остался в снегу.

Мясо было настоящим. Лежало и пахло глубоко в снегу. Серый шрам подошёл первым. Обнюхал. Ухо дёрнулось. Челюсти сжались на рыжем боку. Он рвал тушу. Огрызнулся на Тётку. Незнакомый зверь оказался мягким, жирным, странным. Сытным. Брюхо натянулось тугим шаром. Шерсть на морде слиплась. Длинноногий урвал кусок с шеи и отпрыгнул в сторону. Остроухая скулила, но не подходила, жалась за хвостом Тётки.

Наелись все. Даже вечно голодные переярки набили животы. Старший не пришёл, отполз на передних лапах к поваленным деревьям и молчал там. Из пасти натекло на снег пятно. Сытая стая вернулась к нему. Мать принесла кусок мяса ему, он не тронул. И позже она съела сама, в животе росли новые щенки.

Утром следующего дня их нашёл Огрызок, лежал в кустах поодаль, брюхо ныло прилипнув к хребту. Стая снова сходила к остаткам туши, туши уже не было. Только яма на снегу, клочья шерсти, запах. Чужой запах, смертельной полосатой угрозы. Мать и Рыжий ушли от ямы первыми, вернулись обратно к ночлегу под поваленными деревьями. Переярки шныряли вокруг. Шрам с Тёткой смотрели ещё какое-то время на чужие следы и пустую яму. Ночью утащили всё. Вожак учится на первой ошибке и Шрам понял, что в погоне за лосем они перешли границу. И нужно уходить быстро. И тут услышал горький вой Матери.

Серый шрам вёл стаю на северо-запад, к гнилым болотам, где тигр не ходит. Там нечего есть даже ему. Огрызок замыкал. Сейчас самое время отстать насовсем. От голода и хромоты. Искать не будут. Ждать не будут. Но и не загрызут.

Они перешли мёрзлую реку вчера днём. Погони не было. Туша с неба была большой, хватило всем. Или волки не заинтересовали тигра. Сыт.

Весна была близко. Лёд держал плохо, трещал. Тётка провалилась по грудь, выбралась, отряхнулась, даже не скулила. Никто не оглянулся.

Огрызок перешёл удачно. Худой, хромой, голодный, лёгкий. Его левая лапа не гнулась в суставе. Он пережил второй год, шёл третий. Но невезло ему часто, другим за всю жизнь не встретить такого. А ему каждая неприятность. Хуже всего было прошлым летом. Защемил лапу, поскользнулся по мокрым камням, застрял между ними. Скулил, кричал, крутился, вырвал сломанную. Потом залечивал сам, вылизывая до кости. Тётка кормила и нянчила его вместе с малышами Остроухой и Длинноногим. С ним были ещё двое щенков. Но только тем летом. Осенью их уже не было. Сначала стали плохо есть, почти не играли. А в один день не выползли даже из норы. Мёртвых малышей Мать сожрала.

Огрызок отставал часто, но не ныл. Впереди Рыжий в двухстах шагах глянулся. На мгновение. Встретился глазами с Огрызком и отвернулся. Ничего личного. Отстающий не поспевает, стая не ждёт. Огрызок прибавил.

Они не видели полосатого. Только свежие огромные следы у ямы. Но запах слышали. Тигр шёл параллельно, в полукилометре. Не нападал, не гнал. Просто провожал. Сытый. Кормят их. Привада с неба бросает туши жирные.

«Провожать будет пока сытый,» — думал Огрызок. — «А потом выберет момент. Или сожрёт отставшего. Не время отставать насовсем. Потом.»

За перевалом были болота.

Огрызок нашёл мёрзлую ворону. Грыз. Стая раскопала енотовидную собаку, ему не хватило, но и ворону никто не отнимал. На сон хотел лечь поближе к Тётке, покрутился рядом, она показала зубы. Остроухая поворчала, но не гнала. С Матерью было бы теплее, но к ней и не пытался, она не пустит под бок, хорошо, если просто куснёт для воспитания, у неё свои заботы: удержать положение. Стаю штромило. Огрызок уткнулся носом в задние лапы и, пригревшись о младшую, уснул.

Во сне было его первое лето. Тёплое, сытое, ласковое. Мать кормила, отрыгивая ему первому, Тётка нянчила, приносила ему мелкую поддушеную живность. Их было много, тянули друг друга за уши. Ловили за хвост. Спали в норе. Всё время пахло стаей, едой и горячей землёй. Всё дальше отпускала Мать их побегать. А потом ему не повезло первый раз, он упал в яму и когда его нашла Мать, других щенков уже не было. И нора была другой. Дальше он рос один, до следующего лета.

