Житие Савелия. Мишкина история

Глава 1

Сегодня в команде слушателей было пополнение. Вместе с Маруськой на веранде появилась еще одна кошечка. Белая, похожая на облако, курносая, не по-деревенски жеманная, с заковыристым именем Мирабелла. На шее у неё ошейник с крупными блестящими камушками и золотой подвеской-сердечком – тоже невиданная вещь в этих краях. Здесь только собаки с ошейниками ходили. Да и то, у них ошейники были старые, с растрескавшейся от времени и долгой носки кожей, коричневой или черной. А тут, поди ж ты, ядрено розовая кожа какая-то, блестящая и хрустящая, будто лаком облитая. Да еще и у кошки. Совсем в этих городах все с ног на голову.А уж то, что она из городских – так тут к бабке не ходи.

Да и сама кошка была… Странноватая, что ли. Аккуратно выбирала место, куда наступить, шарахалась от цветов и выпрыгивающих из травы кузнечиков. Курносая морда придавала ей брезгливо-недовольный вид.

Маруська вся извелась. Еще никогда дорога до веранды деда Савелия не была такой долгой. Она по привычке бежала вприпрыжку, ожидая, что гостья будет бежать с ней наравне. Но приходилось постоянно останавливаться и возвращаться, ожидая, пока Мирабелла выберет себе чистую, а главное, ровную дорогу без всяких веточек. И, упаси Боже, насекомой живности. Борька и Макс давно уже пришли и теперь с интересом наблюдали за этой странной процессией.

- Здравствуй, дедушка! – крикнула Маруська, скача вокруг старого кота, от переполнявшего её возбуждения. – Вы не против, я с собой позвала –пусть она послушает, она из города приехала с дочкой моих, представляете, целый город! И говорит, что у нас скучно и неинтересно, а я не согласна, вот Вы точно сможете сделать интересно, а еще она шланга нашего боится и у неё специальная корзиночка для сна есть! И ошейник красивущий, и еда специальная, здорово, да? А еще у меня клык шатается и скоро выпадет!

- Ну-ка, осади, егоза! – прикрикнул на разрывающегося от количества новостей котенка Савелий. – Вот же шилохвостка на мою голову. Чего же против буду, мы всем рады. Ну, королевишна, как зовут-то тебя?

Новенькая степенно взошла на крыльцо, брезгливо посторонилась от калош, вымазанных землей. Выбрала себе кусочек почище, села, обернув пушистейшим хвостом лапы. Выпятила грудь и только после этого представилась.

- Мирабелла. Здравствуйте. Маруся много о вас рассказывала, - и еле уловимо дернула хвостом. Мол, я-то думала, а тут… Было бы про что рассказывать.

Борька выпучил глаза. Макс попытался замаскировать рвущийся гогот кашлем и подавился. Небесное создание говорило хриплым басом, какого даже Степаныч с пристани не имел. Только Савелий даже ухом не повел.

- Ну у Маруси рассказать-то не заржавеет. А ты, стало быть, тоже стариковские истории хочешь послушать? Ну раз так, то выбирай, что по душе тебе. Похохотать, али поплакать? Или шоб с моралью?

- Я бы хотела что-то мелодраматическое. И аутентичное, с колоритом дауншифтинга.

Теперь уже Борька зашелся в кашле. Макс пытался перевести запрос, но понял только, что история, вроде бы, должна быть про даунов. Маруська восторженно смотрела на Мирабеллу: это же сколько слов умных и красивых она знает! Савелий, собственно, понял только слово «мелодраматический», но виду не подал.

- Как скажете, королевишна. Будет вам колоритная драма.

***

Жила у нас в деревне семья. Самойловыми звали. Бабка Марья, да муж ейный, Митрич. Митрич был не из нашего села. Давным-давно приехал по распределению, после института, да так и остался. Всем, конечно, говорил, что село поднимать надо, агроном здесь хороший нужен. Да и ягода здесь не чета городской: сочная, да вкусная. Только все знали, какая такая ягода ему приглянулась. Он, кстати, Марьюшку свою до самой старости так и звал Ягодкой.

Шибко разные они были. Как уживались – непонятно. Митрич, Мишка его вообще-то звали, мягкий был, вежливый, но нелюдимый. А Марья резкая – такая не то что коня остановит, а еще в бараний рог его скрутит и под хвост крапивы напихает, чтобы не бегал там, где не велено. И трёхэтажным сверху покроет, как маслом помажет. И если где что происходило – первая прибегала. Всё обо всех знала. Но не злобливая была, не подумайте. Не из базарных бабок. Коли что – обласкает по матушке, но можно быть уверенным – поможет. А сама не сможет помочь, так всех на уши поставит.

