Житие Пети Короедова

Глава 1

Житие Пети Короедова

1

Глава 1. Судьба-злодейка 1

Глава 2. Весенняя полёвка 4

Глава 3. Ласковый и розовый 6

Глава 4. Когда уйдем со школьного двора 10

Глава 5. Щемяще хорошо 13

Глава 6. Прощай, Алиса! 17

Глава 7. Лучшее воспоминание в жизни 20

Глава 8. Огурец в кобуре 22

Глава 9. Неуверенный жизненный маршрут 24

Глава 10. Незваные гости - хуже всех 26

Глава 11. И не грусти, прошу тебя, не грусти! 31

Глава 12. Увесистая груша 34

Глава 13. Держись, Петруха! 38

Глава 14. У вас товар - у нас купец 45

Глава 15. Совет да любовь 55

Глава 16. Нефертити 63

Глава 17. Медовый месяц 68

Глава 18. А я бы в грузчики пошел 74

Глава 19. Свобода! 79

Глава 20. Не мужик 82

Глава 21. Хулия Петровна 90

Глава 22. Кошкины. Благородное семейство 93

Глава 23. Финита ля комедия: в море корабли 97

Глава 24. Финита ля комедия: в море корабли 102

Глава 1. Судьба-злодейка

С младых ногтей познал Петя Короедов суровую сторону взрослой жизни. Юная душа его, еще полная радужных надежд, была однажды буквально перемолота безжалостным маховиком органов местного ЗАГСа.

Жернова священного союза мужчины и женщины прошлись по Пете неожиданно, а потому - болезненно. Прошлись они, конечно, не просто так. Не бестолково. Жернова преподали Петру несколько очень важных уроков. Урок первый: любое незначительное событие легко может перевернуть вашу жизнь с ног на уши. И урок второй: пить алкогольные напитки - пусть и в малых количествах - порой чревато большими приключениями.

Январским морозным утром героя нашей повести повязали по рукам и ногам путами законного брака. Легальность этих пут была завизирована службой ЗАГС райцентра Козюхинска, откуда брачующиеся - Петр Сергеевич Короедов и Ольга Никодимовна Кошкина - брали свои корни.

Казалось бы, еще вчера Петя представлял себя счастливым учащимся местного ПТУ – взрослым мужчиной, которому можно открыто курить и не отчитываться ни перед единой душой.

Мечтал он также о покупке ржавого автомобиля “Жигули” пятой модели. Транспортное средство можно было бы долго чинить, сплевывая и матерясь. А потом, починив ласточку, он гонял бы с ребятами речку Ушанку. И придирчиво выбирал: кого стоит брать на борт авто, а кто и не заслуживает. А можно было бы просто катать по Козюхинску симпатичных девчонок, в юбках фасона мини. Изредка - макси. Они бы хохотали всю дорогу, а самая красивая из девчонок сидела бы с Петей рядом. И иногда трогала бы его за колено и улыбалась, блестя круглыми, как у Светки Верхозиной, глазами.

И даже о взращивании мужественности в рядах отечественной армии он задумывался. И даже хотел этого: не служил - не мужик. Так батя всегда говорил. Он-то служил, в Казахстане. И так уж переел там арбузов, что и сейчас на них глядеть не может.

Но вот о чем точно не мечтал Короедов, так это о свадебном сухом каравае, от которого сдуру откусит приличный кусок, а потом долго не сможет его прожевать. И будет стоять весь красный и смущенный. И об Оле Кошкиной он никогда не мечтал. Эта Кошкина, бывшая его одноклассница - на редкость противная - была бы последней женщиной на планете Земля, которая удостоилась бы его внимания. Ну, если вдруг остальных девушек - красивых и нормальных - расхватали бы, а осталась бы одна Кошкина. Вот тогда он, быть может, и обратил на нее свой взгляд. Но и это не точно. Все же лучше быть холостым.

Работница ЗАГСа, ведущая торжественную церемонию заключения брака, на Петю поглядывала с некоторым сочувствием. У нее самой имелся сын Петиного возраста. И сам сын здорово на этого несчастного Петю смахивал - такой же щуплый, рыжеватый и невысокий товарищ. И представить сына, еще совсем-совсем ребенка, в роли супруга какой-то девочки она не могла бы ни при каких условиях. Шея сына была еще тонка для семейного хомута. Как вот у испуганного брачующегося Петра Сергеевича, который с потерянным видом, будто он телок перед закланием, покорно протягивал дрожащий палец для надевания на него обручального кольца. Которое, между прочим, не простое украшение. А решение двух пылких сердец.

Но тут, конечно, причина уважительная имелась - у невесты живот на нос топорщился. Сама невеста тоже юная совсем - ручки, как веточки, мордочка детская. А, погляди-ка, на носу живот. Дает, однако, нынешняя молодежь. Спешит жить, оглашенная.

Самое досадное во всей этой истории было то, что такой вот казус - женитьба в восемнадцать лет на Кошкиной - случился с Петром сугубо по вине недорогого портвейна, коим выпускники радостно отмечали окончание школы в школьной же уборной.

Глава 2. Весенняя полёвка

Свой школьный выпускной Короедов вспоминать не любил. Кто-то из бывших школьников, возможно, нет-нет да и капнет слезой ностальгии: воздушные шары, летящие в небо - символ начала взрослой жизни, напутственные речи директорши, встреча рассвета у ближайшего водоема в компании не сильно трезвых однокашников.

А вот Петя терпеть не мог. События того вечера (а главное - ночи) вызывали у него досаду. А еще присутствовало недоумение: как? Как же это его угораздило?

Ведь следствием прощального школьного мероприятия стало для Пети вовсе не легкое утреннее похмелье. И не воспоминания о том, как смешно надрался отличник Кузявкин (да он, собственно, и не надирался). Или о том, как неожиданно волнующе вытанцовывала под «Дым сигарет с ментолом» молодая историчка (а вот это имело место быть). И даже не тихое счастье от осознания того факта, что школьные годы чудесные наконец-то отмучились и можно уже начинать нормальную человеческую жизнь.

Следствием выпускного бала стало то, что Петя, восемнадцати лет от роду (зелёный, совсем зелёный!) стал одним из главных действующих лиц процедуры государственной регистрации союза мужчины и женщины. И выступал он на этой процедуре в роли не сильно радостного жениха.

На улице Кривоколенной располагался ЗАГС города Козюхинска. ЗАГС этот занимал почти весь первый этаж панельной пятиэтажки. Орган имел собственный вход, украшенный для красоты серыми облупленными колоннами и клумбами-шинами. Из шин, по причине января, вместо цветов выглядывали заснеженные окурки.

В детстве Петя с товарищами любил гулять у «женилки». Вышедших из дверей ЗАГСа новобрачных гости радостно осыпали монетами достоинством в одну, две, а иногда и в пять копеек. Делалось это для того, чтобы новая семья жила в полном материальном достатке. И они, пацаны, едва дождавшись отбытия молодоженов и их родни, шустро подбирали копейки с асфальта. И даже соревновались - кто больше соберет. Побеждал всегда Кока Панов. А потом покупали на эти свадебные средства мороженое в вафельных стаканчиках. Некоторых молодых отчего-то посыпали не монетами, а кашей “Дружба” - рисом и пшеном. В эти дни мороженого Петя с друзьями не покупали.

- Жмотяры, - говорил про таких рисово-пшенных брачующихся Кока, - небось, и разбегутся совсем скоро. И невеста там такая страшная, как жизнь моя.

А однажды монеты им собрать и вовсе не позволили. Какой-то мужик - вроде бы, родня со стороны невесты - собирал деньги собственноручно. «Неча-ка побираться, - сказал им хмуро этот мужик, - работать бы лучше шли. Лбы здоровые».

И вот именно здесь, на улице Кривоколенной, и сам Петя Короедов будет стоять жених женихом.

С белой гвоздикой на левом лацкане пиджака. Стоять оцепеневшим и несчастным - будто на вокзале его родители позабыли. А рядом с ним бледным изваянием застынет бывшая его одноклассница Кошкина - в пышном белом платье и сердитым выражением на бледной мордочке. В руках у Оли -букет из чуть поникших роз. Фата, которая крепилась к Олькиной голове, стянет ее волосы на висках так туго, что края глаз хищно налезут на лоб. И Кошкина будет похожа на куницу, намеревающуюся сожрать хилую весеннюю полёвку.

Полёвка Петя станет уныло рассматривать собственных ботинок. И вид иметь страдальческий - будто это именно ему фата стягивает волосы к затылку. «Ну, ты и ваще, - мысленно сообщит себе Петя, - ну, ты и волк позорный …». Этим «волком» соседка тетя Люся Клюева называла своего супругу, дядю Сережу, если тот приходил домой крепко выпивши. Соседка тогда мужа домой не пускала, а томила в подъезде до готовности. Дядя Сережа долго долбился в родную дверь, орал всякую поэзию, типа «Люська, гнидА, открывай воротА!», а потом сладко засыпал на придверном коврике.

И будет казаться Пете, что жизненный путь его уперся в тупик. И летят все куда-то разудалой толпой - гоняют на битых «Жигулях» по Козюхинску, пуляют по дорожным знакам из пневматических стрелялок, обжимают на дискотеках симпатичных девчонок. А он - топчется в «женилке». Стоит себе рядышком с Кошкиной и переминается с ноги на ногу на потеху добрым людям. Друг его Кока лыбится. И толкает в бок Ваську Ибраимова. Мама Кошкиной, Регина Ивановна, роняет слезы умиления. Хотя и нечему тут умиляться вовсе. А родственник Кошкиных, толстый Панасюк, хохочет и рассказывает всем про подарок новобрачным - видеодвойку марки “Фунай”. Роскошный, между прочим, подарок.

Такое вот кино.

Глава 3. Ласковый и розовый

А в тот июньский вечер ничто, как говорится, не предвещало. Вечер был тихим и розовым.

На выпускной Петя намеревался пойти с мамой, Ольгой Борисовной. Окончание школы - важная веха в жизни любого юного человека. Перед вчерашним школьником, наконец-то заполучившим аттестат зрелости, приветливо распахиваются двери в большую жизнь. Жизнь взрослую, самостоятельную, порою трудную, но от этого еще более заманчивую. Летите, гуси-лебеди!

А радость всех знаменательных событий - и окончание школы, конечно же, туда же - принято делить с самыми близкими людьми. Петя радость делить собирался со своей мамой. С батей бы он тоже ее разделил, но тот на торжество не попадал в силу уважительной причины - отрабатывал ночную смену на своем заводе железобетонных изделий.

Ольга Борисовна была этому обстоятельству даже счастлива: она (и вполне, впрочем, оправданно) опасалась, что супруг, Сергей Исаевич, умудрится некультурно налимониться на выпускном балу. И станет танцевать с какой-нибудь молодой историчкой энергичные танцы. И курить на крыльце с выпускниками. И тем самым опозорит и ее саму, Ольгу Борисовну, и их сына Петю перед лицом педагогов, детей, а также их - поголовно трезвых как стеклышко - родителей. Поэтому шли они вдвоем.

Мама по торжественному случаю примеряла у трюмо свое лучшее платье - синее и бархатное, с огромной блестящей пластмассовой розой на плече. Это замечательное платье шкаф покидало всего лишь второй раз в жизни - настолько оно было торжественным.

В первый раз платье выходило из шкафа на свадьбу старшей дочери Короедовых, Лидки. Платье успешно выдало Лидку замуж и спряталось до наступления лучших времен.

За три года, прошедших со дня свадьбы Лидки, платье как-то отвыкло от тела Ольги Борисовны. Отстранилось. И чувствовало себя не с своей тарелке - слегка подсело в районе талии хозяйки и немного скукожилось на ее же заду.

Мама интенсивно поводила плечами, подбирала выпуклости, обильно поливалась “Ланой”. И строго осматривала себя в зеркало - прекрасное, но чуть скукоженное платье вызывало у нее тихое недовольство. И некоторую даже нервозность. Эта нервозность требовала срочного выплеска. И Ольга Борисовна носилась по квартире - хищно высматривая к чему бы ей придраться. Роза на плече ее воинственно подрагивала.

- Петька, - кричала мама, - если тебе нужен этот выпускной, то давай уж собирайся! Кузякины вон час назад из дому вышли! А мы все никак собраться не можем! Вечно ты ковыряешься… Улитка!

Петя был уже полностью собран, но спорить про “улитку” не решался. Зная нрав родительницы, он предусмотрительно не отсвечивал - жизненный опыт свидетельствовал о том, что такая взвинченность матери быстро переходит в раздражение на него лично.

Поэтому он спрятался на балконе и тихо высматривал, как одноклассница Светка Верхозина в сопровождении группы любящих родственников выдвигается в сторону их средней школы №13. Светка была отчего-то в настоящем свадебном платье - белоснежном и с очень объемным подолом. Она даже немного смахивала на принцессу. Рядом с Верхозиной шествовала свита: приодетые “на выход” оба ее родителя, старшая сестра Зоя и какая-то тощая женщина в длинном сарафане. Тощая непрерывно одергивала на Светке подол и даже пыталась тащить его на манер шлейфа. Светка досадливо отмахивалась от тетки. Бабка и дедка Верхозиной бодро ковыляли в неком отдалении от процессии. Дружная семья была у этих Верхозиных.

Мама, увидев из окна Светку и ее родичей, тоже не осталась равнодушной.

- А эти-то, смотри, Петька, всем кагалом ползут. И дедку с бабкой тащат! А они уж еле мощи несут. Как бы отваживаться с ними не пришлось - три часа сиднем в духоте сидеть. А Светка, смотри, в Зоином платье. Ну … хоть волан подшили! Ты оделся? Оделся, я спрашиваю?! Не телись! Не хватало еще без аттестата нам сегодня остаться!

Зойка Верхозина в прошлом году неожиданно вышла замуж за сына коммерсанта Лазарева. Этот Лазарев владел иномаркой и киоском с шоколадками-водкой. То есть, был завидной партией. Всю ночь свадьба колобродила в ресторане, а под утро Зойка вернулась домой одна - оторванный волан ее белого платья печально тащился по асфальту. Что там случилось промеж молодых - осталось загадкой для широкой общественности. Но предположительно - имела место чья-то коварная измена. Зойки или сына коммерсанта Лазарева.

Вообще-то Петя восседал на балконе уже совсем готовый к выходу - в шикарнейшем костюме-двойке. Костюм этот был ему не совсем родным. Наряд позаимствовали у двоюродного брата Славки. Брат играл на барабанах в местной музыкальной группе “Рабыня Изаура”. Костюм, пошитый из блестящей и струящейся ткани, предназначался для выступлений “Изауры” в местном ДК.

Славка был чуть крупнее Пети. “Кабанистее” - так сказала про племянника Ольга Борисовна. Поэтому рукава пиджака оказались Пете чуть длинноваты, а брюки, стянутые ремнем, жалко морщились в гармошку на тощей талии. Но под пиджаком гармошка была почти незаметна. Но это если не расстегиваться.

Мама, все еще немного раздраженная предательством синего платья, критически оглядела сына и посоветовала:

- Ты это… Пиджака-то не расстегивай. Никто и не заметит твою развеселую гармошку. Сиди себе застегнутый - не на свадьбе гуляешь, а школьный бал пришел праздновать. Официальное все ж мероприятие, не разгуляй какой. Идем, опаздываем уже. Дотелился! Вечно с тобой фокусы.

Пете, если честно, этот блестящий наряд не особо был по вкусу. Он предпочел бы что-нибудь менее экстравагантное для школьного прощального сабантуя. Например, свои синие джинсы и рубаху в клетку. Удобно, практично и совсем не чувствуешь себя нарядным дур...ком. Но делать было нечего - с родительницей спорить было чревато. Позаимствовать у «Изауры» сверкающий костюм было ее идеей. Других же костюмов у Петра не водилось отродясь. На его тихое предложение надеть джинсы, мать раздраженно покрутила пальцем у своего виска:

- Петька, умоляю, не позорь свою мать. Мы же не нищие - ребенка на выпускной как фермера выгонять! Надевай пиджак и не кобенься. Хорошо ты смотришься - если сильно не присматриваться. Отцов галстук сейчас повяжем. Тот, в мелкий горох, который тетя Зина дарила ему на юбилей. Тебе хорошо под глаза будет.

На том и порешили. Зато Петя умудрился отвоевать право пойти в обычной своей обуви - кедах. Славкины приличные полуботинки были на два размера больше, чем требовалось. Мама рекомендовала напихать туда побольше ваты. Но Петя встал в позу: "вовсе не пойду тогда. Иди вон сама, одна".

И свернул руки бубликом на груди. И тогда мама смирилась: пусть будут кеды. Но пусть их Петя как следует хотя бы отмоет.

Глава 4. Когда уйдем со школьного двора

Действо, символизирующее прощание со средним учебным заведением, происходило в школьной столовке.

Сначала была торжественная часть. Взволнованные выпускники теснились табунком в углу помоста, специально возведенного для них по такому случаю в углу пищеблока. Пахло котлетами с хлебом и сладкими духами “Белая сирень”. Помост ярко подсвечивался софитами. Девчонки были с высокими, щедро залитыми “Прелестью” челками. Пацаны - в непривычных галстуках. “Будто дипломаты”, - хмыкнул про себя Петя. Все в галстуках, кроме, конечно, очкастого Кузякина. Этот вырядился в бабочку. И выглядел котом Леопольдом. Но Кузякин всегда отбивался от коллектива - например, играл на скрипке. И вообще ни разу в жизни не дрался.

Директор школы, Афродита Дмитриевна, произносила в микрофон грудным голосом пронзительную речь о большом и светлом пути, который уже заждался дорогих выпускников. Слушать было нудно. Софиты светили в глаза - виновники торжества щурились с помоста кротами. Иногда микрофон вдруг замолкал по техническим причинам. Афродита растерянно стучала по нему длинным ногтем. К ней сразу подскакивал косматый девятиклассник и что-то в микрофоне подкручивал. И говорил в него “раз-раз”. И тогда директриса продолжала петь об их будущих производственных и научных победах. О том, что школа была им, выпускникам, вторым домом целых десять лет, а учителя – вторыми мамами. И что такого чудесного выпуска у нее еще не было ни разу в жизни. На прощание Афродита пожелала всем поступить в достойные учебные заведения и не забывать альма-матер никогда в жизни. И она даже погрозила пальцем: не забывать! А наоборот - непрестанно навещать, хвастаться победами. В общем, жить осмысленной и прекрасной жизнью.

Некоторые выпускники растрогались. А отдельные девчонки даже зашмыгали носами. У всех в глазах застыло честное обещание: не забудем.