Перевал замело. К болотам хода не было. У подножья загнали кабаргу, заблокировав путь к скалам. Коза быстро выдохлась в беге по снегу. Не смогла уйти. Издалека пахла вкусно. Огрызку достались обглоданные кости и куски шкуры. Ели быстро, в порядке очереди. Шрам и Мать одновременно. Задние окорока, печень, сердце достались новому вожаку. Рыжий пытался ухватить кусок без очереди, был покусан. Матери досталось передняя часть и шея. Когда Серый шрам отошёл, Тётка и Рыжий взяли своё. Длинноногий и Остроухая, переругиваясь, рвали что осталось и грызли козу со спины.

Дальше шли на запад. Потянуло дымом, сделали крюк, обходя запах по духе.

Добычи стало всё меньше, снег глубже, стая голоднее, зима не отступала.

Тигром давно уже не тянуло. Но хромому Огрызку становилось всё труднее. Тётка видела это. Он чаще отставал, меньше ел. Но все теперь ели меньше. В загоне стал слабее Остроухой. В драку за кусок не лез даже с переярками.

«Скоро,» — думала она, отмеряя лапами километры. — «Не нужно изгонять, отстанет сам или умрёт. Его не нужно жалеть — он уже за чертой.»

Она была права: Огрызок исчез через несколько дней, отстал по дороге. Стая пошла быстрее.

«Нужно решать: или сейчас или никогда,» — Рыжий шагнул вперёд.

Шрам оскалился, Тётка прижала уши. Мать ощерилась. Молодая олениха, промяв снег развороченным брюхом, взбивала ногами сугроб.

Вчера Рыжий, подняв беляка, загнал его к бурелому и сожрал сам. Осмелел и решил укрепиться. Сегодня он был сильнее Серого шрама, просто потому, что более сытый. Не такой голодный. Утром стая шла дальше. Рыжий почти вровень с Матерью. Шрам — впереди, но один. Тётка в двух шагах позади. Олениха вышла на них сама. Рыжий схватил её за заднюю голяшку, повалил и порвал брюхо. Но не отошёл, уступая Шраму. Шрам смотрел на Рыжего. Рыжий не отводил взгляд.

Мать перевела взгляд с одного на другого. Тётка опустила голову. Рыжий шагнул вбок. Шрам оскалился. Восемь лап перебирали снег, ища опору. Шрам опытнее и дрался лучше даже на пустое брюхо. Рыжий — быстрее. Драка была короткой. Рыжий взвизгнул, подставил шею. Шрам прикусил и отпустил. Мать подскочила и лизнула его в уголок рта. Шрам сожрал почти всю олениху, отгоняя и не слушая просительные взвизги всех, включая Мать. Он не научился думать за стаю, голод стал сильнее его.

Остроухая стала слабеть. За последние редкие охоты ей доставались кости, шкура, один раз немного жира и кишок. Теперь они ели по другому. Сначала Шрам, потом Мать и иногда с ней вместе Рыжий, потом Тётка с Длинноногим. А что оставалось, то ей Остроухой. Сейчас она рыскала по снегу, надеясь найти енотовидную собаку или глухаря. Снег стал рыхлым днём. Ночью смерзался в корку. В первый раз Мать подошла к Рыжему сама, протёрлась плечом. Потом подпустила к добыче вместе с ней, дала ухватить кусок, лишь для видимости клацнув зубами. Серый шрам видел, но не вмешивался.Он не умел управлять стаей, только драться. Тётка видела, молча принимала перемены. И они с Длинноногим тоже видели. После этого Длинноногий стал есть вместе с Тёткой, отгоняя сестру. Он подрос, спорить с ним стало сложно.

Дальше стало хуже. Рыжий больше не смотрел на Шрама первым. Он просто ложился там, где хотел. Шрам рычал, но не кусал. Однажды Рыжий взял кусок добычи до того, как Шрам закончил. Шрам промолчал. Мать перевела взгляд с одного на другого и осталась с Рыжим.

Весна спасла Остроухую. Ей не только стало хватать пищи с общих загонов, но и сама в одиночку охотила. Два раза приносила Матери свою добычу. Клала перед ней и валилась на спину. Мать принимала подношение, но ласковее не стала. Наоборот, теперь ворчливое рычание от неё доставалось иногда и Шраму, и Рыжему.