Детей у них, можно сказать, не было. Дочь была, Марина. Поздняя дочь, вымученная. Только уехала она в город, учиться. Да больше её и не видели. Письма поначалу приходили, мол, устроилась, учусь. А потом и приходить перестали. Родители сначала ждали, потом волновались. Потом послали запрос в институт. Там сказали, да, учится такая. Марья тогда убивалась, страсть. Думала всё, чем же они её так обидели, что дочь родная знаться не желает. Митрич тогда сам не свой ходил, но держался. Ради жены. Марья ж тогда тихая ходила, покорная. Жутко смотреть на неё было, так хотелось, шоб опять ругаться начала, да порядки свои наводить в селе.

Но прошло время. Смирились они. Мол, пусть будет, как будет. На всё воля Божья. Приедет – двери открыты, а коли нет – так и нет.

Десять лет прошло. Жили потихоньку, старики уже. Марья всё так же по селу носилась, но уже не так резво. А Митрич какой был – размеренный, спокойный, да улыбчивый, такой и оставался. Морщин только прибавилось. Однажды утром Марья проснулась, а муж спит. Что было странно. Обычно, чуть свет, а он уже на ногах. Марья его разбудить потянулась, а он уже закоченел. Она вскочила, да так и осталась стоять. Как ноги к полу приросли. Что делать? К врачу? Так зачем, поздно уже. Да и зачем вообще куда-то бежать. Вот она, вся её жизнь. Одна жизнь уехала. А вторая лежит и не дышит.

Митрич даже умер с легкой ласковой улыбкой.

Что было потом Марья толком и не помнила. Как в тумане дошла до соседей. Потом врачи, похороны, кладбище, горсть земли на крышку. Поминки. Всё село пришло. Марья ни слезинки не проронила. Закаменела. Сидела только на крылечке, да смотрела на яблоню, которую муж её посадил в день рождения их дочери. Яблоня была знатная, все к ней бегали, просили саженцы себе. Митрич никому не отказывал. Да только не приживалась она ни у кого. А какиеяблоки там были! Кожура тоненькая, аж светится. А сами плоды крупные, да медовые, сочные.

На сорок первый день в распахнутую калитку вошел кот. Прошел к дверям, посмотрел на Марью. Боднул её головой в колени и в дом зашел. По-хозяйски так, как к себе домой. Марья как ото сна очнулась. Встала, пошла следом за гостем. А кот зашел в залу, и на стул хозяйский запрыгнул. И сидит, будто ждет чего-то. Тут-то у Марьи камень в душе и треснул. Митрич-то её тоже так сидел, ждал, пока хозяйка на стол накроет к ужину. Марья кинулась греть мясо, которое от сороковин осталось. Поставила перед котом тарелку, капусты квашеной подложила, вилку, компоту налила. Кот поел мяса, капустой не побрезговал. И компотом запил. А как кот лапой начал яблоко из компота вылавливать, так и разрыдалась - ну чисто Митрич!Тот тоже так пальцами из компота вылавливал, а Марья серчала, да ложкой чайной по столу стучала с криками. А тут, она бы всё позволила, хоть лицом в кастрюлю с компотом, да некому… Было.

- Мишка! Мишка-а-а-а… Вернулся… - причитала Марья, опустившись на колени перед стулом, а кот, который, похоже сейчас получил имя, мурчал и терся об неё, вытирая слёзы.

Бабки в селе шептались. Много чтоль бабью надо, шоб судачить, был бы повод. На две части разделились. Одни считали, что бабка Марья с горя умом тронулась, считает, что муж почивший к ней котом вернулся. А коту приблудному только раздолье, жрать приносят, разве что тапочки не подают. Даже на подушку спать пускают, где ж такое видано, чтобы животину грязную на спальное место? А кто-то считал, что так оно и есть. Не когда-то же пришел, а после сороковин. Мол, дошла душа да рая – а куда еще Митричу-то – да не смогла там без любимой, и вернулась, в кота вселившись. После этого бабки крестились и слезу тайком утирали.

Этим людям лишь бы языком почесать. На самом-то деле, совсем другая история была. Митрич покойный кошек не любил. Нет, любил, но не в своем доме. Как это модно городские сейчас называют? Профессиональная, то исть, деформация. Кошка-то если растение какое обо… Кхм. Описает, то и зелень загнется, и земля на этом месте не родит еще долго. Вот Митрич, как агроном, и опасался. И кошек со своего участка гнал. Не вредил, не бил, упаси Господь. Но выгонял. Хотя если не во дворе встречал кота, то обязательно колбасой с собойки делился. Вроде как извинялся за бестактность. А Мишке давно туда попасть хотелось. Нет, не из-за еды, хотя Марья готовила справно, да вкусно. Душевно там было, тепло. Да и баба огонь. Бойкая, шумная, но добрая. Опять же, объедки всегда за околицу выносила. Да не голые кости обглоданные, а мяском сдобренные. Много о человеке говорит. Ну и решил Мишка по старой памяти заглянуть, вдруг в этот раз пустят. А тут Митрича нет, хозяйка вроде как не против. Не отказываться же.