Пете Короедову школы было совсем не жаль - уроки в пыльных кабинетах были скучны до зевоты. Ничего интересного у них давно не происходило. К десятому классу они даже почти не дрались. Сидели, будто птенцы-переростки в тесных гнездовищах, ждали сигнала к первому полету.

Петя от скуки внимательно поразглядывал Афродиту Дмитриевну. Директриса была в черном строгом платье, но с кокетливым разрезом на юбке сзади. Разглядывал и прикидывал - могло ли иметь место то, о чем шептались девчонки накануне. Якобы Афродита на позапрошлом выпускном так приняла на могучую свою грудь шампанского “Советское”, что шла по школьным коридорам, держась за стенку и громко хохоча.

Представить директрису заливисто хохочущей и подпирающей стену было невозможно, хотя и очень смешно. Короедов даже слегка хрюкнул, давясь смешком. Девочки, как по команде, все на него обернулись и зашикали сквозь слезы. А Олька Кошкина громко назвала Петю “насекомым” и фыркнула. Кошкина всегда была такой - изображала из себя взрослую матрону и не терпела глупостей. На однокашников она поглядывала свысока. Очень неприятная была эта Кошкина. Доска-два-соска.

Потом еще выходили с речами отдельные педагоги, желающие поздравить взмокших на сцене воспитанников.

Выступил Артур Борисович, учитель физики. У физика было прозвище Артемон - он носил черные кудри, большие зубы и говорил сочным басом. Старшие товарищи рассказывали, что физик никогда-никогда не посещает выпускные балы. Будто бы однажды, какой-то обиженный выпускник, ощутив свободу от школьных оков, зарядил Артуру Борисовичу в глаз за несправедливый “трояк” в аттестат. И будто бы после этого случая Артемон опасался возможных расправ троечников - сидел в день выпускного дома, носу на улицу не показывал. Но это оказалось неправдой. Физик пришел и чувствовал себя вполне вольготно: много шутил, отечески хлопал по плечам хулиганов и склабился своими огромными зубищами симпатичным родительницам.

Их первая учительница, очень старенькая Евдокия Александровна, вспоминала в хриплый микрофон, какими наивными пришли они когда-то, держа своих мам за руки. И вот, прошло десять лет, все возмужали и поумнели. И как же это все приятно ей видеть. И вспоминала всякое трогательное или смешное почти про каждого. Про Короедова ничего не вспомнила - видимо, он смешных номеров не выкидывал. Хотя вот лично сам Петя смешное припомнил - в третьем классе он смачно чихнул на стенгазету. И смущенно растер вычиханное по фотографии с изображением пионерского актива их класса. И все сначала с ужасом смотрели на то, как Петя портит пионерский актив, а потом прогнали его подальше от общественной нагрузки в виде оформления стенгазеты. Он сначала расстроился и даже поплакал в туалете. А потом порадовался - после уроков можно было идти кататься с горы у водокачки, а не малевать на ватмане заголовки по трафарету.

Евдокия Александровна, закончив с воспоминаниями, утерла слезу. Тут уж зарыдали в голос все девчонки - и Кошкина ревела, конечно, громче всех. Она подбежала к Евдокие Александровне, обняла ее за хрупкие плечи, и пообещала школы не забывать никогда в жизни, посещать все встречи выпускников и потом - когда-нибудь - привести своих собственных детей в эту самую лучшую школу на свете. И подарила Евдокии Александровне гвоздики в хрустящем целлофане - от себя лично. Остальные девчонки поморщились - они купить гвоздик в целлофане не догадались.

Но рыдали, конечно, тут уже почти все поголовно. Даже Артур Борисович чуть повлажнел глазами. А Кузякин громко всхлипнул и утер нос бабочкой. “Сопля”, - подумал про него Петя.

Глава 5. Щемяще хорошо

И им начали выдавать аттестаты зрелости.

Каждый выпускник под аплодисменты подходил к Афродите. Пожимал протянутую ею руку и получал взамен документ. Отдельно поздравили медалистов - Кузякина и Ольку Кошкину. Кошкина зачем-то сделала директрисе книксен. Все захихикали.

Затянувшаяся торжественная часть закончилась коллективным исполнением гимна школы. Этот гимн когда-то - на заре своей карьеры - написала математичка Людмила Федоровна. Песня получилась неожиданно хорошей: про большой полет, безбрежные возможности и верных друзей, что дарит своим ученикам школа №13 славного города Козюхинска.

Людмила Федоровна была педагогом очень строгим. Даже немного свирепым. Ученики у нее на уроках и пикнуть не смели - сидели все тихо-тихо, прижав розовые уши к бестолковым черпушкам. И усиленно решали всякие задачи в силу своих скромных способностей. “Стадо баранов”, - комментировала процесс обучения Людмила Федоровна. И недовольно похлопывала себя по бедру линейкой, перепачканной мелом. Ожидать от суровой математички таких простых и человеческих слов о друзьях и полетах было очень непривычно. Вероятно, двадцать лет назад Людмила Федоровна была еще довольно нормальным человеком.

Потом все чинно расселись за сдвинутыми в центр столовой столами.

Родителей определили поближе к выходу. Все были немного смущенные, с покрасневшими глазами. Мать Оли Кошкиной руководила собравшимися - кому-то советовала чуть потесниться, кого-то призывала не стесняться и поесть заливного. Маму Кошкиной, Регину Ивановну, в школе хорошо знали. Она была директором какой-то другой школы и чувствовала себя за родительским столом самой главной. С кем-то из учителей она обнималась, а с Афродитой Дмитриевной и вовсе троекратно расцеловалась.

- Да, Афродиточка Дмитриевна, - сказала при этом мама Кошкиной, - очень волнительное мероприятие у нас с вами сегодня. Спасибо за организацию. Очень все на уровне! Мы с Олей в восторге.

Рядом с родителями расположились учителя. Артур Борисович возвышался над педагогическим составом и зорко поглядывал на столы выпускников. Накануне объявили, что на каждый “детский” стол полагается максимум одна бутылка шампанского. Максимум! И если вдруг кто-то занесет какой-либо посторонней сивухи, то этого нарушителя с позором выставят с бала. Видимо, Артемону поручили отслеживать нарушителей. И он вовсю старался, отслеживал.

Все культурно поели салатов и жареной курицы. Рядом с Петей сидела Олька Кошкина. На выпускной она заявилась в шляпе с вуалью и пиджаке с широкими бортами. Завершали образ маленькие перчатки. Перчатки мешали Ольке управляться с жареной курицей и она просила свою подружку, мелкую и противную Малкину, помогать за столом. Малкина, зачарованно косясь на вуальку, с готовностью накладывала Кошкиной салат и чистила ей апельсин.

Петя, как и положено взрослому человеку, ограничиваться газировкой не захотел. Еще накануне они пацанами закупили портвейна. И спрятали его в мужской уборной. И теперь дружно зачастили в удобства - опрокидывать бумажные стаканы со спиртным в юные горла. Изображали взрослых и состоявшихся мужчин — сплевывали, лихо матерились, курили в форточку. Петя тоже сплевывал и курил. К ним в туалет не заходил только Кузякин, но он вообще всю жизнь отбивался от коллектива. С каждой минутой у них, в мужской уборной, становилось все более душевно. Но потом пришел Артемон и лавочку прикрыл.

- Бойцы, - гаркнул Артур Борисович, - я все понимаю! Но вам еще встречать рассвет.

Он забрал пакет с бутылками и всех выгнал из туалета взашей.

Ближе к полуночи выпускники скучковались в центре столовки - на танцполе. Петя, подогретый бумажным стаканом, так расхрабрился, что даже пригласил на медляк школьную красотку Машу Антропову. Антропова с Петей танцевать не пошла - фыркнула и отрицательно помотала головой. “Мымра крашеная”, - подумал тогда Петя и даже не обиделся. Антропова имела в женихах какого-то великовозрастного студента. И весь одиннадцатый класс на уроках вязала под партой этому студенту длинный разноцветный шарф.

А вот их классная, Зинаида Васильевна, пошла плясать с Петей с большим удовольствием. Зинаиде Васильевне было хорошо за семьдесят, но двигалась она бойко:

- Двигайтесь плавнее, Петр! И ведите меня, ведите! Управляйте же танцем!

Светка Верхозина танцевала со всеми, кто ее приглашал. А приглашали ее наперебой. Даже небольшая очередь туда выстроилась. Светка станцевала с Артемоном, с Кокой, Дисой, Серым, Кузякиным, с чьим-то батей, с собственным дедушкой. И снова с Артемоном. Петя немного помялся в хвосте очереди. А потом махнул рукой. Он уселся в дальний угол и оттуда любовался Светкой. К нему подсела тётка в сарафане - какая-то Верхозинская родня. Та самая, что хотела тащить за Светкой подол платья. И вздохнула:

- Вот и выросла наша Светочка. Вот и закончилось ее безоблачное детство. Вон какие кавалеры за ней уже увиваются. Но Света девушка такая уж серьезная. Мне, говорит, всякие эти глупости не интересны вовсе. Я более к учебе тяготею. Хочу образование получить достойное и выбиться в люди. Так и говорит. И все учит себе что-то, все конспекты пишет. В экономисты хочет. Или в юристы. Куда уж возьмут.

И тетка вздохнула опять.

… А окончательно уж распрощались они с детством на берегу реки Ушанки. Ушанка была мелкой и грязноватой реченкой, разделяющей Козюхинск на две неравные части - нормальный центр и дремучее Заушанье. В диком Заушанье жили лютые пацаны и попадаться к ним в руки не советовалось никому. Очевидцы рассказывали, что даже днем заушанцы не выпускали из рук кольев, арматурин и свинцовых кастетов.

По давней традиции выпускники города приходили на этот берег - романтично встречали первые рассветы своих взрослых жизней. Жгли костры. Клялись в вечной дружбе. Иногда дрались или целовались. Пекли картошку.

Если на противоположном берегу встречали рассвет взрослых жизней выпускники-заушанцы, то с обеих сторон кричались всякие угрозы.

Товарищи Пети с портвейном в руках уже и не прятались. Стояли у костра кружком. Кузякин снял бабочку и играл на гитаре. Поцы пели про “а помнишь, Галя, как я в армию пошел и от тебя все ждал письма”.

Пахло травой. Комары лезли под ворот рубахи. Заушанцы закончили кричать угрозы и теперь кричали тосты.

Было щемяще хорошо.

Глава 6. Прощай, Алиса!

Как уж так все вышло у них с Олькой Кошкиной, Петя объяснить бы ни за что не смог. Не смог бы и все тут!

Вот они с Олькой остались отчего-то вдвоем у костра. А все остальные выпускники отошли за жидкие кусты ивы - любоваться алым рассветом и кричать что-то грозное внезапно нарисовавшимся заушанцам.

А они с Олькой все стояли у костра. И в его отсветах мир виделся причудливо. И почему-то Кошкина - это вовсе и не Кошкина, а будто даже Светка Верхозина в белом свадебном платье. Или подросшая Алиса Селезнева из фильма “Гости из будущего”. Стоит и улыбается заманчиво. И прячет на груди свой заветный миелофон. А он почему-то тянется к ней с робким поцелуем. Прямо под вуальку на дурацкой шляпе. А эта Светка-Алиса не убирает его тянущихся лица и рук, а отвечает взаимностью. И сердце у него начинает бешено стучать: миелофон, миелофон. И даже немного выпрыгивает из тощей груди.

И темнота обрушивается на Короедова Петю, как лавина в Альпах. И на Ольку, видимо, тоже что-то подобное тогда обрушилось. И где-то зачирикали птицы. Но глухо зачирикали - будто под ватным одеялом.

… Проснулся Петя в обед. Он лежал в своей кровати в переливающихся брюках брата Славика. Брюки были в зеленых пятнах. Трава! Петя помнил, что трава от одежды не отстирывается ни при каких условиях. Наверняка от матери ему прилетит за эти штаны по первое число. И от Славика, которому теперь будет не в чем бить в свои барабаны на концертах “Изауры”.

На тумбочке у кровати почему-то стоял сливовый компот в банке. Петя отпил этого компота и поморщился - нещадно трещала голова. Солнце светило в глаза - как давеча столовские софиты. Петя накрылся одеялом с головой. И лежал так долго. Вспоминалось ему странное.

Кошкина!

Вспоминалось, к примеру, как он зачем-то провожал противную Ольку до ее родного дома. Как они шли с ней рядом, взявшись за руки. Будто влюбленная парочка. И он даже нес ее туфли - Кошкина натерла ногу до кровавого волдыря и разулась. И шла так - босиком по асфальту. И Петя тоже из солидарности разулся. И шел в носках.

Они дошли до самого подъезда Кошкиной. Олька жила, как выяснилось, не сильно далеко от Пети.

А потом он пошагал к себе домой. И идти ему было как-то весело и хорошо - он чувствовал необычайную приподнятость духа. И странную легкость во всем теле.

А еще Петя ощущал себя немного котом. У Короедовых когда-то имелся домашний любимец - кот Скутер. Пакостник и рыжее хулиганье. Этого Скутера они однажды свезли на дачу - кот гадил всюду и проделки его уже обрыдли всем членам семьи. Последней каплей (в прямом и переносном смысле) стало покушение Скутера на новый телик “FUNAI”. И по летним утрам дачник Скутер всегда возвращался домой в приподнятом настроении. С рваными ушами, всклокоченной шерстью, обязательно подбитым глазом и репейником на загривке. Кот шел свободно и радостно, усмехаясь в усы, как настоящий дикий зверь.

И Петя, идя домой в то июньское утро, отчего-то чувствовал себя Скутером. И ему тоже хотелось довольно жмуриться и ухмыляться в усы. Хотя усов у Пети не было. А был небольшой пух над губой, который раз в месяц он скреб батиной бритвой “Агидель”. Бриться его заставляла мама. “Не люблю, - говорила мама, - вот эти сопли у мальчишек”.

Но непонятным во всей этой истории оставалось вообще-то лишь одно. Зачем Оля Кошкина? Почему Кошкина?! Представить Олю и Петю рядом было решительно невозможно. Высокомерная Олька. Медалистка, подлиза, выскочка. Мелкий и смешной Петя Короедов, которого Кошкина и в грош не ставила всю школьную страду.

“Забыть все, - так решил про себя Петя, - может, и не было там ничего. Подумаешь-ка, проводил. Люди и не такое на выпускных творят”.

Глава 7. Лучшее воспоминание в жизни

А единственной школьной симпатией Пети была Светка Верхозина.

Однажды она заявилась к ним в класс посреди учебного года. Поэтому 5 “Б” принял ее настороженно. И первым делом актив 5 “Б” - в лице старосты класса Риты Рогатиной и ее подпевалы Федоськиной - отмутузили Верхозину в школьной раздевалке. На всякий случай. Чтобы эта пришлая Светка не рыпалась. Светка, конечно, удивилась такому прохладному приему в раздевалке, но на следующий же день притащила большой кулек шоколадных конфет для всех: вливалась в коллектив.

Светка приехала из другого города. Тот город был гораздо крупнее Козюхинска. Это был областной центр - с трамваями и цирком. И после кулька с конфетами все девчонки бросились дружить с Верхозиной: слоняться с ней под ручку по школьным рекреациям и шептаться. Особенно Рогатина и Федоськина старались слоняться и шептаться. Будто и не было драки в гардеробе. А новенькая рассказывала про цирк, ТЮЗ и трамваи. И обещала, что однажды они все вместе поедут в этот областной центр.

Петя, когда впервые увидел Светку, то сразу догадался, что вот она и есть любовь всей его жизни. У Светки были глаза зеленые. И не было косицы на голове. Девчонки в классе все были с какими-то жидкими и противными косицами. А новенькая была похожа на главную героиню “Гостей из будущего", на Алису. И даже улыбалась очень похоже - таинственно и с ямочками.

И все пацаны сразу же втюрились в эту Верхозину. И ходили всей толпой ее провожать. И даже Кузякин ходил, хоть и ныл всю дорогу, что его дома ждет бабушка. А на весенний женский праздник они купили Светке отдельный подарок. Всем девчонкам блокноты за пятнадцать рублей, а Верхозиной - за целых двадцать пять. И еще крем для рук под названием “Балет”.

Петя, придавленный светлым чувством, вовсю тогда пытался сблизиться с новенькой. И закидывал Светкин портфель за грязную школьную батарею, и играл ее кроличьей шапкой в подвижную игру “сифа”. А однажды даже подарил ей мятый рубль. И мамину брошь в виде жука-плавунца. Плавунца, правда, пришлось забрать - брошь не обнаружили дома и устроили ор до потолка.

А однажды, в классе уже восьмом, он настолько потерял голову, что даже потрогал Светкину коленку под партой прямо на уроке биологии. Верхозина покраснела тогда, отвернулась, но руку его почему-то не убрала. И они вот так просидели почти сорок минут. И это было лучшим воспоминанием Пети в школьной его жизни. И, если разобраться, в жизни вообще.

Но подружиться окончательно не вышло. Больше за одной партой они не сидели. После девятого класса параллель, очищенная от двоечников, выплюнула два класса старшеклассников: класс умников 11 “А” и класс для всяких разгильдяев - 11 “Б”. Верхозина пошла в “А”, а Петя к разгильдяям.

Вообще, сам бы он с радостью пошел после девятого в ПТУ с двоечниками. Но категорически против этого была мама. Она отчего-то была уверена, что Петя неожиданно для всех вдруг возьмется за голову, подтянется в учебе и замахнется на целый областной ВУЗ. И станет инженером-технологом - пойдет к отцу на завод уважаемым и образованным человеком. Батя говорил, что те, кто с высшим образованием, зашибают у них вполне неплохо - получше уж простых работяг. И советовал Пете выбиваться в люди изо всех сил.

Глава 8. Огурец в кобуре

А вот Олька Кошкина ничего в нем никогда не будила.

Кошкина не была похожа на Алису Селезневу. Она была просто обычной Кошкиной - самой высокой девочкой в классе, худой, как сельдь из жестяной банки. С бесцветными волосами и анемичной мордочкой. Платяная моль. Килька. У нее и прозвище было соответствующее - Доска-два соска.

И характер у Кошкиной был очень уж противным. Легко перебегала из одного девчоночьего лагеря в другой, вынюхивала чужие секреты и разбалтывала их по всему свету. Подлизывалась к учителям. Единственной ее подругой была Таня Малкина. Эта Малкина Кошкину буквально боготворила - смотрела ей в рот и подражала во всем: также закатывала глаза и противно морщилась. Кошкину недолюбливали, сторонились, но и не задевали. Не будили ее дремлющее лихо.

А Петя один раз все же это лихо разбудил - в пятом классе он неосмотрительно отвесил Ольке небольшой тычок. Причину отвешивания он не помнил. На скаку долбанул Кошкину по худой горбухе и понесся себе дальше. Наверное, спешил портфель Верхозиной припрятать в мужском туалете. Он и забыл даже о том тычке. Двинул и забыл. Но с рук ему это преступление, конечно, не сошло.