Рыжий как временный союзник это понимает и не спорит, Мать не обязана ему подчиняться, наоборот, он держится на её поощрении. Почему не отвечает Шрам Остроухая не понимала, может, потому что Мать скоро ощениться. Но то, что власть Шрама тает, это она видела. И потому старалась показать ей всю свою лояльность. В няньках у щенков жизнь другая, лучше теперешней.

Шрам ждал когда Мать родит. Щенки скрепят стаю. Ещё одна драка с Рыжим и всё расколется. Он устал и просто не знал, что ещё делать, кроме ожидания. Всё закрутится вокруг Матери. Но и сейчас все вокруг неё, его роль номинальна, времена, пока он с ней не спарится. Но она носит щенков от Старшего. Тётка и Длинноногий прячут от него глаза, пока Мать не против. Они уже выбрали сторону.

Волчица стала беспокойной, долго выбирала место. Рыла нору с отнорками, таскала траву внутрь и выкусала шерсть у себя на животе в подстилку. Потом перестала охотится, больше лежала и вылизывала живот. Около входа Серый шрам и Тётка стали отрыгивать ей мясо. Остроухая старалась не отставать, но Мать огрызнулась на её настойчивость. Потом она ушла в логово и почти перестала выходить, только чтобы справить нужду. Вся стая теперь патрулировала и метила территорию в другой стороне от логова, уводя опасных любопытных подальше. И вот два дня Мать совсем не выходит. Ни звука, ни скулежа, ни писка. Когда Шрам сунулся на третий день ко входу в нору, Мать выглянула, агрессивно щёлкнула зубами и съела срыгнутое. Несколько недель толком её никто не видел.

По одному выносила щенков из норы исхудавшая Мать и почти сразу прятала их в нору. Остроухую пустила в няньки, дала ей билет в безопасность, но и Тётку не прогнала. Принимала от них еду, доверила пригляд за волчатами. И к середине лета пятеро серых комков уже почти постоянно валялись и играли у входа в логово. Росли. Рыжего Мать к ним не пускала, и к себе тоже.

К осени Мать вышла на первую охоту стаи, загонщиком. Ещё через месяц впятером отбили у коровы лосёнка. Тётка оставалась с волчатами. Трое серых гонялись друг за другом, ловили за хвосты, падали в пожелтевшую траву. Тётка помнила свою мать — ту, что была до этой. Та была мягче. Эта пришлая оказалась крепче, хотя почти все её щенки погибли. Гибли по разному. Из первого помёта выжил только Огрызок, но и он протянул лишь до прошлой зимы. Тётка помнила свой первый год в няньках, когда Шрам и Рыжий были ещё щенками. В то лето Мать прибилась к их стае. Чужая, молодая волчица с крутым боком и холодными глазами. А их родная мать исчезла.

Тётка тряхнула ушами, отгоняя муху. И снова взглянула на щенков, эти вроде покрепче прежних двух пометов. Щенок с тёмным пятном на лбу уже умел красться, припадая к земле. Светлый, неуклюжий всё ещё бросался с места, пугая добычу раньше времени. Они учились сами. Но когда тёмный прижал светлого к земле и придержал лапой, остальные бросили свою кутерьму и навалились сверху. Писк, возня. Тётка одобрительно смотрела и не вмешивалась.

Шрам принёс придушенного зайца, бросил у логова. Щенки возились в стороне, под защитой Остроухой. Шлёпнувшийся в траву заяц вызвал интерес. Они бросили игру, вытянули шеи, прижав уши. Шрам куснул зайца, тот дёрнулся и взвизгнул. Щенки шарахнулись, кроме одного. Длинноногий вскочил было тоже, схватить зайца. Мать рыкнула с другой стороны поляны, заставила сесть. Смотри, не мешай.

Шрам прикусил зайца ещё раз и толкнул прямо на щенков. Те не поняли, замерли. Заяц метнулся между ними. Тот, что побольше, цапнул его за заднюю ногу. Заяц завизжал, вырвался, но бежал уже медленнее. Щенки кинулись за ним, беспорядочно неумело. Упустили. Мать перехватила ушастого и вернула обратно.

К зиме Рыжий хорошо набрал веса. Серый шрам завёл новые отметины. Стая стала больше, сильнее. Весной будут новые щенки, но Мать пока не выбрала чьи. Она не торопилась. Щенки кувыркались в первом снегу. Рыжий принёс тетерева, положил перед ней, отошёл. Шрам стоял в стороне, смотрел недобро, но не двигался. Мать не взяла птицу. Не посмотрела ни на того, ни на другого. Волчата набросились на добычу сами.

Время было.