Марья тоже в уме и здравии была, понимала, что душа коли ушла, то с концами. Она даже к священнику местному ходила, тот сказал, что суеверие это всё. Но любить кота это никак не запрещает. Может Бог ей животину в утешение послал, шоб одиноко не было. Но всё равно, иногда Мишка вытворит что, так стоит и ахает хозяйка – ну вылитый Митрич.

Так и жили вместе. Марья ожила, снова носилась по делам своим, на работу вернулась. Дом отмыла, готовить начала сызнова. Стало ради кого жить. По вечерам сидели на крылечке вдвоем.

- Мишка, глянь, красота-то какая. – вздыхала Марья, глядя на закат.

- Красота, - соглашался Мишка, бодая её в подбородок, - Ну? Ну ёлки-палки, что ж ты слёзы опять льешь? Всё ж хорошо, я здесь. Эх, бабы-бабы, чувствительные вы, как кошка после окота…

В огороде всегда вдвоем копались. Мишка страсть как зелень всякую любил. Перед цветами млел вообще, как красна девица. Ни одного листочка не сгрыз. А вот вредителей всяких стряхивал. Тля всякая мелковата конечно для лапы была, а вот слизней, да жуков колорадских вполне мог. Так и ходили. Марья полола, а Мишка чистил.

- Что-то картошка в этом году не уродилась, - жаловалась Марья своему помощнику.

- Потому что болеет, - со знанием дела отвечал Мишка, давя лапой гусеницу, - не чуешь разве, от земли гадостью какой-то пахнет. Лечить землю надо.

Но, к сожалению, Марья в кошачьих языках не кумекала. Но от того, что кот ей отвечал, становилось легче. Не одна.

Мишка за Марьей приглядывал. Род-то наш, кошачий всякие болячки по запаху чует. Человек сам еще не понял, что плохо сейчас будет. А мы наперед знаем, что болезнь внутрях родится. Упашется Марья по хозяйству, или расстройство какое душевное случится – запах враз меняется. Давление, значитца, скакнет сейчас. Мишка сразу возмущаться начинал.

- Хватит корячиться, чай, не молодуха, - ворчал он и вел домой.

- Ой, Мишка, не до тебя, дел еще полно, - отмахивалась от него бабка Марья.

- Ты что себе думаешь, а? А свалишься, кто твои дела будет делать? А лечить тебя чем потом? Сама соседке жалилась, мол из лекарств только аспирин, уголь, да подорожник к жопе приложить.

- Проголодался что ли? Вона как мявчишь жалобно… Ну пойдем. И я посижу немного, а то что-то в груди, кажись, давить начинает, - сдавалась Марья, и они шли домой. Там Мишка на руки ей забирался и мурчал что есть силы. Марья засыпала, а просыпалась как недавно родилась – нигде ничего не давило, - Что бы я без тебя делала, Мишенька….

Так семь лет прошло. Жили душа в душу. Марья без Мишки жизни не представляла, да и Мишка бы сроду её не бросил. Прикипел насмерть. Люди уже судачить бросили, только иногда пальцем у виска крутили, ежели видели, что кот со стола ест, да стул свой собственный имеет. Но Мишку любили так же, как и Марью. Кот понятия имел, воспитанный был. Соседских курей не задирал, посадки не портил. Наоборот, наведывался иногда через забор с вредителями помочь. Соседи не гоняли, знали, что не напакостит. Благо, от хозяйки о талантах Мишкиных наслышаны были. Даже сметаной благодарили, да студнем, если был. Дюже Мишка его уважал.

День тогда был грозовой, но жаркий. Парило страшно. Ветер занимался. Мишке чего-то неспокойно было. Вроде как всегда всё: Марья на работе, он на хозяйстве. Но все равно, чуял, не только гроза надвигается. Извелся весь, под калиткой всю землю истоптал.

Марья вернулась раньше положенного времени. Белая как мел. И пахло от неё… Жутко от неё пахло. Мишка перепугался не на шутку.

- Мишенька, нехорошо мне что-то… - прошептала Марья, - я валидолу выпила, да домой пошла. Стыдно-то как, работу бросила, девочки там остались. Ну ничего, я отлежу…

И рухнула как подкошенная.

Мишка метался обезумевший вокруг любимой своей. Очень плохой запах, очень. Не отмурчишь, не перемурчишь беду эту. Тут люди нужны специальные. Истошно крича, Мишка побежал по соседям. Да куда там, все на работе. А время шло. На счастье вспомнил как с Марьей как-то за компанию в фельдшерский пункт ходил. Там еще пахло так остро возле дома, да крест красный намалеван. Кинулся туда Мишка, благо, недалеко было.