На следующий же день в школу заявился отец Кошкиной. Он был милиционер. Крупный и белобрысый дядька. С красным лицом, пудовыми кулачищами и взглядом настоящего убийцы. Кошкин батя пришел в милицейской форме и даже с табельным оружием - на ремне у него болталась кобура. Пахло от родителя каким-то едким одеколоном.

Он подкараулил Петю в темном углу за кабинетом трудового обучения. И внушительно сообщил, что повыдергает у него все ноги в случае, если он, эдакий пога...ец, хоть раз еще в своей жизни тронет пальцем Олю Кошкину.

Пятиклассник Петя, конечно, испугался тогда не на шутку. Кошкин отец смотрел сурово, сжимал кулаки и даже будто еле сдерживал себя - так ему хотелось повыдергивать Пете все ноги.

И Петя всю эту беседу, конечно же, испуганно молчал. Иногда, когда было особенно страшно, сопел и часто моргал. И изредка бросал взгляд на кобуру. Кто-то из пацанов рассказывал, что у милиционеров в кобуре на самом деле пистолетов нет. Там у них может быть все, что угодно, но не пистолет. Например, огурец вполне может быть. Или сосиска "Молочная".

Несмотря на непростую ситуацию, на Петю, ярко представившего огурец в пупырышках в кобуре Кошкина, вдруг напал смех. Он даже тихонько хрюкнул. Так бывает, когда смеяться совсем нельзя, а тебе приспичило. Тогда особенно делается смешно. И удержаться любому человеку в такой ситуации непросто.

Кошкин папа, услышав хрюк, удивленно крякнул. Он покрепче ухватил Петю за рукав и громким шепотом пообещал, что засунет его в тюремную камеру на расправу к настоящим уркам. А в тюрьме хулиганы, наподобие вот Пети, определяются жить рядом с отхожим местом и подвергаются выдергиванию ног чуть не ежечасно. “Ты слышишь, маленький мерзавец?!” - спросил папа Кошкин и потрогал себя за кобуру.

Пете было так страшно, как никогда ранее. Он боялся сразу всего - и свирепых урок, и родителя Кошкиной, и кобуры. И отхожего места. И еле слышно выдавил из себя Петя честную клятву о том, что с головы Оли Кошкиной более ни одного волоска не упадет. Буквально ни единого.

Кошкин папа тяжело смотрел на Петю. И тоже поклялся в том, что уроет этого рыжего Короедова, если клятвы он своей не сдержит. “А еще пионер”, - сказал на прощание Кошкин. И ушел своей тяжелой поступью.

Такой вот разговор у них тогда состоялся - целых шесть лет назад.

И Петя слово свое держал крепко - Кошкину он все оставшиеся школьные годы чудесные никогда не трогал. И волосы с ее головы по Петиной вине не падали. Даже когда она выпрашивала специально. Дразнила его, как тигренка в зоопарке. Он держался (помнил об огурце) и лишь прятал руки поглубже в карманы.

Держался до самого выпускного, а потом вдруг натворил дел!

Прощай, дорогая Селезнева Алиса. Прощайте, несчастные ноги!

Глава 9. Неуверенный жизненный маршрут

Дальнейшие события в жизни Петра развивались стремительно и будто в дурном сновидении. Жизненный путь его - доселе довольно предсказуемый - выкинул неожиданный кульбит. Но Петя какое-то время еще не знал об этом коварном кульбите. И жил себе по накатанной дорожке.

Ни в какой институт он, конечно, не поперся. Он что, Кузякин? Еще пять лет штаны протирать! Увольте. Но его бы, конечно, и не взяли.

Да и школу Петя закончил серенько - на слабые тройки. И двинулся в местное ПТУ. Это учебное заведение выпускало городской бомонд - машинистов локомотивов и их помощников. Профессии эти были очень уважаемы в Козюхинске. Не хуже даже, чем на заводе инженером сидеть. И даже, если разобраться, куда лучше: сплошная тебе романтика дорог. Едешь на электропоезде, на разбегающиеся деревья да поля пялишься. Иногда гудишь в гудок. Разве ж плохо? А Петя поступил на газосварщика - тоже нормальная профессия.

И мама Пети тоже не сильно расстроилась. Хоть и не институт. Вон, некоторые дети ее знакомых даже в ПТУ не пошли. А пошли ванек валять по подъездам, пить там пиво и гоготать глупыми гусями - ждать призыва в армию. А в армии нынче страшно! Не дай Бог.

А кто-то - из числа приличных детей, из тех, кем можно с полным правом гордиться - таки поступал во всевозможные институты облцентра. Но жили эти счастливчики в грязных общагах: голодая и подвергаясь многочисленным тараканьим набегам. Или набегам тех, кто крал у студентов меховые шапки на улицах. Крали много и средь бела дня: шапки, куртки, сережки из ушей, кольца с пальцев, сумки и любые деньги. У одного несчастного ребенка, сына коллеги Ольги Борисовны, даже ботинки сняли. В самом центре города. В трескучем январе. Несчастный этот сын коллеги тогда босиком еле добрался до общежития и скоропостижно слег с пневмонией. Милиция через газету советовала гражданам привязывать шапки к голове. И покрепче.

А так Ольга Борисовна была спокойна за судьбу своего ребенка. Петя, конечно, виделся ей в будущем машинистом - в синей форме, водящим подвижные составы по маршруту Козюхинск - Верхние Понюшки. С хорошим окладом и уверенным жизненным маршрутом. Но и газосварщиком ведь тоже неплохо, согласитесь.

Но поздним октябрем, в воскресный и еще довольно теплый день, Оля Кошкина образовалась вдруг в жизни Короедовых. Петя, поглощенный вольницей ПТУ-ушной жизни и новыми знакомствами, напрочь забыл про школьные чудесные годы. А про Ольку - уж тем более.

Но она пришла. И не одна. А вся прекрасная половина семейства Кошкиных нарисовалось вдруг на пороге родной Петиной квартиры.

И началось.

Глава 10. Незваные гости - хуже всех

… Они заявились тогда втроем. И теснились в маленькой прихожей Короедовых. Неуместные и непонятные.

Оля была взъерошенная и запыхавшаяся, будто на физре скакала через коня все сорок пять минут. На голове ее сидела мужская мохнатая шапка. Кошкина отчего-то выглядела толстой и совсем на себя непохожей. Петя не сразу и признал одноклассницу. Помнил-то он ее сущей селедкой. Доска-два-соска.

В квартиру к Короедовым Доску буквально втащила за рукав сердитая ее мама, Регина Ивановна. Олька входить упрямилась - хваталась руками за дверные косяки, пыхтела, краснела и роняла молчаливые слезы. Так хватался и пыхтел кот Скутер, если его пытались промыть в тазу. Но Кошкину все же втянули. И теперь она, облокотившись о дверной косяк и опустив низко-низко голову, замерла изваянием.

Где-то у ног изваяния возилась небольшая бабуся. Пухлая и низенькая - будто гном. В круглых очочках. На вид - очень добрая бабушка. Такие без устали пекут булки с маком и читают милым детям сказки про царя Салтана. Бабуся вышла вперед и представилась:

- Будена Макаровна, Олина бабушка. Будемте знакомы, Петр… Как вас по отчеству?

Голос у бабушки неожиданно оказался звонким и молодым, а взгляд, который она бросила на Петю, довольно недобрым. Вот тебе и гном. Глаза за очками посверлили Петю - торопили с ответом.

- Сергеевич, - промямлил Петя растерянно.

- Ах, он у нас еще и Сергеевич! - бабуся отчего-то развеселилась и оглянулась на Регину Ивановну.

Петя в ответ выдавил кривую улыбку и немного поморгал. Он совершенно не понимал, зачем эти Кошкины толкутся у них в прихожей. Соль у них закончилась, что ли? Или спички?!

Высокая и сердитая женщина назвалась мамой Оли - Региной Ивановной Кошкиной. Петя ее вообще-то и так знал. Чуть ли не с первого класса. На родительские собрания Регина Ивановна, конечно, не приходила - она и так знала как ей воспитывать собственную дочь. Все ж она была директором школы, то есть детей умела воспитывать профессионально. Но иногда мелькала у них в заведении.

В классе шестом-седьмом Регина даже заходила на классный час. Вместе с батей Малкиной. Классный час назывался “Жизнь замечательных людей”.

Батя Малкиной и Регина по очереди рассказывали тогда про свои замечательные жизни. Малкин - про полеты на кукурузнике. Он бы летчиком. Петя летчиков себе вообще-то иначе представлял. Он опрометчиво считал, что все летчики - стройные и мужественные. Но отец Светки был низеньким и толстым. И очень был похож на саму Свету. Только с усами. А Регина Ивановна щебетала про педагогическое призвание и безграничную любовь к детям. Много шутила и улыбалась. Их классная выплясывала вокруг гостей: предлагала выпить воды закашлявшемуся летчику и незаметно шикала на тех хулиганов, кто открывал свой рот и нарушал дисциплину.

В конце урока все громко аплодировали замечательным людям. Регина Ивановна напоследок призвала учащихся “светить всегда, светить везде”. Батя Малкиной - “учиться и еще раз учиться”. Сами Малкина и Кошкина сидели довольные - хлопали громче всех. Олька даже крикнула “браво”. А Малкина - “бис”.

Вид у Регины Ивановны был всегда немного не от мира сего. Она душилась духами и цокала каблуками. Носила мех весной и перчатки летом. И внешне была довольно ничего себе - фигуристой и блондинистой. Смахивала на эстонскую певицу Анне Вески. Эта Вески очень нравилась Петиной маме, поэтому и Петя был немного знаком с творчеством певицы. У них и календарь был с исполнительницей. Украшал дверь тещиной комнаты.

Олька же на мать свою совсем не была похожа. Разве что длинным ростом. А так - нет. Вполне возможно, что Кошкины - от огромной любви к детям - просто усыновили Ольку когда-то. Могли бы, конечно, и получше кого усыновить, а не эту несчастную Доску.

Сейчас же Регина Ивановна, судя по выражению лица, шутить намерения не имела. Она выдвинулась из гущи родни и строго потребовала у Пети вызвать в прихожую кого-либо из взрослых людей.

Петя смешался. Ему казалось, что он и сам вполне уже довольно взрослый человек: учится в ПТУ, почти открыто курит, а в ближайшей перспективе государство даже доверит ему в руки настоящее оружие. Это же, разве, не взрослый?

- Можно и у меня спросить, - заверил он Кошкиных хриплым голосом. Хрипеть специально Петя научился давно. Таким, хрипатым, он чувствовал себя увереннее.

Но Регина Ивановна недовольным голосом сообщила, что предстоит крайне серьезный разговор, поэтому разговаривать с Петей она не имеет ровно никакого желания. Будена Макаровна при этих словах выразительно и нетерпеливо кашлянула в кулачок. Олька вдруг тихо завыла. Завтягивала носом бегущие сопли. И даже предприняла попытку выскочить в подъезд. Регина Ивановна ловко это поползновение пресекла - раздраженно дернула Ольку за рукав.

Петя категорически не понимал происходящего, но отчего-то подспудно чувствовал: в том, что Кошкины толпятся сейчас у них дома странной компанией, каким-то образом задействован он собственной персоной. И таращился на гостей, и напряженно размышлял. Хмурил рыжие бровки.

В голове его крутились возможные причины явления Кошкиных - и одна версия была нелепее другой.

Может, он чего-то обидного ляпнул про Ольку в курилке ПТУ? Бывает, что пацаны ляпают такое. А Кошкины каким-то странным образом подслушали и вот пришли бороться за честь единственной дочери? Но это чушь - про Ольку он никому не рассказывал! Ни единой душе. Даже Коке. А когда вспоминал - еще летом вот, к примеру - то было ему как-то неудобно, стремно. Будто сделал дурное и боится, что всплывет. И лучше просто делать вид, что ничего и не было.

Такое с ним уже, конечно, бывало. Однажды, будучи еще мелким поцем, спер он часы у родного деда Лени. Часы были интересные - серебристые и на длинной цепочке. Петя накануне долго ходил у комода - пускал на часы слюни. А потом стащил их и зарыл поглубже у гряды с капустой. Искал ли дедушка часы -Петя наверняка не знал. В гостях у деда он бывал редко, только на каникулах. Но при воспоминании о том своем поступке было ему тогда неудобно, стремно. И когда на следующее лето часы Петя - крадучись - выкопал, были они покрыты густой ржавчиной. А к крышке приклеился какой-то рогатый червяк. Часы совсем не тикали. И держать их в руках было противно. От греха подальше Петя зарыл украденное повторно. Поглубже. И потом долго боялся, что кто-то подсмотрел его возню у капустной грядки и как-то связал этот факт с пропажей часов.

… Или же Регина Ивановна узнала, что они с Олькой бродили тогда по улицам Козюхинска вдвоем, будто влюбленная парочка? А Олька, допустим, в него, Петю, неожиданно очень втюрилась. И страдала все эти месяцы от неразделенной настоящей любви! Случается, говорят, такое у некоторых женщин. Вроде и любить мужчину особо не за что, а они от чувства сходят с последнего ума-разума.

Вон, Кока рассказывал однажды историю о том, как по нему сохла их училка ИЗО. Пришла она к ним первого сентября молодой и симпатичной девушкой. А к зиме как-то подурнела и осунулась. И стала психованной. Кока тогда уверял, что это она по нему так сохнет. И от безответного чувства даже осыпает его, Коку, “двойками”. И спецом над ним насмехается перед всем классом. А товарищ назло училке рисовал в альбоме всякое пакостное: теток без неглиже и в непристойных ракурсах. И Коку тогда даже к директору таскали. Училка весной уволилась. На прощание сказала детям (и Коке особенно), что наелась педагогики на всю оставшуюся жизнь. И что лучше она пойдет в магазин продавать стиральный порошок.

И Кошкина тоже вполне подурнела и осунулась. И теперь мать ее со своей Буденой Макаровной явились требовать пожалеть их несчастную и влюбленную Олю Кошкину. Встречаться и бродить с ней босиком по улицам. Наверное, так и есть.

Но особенно влюбленной бывшая однокашница все же не выглядела. На Петю она не смотрела и рук в любовном томлении не заламывала. Олька смотрела только на свои сапоги. И при этом не переставала ронять тяжелые слезы.

Нет, тут явно было что-то другое.

Глава 11. И не грусти, прошу тебя, не грусти!

Ольга Борисовна генералила. К обеду она добралась до балкона - готовила его к зимней поре. Носилась по дому в растянутом трико мужа - гоняла сына срочно убирать с балкона велосипед, гири, банки с чем-то неизвестным (и не аппетитным на вид). И Петя послушно тягал липкие пыльные банки, батины гири, которые стояли нетронутыми еще со времен службы отца в рядах советской армии, велосипед с налипшей на колеса грязью.

- Живем в натуральном гадюшнике! Авгиевы конюшни! Хоть ремонт капитальный затевай! Петька, собирайся бегом выбивать паласы! Там как раз место освободилось. Гащуки вон свои дорожки выколотили. Беги, не стой истуканом!

Балкон мама мыла под песни Вески - так ей, видимо, было веселее работать.

На момент прихода Кошкиных мать была уже прилично взмыленной - устала в свой единственный выходной с этим балконом. И хоть бы кто в этом доме ей немного помог! Не дождешься! Нашли рабыню Изауру бесплатную!

- Мама, - крикнул Петя из коридора, - выйди, пожалуйста! Тут тебя люди требуют на взрослый разговор.

Ольга Борисовна не отозвалась. Она в это время ругала голубей - загадили весь балкон. И соседа Витю с третьего этажа. Этот Витя любил лузгать семечки и плевать шелухой Короедовым на подоконники. Анне Вески Ольгу Борисовну утешала, как могла:

И не грусти, прошу тебя, не грусти

Столько у нас уже всего позади!

Петя пробрался на балкон. И тихо прошипел, что к ним пришли. И надо бы маме выйти. Петя шипел и выразительно таращил глаза. Это чтобы мама поняла, что не все так просто с этими гостями.

Ольга Борисовна досадливо махнула рукой. Какие еще гости? Чего это люди вообще прутся в чужие квартиры?! Она в трико! Мокрая, потная! У нее дел по горло! Каждая минута на счету. И язык на плечо! Кто же их, гостей этих, звал?

- Брошкина приперлась? Тетя Галя что ли? - недовольно уточнила мать. И шепотом выругалась на ни в чем не повинную соседку тетю Галю. Вот когда некогда - прутся, будто им заняться совсем уж нечем!

- Иду, Галочка, иду, - приветливо крикнула Ольга Борисовна.

Тетя Галя Брошкина была пожилой соседкой со второго этажа. Она жила одинокой жизнью пенсионерки и радовалась любому общению. Даже одностороннему. Иногда тетя Галя Брошкина выходила прямо на лестничную площадку и охотилась там на свободные уши. Если уши ей встречались, то начинался обстоятельный рассказ о жизни ее единственного сына, Гены. Гену утащила в Москву подлая невестка. Утащила и бросила бросили на произвол судьбы - нашла кого-то побогаче.

- Пересела на другую шею. Потолще, - так тетя Галя говорила про жизненную ситуацию Гены.

Мать пригладила волосы, подтянула трико и вышла в коридор с бодрой улыбкой. Приготовилась быстро сунуть соседке соль или соду, скоренько выслушать очередную серию о проделках изменницы и вернуться к своим авгиевым конюшням.

В прихожей стояла вовсе не тетя Галя со своей алчной невесткой, а совсем уж неожиданные гости. Мать, увидев толпу из Кошкиных, удивилась и смутилась одновременно. Смутилась она своего внешнего вида - с рук ее капала мыльная вода, а волосы дыбились. Регину Ивановну мама считала “выколупистой”.

- Ой, здравствуйте, - сказала Ольга Борисовна, - здравствуй, Оля… Проходите! У нас, правда, не убрано немного! Генералим, знаете ли… Всю неделю белкой крутишься, а в воскресенье конюшни вот.

И Ольга Борисовна указала рукой на бревна паласов, скрученных для Пети.

Регина Ивановна посмотрела на паласы и хорошо поставленным голосом сказала:

- Здравствуйте, Ольга Борисовна. Извините, что вынуждены отвлечь от уборки жилплощади. Но нам крайне необходимо побеседовать с глазу на глаз. Обсудить, так сказать, сложившуюся непростую ситуацию. У нас с вами, знаете ли, имеется одно горе на всех. Да-да, горе. Вы не ослышались. Поэтому уделите, будьте любезны, немного мне своего времени и внимания.

И Регина Ивановна, не дожидаясь ответа, подхватила Петину маму за локоток. Потащила вглубь квартиры. Ольга Борисовна хмурилась. Было видно, что мама растеряна. И, пожалуй, не ожидает ничего хорошего от этого визита. И удивлена Кошкиным в собственной прихожей не меньше самого Пети.

И вот Регина Ивановна тащит маму по квартире, будто родительница была двоечником, а Кошкина - дореволюционным учителем, ведущим нерадивого ученика за ухо в позорный угол.

Они ушли в зал. И плотно закрыли за собой дверь.

Глава 12. Увесистая груша

Петя повернулся лицом к своим странным гостям. Олька картинно прикрыла глаза. Шумно вздохнула и оперлась лбом о дверной косяк. Баба Будя заботливо придерживала ее чуть ниже талии. Будто ее Кошкина серьезно хворала и стояла из самых последних сил, в любой момент готовая грохнуться без сознания.

Петя был человеком в общем довольно воспитанным. И поэтому он неуверенно предложил визитерам тоже куда-нибудь пройти. Олька, оторвавшись от косяка, с раздражением посмотрела на Петю и громко фыркнула. Баба Будя поджала губки и вежливо отказалась:

- Тут постоим, Петр Сергеевич. Не сахарные. Оле вот можешь табурет вынести. Пусть присядет девочка.

Петя принес из кухни шатающийся табурет и поставил его перед Олькой. Та снова по-кошачьи фыркнула. На табурет она усаживаться не пожелала.

Петя подпер стену и принялся рассматривать свои поношенные тапки. Больше всего ему хотелось подкрасться к закрытой двери, где уединились мать и Регина. И подслушать их разговор.

Он прокашлялся и предпринял попытку завести непринужденную беседу. Заинтересованным голосом принялся выспрашивать у Ольки всякое совсем ему не важное: куда она поступила, грузят ли их, студентов, парами так, что и жить некогда, видит ли она бывших однокашников, и если вдруг видит, то кого именно. И даже сам рассказал, что видел в августе Верхозину. Ту провожали на поезд большим коллективом родственников - Светка поступила на экономический и уезжала в свой институт. Все ревели! А еще регулярно видит Коку Панова. Тот учится вместе с ним, с Петей, на газосварщика.

Кошкина на вопросы не отвечала и про одноклассников слушала равнодушно. Она все переглядывалась с бабой Будей. И кривила губы так, будто Петя нес несусветные глупости. И вообще был редчайшим дур...ком: что, мол, с него взять, люди добрые? И баба Будя взглядом ей отвечала: совсем-совсем нечего взять.

Минут через десять дверь комнаты распахнулась. Ольга Борисовна буквально вприпрыжку подбежала к сыну. Вид у нее был непривычный: глаза ушли далеко на лоб, на шее и щеках гуляли багровые пятна. Мама шумно выдохнула и начала вдруг кричать:

- Ты! Ты! Петька! Срочно успокой свою мать! Эта вот женщина, - Ольга Борисовна махнула рукой на Регину, - утверждает, что у вас с Олей Кошкиной что-то было! Все было! Постель была! Что была постель и теперь ты не того… Не этого! Что ты у меня идиот, вот что говорит мне Олина мама! Взбесился и натворил над девочкой дел! Ребенка ей натворил! И тебе сейчас вся жизнь сломана, ты это понимаешь?! Они жениться теперь хотят! С ЗАГСом! Признайся сейчас же мне, как все там у вас было! Все рассказывай! Как на духу! Петька, не молчи столбом! Выкладывай! Не было ведь?!

И Ольга Борисовна требовательно дернула Петю за рукав рубашки: скажи им! А потом поперхнулась и стала кашлять. И она все кашляла, кашляла. А у Пети в груди стало очень жарко. И захотелось рвануть на груди эту байковую рубаху, заорать на всю Ивановскую: нагло врут! Оговаривают! Чешут! Не взбесился и не творил! Нужна мне их Кошкина! Не было и быть не могло!

Рвать бы рубаху и орать возмущенно. И выставить этих Кошкиных в шеи.

Но где-то глубоко будто щелкнуло: вот оно. Доухмылялся, драноухий Скутер. Вот теперь и получай.

Он, конечно, помнил и костер, и Алису с миелофоном, и горячие руки. Но так же не бывает?! Это же ведь какая-то чудовищная нелепость, подстава! Глупость! Он и Кошкина?! Нет, не может этого быть. Ведь ничего же и не было. Над ним же все теперь ржать станут! И мать его, наверное, убьет! Уйдут Кошкины и она его убьет в эффекте. Или как это называется, когда у человека крышу сносит и он на все готов?! За такое даже в тюрьму не сажают - если в эффекте-то.

Это, конечно, если Кошкина мать не убьет его первой - вон какое лицо состроила. Регина Ивановна смотрела в этот момент на Петю так, как обычно смотрят хозяйки на таракана в своей уютной кухне.

Петя сглотнул тягучую слюну и отодвинулся подальше от женщин. Вновь уставился на тапки - будто там, на клетчатых драных тапках, был ответ на все вопросы. Щеки его горели. Глаза часто моргали. Руки Петя засунул поглубже в карманы трико. И стоял так - жалкий и всеми порицаемый. Губы его, хоть это и было совсем не к месту, скривились в усмешке. Скутер!

- Смешно дураку, что нос на боку! Натворил дел! А что ж не творить?! Много тут ума не надо!

Это баба Будя включилась в беседу. И подошла к Пете поближе. Будто хотела откуда-то достать свою гномью кирку и огреть его как следует по глупой ухмыляющейся голове.

- Мама! - шикнула на нее Регина Ивановна.

Ольга Борисовна наконец прокашлялась и вновь дернула Петю за рубаху. И все остальные тоже выжидательно замерли.

Баба Будя нарушила паузу первой. Впившись в свою Ольку покрепче, проникновенным голосом она завела:

- Петр, мы должны знать всю правду. Чтобы как на духу мне сейчас! Даже если это страшная правда! То, что ты натворил - а ты натворил и не отпирайся! - это хуже преступления! Ты сломал жизнь ребенку, нашей дорогой Олюше. Для тебя это, конечно, все было игрушкой и сиюминутным удовлетворением низменных потребностей. А для Олечки это настоящая трагедия. Некоторые девушки, Петр, будучи вот так обесчещены, даже бросаются с мостов в бурные реки. И кончают с жизнью! Куда им дальше жить - без чести-то?! Сам подумай. И ты, Петр, как настоящий мужчина должен взять на себя ответственность за Олю и вашего будущего дитя. Должен проявить свою мужскую сознательность. Понимаешь? Мужскую сознательность.

Будущего ребенка? Какого еще ребенка?!

Петя не очень понял про ребенка. У Кошкиной ребенок? Да пожалуйста! Но при чем здесь он лично? И Петя непроизвольно опять ухмыльнулся - баба Будя сейчас особенно была похожа на сердитого гнома.

А Олька Кошкина вдруг громко всхлипнула. Баба Будя прижала к себе внучку и стала ее покачивать - баюкала эту огромную дылдищу: ш-ш-ш, Леленька, ш-ш-ш, ягодка моя…

А Петя стоял взъерошенный. Сопел. У него как-то разом все перемешалось в голове: выпускной, орущие заушанцы, костер, Кошкина, их будущий ребенок, обесчещенные девушки, бросающиеся в бурлящую воду. Кирка, занесенная над его рыжей головой.

Регина Ивановна смотрела куда-то вдаль, мимо Пети, мимо Ольги Борисовны. В сторону тещиной комнаты. Там Короедовы хранили пылесос, ведра и молотки-гвозди. Смотрела и покачивала головой.

Петя понуро посмотрел на бабу Будю и еле слышно выдавил:

- Не надо в воду. Она, Олька… Оля, то есть, она вообще-то сама виноватая. Я не творил! Не трогал я ее! Пальцем не притронулся даже. Она сама ко мне лезла! У костра! Я ее даже отталкивал тогда от себя. Не лезь, говорил, Кошкина, ко мне. Ты мне не симпатична даже. И батя у тебя того… с огурцом. Не лезь, убери свои руки! И даже убегал от нее я тогда. Отбивался как мог.

И Петя посмотрел на Регину Ивановну: не было и отбивался.

Баба Будя прикрыла рот ладонью и громко охнула. Регина Ивановна вспыхнула. И она будто что-то хотела сказать, но слова у нее застревали в горле. И теперь мама Ольки хватала ртом воздух. А сама Олька тонко завыла и сделала попытку выскочить из квартиры Короедовых. Но баба Будя повисла на ней небольшой, но увесистой грушей. И никуда не отпустила.

Глава 13. Держись, Петруха!

Ольга же Борисовна метнулась на кухню. И зазвенела там посудой. Потом вернулась - ощутимо понесло валерьянкой. Ко лбу мама прижимала мокрое кухонное полотенце. И дышала очень тяжело - будто бегала стометровку на скорость. На Кошкиных мать смотрела, тем не менее, победно: сами видите - не было!

Петя, жалобно взглянув на маму, тихо произнес:

- Мама, послушай. Я не хотел. Оно как-то само все вышло, понимаешь? Взяло да и само случилось! Хотя я и не хотел. Я не помню даже - как. Ничего не помню. Пьяный был. Наверное.

- Пьяный?!

И Ольга Борисовна взвилась. И сдернула со лба полотенце. И хлестнула Петю этим полотенцем по спине. А потом еще и еще. От мокрого полотенца было неприятно. А еще стыдно, что Кошкины все это видят. И, наверное, радуются.

А мама страшно кричала, что у нее не ребенок вырос, а какая-то сволочуга! И что они с отцом на него тянулись все восемнадцать лет, а он их так подвел! Не получив никакой профессии, залез к этой Кошкиной под подол! Это все такой стыд, такая стыдобушка! Люди! Это ж со стыда сгореть можно! И не было раньше такого, не было! Он, Петя, точно взбесился! Они вот с отцом, в Петином возрасте, то на стройку, то на учебу! Стремились на ноги свои стать, людьми заделаться! А не к Кошкиным под юбки ныряли! И как только такое в голову ему пришло?! Под подол к девочке залезть! На это только ума и хватило! И он, не ребенок, а сволочуга, просто сломал себе жизнь. Себе, Оле Кошкиной и родителям с обеих сторон тоже сломал жизнь!

И мама заплакала.

Здесь баба Будя обиженно хрюкнула - она тоже считала себя потерпевшей стороной. И у нее тоже вообще-то сломалась жизнь.

Олька взвыла еще раз. Из глаз ее текли горькие слезы. Ольга Борисовна, помотав отрицательно головой, сжала виски и прикрыла глаза.

- Это все, - сказала она кому-то.

А баба Будя, покрепче прижав к себе Кошкину, напевно выводила:

- Не плачь, Олюша, не плачь, серденько. Тю! Было бы тут о ком плакать-то... Ты на него посмотри-ка, золотце мое. Стоит вон с глазами бессмысленными… Я думала, тут парень хоть, а он вон какой - рыжий и куцый. Кацавейка какая-то, а не парень! Напакостил и отпирается еще! Другой бы человек - серьезный который - не прятался бы по углам, а сам руки просить пришел. Чтобы честь по чести. А это же разве парень? Это же разве опора? Стоит, глаза свои обмороженные не кажет… Будто бараньи они у него. Обмороженные. Тьфу глядеть! И душа ни о чем не болит! И к маленькому также будет - с прохладцей. Подумай, дочка, надо оно тебе ли. Без сопливых этих обойдемся. И не плачь. У нас таких Петь еще тыщи будет!

- Мама, - укоризненно посмотрела на бабу Будю Регина Ивановна, - какие тыщи?! Зачем они нам - тыщи эти? Что мы - Клеопатра какая?!

Кошкина рукавом утирала нос и слезы. Вид у нее был разнесчастный. Слабо кивала головой, соглашаясь с тем, что Петя - баранья кацавейка и они без него вполне обойдутся. И что они никакие не Клеопатры.

И Петя даже в тот момент хотел радостно подытожить: конечно! Еще как обойдетесь. Заживете очень прекрасно.

Но промолчал.

Он вдруг внимательно присмотрелся к Ольке. Где-то там, в глубинах сопливой Кошкиной, сидел его личный ребенок. Наверняка, этот ребенок уже смахивал на Кошкину. Сидел внутри и готовился появиться на белый свет. Что-либо испытывать к этому младенцу ему не хотелось совсем. И душа о нем не болела. Может, Кошкина и вовсе все выдумала, про ребенка-то. А его при всех полотенцем!

Регина Ивановна подошла к Пете вплотную. Взгляд у нее был колючий и презрительный. Она возвышалась над хрупким Петей - смотрела сверху вниз. Губы Регины, накрашенные темной помадой, кривились гусеничкой. Петя, хоть и был придавлен новостями и ситуацией, тем не менее отметил, что губы у мамы Кошкиной очень красивые. Даже несмотря на то, что она уже старая, лет сорока.

- Послушайте, Петр Сергеевич. Я пока, подчеркиваю - пока - не рассказала об этом гнусном инциденте своему супругу. Олин папа ничего не знает об этой истории. И только этот факт спасает вас, Петр, от страшного будущего. Мой муж, Никодим Семеныч, он очень жесткий человек. Очень жесткий, очень принципиальный. В Оле нашей, конечно, души не чает. Можно сказать - надышаться не может. Для нее он в лепешку разобьется. И за нее уроет любого. Впрочем, как и все мы. Он с вами, молодой человек, не станет культурно валандаться. Как мы сейчас тут с Буденой Макаровной валандаемся. Нет! Он скрутит вас в бараний рог! - Регина Ивановна сощурила один глаз, - Закатает в асфальт! Уничтожит, как тлю капустную. А потом возьмет в руки шашку и отчекрыжит вам достоинство по самую маковку! Ему это вообще ничего не стоит. Он такое проделывает легко и непринужденно. Практически каждый день. И в ваших интересах сейчас сделать очевидный мужской поступок. Взять на себя ответственность. Оформить свой инцидент по-человечески. Не доводить до плохого. Для вас плохого, Петр. Понимаете?

Регина Ивановна жгла его взглядом. И ее губы уже не казались Пете красивыми. У мамы Оли Кошкиной был вид благородного человека, который столкнулся с гадким явлением. И этот человек возмущен, ошеломлен и раздосадован. А виновник подлости корчит козьи морды и не осознает степени личной моральной ущербности.

Петя - под взглядом Регины Ивановны - кивнул в знак понимания. И вдруг вспомнил кобуру отца Кошкиной. Оказывается, у него и шашка еще имеется! И он ей каждый день что-то чекрыжит.

- Ответственность через ЗАГС брать станете? - Регина выжидающе поджала губы. И постучала пальцами по калошнице - поторапливала. Олька больше не ревела. Она враждебно смотрел на Петю. Баба Будя тоже смотрела. С какой-то веселой злостью. Смотрела на Петю и на всех остальных. Будто призывала и этих остальных приглядеться к нему: посмотрите, люди добрые, каков ловкач! Сделал инцидент - и в кусты.

- У нас - хочу сразу предупредить - и тебя, и маму твою… Репутация в этом городе имеется. Мы тут не поросячий хвост! С нами знаете какие люди знакомства водят? Очень приличные, очень известные в Козюхинске. С мэром вот недавно отмечали юбилей его тещи. Начальника пожарки, Сердоленко, еще на пенсию вчера провожали. И мы эту репутацию бережем. Трясемся над ней. А то, что с Олей случилось (по вашей милости!) здорово репутацию заденет. Как это вы себе представляете вообще?! У Кошкиных дочь в подоле принесла? Нагуляла? Это же позорище! А Никодим-то Семеныч - не последний человек! И сама я уж пятнадцать лет директорствую. Пропустила через свои руки не одну тысячу детей! Боролась за … А тут - вы. А потому я повторю свой вопрос. Ответственность через ЗАГС брать станете? Поженитесь, немного походите вместе, примелькаетесь… Потом разведетесь - как дитю год стукнет. Ничто не вечно под Луной, как говорится. Ну?

Петя обреченно выдал:

- Стану брать ответственность. Наверное.

Ему хотелось одного - чтобы Кошкины свалили. Пусть бы они ушли, а он бы им вслед выкрикнул что-нибудь глупое. Что обманули они их с мамой на четыре кулака. И ничегошеньки они брать не будут. Или что-нибудь в этом же роде. И быстро захлопнуть дверь. И не впускать эту семейку никогда.

Кошкины удовлетворенно переглянулись. Пообещали позвонить Ольге Борисовне в ближайшее - обговорить детали.

И наконец-то отбыли восвояси. Прощались они с натянутыми улыбками. Ольга Борисовна в ответ улыбки не выдавила, а Петя все же ухмыльнулся. Все казалось ему невзаправдашним. Чушью собачьей.

Мать, оставшись с сыном наедине, дала волю чувствам. Для начала отвесила подзатыльника: идиот! И тихо запричитала. И снова позвенела своей пахучей валерьянкой.

Потом она долго и неудобно выспрашивала у Пети, как же это так все вышло. Будто он был Пушкин и все на этом свете обязан был знать. Признаваться матери было очень стыдно и вообще. И Петя что-то бурчал - себе под нос, односложное и малоинформативное. Будто был разведчиком во вражьем плену.

Ольга Борисовна переспрашивала. Раздражалась. Снова переспрашивала. Горячилась. Сокрушалась. Плакала и кричала. Утирала слезы мокрым полотенцем. Злоупотребляла валерьянкой. Пугала Петю сломанной жизнью. Непосильной ношей, которая сейчас ляжет на его глупые худые плечи. И выражала робкую надежду, что Петя вовсе не при делах, а дитя Ольки Кошкиной - не его рук дело. Сетовала, что сын ее - дурач...к маленький. Что он натворил дел. Что отец придет с работы и даст ему хорошего ремня. Что бабушка Петина всего этого точно не переживет - у нее слабое сердце. И она так любила его, крошечного. Носки ему все вязала. Из шерсти собачьей. И что он так разочаровал всех, так разочаровал! Фактически - убил собственными руками.

Потом Ольга Борисовна села на телефон. Она позвонила бабушке в другой город - со слезами рассказывала о последних их неутешительных новостях. Иногородняя бабушка Лена что-то всхлипывала в трубку про носки из собаки Шарика. Видимо, Петя действительно разбил ей сердце.

Звонила и своей сестре - тете Лиде. Тетя Лида, мать Славика, конечно, раскудахталась на всю Галактику. И говорила, что и у ее Славки была подобная история, но только, конечно, гораздо хуже. Видимо, к родителям Славки пришли сразу три невесты с животами. И все затребовали идти с ними в ЗАГС. У тети Лиды всегда было так. У нее в жизни непременно все было куда трагичнее и ужаснее, чем у других. В конце эмоциональной беседы тетя Лида дала маху. Она вдруг сказала:

- Ладно, Оль. Чего теперь? Не девка же он у тебя, в подоле не принес. Дело это молодое. Всяко в жизни бывает! Потом еще и любить внука будешь. Всяко бывает, дело житейское.