Молодая фельдшерица сидела с трактористом Васькой, чаи гоняли.

- Ой, котик! Не прогоняй его, он может кушать хочет, - умилилась она.

- Вот еще, блох сюда натащит, - буркнул тракторист, вставая.

- Дура! Там человеку плохо! – кричал Мишка, уворачиваясь от тяжелого сапога. – Хватит лясы с хахалями точить, жопу оторви!

- Ну Васька, зачем ты его гоняешь. Нет у него блох, смотри, какой он ухоженный, - укоряла фельдшерица, протягивая руку к надрывающемуся коту.

- Господи, дура-то какая… Христом Богом молю, сумку свою бери с крестом, бежать надо. Умрет ведь Марьюшка моя, - чуть не плакал Мишка, то отходя к двери, то возвращаясь. Не знал он, как еще объяснить, что время дорого.

- Подожди, а это ж бабки Марьи кошак вроде? Ну точно, он, - Васька выглянул в окно, - Странно, а Марьи самой нет.

- И правда… Только ведет себя странно как-то. Ой, я тут фильм видела. Там собака к мальчику, который в колодец упал, вот так спасателей привела. Это не собака, конечно, но вдруг стряслось что? Сходи, глянь, Василёк.

Васька вышел вслед за котом, который стрелой помчался к дому. Но Васька не торопился особо. Думал, что бредни бабе в бошку лезут. Но сходить решил. Всё-таки окрутить-то Нинку-фельдшерицу хотелось. Баба шибко ладная, молодая. Да и к спирту допуск имеет. Шёл Васька, да в усы посмеивался. Собака-спасатель. Какой брехни только не покажут, а бабы верят всему. Только как порог переступил, расхотелось смеяться. Охнул, да понесся обратно.

Мишка уж следом не побежал, понял, что сейчас помощь придет. Метался вокруг Марьи. То к груди её приложится, то к голове, то к рукам холодеющим.

- Держись, Марьюшка, Ягодка моя, - как только в голове всплыло воспоминание о Митриче, Марьей рассказанное, - держись, сейчас люди придут. Какая фельдшерица у нас дура, ты не представляешь. Ну хоть фильмы правильные смотрит. Ты поправишься, и устроим ей там разнос, да?

- Не волнуйся так, Мишенька, - еле сипела уже Марья, - не волнуйся, хороший мой… Ваську… Привел… Спа… сибо…

Прилетела Нинка с чемоданом, выпучив глаза. Васька остался скорую вызывать, а она тут неотложную помощь прибежала оказывать. Забрали Марью. Мишка до последнего за машиной бежал. А потом остановился и побрел домой. Нинка хотела его к себе забрать на время, но Мишка из рук у неё, как вода вытек, да дальше побрел.

А на следующий день Нинка снова пришла. Увидел Мишка её лицо зареванное и всё понял. Нет больше Марьюшки…

***

Савелий замолчал. Тишина стояла страшная, звенящая, густая. Макс с Борькой понуро смотрели в доски крыльца. Маруська аж бегать забыла, да на месте подпрыгивать. Мирабелла еще осанилась. Старалась одновременно сделать вид «подумаешь, россказни», но усы дрожали.

- Дедушка, но Мишка, Мишка-то? – внезапно не выдержала не Маруська, а Макс. – Его же Нинка к себе забрала, да?

- И жили долго и счастливо? – горько усмехнулся Савелий, - Не кино это, Максимка, не кино… Пыталась Нинка его к себе забрать поначалу. Возвращался, как только земли лапы касались. И так ему еду приносила. Но Мишка на кровати лежал, на халате Марьином, с утра того брошенном. И вставать не собирался. А потом слух по деревне пошел. Маринка вернулась. Побежали к ней, о горе сообщить, а Маринка уже и знала всё, потому и приехала. С хахалем своим, да с хлыщем каким-то. Побродили по дому. По рукам ударили, бумагами какими-то трясли. Маринка-то там прописана была, все права имела. А Мишку на улицу выкинули. Нинка опять Мишку забрать хотела, да ушел он. И пропал. На сороковины только Марьины его нашли. На её могиле, не дышал ужо.

Вот теперь конец истории…

Савелий встал, не глядя ни на кого. Маруська уже рыдала навзрыд, уткнувшись в Борьку, Мирабелла глухо всхлипывала, растеряв всю свою королевишность. И стала какая-то… Обычная, по-хорошему обычная, простая. Но Савелий всего этого не видел. Развернулся он спиной к своим слушателям и медленно пошел в дом. Остановился в проёме.

- А яблоня та засохла в этот год… - после долгого молчания тихо сказал старый кот.

И скрылся в доме.