А Ольга Борисовна тут и подпрыгнула вместе с телефоном: как это бывает?! Ничего же себе - бывает! Может, теперь в открытую пусть развратничают? И эта их, Оленька, тоже ведь та еще свиристелка! Стоит, сопли по щекам размазывает! Как подолы задирать, парню жизнь уродовать, так сопли, наверное, не размазывала! А тут стоит - молька бледная! Смотреть не на что! Чуть в обморок не падает! И мамаша ее посматривает на нас с Петькой этак… будто мы их хуже! Училка! Юбка по колено, как у молодой! И бабку еще с собой притащили! Все Леленьку держит, тискает. Воспитывали бы вон лучше, а не бегали по чужим домам. Осиное гнездо! Позор это для них, понимаешь? Позорище! Коллеги с обеих сторон этого не поймут! Мэр не поймет! Разговоры пойдут! Начальник пожарки шептаться станет! А они - при должностях все! И Олю их клевать станут всем миром. Такая травма, такой срам! Несмываемое пятно на чести семьи! Жениться аж мальчишку гонят!

И мать даже поругалась тогда с тетей Лидой. И не разговаривала с ней почти до самой Петиной свадьбы.

… Через месяц Короедовы двинулись свататься к Кошкиным. Полным составом - родители и их неразумный сын. Петя был вусмерть испуганный. Как-то вот до этого “свататься” он и не верил в то, что ему придется на Кошкиной жениться. А тут вдруг поверил. И пошел как миленький. С букетом гвоздик и шампанским. А что тут еще прикажете делать? Не дав слова - крепись. А дав слово - держись. Держись, Петруха.

Глава 14. У вас товар - у нас купец

Сватовство было, само собой, нелепым.

Петя вообще искренне не понимал сути данного обряда - что за каменный век развели? Люди вон давно уж космосы вовсю бороздят. А в своем конкретном случае - особенно обряда не понимал. Ведь он не по доброй воле пожелал взять Кошкину в законные супруги! Это Кошкины приперлись к ним в дом и принудили его. Может, ему еще и Никодима Семеныча “батей” начать звать? А что? Вроде, так принято.

Кошкиным, видите ли, нужно все обставить по-человечески! Будто Оля, единственная их дочь и свет в окне, со своим Петей Короедовым - настоящие юные влюбленные. Натуральные козюхинские Ромео и Джульетта. Как влюбились в друг друга в первом классе, так и протащили это светлое чувство все школьные годы. А что им, родителям, поделать с таким ужасным чувством? Ничего. Понять и простить. Хотя и рановато, друзья, конечно же, рановато… Но - чувство.

И теперь у обезумевшей от любви пары ожидается долгожданный плод любви. А Петя, зять будущий, уж такой влюбленный. Оленьку носит на руках. В самом прямом смысле. А еще яблоки ей трет и морковь. Всем бы зятя такого, знаете ли. За таким зятем не пропадешь.

А день тот выдался вообще-то очень нервным.

Родители Пети переживали предстоящее событие по-разному. Отец, Сергей Исаевич, курил более обычного и был молчалив. Мама напротив - гудела, будто провода ЛЭП. Ее раздражало все: и молчание супруга, и бесконечное его курение (“Сережа! Весь дом уже твоим табаком вонючим провонял!”), и его брюки, которые казались мятыми. “Как из задн...цы штаны твои, Сережа, вытащили! Неси утюг!”. Но более всего, конечно, раздражал сын Петя, которому не жилось нормально, а надо было заварить всю эту котовасию. И ей, Ольге Борисовне, приходится во всем этом как-то существовать. И к Кошкиным переться, будто других дел у нее в выходной день не имеется. А Кошкины будут на них свысока посматривать и выкручивать Петьке руки. Хомутать его.

А Петя был подавлен. Ему не хотелось вообще ничего. Хотя, нет. Хотелось. Сбежать куда-нибудь далеко. В далекий город или на Луну. Чувствовал он себя глупым бараном, которого тащат на заклание. Вот дверь скотобойни приветливо распахивается, а за ней, за этой страшной дверью, ехидно затаилась Олька Кошкина. Куница! И батя ее с шашкой стоит. А он, Петя, хоть и упирается в скотобойню идти, но дальнейшая его судьба очевидна любому.

И он сидел в своей комнате - делал вид, что штудирует учебник. Прятался от всех. Представлял себе сцены будущего архаичного действа, которое развернется вот-вот.

Вот они, Короедовы, с цветами, шутками и прибаутками ввалятся в дом Кошкиных. Петя видел сцену сватовства в каком-то старом фильме. Там веселый жених с задорными же родителями вваливался в дом невесты именно так - с шутками, песнями и плясками.

Петина мама, Ольга Борисовна, на пороге зычно прокричит: “у вас товар, а у нас купец!”. Фраза казалась Пете глупой, но в фильме родственники со стороны жениха - толстые тетки в платках и усатые мужики в бурках - кричали именно так. Он слабо представлял маму, кричащей про купца, но, наверняка, что-то такое она должна будет выдать. Традиции все ж, будь они неладны.

Бабка Будена Макаровна будет, конечно, восседать на диване маленьким недовольным пигмеем. Блестеть стеклами очков на Петю. Рядом с ней - бледная Олька. Наверное, Кошкина как-то даже принарядится по случаю сватовства. В фильме невеста была вполне принаряжена - с пышными цветками в косах и переднике. Она улыбалась и смотрела в пол - смущалась, как и положено нормальной невесте. Может, и Олька как-то этак себя разукрасит. Все же не каждый день к ней заходят свататься женихи.

Регина Ивановна, само собой, выступит главарем мероприятия. Начнет рассаживать всех по стульям, громко призывать не стесняться и быть как дома. Обозначит собравшимся цели и задачи. Потом, наверняка, вызовет Петю в центр комнаты и даст ему произнести свое слово. Петя сделает взволнованную морду и испросит у будущих тещи и тестя руки их прекрасной дочери. А будущая теща, конечно, должна слегка замереть - будто бы она в глубоких раздумьях и неожиданностях от случившегося.

Батя Кошкиной - сурово набычится из темного угла, скрестив на груди чудовищные свои лапы. Потом неторопливо закурит, сощурится на один глаз и строго потребует у Пети отчитаться о годовом его доходе. Как, мол, дочь мою содержать намерены, молодой человек? Про доход было в том старом кино. А Олька должна невинно при этом потупиться и затеребить косу.

А Петя будет стоять чурбаном с глазами. Баба Будя, скорее всего, даже пихнет его в спину гномьей киркой - ступайте, Петр Сергеевич, целуйте невесту. И Петя послушно заковыляет к Кошкиной, сидящей на диване, и встанет перед ней на колени. Вид у Ольки будет такой, будто она королевишна, а он, Петр Короедов, распоследний галерный раб.

Будена Макаровна покачает седенькой головой неодобрительно - в ее годы руки у возлюбленной просили куда трепетнее. И женихи все были статными, а не бараньими кацавейками.

А батя Оли Кошкиной нальет глаза кровью глазами. И нависнет над женихом свирепой горой: а жаль, что я тебя тогда не урыл. Упущеньице, однако-с. Но недолго и исправить положение.

И Петя даже раздумывал - а не прихватить ли ему на сватовство какое-нибудь оружие. У него вообще-то имелись деревянные нунчаки. Он их собственноручно изготовил в седьмом классе из ножек старого табурета.

Но все случилось там, у Кошкиных, немного иначе.

Когда смущенные Короедовы зашли в квартиру Кошкиных, песен и плясок не случилось. И про товар и купца никто ни разу почему-то не закричал. Регине Ивановне Ольга Борисовна сухо вручила букет гвоздик и торт “Полет”.

Все проследовали в большую комнату. Там зачем-то был накрыт праздничный стол - с жареной курицей, оливье и шампанским. Будто у Кошкиных был Новый год и они готовились его отмечать в тесном кружке родни и лучших друзей.

За столом одиноко сидела баба Будя. Никодима и самой Ольки видно не было. Бабуся, завидев процессию, ехидно улыбнулась:

- Проходите, дорогие гости! Молодцы! Всей семьей пришли! И с тортом! А вы, Петр, идите-ка к суженой, в детскую, так сказать. Оленьке нехорошо нынче. Поинтересуйтесь, как там ее самочувствие. Покушать зовите. Теперь это ваш, хм, прямой долг - интересоваться. А мы пока с вашими родителями поближе познакомимся… Ступай же!

И баба Будя звонко похлопала в ладоши - будто Пете было пять лет и от него ожидали картавого стишка.

Петя двинулся в комнату Ольки. Дверь в детскую была неплотно прикрыта. Из комнаты слышались звуки музыки. Он замер у порога и начал подсматривать в щель. Кошкина лежала на узкой девичьей кровати, подперев щеку ладонью. Лежала и тоненько подвывала - пела. Комната была увешана плакатами с певцом Хулио Иглесиасом. Все в классе знали, что Кошкина фанатеет по этому пожилому исполнителю. Слушает творчество и много плачет - влюблена в этого Иглесиаса, как последняя кошка. Петя еще бы понял, если бы Олька лила слезы по Роберту Планту или Джону Фрушанте, как все нормальные девчонки. Но Кошкина и здесь была странной. А теперь вот она лежит и мечтательно подвывает. Небось, представляет себе, как целуется с этим старым Хулио. Гадость какая.

Внезапно Олька перестала петь и повернула лицо к двери.

- Че надо, Короедов? Тебя сюда кто ваще звал? Подглядывать не стыдно?! Как маньяк из угла подглядывает! Чего приперлись-то? Свататься? Вечно всякую ерунду выдумываешь - то дерешься, то сватаешься… Передай всем, что я выходить к столу не собираюсь. Плохо себя чувствую - тошнит и живот побаливает. Пусть сюда несут курицы жареной. И торт. А сейчас пошел вон. Чтобы и духу не было! Приперся, сопит тут. Нет бы отказаться! Слабачина! Катись отсюда, Гов...едов!

И Кошкина отвернулась к стене. Иглесиас запел что-то особенно тягучее и грустное.

Петя, не найдя достойного ответа на такое приветствие, отскочил от двери подальше.

Зачем он здесь?! Вот сейчас сбежит на улицу - и пусть сами тут женятся!

За столом уже вовсю суетилась Регина Ивановна. Она будто бы даже немного изменилась к Пете - смотрела на него дружелюбнее. Будто смирилась с тем, что Петя теперь им, Кошкиным, почти родственник. Пусть и временный. Во главе стола сидел Никодим Семеныч. На Петю он даже не взглянул. Вид имел отсутствующий и меланхолично ковырял в зубах вилкой.

- Никодим! - окликнула его баба Будя.

Семеныч отложил вилку, тяжко вздохнул и украдкой зыркнул в телек - там шел хоккейный матч.

Петя уселся рядом с бабой Будей - на диване. Диван был низкий и их с Буденой Макаровной головы едва виднелись над столом. Петя смотрел на жареную курицу, украшенную укропом. И крутил в руках вилку. Что он, обедать сюда пришел?! Все казалось невыносимо глупым. И этот новогодний стол, и низкий неудобный диван, и Кошкины, и даже свои собственные родители. Но самое главное - сам он казался себе нелепым. Что он делает здесь? Зачем согласился?! Слабачина! Надо было сделать лицо тяпкой (Кока сделал бы именно так) и уйти служить в армию. А вы - как хотите. Хотите - женитесь, дорожите репутацией, жрите оливье. А он - в армии. Отдает долг.

Родители Пети, баба Будя и Регина Ивановна, чуть пригубив за встречу, принялись обсуждать ближайшие жизненные планы: подачу заявления молодыми в ЗАГС и надо ли отмечать свадьбу. А если надо, то сколько на это потребуется средств.

Заявление решили подавать уже в понедельник - незачем тянуть кота за хвост. Молодые, дружно взявшись за руки, двинутся в орган и закрепят юридически свое желание на законный брак.

- Поженятся, - бодро резюмировала Регина Ивановна, - и разженятся. Делов-то! Не они последние.

А баба Будя вкрадчиво советовала Пете начинать все же почаще приходить к Олюшке - общаться, интересоваться здоровьем, поддерживать. Все же она носит под сердцем его личное дитя. И так уж Оля переживает все с ней произошедшее, что со всеми сверстниками всякое общение прекратила. Даже с подружкой Малкиной. Лежит днями и в стену смотрит. Песни слушает свои нерусские. Иногда плачет в подушку. И пусть-ка он ее тормошит, смешит и относится по-товарищески. У него-то, у Пети, все гладко. Петя согласно кивал головой: буду приходить, смешить и тормошить.

Хотя, конечно, приходить к Кошкиной он не собирался. Еще чего! Пусть вон Иглесиаса себе выпишут.

Самые жаркие дебаты вызвала, собственно, свадьба.

Ольга Борисовна пышного торжества не хотела. Папа Пети - тоже. Денег лишних нынче ни у кого нет. Жили они скромно - от получки и до получки. А на руках ведь еще беременная старшая дочь Лидка. Лидка хоть и была замужем, но молодой ее муж зарабатывал сущие копейки. И Короедовы молодому Лидкиному семейству, конечно, помогали - тащили им овощи с дачи и выручали финансами. Еще как-то кредит брали: покупали дочери сапоги или люстру. До пышных ли тут торжеств? И вообще - к чему здесь торжество? Ведь женятся дети понарошку. Грех, так сказать, прикрыть.

Кошкины такой позиции не разделяли. Регина Ивановна, поджав губы, пояснила, что дочь у них единственная и любимая. А свадьба - самый счастливый день для любой девушки. Даже если девушка жениха не любит и выходит замуж из иных соображений. Опять же - гостей надо звать. Человек семьдесят. Да чтобы пересудов не было. Собрать коллег, друзей семьи, родственников. Не исподтишка же Кошкиным жениться. Такое сразу подозрительно. Не глупые же люди вокруг живут.

- Знаете ли, - выговаривала Регина Ивановна, - что же мы, Кошкины, Олю свою на помойке какой городской отыскали? Чтобы как попало замуж пихать? Нет и нет. Обязательно небольшое торжество - с белым платьем, выкупом и плакатами. Непременно - с рестораном и гостями! У нас, знаете ли, довольно большой круг общения. Должности, так сказать, обязывают. Родственники, свойственники, коллеги и друзья. С мэром немного знаемся… Он же, Калинин Иван Степанович, нам дальней родней приходится. Мой брат троюродный. Выросли, можно сказать, вместе.

- Да что вы, - удивилась Ольга Борисовна, - с Калининым вы родня? А я ведь его тоже немного знаю. Он же наш, местный, почучеевский. Я сама с Почучея-то. Мама у меня и сейчас там живет. Ванька Калинин на два класса младше меня учился. Тогда уже такой прохиндей был.

- А с начальником пожарки, Сердоленко, - хвасталась дальше Регина, - и вовсе тесно дружим. Никодим Семенович с ним на рыбалку катается. И все они, друзья наши, безусловно, захотят выразить радость за Олю. Почтить, так сказать, своим присутствием. Поэтому - праздновать однозначно. И давайте уже к консенсусу приходить. У вас тоже сын, небось, любимый. Не страшно немного и потратиться. Ясно, что ситуация непростая. Неоднозначная, я бы даже сказала. Но должно же быть уважение. И дань традициям, наконец.

Регина будто забыла, что брак у Кошкиной и Пети будет фиктивным - вон как ее понесло: семьдесят человек.

Папа Пети лишь крякал. Денег, которые им требовалось вложить в свадьбу сына по наущению Регины Ивановны, к сожалению, не имелось. Можно лишь было взять ссуду - взять и платить ее аж целую пятилетку. А времена-то нынче неспокойные! Мутные времена. То убьют кого, то квартиру обнесут! Сокращения всюду. Дефолты! За эту пятилетку, небось, Петька разведется и женится уже нормально. По симпатии. А Сергей Исаевич все еще плати несчастный свадебный кредит! Но что делать? Вон как эти Кошкины ярятся, свадебного торжества хотят. Положение у них, понимаете ли. Пыль в глаза пускают - так уж промеж их козюхинского высокого общества принято.

Ольга Борисовна поглядывала на супруга - ей не хотелось падать лицом в грязь перед этими Кошкиными. Что же они, Короедовы, свадьбу сыну не сыграют? Что же они, нищета подзаборная? Голытьба?! Да ничем они не хуже Кошкиных! И квартира у них почти такая же. Меньше на одну комнату, конечно, и ремонт старенький, но в целом не стыдно людей в дом запускать.

Гулять торжество решили в кафе “Русский чай”. Ресторанов в Козюхинске было раз-два и обчелся. При гостинице вот ресторан имелся, но туда не пробиться - то поминки справляют, то юбилеи. Намедни еще новый общепит открыли - бандит Овечкин наворовал народных денег и открыл - с красивым названием “Кристина”. Говорят, в честь своей молодой любовницы Овечкин кафе назвал. У этого бандита в честь жены уже имелась городская телестудия “Галина”, а теперь еще и общепит. Но в “Кристине” было дорого и собирались такие же бандюганы, как сам Овечкин - молодые, лысые, наглые и с накачанными плечами. Оставалось кафе “Русский чай” - тихое, недорогое. С красивыми деревянными панелями и живой березой в огромной кадке. Посидят по-домашнему.

Петя знал это кафе с самого детства. Оно располагалось рядом с работой мамы. И иногда - когда Петя чуток хворал, а оставить его было не с кем - мама брала его с собой на службу. И в обеденный перерыв они ходили в это самое кафе. Женщины из конторы, мама и Петя. А однажды в кафешном винегрете кто-то обнаружил небольшого таракана. И тогда они сразу перестали ходить в “Русский чай”, а ели вареную картошку и всякие домашние закрутки прямо в конторе - в тесной подсобке, среди картонных скоросшивателей. Женщины из конторы разговаривали про своих мужей, а Петя все норовил выскользнуть - добраться до счетной машинки и быстренько потыкать пальцем на ее клавиши.

И вот теперь он будет гулять свою свадьбу в этом “Русском чае”. С Олей Кошкиной. Которая Доска-два соска. Бывшей одноклассницей и занудой. А потом у них будет ребенок и развод.

И Петя на миг представил себя женихом: в блестящем костюме брата Славки и с белой розой в петлице. Вот он сидит у березовой кадки и грустно попивает газировку. Или даже водку - он уже женится, то есть, по сути - окончательно взрослый мужик. Легко может попивать водку прилюдно. А то и закурить, если шибко захочется.

Рядом с ним сидит Олька Кошкина в фате. Хотя, наверное, она поменяет фамилию на его собственную. И станет Короедовой. Вот они сидят у кадки с печальными лицами. Олька ноет, что у нее тянет живот и накатывает тошнота. Поэтому тут же, под березой, маячит и баба Будя. Держит Ольку за руку и укоризненно поглядывает на Петю. Мол, чего ж ты, молодой муж, супругу не поддерживаешь, не тормошишь. Довел - и сидишь, водку лакаешь. И даст Пете небольшую затрещину.

Отвлекла от представлений Петю все та же баба Будя. От выпитого бокала шампанского она немного подобрела. Аккуратно кушая соленый помидор, Будена Макаровна ласковым голосом завела:

- Вам бы, Петр, прежде всего проявить внимание к Олюше нужно. Коли так вышло, что вы связаны пожизненно младенцем. Надо как-то поискать подход вам друг к другу. Пробовать договариваться, организовывать взаимодействие. Вы, Петя, где-то должны и уступать Олюше. Просто как мужчина. Пойти, так сказать, на встречу. На что-то закрыть глаза, где-то подвинуться. Это ваш долг. Как будущего мужа и отца. Знаете, мы с моим супругом, Иваном Иванычем (царство ему небесное), долго притирались. Тоже женились молоденькими. И тяжело нам было, конечно. Но мы как-то притирались, искали выходы. И любили друг друга. Как сумасшедшие любили! Вот и вы с Оленькой любите друг дружку, уважайте. Оно потом придет, чувство это, позже…

- Мама! - прервала Будену Макаровну Регину, - какое чувство к ним придет?! О чем ты вообще? Через месяц поженятся. Потом - разойдутся! Людям рот прикроем и ладно! Олька наша сама дите пока! Вон по Иглесиасу плачет! А ей уж рожать скоро! К кому тут чувство придет?! Инфаркт тут ко мне скорее с вами придет!

Глава 15. Совет да любовь

Отмечали свадьбу, как и планировали, в кафе “Русский чай”. Приглашенных оказалось не семьдесят, а человек сорок.

Петя думал, что его свадьба (пусть и на фиг ему ненужная) будет чем-то похожа на свадьбу сестры Лидки. Свадьба - это ведь всегда весело. Гости радуются за молодоженов, кричат за них тосты, танцуют до упаду и исполняют народные песни. В конце торжества кто-то дерется. У Лидки было все именно так.

Сестра с женихом Васей идею кафе для себя отвергли напрочь. Отмечали свадьбу в деревенском доме родителей Василия. В огромной избе затейливой змейкой были расставлены столы - с водкой и вином, салатами и горячим: голубцами и котлетами. За столами теснились товарищи молодоженов: сокурсники, бывшие одноклассники и прочие друзья детства. Все шутили, что-то орали, пели песни и обнимались с новобрачными. Пете очень нравился и сам зять - страшно умный, очкастый - и все его многочисленные товарищи.

А особенно Короедову приглянулся тогда свидетель - друг жениха по имени Иннокентий. Кеша был невысок ростом, с хриплым голосом и смешными шутками. Был он родом из областного центра, из семьи профессора каких-то наук. Эти факты, конечно, придавали свидетелю шарму. И девчонки от Кеши визжали, падали штабелями. Особенно визжать и падать старались местные, деревенские - нечасто им в жизни попадались такие удивительные кадры, каким являлся Кеша. Надо же - сын живого профессора.

Подженишник был настолько хорош, что даже предложил Пете закурить за сараем - как взрослому. Петя, конечно, взял сигарету, хотя и не курил тогда ни разу в жизни. Закашлялся, страшно опозорился. Но свидетель понимающе подмигнул и за столом предложил Пете попробовать еще и водки. А он что, дур…к отказываться? И лихо намахнул рюмашку. И сразу опьянел. Растанцевался вместе со всеми под песни группы “Руки вверх”.

Ближе к вечеру Кеша начал бесконечно крутить драматичную песню про студента, который увел девушку у простого пацана. Он ее все крутил и смотрел на Лидку грустными глазами. Наверное, сестра Лидка очень нравилась этому веселому Кеше, но замуж она зачем-то выходила за Васю. Женское сердце - загадка.

Но Кеше вообще-то грех было грустить. Лучшая подруга Лидки, полная Маша Сидоркина, выступающая в роли свидетельницы, надеялась на отношения. Ничего, правда, в итоге не вышло - Кеша к Машке остался равнодушный. И не пошел с ней на сеновал, хотя она и показывала тайные знаки. Сидоркина тогда потребовала включить "Безответную любовь" в исполнении певицы Аллегровой. Ей включили.

Лидка рассказывала, что Маша все никак не может найти свою вторую половинку. Уже выдала замуж всех подруг, но вот сама личного счастья не обрела. Хоть и двадцать два года ей уже.

Потом Петя получил втык от мамы (“ты с ума сошел! Как мужик тут сидел, водку лакал! Я все видела!”) и был отправлен вместе с престарелым родственником, дядей Олегом, домой. На пригородной электричке. В электричке Петя наблевал на ботинки дяди Олега, но тот не рассердился, а похлопал Петю по плечу.

- Бывает, мил друг, - сказал тогда дядя Олег.

Но свадьба Пети на Лидкину была совсем не похожа.

Множества веселых товарищей-студентов у него не имелось. Зато были родственники со стороны невесты и их же друзья: кудрявые тетки, пузатые дядья, бабки и седые деды в широких пиджаках.

Разнокалиберные дети скакали по залу “Русского чая”. Дети галдели, дубасили друг друга воздушными шарами. Кто-то, убегавшись, валялся на полу, изображая ногами “велосипед”. Мальчик, внешне похожий на Ольку, прикидывался буйнопомешанным.

Центральное место за столом занимал родственник Панасюк с супругой. Маленький, плотный и усатый. Регина Ивановна с бабой Будей вились подле Панасюка - накладывали ему в тарелку салаты, чокались с ним рюмками, много улыбались. Видимо, этот родственник был им очень важен. За спиной Панасюка виднелся плакат: "Надо ж было так влюбиться, что решили пожениться!".

Были еще Олькины задушевные подруги: Малкина и какая-то чернявая девчонка. Чернявая и Малкина сидели в углу и шушукались. Иногда подходили к Ольке и с трагичным видом целовали ее в бледные щеки: соболезновали. Пете они, конечно, не нравились. По его мнению, дружить с Кошкиной могли только такие же неприятные личности, какой была и сама Кошкина.

Родни со стороны жениха пришло мало: родители Пети, тетка Лида с сыном Славиком и бабушка Лена. Были еще несколько коллег матери и ее же подруг. Друзья Пети еще - Диса и Кока. Товарищи сидели в дальнем углу и поглядывали на чернявую. Видимо, хотели познакомиться - другой-то молодежи не было. Еще заявился брат отца - сильно пьющий дядя Коля.

Свидетелями зарождения новой ячейки общества стали брат Славка и взрослая родственница Ольки по имени Ирина Семеновна. Славка с возрастной свидетельницей не скучали - сидели рядышком, увешанные красными свидетельскими лентами, хихикали и все время ели.

Петя восседал за столом в Славкином блестящем костюме. Том самом, в котором еще недавно отмечал выпускной. В петлице пиджака - белая роза. Не живая, а искусственная. Как и сама свадьба. Петя был весь из себя зажатый и ошарашенный. И все поглядывал на Дису с Кокой: ему хотелось, чтобы друзья подошли к нему, они бы по-мужски выпили и сбежали отсюда куда глаза глядят. Навсегда. Но Кока с Дисой к нему почему-то не подходили. Только ухмылялись иногда в его сторону.

Зато рядом с ним сидела новоявленная жена - Олька Кошкина. Отныне - Короедова. Она пила яблочный сок из высокого стакана: оттопыривала пальчик, медленно цедила желтый напиток.

Напротив них расположился батя Кошкин. Хмурый, с отрешенным лицом. Иногда, тяжело посмотрев на молодых, выходил покурить на крыльцо.

Пете хотелось уже бы и поесть - заливного или курицы, но под мрачным взглядом бати он не решался - горло перехватывало, а руки подрагивали. Когда Кошкин выходил отравиться никотином - Петя робко тянулся к заливному, украшенному морковкой. Не то, чтобы он обожал это заливное. Но блюдо было к нему ближайшим. Взять что-то повкуснее он почему-то не решался.

Олька в эти моменты пинала его под столом коленом и шептала:

- Короедов, ты отъедаться тут заканчивай уже. Все на нас смотрят. А ты как с краю голодного - все жрешь. Фотографий со свадьбы нормальных из-за тебя не получится - везде челюстями своими щелкаешь. Тьфу смотреть. А еще жених.

Петя одергивал руку. Раз смотрят все, то и пусть его - не будем жрать вовсе. Еда на столах была холодной и постной. А хотелось горячего. Но такого за их столом не было. И в животе Пети урчал голодный зверь.

Тетка Лида, едва войдя в зал кафе и оглядев стол, бросила маме:

- Стол-то бедненький какой. Бедный стол-то, Оля. Облапошил вас этот общепит, небось. Коли стол бедный, то и жить новобрачные будут также - худо да бедно. Народная примета! А народ зря не скажет. Водку пересчитаю пойду, может и там чего наэкономили, Гайдары.

И тетка Лида пошла считать водку.

Тамада, бодрая женщина лет сорока, изо всех сил пыталась развлечь публику. На роль тамады взяли Олькину двоюродную тетку - Нинель. Эта тетка работала в начальной школе учителем. Поэтому профессионально умела разогнать тоску и знала массу увлекательных конкурсов. Нинель нарядилась в вызывающе короткое платье. Бегала по залу с микрофоном, создавала праздничное настроение и бесконечно одергивала задирающийся подол. Тетка была некрасивой: с большой головой и грубыми чертами лица. Кока и Диса поглядывали на Нинель с мужским интересом. Тамада выкрикивала частушки, звала участвовать в конкурсах: давить задами воздушные шары или угадывать вес и размер ноги невесты. Откликались на зов Нинель все больше бесноватые ребятишки или алкоголик дядя Коля. Остальные гости отчего-то стеснялись. Сидели тихими кучками, пялились на выкрутасы дяди Коли, обсуждали погоду и политику. Выпивали и закусывали.

Рядом с Петей, через Ольку, по левую его руку, сидели две женщины - какие-то дальние родственницы Ольки. Вели беседу о несчастном Игоре, который женился на разведенной женщине, старше себя в два раза и с двумя детьми в комплекте от предыдущего брака. Тетки хором жалели этого неизвестного Игоря. Даже подвывали. Будто новая его жена была огнедышащим драконом. От скуки Петя послушал про Игоря с интересом.

В углу стола мыкалась бабушка Пети - баба Лена. Ей не хватало общения, вокруг все были посторонние люди. Потом общение все же появилось - пожилая родственница Кошкиных в деревенском платке тяжело подсела к бабе Лене. Завязался оживленный разговор. Обсудили и плохой прошлогодний урожай картофеля, и цены в магазинах, и вновь избранного президента Ельцина. Потом подсевшая родственница переключилась на обсуждение свадьбы. Не поняв, что баба Лена имеет к Пете самое непосредственное кровное отношение, общительная гостья принялась громким шепотом делиться секретами:

- Клава, мы с тобой так редко видимся, что-то даже запамятовала… Ты мне троюродной сестрой приходишься по дяде Володе? Или по дяде Васе? Точно-точно… Вот и где нам видеться? Только на свадьбах да хороним когда. Дядю Володю, помнишь, в восемьдесят пятом году хоронили-то? Жара еще такая была… Бедный он, дядя Володя этот, вспух ведь весь! Как шкаф! Страшное дело. Но и сейчас, Клавдия, конечно, не лучше. Оля-то такого уж себе михрютку нашла. Смотреть страшно - еле живой жених. Худосочный парнишка, не супруг, а живая мертвечина какая-то. Какой там муж с него будет, не знаю… А ведь такие парни за Олькой-то ухлестывали! Такие парни! Регина рассказывала. Все летчики были, все в форме - высоченные, широкоплечие! Косая сажень! Вот за кого замуж надо выходить. А Оля вон чего отмочила - за Петю этого выскочила, за задохлика недокормленного. Регина говорит, любовь у них приключилась. С последствиями…Ну, теми самыми.

И собеседница со значением подмигнула. Щеки бабы Лены покрылись пятнами.

Петя встал со своего места и пошел к Коке с Дисой. Олька возмущенно что-то пробубнила, но Петя не обернулся. Друзья уже веселились: пили водку “Столичная” и ржали у кадки с березой. Пете тоже налили, усадив его между собой. Похлопали по спине: поздравили с законным браком.

- Ничо, - сказал Кока, закусывая огурцом, - прорвемся.

Петя скривил губы. Теплая водка стояла в горле. Было грустно до слез. Ему казалось, что он совершают самую ужасную ошибку в своей жизни. И исправить ее уже будет невозможно. Родится ребенок и они с Кошкиной будут повязаны этим новым человеком на всю жизнь. Прямо до самой загробной жизни.

Тамада Нинель вдруг залихватски заорала:

- Украли невесту! Украаааали! Жених! Чего расселся-то?! А ну! Ищи невесту-то свою! Ищи возлюбленную! Украли, люди добрые, невестушку нашу!

Петя, чуть согревшись в компании Дисы и Коки, вскочил.

Искать Кошкину не хотелось, но все смотрели на него выжидающе и с интересом: ищи, Шарик. И в этот самый момент ему и самому стало чуть даже веселее. Может, не все так плохо с этой женитьбой? Быть может, как-то попривыкнет он к Кошкиной. Полюбит ее, допустим, как сестру. Двоюродную.

Кока понесся в подсобку кафе. Петя побежал за ним. Так требовал обычай. Если бы не требовал, то и не искал бы Петя Кошкину никогда. Украли - и хорошо. И перекреститься.

В подсобке Кошкиной не было. Петя вдруг решил похулиганить - теплая водка плескалась в пустом желудке. Просила не быть таким зажатым задохликом, а уже как-то показать себя с бодрой жениховской стороны.

И Петя забегал по залу “Русского чая”. Комично искал невесту под столами. За столом, где тихарились подруги Кошкиной, он вызвал визг: хватанул Малкину за коленку. А потом и чернявую за лодыжку.

Поискал похищенную в кадке с березой. И под пыльной лестницей. Уж совсем раздухарившись, кинулся искать под коротким подолом тамады. Нинель шустро от него отпрыгнула.

- Коли напились, так и ведите себя прилично, жених, - сказала она строго.

А Петю несло все стремительнее. И остановиться он уже не мог. Выскочил на морозную улицу. Смеркалось.

Кошкина со Славиком сидели в припаркованных “Жигулях” у входа в кафе. Петя, качаясь, пошагал к машине. Вид у Кошкиной сразу сделался недовольным. Наверное, ей не хотелось, чтобы Петя так быстро нашел ее. А хотелось сидеть с симпатичным Славиком. Слушать его анекдоты.

Петя распахнул дверцу авто и выдернул оттуда Олю. И подхватил на руки. Ноша была тяжела, но он все равно как-то нес Кошкину на слабых своих конечностях. Олька верещала и норовила выскользнуть. Тащить ее было неудобно. Будто пятиметровый палас.

Очнулся Петя лишь тогда, когда за плечо его взяли стальные пальцы. Батя Кошкиной смотрел страшными своими глазами на него: “охолони”. И Петя разом охолонул. Отпустил упирающуюся Кошкину. Позволил увести себя в кафе. Там на него напялили шапку и куртку. Ольга Борисовна, взяв сына за руку, отвела в те самые Славкины “Жигули”. Затолкала Петю на заднее сидение. Там уже угнездилась Олька: возмущенная, занявшая собой почти все сиденье.

И они поехали. В новую семейную жизнь. В новое счастье.

Петя дальше смутно помнил развитие сюжета. Они приехали к Кошкиным домой. И встретила их, вроде, баба Будя. В руках она держала рушник с каким-то серым хлебом. Петя куснул хлеб - весь день он отчаянно голодал. И подавился сухим караваем - покраснел, закашлялся. Баба Будя шарахнула ему кулаком промеж лопаток.

И была комната, наполненная Хулио Иглесиасом. И Олька сидела за ученическим своим столом, терла ацетоном лак на ногтях. Петю мутило от запаха.

А дальше он уже ничего не помнил. Уснул, свернувшись на Олькиной кровати. Прямо в блестящем своем костюме.

Глава 16. Нефертити

Решено было, что молодые - на период гостевания Панасюков - обоснуются в доме невесты. Так Панасюки смогли бы воочию убедиться, что любовь между молодоженами творится нешуточная.

Кошкиным это было почему-то страшно важно.

– С недельку пусть поживет, - говорила баба Будя про Петю, - потерпим уж как-нибудь. У Панасюков дочка их, Верунька, студентка третьего курса. В Москву учиться запихали за деньги. Не знают уж - куда и дунуть той Веруньке. То гимнастику ей, то пианино, то на море каждый год таскали. Машину недавно взяли - в институт кататься. Замуж вытолкали в прошлом году. За москвича. Хотя Верунька, если уж на чистоту, неинтересная получилась: носатая и размер ноги сорок два. А вот же - коли деньги есть, то и институт тебе, и москвич тебе. Хоть любой ты Буратиной будь. А наша Леля ничем не хуже. А читать даже раньше обучилась. С пяти лет с книжечкой не расставалась.

- Петя, - уговаривала Регина Ивановна, - надо сейчас немного постараться как-то. Нам лишние разговоры не нужны. И так вон никто понять не может - чего наша Оля в тебе отыскала. Сделай вид, что вы друг другу ужасно симпатизируете. Будь уж добр. Натворил - давай выкручиваться.

… Петя собирал дома вещи. Готовился ехать к Кошкиным: изображать влюбленного в Ольку осла. Актерствовать. Все же тряпка он. Кока бы, к примеру, на всех забил болт. И участвовать в цирке не стал ни за что. Он такой человек.

Мать, глядя как Петя засовывает в пакет тетради для училища, окончательно расстроилась.

- Не могу смотреть, - сказала она, - какой же ты у меня, Петька, неумный получился. Как же это тебя так угораздило к Кошкиным этим в лапы угодить? Вот не подумал один раз головой - и совершил глупость. Расхлебывай теперь. А скоро ведь и вовсе маленький родится. А дети - это не игрушки. Это на всю жизнь ответственность! И алименты еще. Испоганил ты свою жизнь. И нашу тоже. Зла на тебя не хватает.

Вещи молодожену собирали в большую клетчатую сумку. Ольга Борисовна роняла в сумку горючие свои материнские слезы.

- Вот у Кошкиных, - сквозь слезы давала она указания, - тебе белье переодеться. В пакете, все новое. Трикошки свои старые не бери - не позорься. А то скажут, что голодранцем отправили. Скажу-скажут! Не сомневайся. Вон тетя Лида, как замуж за своего Сашку выскочила, так все его имущество родня рассмотрела досконально. И что трусы в дырку, и что носков почти нет. Пришел с одним пакетиком. А там - трусы. В горох и дырку. До сих пор над ним потешаются. Хоть Сашка и зарабатывает на всю эту кодлу двадцать лет. И тете Лиде ни в чем не отказывает.

Дядя Саша, Славкин отец, держал киоск у центрального магазина и ездил на иномарке белого цвета. Но его пожитки до сих пор вспоминала тетя Лида при малейшей с ним ссоре.

- Тут спортивный костюм батин, - шуршала в сумке мама, - тебе немного большеват, но проходишь. И майки, и носки вот, и труселя. Переодевайся там! Белье свое сам стирай! Мыться пойдешь - и исподнее быстренько пожулькай. Или домой носи - на машинке прокрутим. Сейчас еще продукты соберу. Мяса, сала отец вон привез. Поедешь со своими продуктами. А то скажут - объели их. И на занятия ходи! Чтобы не единого пропуска мне! Забаламутят тебя - и учиться бросишь!

И мать плакала на кухне, прикрыв дверь. Будто провожала своего непутевого сына на линию фронта, а не к законной супруге - пусть и липовой.

Пете ехать к Кошкиным не хотелось категорически. Страшила близость Кошкиного бати. И все эти чужие родственники. И противная Кошкина, которая отныне его жена. Жена! Он вообще ничего этого не хотел. Ни Кошкиной, ни переезда в чужой дом. Пусть и временный. Пусть и для Панасюков. Сдались ему толстосумы эти!

А потом, когда родится Кошкин сын или дочь, он бы мог просто приходить к ребенку - возиться с ним или в парке гулять. Конфетами угощать шоколадными. Еще платить алименты - когда начнет работать. У друга Коки батя, к примеру, всю жизнь платил алименты. Жил он в соседнем городе и работал дальнобойщиком. С матерью Коки они были заклятые враги, но самого Коку батя любил. Приезжал к нему на огромной фуре, привозил разные жвачки и шоколадные конфеты. Иногда возил их, Коку и Петю, на своей машине к реке. Однажды они так долго гуляли по берегу Ушанки - до самого темна - что Коке мать прописала по первое число. И он даже планировал сбежать из дома к отцу, но потом почему-то передумал.

… За Петей заехал батя Кошкиной. Он не стал подниматься - лишь посигналил у подъезда. Отец курил на балконе: видел и УАЗик Кошкиных, и каменный профиль свата.

- Петр, - позвал отец, - иди вон, родственник твой новый заявился. Иди же. Тяни лямку семейной жизни, сынок. А если не сможешь уж тянуть, если будут прикапываться к тебе, то и не терпи. Дур…ков терпеть уже давно нет. Домой возвращайся. Мы с мамкой тебя всегда ждем.

И папа пожал Пете руку. И подал ему сумку с салом и трусами. А мама бросилась на шею.

Петя, накинув куртку и засунув шапку в карман, начал спускаться по лестнице вниз. Он шел навстречу тревожной неизвестности. Хоть бы уж даже соседка выскочила из своего укрытия. И привязалась бы к нему с разговором. Шел еле-еле. Шаркал ботинками по ступеням.

Лучше бы в армию! Или даже в институт! И пусть бы это у него, Пети, сдернули сапоги посреди января! Все равно они у него старые и расхлябанные. И пусть бы потом воспаление легких, но только не Кошкины. А чего? Лежи себе и кашляй.

Кошкин папа помещался в машине с трудом. Сидел тесно. Курил в окно. Его красное лицо не выражало ровным счетом ничего. Ни радости от встречи с Петей, ни даже малейшего недовольства. Он затушил папиросу, выкинул бычок в окошко и сплюнул туда же. Петя молча сел рядом с тестем. Сумку он держал на коленях, плотно прижимая к себе. Будто прикрывался приданым от грядущего семейного счастья. Про себя Петя уже твердо решил, что если Никодим Семеныч начнет терзать его - стращать и пытаться оскорбить, то просто выпрыгнет из машины. Пусть и на полном ходу. И пойдет к себе домой. И забудет обо всем этом дурдоме, как о страшном сне. Сами пусть со своей любимой Кошкиной прикрывают грехи. А он умывает руки.

Но батя Кошкиной вел машину молча. Иногда он кряхтел или сплевывал. Вид имел все такой же равнодушный. Будто к себе домой он вез не Петю, а мешок с картошкой.

Высадив зятя у подъезда, Никодим Семеныч резко развернулся, с чувством газанул и куда-то умчался.

Петя потоптался со своей сумкой у лавки. Почему-то вдруг ему захотелось покурить. Петя вообще-то не курил по-настоящему. Так, баловался иногда - если выпивал пива с пацанами или просто хотелось повыпендриваться. Это называлось у них “баловаться”. Но сейчас ему захотелось подержать в руках вонючую цигарку, покатать ее между пальцев, закурить - чтобы во рту стало горько и противно, а на душе наоборот - поспокойнее. И он поплелся к ближайшему киоску. И купил там сигареты поштучно: четыре заветные L&M-ины. И самую дешевую зажигалку. И двинулся в подворотню курить. Затягивался Петя глубоко. В животе его неприятно крутило. Сыпал мелкий снег. Пахло морозом, кислым сигаретным дымом и выхлопами машин. Было так тоскливо, что хотелось взвыть. А еще - побежать к себе домой. Забиться в комнату - читать там любимого Беляева или смотреть с отцом кино. Даже пусть бы мама ругалась. Пусть бы было скучно и нечем заняться. Что угодно, но не эти Кошкины.

Он выкурил все три сигареты. Одну за другой. Под конец Петю даже затошнило. И медленно побрел к новым родственникам. Жили Кошкины на четвертом этаже панельной пятиэтажки. В подъезде ему встретилась симпатичная девчонка. Она шла с рыжей и мелкой собакой. Псина, хоть и была мелюзгой, меньше даже кошки, яростно Петю облаяла. Девчонка шикнула на питомца:

- Фу, Нефертити. Фу, я сказала.

И пояснила Пете:

- Не бойтесь, она не сильно кусается.

А Петя отпрыгнул от этой Нефертити - испугался. Хотя бояться рыжей недособаки было смешно. И смутился, конечно. Перед девчонкой выглядеть трусом было неудобно. Чай, не овчарку на поводке тащит.

Петя любых собак вообще-то опасался. Однажды на него, семилетнего, совершила атаку стая белобрысых болонок. С этими болонками гуляла одна бабушка. Говорили, что у бабуси не все дома и лучше от нее держаться подальше - чуть ли не людьми она своих питомцев кормит. Болонки в тот день, видимо, решили не дожидаться ужина от хозяйки, а решить свой вопрос самостоятельно. И накинулись на выбежавшего из подъезда Петю. И вцепились ему в штанины, и начали их трепать, и всячески неистовствовать. А Петя громко взвыл. И побежал со всех ног к высокой деревянной горке во дворе. И забрался на нее, а болонки на горку отчего-то не полезли. Они тонко гавкали под ней. Петя выл на весь двор и трясся крупной дрожью. А потом к ним подошел какой-то мужчина, отругал бабушку, шуганул болонок и спустил Петю с этой верхотуры. С тех пор он очень боялся собак, любых. Даже таких, как Нефертити.

Дверь ему открыла довольная баба Будя. На руках у нее восседал рыжий кот. Кот был толстый, а выражение морды его - равнодушным, как давеча у Никодима Семеныча. Из квартиры Кошкиных несло куриным супом.

Глава 17. Медовый месяц

Баба Будя впустила Петю и сморщила мягкий гномий нос:

- Петр Сергеич, ощутимо чувствую табачок-с. Заканчивайте-ка с пагубными своими привычками. Небось, и росту вы такого несолидного из-за пристрастий. Это что же, Леля и малыш дышать вашим смогом отныне станут? У нас даже Никодим Семеныч не позволяют себе накуренными домой являться - непременно продолжительно проветриваются. Надеюсь, что курить вы завяжете намертво. Надо соблюдать правила общежития. Договорились, дружок?

Петя задышал в сторону от бабы Буди и кивнул.

- А теперь идем, - продолжила Будена Макаровна, - познакомишься с Николаем Николаевичем. Ежели про Олю они расспрашивать станут - отвечай, что влюблен до потери пульса. И устремления жизненные имеешь. Учишься усердно и вагоны ночами разгружаешь, стараешься - все для счастья супруги и малютки. Не подведешь хоть?

И баба Будя подмигнула Пете. Кот картинно сморщился и зашелся в чихе. Баба Будя ласково пожелала коту доброго здравия, а Пете погрозила пальцем.

Петя вздохнул и побрел на кухню. Баба Будя шла следом - посапывая и слегка толкая его в спину сухими лапками.

На кухне Никодим Семеныч с Панасюком сидели за столом. Закусывали маринованными грибами. Видимо, сидели они уже довольно давно. По кухне вился сигаретный дым. Курил один Панасюк.

- А, зять, - обрадовался зачем-то Панасюк и похлопал Петю по плечу, - давай-ка с нами садись. Мы тут с Никодимом Семенычем про жизнь толкуем. Выпиваем, конечно. Редко видимся в последнее время. У меня бизнес - кручусь белкой. Вот на свадьбу вырвались с супругой. Поздравить Оленьку, племяшку. Регина Ивановна - сестра моя двоюродная. Это ведь я вам в молодую семью видеодвойку подарил. Мне для родни не жаль и рубахи последней - пользуйтесь техникой в удовольствие. Никодим, дай стакан зятю-то! Выпьем по-человечески. Верку, вон, нашу в прошлом году сосватали. В Турции бока греет с супругом щас. В следующем году, зять, чтоб тоже супругу свою вывез в Турцию! Обещаешь?

Панасюк смотрел на Петю. Глаза родственника были мутными. Петя присел на табурет. Ему выдали стакан и вилку.

- Коля, - сказал Никодим, разливая “Столичную” в стаканы, - в страшное время мы живем. Люди с цепи сорвались! Преступность жуткая. То грабит, то убивает друг дружку народ. Каждый день, Коля! Взбесился! Пьют что слоны на водопое. Нынче вон на адрес ездили. Так там натуральный анекдот. Баба одна пьющая, хозяйка. Собрала компанию хануриков разных у себя. Юбилей ее отмечать. Упились все, значит, и спать улеглись. Один проснулся с утра, ковер со стены цапнул и на рынок его утащил. Там продал за тридцать тыщ. Набрал водки - и опять на адрес, продолжать юбилей отмечать. Три дня пили. Потом баба эта, хозяйка, заметила, что ковра-то нет - и орать давай. Какая гнида, мол, ковер умыкнула?! А гниды друг на друга пальцами тычут. Драка, конечно. Та баба давай вызов нам делать. В триста тыщ ущерб юбилярша оценила. Отметила рождение.

Панасюк в ответ захрюкал, засверкал металлической оправой очков.

- Дык, - ответил он, прохрюкавшись, - деградирует население. Загубили страну. По телеку им чего показывают? Про памперсы. И баунти. Тут любой задеградирует. Ко мне вон в прошлом году залезли, помнишь? В “Карину” залезли, помнишь? Тушенку вынесли, водку, консервы с фасолью. Сигареты без фильтра. Вот где триста тыщ ущерба! А ведь и не нашли никого! Не наказали! Залезай - и дальше воруй у честных людей, получается. Я уже и сам по своим каналам пробивал: кто залез? А концов не нашел. В соседнем магазине, у Козимирычева, Вовика, тоже кража на днях была. И не ищете ведь, милиция, преступных элементов. Козимирычев сам ищет. И найдет. Ох, и не завидую я ворам этим.

- А я же чем, Коля, - оправдывался Никодим, - занимаюсь? Я сейчас чем только не занимаюсь! Это раньше было: милиция - честь и совесть народная. Уважаемые люди в мундирах. А сейчас? Приходит к нам тетка. Трезвая. И говорит, мол, сажайте моего супруга на пятнадцать суток. Этот козел, супруг мой, пропивает капусту. Снимает с гряды и идет ее пропивать. Пусть он там посидит - я пока хоть капусту засолю. Вот засолю - тогда и выпускайте его! А не ехать - грозят прокурору жаловаться! Совсем уж народ обнаглел. А с другой стороны, Коля, как мы живем сейчас? Жрать многим нечего. Вон, на фабрике работникам зарплату ингаляторами “Ромашка” выдали. А жрать-то им чего? Ингалятором ведь детей не накормишь.

Потом они еще пообсуждали ваучеры, выборы мэра, толстые рожи, которые развалили такую страну. Панасюк - красномордый, потный - предлагал Никодиму завтра же уходить из милиции. И заняться нормальным делом. И он, Панасюк, самолично даст Никодиму заем под сто восемьдесят процентов годовых. Как родственнику. В банке дороже будет - аж под двести десять.

А вот про любовь к Ольке и вагоны Панасюк у Пети ничего не спрашивал. Он Петю и не замечал особо. Зря баба Будя так тряслась.

Зато заметила Петю жена Панасюка, тетя Рита. И позвала его в зал - комнату с диваном и телеком - знакомиться ближе.

Тетя Рита восседала на диване в халате и чалме из полотенца на голове. Регина - почему-то в пиджаке и туфлях на каблуке - устроилась в кресле. Местный канал телевидения показывал им концерт “От всей души”. Тетя Рита пила чай. Олькина мать предлагала ей класть в чашку побольше сахару и не стесняться.

- Я, - громко рассказывала Панасючка, - недавно на сеанс биоэнерготерапии сходила. Ученик Джуны проводил один. Член ассоциации экстрасенсов, врач! Такой восторг! Регина, тебе тоже походить бы неплохо. Практически бесплатно. Двести рублей - первый сеанс. Вводный. Ученик этот, как меня увидел, так и испугался: аура, мол, замусоренная у вас до ужаса. Спасать срочно надо! Поводил что-то руками своими над организмом. И сразу у меня всплеск жизненной энергетики случился, Регина. Вот сию же минуту! И ринит после вводного сеанса практически излечился. Верунька тогда тоже со мной ходила. У нее, знаешь, ручки всегда холодные. Так и что ты думаешь? Теперь всегда теплые! В Турции даже горячие. Ауру еще ей, конечно, полечили. Ученик этот говорит, что с аурой у нас теперь проблемы нет. Отличная аура! Я и Колю зову, а он отмахивается. Не верит! Все болезни перцовкой лечит. Мужики - что с них взять. Вот вы, Петя, как к экстрасенсорике относитесь? Верите в ауры?

Тетя Рита уставилась на Петю. Внешне Панасючка смахивала на глубоководную рыбину: плотная, с круглыми глазами и овальным ртом.

- Вранье, - ответил Петя, - голимое. Отчим Кокин лечит себе алкоголизм так, энерготерапией какой-то. Два года лечит. Не помогает пока.

Регина Ивановна замаха на Петю руками и захихикала: сглаживала момент.

- Молодежь, - сказала она, - ну, ни во что не верят! Нет у них идеалов. В непростое время растут. Нам-то, Рита, проще жилось, чем молодежи нынешней. У нас-то все понятнее как-то было.

- А я не знаю, - обиделась вдруг Панасючка на Регину, - я сама еще молодежь. Я тебя на сколько моложе-т? Лет на семь? Или десять? Нас с Верунчиком за сестер все так и принимают, представляешь? Так и говорят: сестренки-огуренки! Вот вы, Петя, как думаете, сколько лет мне? Угадайте-ка.

Тетя Рита снова округлила рот. Теперь уже кокетливо.

Определять возраст у таких взрослых женщин Петя не сильно умел. Но знал, что промахиваться тут лучше не стоит. И желательно напротив - умышленно этот возраст занижать.

- Сорок, - выдавил он осторожно, - или сорок восемь.

Регина дернула щекой. А тетя Рита зачем-то обиделась снова.

- Тридцать семь, - заявила она, - но все, конечно, меньше дают. На двадцать восемь, говорят все, выгляжу. Вы, Петя, просто в женщинах не разбираетесь еще. Глупенький вы еще. Зелененький.

Панасючка оправила чалму. Регина Ивановна закашлялась. Пете показалось, что Олькина мать сдерживает смех.

- Оля, - сказала Регина неожиданно ласково, - заскучалась там уже, наверное. Весь вечер у окошка проторчала - так ждала. Иди, Петя, к ней уж. Ворковать вам, молодым, небось, хочется. Ступай, милый, ступай.

Петя подскочил с дивана. Сумка по-прежнему была при нем. Куда ее поставить он так и не сообразил. И потому таскал с собой.

- Регина, - заверещала Панасючка с дивана, - смотри, Кадышеву показывают! Не колдунья она, смотри-ка! Ох, и разъелась не колдунья эта! Ха-ха!

А Петя пошел к Кошкиной. Ворковать.

Глава 18. А я бы в грузчики пошел

Петя отправился в комнату к Ольке. Самой ее там не обнаружилось. Зато с плаката над узкой Кошкиной кроватью ухмылялся ехидно Хулио Иглесиас. Плакатов с Хулио было так много, что даже рябило в глазах. На некоторых он белозубо скалился, а на иных пел, широко разверзя рот.

Петя робко присел на краешек кровати. Сумку он по-прежнему сжимал в руках. Вот таким - растерянным, затесавшимся между розовым плюшевым поросенком Фунтиком и безухим медведем - и увидела его зашедшая Олька. Законная жена. Кошкина несла тарелку с дымящейся куриной ногой. Увидев гостя, она замерла на пороге. И начала громко принюхиваться, дергая острым носом.

У, куница!

- А чем это вообще тут воняет? - гневно спросила Олька, - Короедов! Я тебя спрашиваю, чем тут - в моей личной комнате - так неприятно несет?

Петя смутился и поставил сумку на пол.

- Мной. То есть, вот ей, - сказал он и указал на сумку, - там сало копченое. Это оно так воняет. Я брать, конечно, не собирался, но мать мне его силой впихнула.

И он отодвинул ногой сумку от себя подальше.

В проеме двери моментально появилась баба Будя. Всплеснула руками:

- Петр! Помилуйте! Куда ж вы уличными штанами на кровать уселись! Да разве же можно так? Неужто дома у вас все уличными брюками по кроватям отираются? Пледы мнут и пачкают? У нас, дорогой товарищ, так не принято! Мы дома в домашнем ходим, а уличное в шкаф определяем. Есть у тебя домашнее-то? Если нет - дам Никодима Семеныча трико и майку.

Петя встал с кровати, запнулся о сумку. Почему-то ему подумалось, что в трико и майку Никодима его начнут переодевать прямо здесь, при сердитой Ольке.

Розовый поросенок упал с кровати на пол и писклявым голосом запел:

Хорошо бродить по свету

С карамелькой за щекой.

А ещё одну для друга

Взять в кармашек про запааааас…

Кошкина подняла с пола поросенка, укоризненно посмотрела на Петю. Поросенок в ее руках хрюкнул напоследок про “теплого кролика за пазухой” и заткнулся.

- Выгоните его уже, - сказала Олька, - он же специально тут все разносит.

- Панасюки, - тихо утешила внучку Будена Макаровна, - послезавтра домой катятся. То есть, выходит, завтра нам день отмучиться. И ночь еще одну переночевать. А потом ты, Петя, к мамке шагай. Вызовем тебя - ежели Вокины к нам приедут, друзья семья. Очень они на молодых полюбоваться просились. На свадьбу не выбрались, так хоть так поглядеть. Но, может, и не попрутся эти Вокины. Нам рожать скоро. И чужим людям инфекцию таскать в дом ни к чему.

- Вот именно - ни к чему, - поддакнула Кошкина.

И посмотрела на Петю с отвращением. Будто это он тут таскает инфекцию.

“Какие еще Вокины, - думал Короедов, - и на фиг они мне сдались-то? Нет уж, больше я сюда не приду. Сами своим Вокиным врите”.

Петя вообще не любил родственных гостей. Раньше, когда мама приводила Петю к тете Лиде, он сразу начинал маяться. Славка, брат, обычно был в школе или гулял. А Петя - маялся. Подслушивал разговоры матери и тетки, смотрел “Прожектор перестройки”, листал журналы “За рулем”. Тетка Лида обязательно расспрашивала его про дела детсаду и громко печалилась, что он так медленно растет:

- Оля, я тебе говорю, Петька в деда Яшу нашего пошел. Тот до старости щенком скакал. И этот такой же. Кормить его чаще надо было! Морковью!

Пете было неприятно слушать про то, что и ему предначертано скакать щенком до конца жизни. На самом деле он часто представлял себе как вдруг возмужает, подрастет, заматереет. Но, видимо, он и правда шел в деда Яшку - замер на пятидесяти килограммах веса и ста семидесяти сантиметров роста. И никуда больше не мужал.

- Ладно, - сказала Будена Макаровна, - черт с ними пока, с Вокиными. Давайте планы жизненные, молодежь, обсудим.

Олька скривилась и стала есть курицу. Будто планы ее не касались.

- Вот ты, к примеру, Петя, - продолжила баба Будя, - как свою жизнь дальше видишь? Небось, ПТУ окончить желаешь? В армию призваться? А далее и на производство пойти? А я тебе вот чего скажу. Образование - вещь важная. Мы вот просто слегли по причине того, что Оля вынуждена получать образование заочным образом. Леля, напомню, по стопам мамы и бабушки, меня то есть, пошла - успешно зачислена в педагогический институт. Будет подрастающее поколение географии учить. Педдинастия, так сказать. И мы рады, что и вы тоже тяготеете к грамоте. Но учтите один момент. Вы, Петя, отныне не просто человек, а кормилец молодой семьи. Кормилец и поилец. Ваши жена и дитя будут нуждаться в очень многих вещах - хорошем питании, одежде, обуви, лекарствах. Ребенок со временем непременно затребует игрушек и добрых книжек. Жену же хорошо иногда побаловать цветами или туалетной водой. Или колготками. И все эти потребности возлягут на ваши плечи. Будет очень по-мужски, если ты переведешься на вечернее обучение и пойдешь работать, допустим, на хоть и грузчиком в магазине - оно вовсе не зазорно. Понимаешь?

Баба Будя смотрела на Петю выжидательно и строго.

Петя, конечно же, все отлично понимал. На тему трудоустройства ему капала на мозги мама. Собственно, ее более всего и пугала перспектива того, что Петя под давлением обстоятельств бросит свое ПТУ и ринется на заработки каким-нибудь разнорабочим. И тогда - все, конец. Петя до пенсии будет обречен заниматься тяжким физическим трудом - разгружать вагоны или мести дворы. Ольга Борисовна была уверена, что если карьера сына начнет развиваться по такому сценарию, то рухнет мир. И Ольга Борисовна будет вынуждена признаться в воспитательном фиаско родственникам и коллегам. А Петя, придавленный низкоквалифицированным трудом, наверняка начнет потреблять водку и скатится под откос жизни.

Петя откашлялся и произнес:

- На завод - оно совсем и неплохо. А грузчиком в магазин - тоже хорошо. Я поспрашиваю - куда грузчики нужны. Завтра же.

А баба Будя удовлетворенно крякнула: будет, мол, толк с тебя. Будет, мил наш друг.

- Ну, пообщайтесь пока, - сказала она и хлопнула в ладоши, - небось, есть вам чего обсудить-то. Не чужие, чай, друг дружке люди. А я пойду на кухне проветрю. Николай Николаевич все нам закурили. И спать гостей погоню. Ночь на дворе.

Олька остаток вечера болтала с Малкиной, перетащив к себе в комнату телефонный аппарат. Кошкина громко охала в трубку - рассказывала о своем самочувствии. Стенала так, будто она бабушка Пети, и у нее защемился седалищный нерв. Еще Кошкина рассказывала о том, что все время хочется мандаринов или извести. О Пете говорила так, будто и не сидел он сейчас за школьным столом Кошкиной, читая журнал “Человек и закон”.

- Сидит, ну. Приперся как к себе домой. Бесит, аж трясет. Я бабушке так и заявила. Пока, говорю, этот тут ходит, про меня забудьте. Буду у себя в детской сидеть, изнывать от отсутствия свежего воздуха. Зачем, говорю, вообще его в дом притащили, нахлебника этого. Лучше бы пса какого уличного подобрали. И то пользы больше. Ходит, ну! С салом приперся, прикинь? С салом! Я ему говорю - вали отсюда по месту прописки со своим паршивым салом. У меня токсикоз уже от тебя начинается. А он не уходит! Прид...рок. А мне нервничать-то совсем нельзя. А как не нервничать, если Короед тут бродит?!

Петя слушал и было ему тошно. Но если разобраться, то Олька абсолютно права. Ему тут, у Кошкиных, решительно нечего делать. Это все Регина Ивановна выдумала. Это ей стыдно, что у нее дочь вот такая вот уродилась. Что соседи шептаться будут. Ей стыдно перед людьми. Позор - так она сказала. Но не ему! Ему, по большому счету, все фиолетово. И в грузчики сами пусть идут. Прямо всей педдинастией.

В журнале "Человек и закон" Петя читал статью о некой вполне приличной дворовой подростковой компании, которую хулиган в вареной куртке, напоив дешевым портвейном, подбил обнести квартиру. А позже даже ограбить и побить прохожего. Характерно, что компания дворовая была доселе очень благовоспитанной - они вели беседы про тайны тибетской медицины и “черные дыры” во Вселенной. Пели песни про горные выси под гитару. А потом, поддавшись обаянию взрослого рецидивиста и алкогольным градусам, ограбили квартиру какого-то барыги с “видаками” и всякими шмотками. И понесли справедливое наказание этапированием в колонию для несовершеннолетних.

Читать про компанию было утешительно. Не одного его погубил этот дешевый портвейн.

Глава 19. Свобода!

Спать Петю уложили на жестком диване в зале. Прямо под развесистым фикусом. Из цветочной кадки ощутимо несло кошачьими проказами.

- Ох, уж этот квартирный вопрос, - пояснила Панасючке Будена Макаровна такое необычное размещение молодожена, - некуда и приткнуться. Особенно - если гости в доме. У Лели кровать чуть не детская. Сама там с животом едва помещается. Придется Петру в разлуке ночь провести. Ты как, Петр, выдержишь?

Тетя Рита Панасюк отчего-то захохотала. А Регина Ивановна, нахмурившись, подала Пете плед и подушку.

- Выдержит, - ответила она за Петю, - вся жизнь впереди.

Кошкин кот заявился к нему в ночи и сел в ногах изваянием. Только глаза его нехорошо светились в темноте. Кот долго сидел, сопел, а потом вдруг неожиданно и больно куснул Петю за палец ноги, торчащий из-под пледа. Петя охнул и палец спрятал. Но кот не сдавался: настойчиво лез под одеяло. "Пошел вон, - шипел на питомца Петя, - пошел отсюда, ирод блохастый".

Но кот не уходил - драть Петю за ноги ему понравилось.

Спать совершенно не хотелось. За стеной дружно храпели Панасюки.

Все было чужим, непривычным. А хотелось домой - к себе в комнату, на родной диванчик, с привычным его скрипом и запахом порошка “Кристалл” от постельного белья.

Уснул Петя под протяжный вой кота, отправившегося бродить по квартире в поиске ночным приключений.

… Утром молодожена разбудило жужжание бритвы. Рядом с диваном стоял Никодим Семеныч в красных трусах и возил бритвой “Агидель” по крупной своей физиономии. Он брился и смотрел на гостя, скорчившегося на диване креветкой. Петя, увидев тестя, вздрогнул.

-Здрасьте, - сказал он Никодиму Семенычу.

- Здорово, зять, - ответил новый родственник и продолжил бриться, отвернувшись к окну.

На лице у Никодима Семеныча не отражалось никаких эмоций. Никодим вообще, как понял Петя, дома все больше молчал. А бабу Будю, как ни странно, даже побаивался.

А Короедову срочно потребовалось в уборную. Но вставать при Никодиме было неудобно. Не хотелось, чтобы он видел тощее Петино тело. И чтобы в трусах его видел - тоже не хотелось. И Петя прикрыл глаза, изображая внезапный глубокий сон.

Вот сейчас Кошкин окончит утренние процедуры и свалит на свою милицейскую работу. А Петя оденется, умоется и выскочит на свободу - поедет в фазанку. А после учебы он рванет домой. В конец концов, они и не договаривались, что у Кошкиных положено ему тереться все время. Соседи его и так уж видели - с мусорным ведром. Панасюки - тоже. Вот, смотрите все, вот он: молодой Олькин муж. Получите.

А он умывает руки.

И когда дверь за тестем наконец закрылась, Петя соскочил с дивана, задев фикус локтем и немного его опрокинув. Земля из цветочного горшка щедро сыпанула на палас. Петя ругнулся, наскоро смахнув ладонью землю под диван. Искать веник и совок ему сейчас было совсем не с руки. Пусть Кошкины, обожающие чистоту, сами ищут. К тому же, на кухне энергично возилась Будена Макаровна - гремела посудой и напевала “Нам песня строить и жить помогает”. Бежать!

И он шустро направился в ванную комнату. А затем натянул свитер и куртку, обулся и сунул тетрадь в карман. Подхватив клетчатую сумку, взялся за ручку двери. Воздух свободы настойчиво щекотал ноздри.

- Молодой человек, - вдруг остановила Петю баба Будя, - а прощаться тебе не научили за восемнадцать лет жизни? И чаю даже не выпил. Будешь возвращаться - заскочи за картофелем в универмаг. Тут вот он, у остановки который. Кило десять возьми. Проверь, чтобы не дряблый был! А то любят там понасовать всякого. На, деньги вот возьми.

Петя обернулся. Будена Марковна протягивала ему купюры. И подозрительно косилась на сумку с салом.

- Картофеля возьму, - пообещал он быстро, - а чай распивать некогда. И так уже опоздал. Нам за опоздания, знаете что бывает? Секут нас за опоздания. Розгами.

И зайцем выскочил в подъезд. Встретив девчонку со скандальной Нефертити на руках, Петя радостно им гавкнул.

И понесся на остановку. На улице было холодно и сыро. Мерзла голова - Петя забыл у Кошкиных шапку, но возвращаться, конечно, не стал.

Свобода!

Глава 20. Не мужик

После фазанки, вдоволь нахохотавшись с Кокой, Короедов не поехал домой. Свободу хотелось продлить. А вот расспросов от мамы слушать не хотелось совсем.

Он брел по дворам микрорайона Космос. Название микрорайон получил благодаря главной своей культурной достопримечательности - кинотеатру “Космос”.

В кинотеатр этот Петя ходил лишь однажды, в девятом классе. На фильм “Маленькая Вера”. На сеанс они поперлись всем классом, с классной же руководительницей Марией Петровной Калошиной. На культурный поход всех подбил Кока. Он долго и гнусаво ныл, что классом они совсем никуда не ходят. И нет у них сплоченного коллектива. Вот “ашки” ходят вместе всюду. И в кинотеатр, и в походы на гору Воскресенка, и в видеосалон на заграничные мультики.

- Конечно, - ныл Кока, - у “ашек” училка молодая. Ей самой вон интересно на мультики ходить. А наша Калоша - отстой. Никуда с ней не сходишь. Сидим на попе ровно второй год. Скучно. Давайте бастовать уже, ребя!

Нытьем он в итоге выпросил “Космос”. И фильм выбрал собственноручно. Марии Петровне Кока сообщил, что картина хорошая, воспитательная. О том, как трудным подросткам идеалы нужно правильно прививать. “Ашки” уже сходили и даже сочинение по фильму пишут сидят.

И наивная Калоша поверила Коке. Поэтому вывозили Марию Петровну из “Космоса” в карете скорой помощи. И в школу после этого культмассового мероприятия она больше не вернулась - скоропостижно отправилась на давно заслуженную пенсию. А Коке ничего не было. У него всегда так - как с гуся вода.

Светило яркое и холодное солнце. Под ботинками чавкала липкая грязь вперемешку со льдом. Верещали воробьи. Пахло мусоркой, голубями, сыростью. И совсем немного - надеждой на светлое будущее. Первые весенние запахи часто будят подобные надежды.

Уши Пети быстро замерзли и даже будто начали слегка похрустывать. Весна, конечно, хоть и пришла по календарю, но до нормального тепла было еще далеко. Во дворах носились чумазые собаки, орали и бесновались дети. У магазина “Оникс” с машины продавали молоко и сметану. Очередь змеилась бесконечным удавом.

Короедов зашагал вдоль длинной пятиэтажки. Небольшие пацаны шумно играли в сифу чьей-то шапкой. У одного из подъездов происходил переезд. Люди таскали разный скарб в грузовик - в тюках и коробках. Худая и высокая женщина, видимо, хозяйка этого скарба, тревожилась за имущество.

- С хрусталем поосторожнее, - покрикивала она, - Анатолий, осторожнее с хрусталем! Как книги? Куда ты, оглоед, дел коробку с хрусталем?! Ну, ничего доверить нельзя! У кого коробка с хрусталем?!

Анатолий, видимо, это был муж тощей, бросил коробку с книгами в кузов грузовика. Что-то громко звякнуло. Женщина всплеснула руками и побежала к машине. Анатолий юрким ужом сквозанул за тюки.

И тут Петя, отведя взгляд от прячущегося супруга тощей, увидел... тестя. Собственной его милицейской персоной. Вернее, сначала он засек знакомую машину, криво припаркованную у соседнего подъезда, а потом и Никодима в ней.

Батя Кошкиной сидел в авто и курил в приоткрытое окошко. Рядом с ним, на переднем сиденье, восседала посторонняя женщина в шубе. Тетка эта немного смахивала на мать Коки - такая же белобрысая и скандальная на вид. Физиономия у пассажирки Никодима олицетворяла одно недовольство- будто тесть скармливал ей в своем УАЗике лимоны с уксусом.

И ничего, вероятно, в этом факте и не было бы странного. Ну, сидит у тестя в машине какая-то сердитая женщина. Он же милиционер, в конце-то концов. И имеет право, как допускал Петя, беседовать в своем авто с самым разным контингентом: потерпевшими, свидетелями и даже обвиняемыми. И все эти люди, как правило, в сложившихся жизненных условиях не сильно лучились бы жизнерадостностью.

Если бы не одно “но”. Никодим Семеныч… ревел! Прям натурально давился рыданиями. Брови его были горестно заломлены, губы кривились, а лицо покрылось пятнами. Глаза тесть держал опущенными долу. Петя приоткрыл рот от изумления. Зрелище показалась ему забавным, хотя и немного противным. Вот тебе и герой с кобурой. Вот тебе и машина для убийств! Не мильтон, а пятилетка в гармошчатых колготах. Сидит и ревет себе.

Петя ухмыльнулся. Закинув клетчатую сумку на плечо, он подкрался поближе к автомобилю и шмыгнул в подъезд. Замер за дверью. Теперь он отлично видел и машину, и ее обитателей.

В какой-то момент милиционер перестал рыдать. Утер рукавом форменной куртки нос. И вынул из нагрудного кармашка сигареты. Снова нервно закурил. Петя из подъезда растопырил ноздри навстречу запаху - он и сам подымил бы сейчас с большим удовольствием. Вот подойти сейчас к Никодиму - зареванному будто обесчещенная девица - и непринужденно стрельнуть сигу. Представив растерянное лицо тестя - тот захлопает глазами и приоткроет рот, Короедов тихонько захихикал.

А тетка в машине начала тем временем активно размахивать руками - отгоняла подальше от себя табачные волны. Лицо ее сделалось еще более недовольным. Она стала что-то визгливо выговаривать Никодиму - Петя уловил обрывки фраз: “обрыдло”, “не мужик”, “отстань от нас навсегда, слизняк несчастный”.

Никодим Семеныч бросил бычок в окно, низко опустил голову и начал интенсивно тереть ладонями виски.

Тут Пете даже стало немного жаль Никодима. Что же это ему покоя нигде нет? Что же это все его ни во что не ставят? Регина и Будена Макаровна, судя по всему, заедают ему единственную жизнь. Олька отмахивается от родителя, будто от надоедливой мухи.

Хотя тетка, конечно, права - сейчас Кошкин выглядел натуральным несчастным слизняком. Сам-то Петя в последний раз рыдал при просмотре “Белого Бима”, сто лет назад.

Потом женщине надоело обзываться и она вылезла из УАЗика - тяжело и с кряхтением. В руках у неё была объемная хозяйственная сумка. Сумка зацепилась за ручку автомобильной дверцы. Белобрысая с ожесточением дернула на себя баул и шарахнула приоткрывшейся дверцей так, что взлетели разом все помойные голуби.

Никодим высунул в окно красный нос и гнусаво произнес:

- Дверью холодильника своего так стукай, Зинаида. Я перед тобой ни в чем не виноватый.

Тетка развернулась к машине и приглушенно крикнула:

- Не вздумай больше к нам приходить! Шуруй к своей законной селедке. Подкаблучник! Ишь, мамочку нашел! А я тебе не мамочка! Убирайся из моей жизнь, жалкий враль! "Разведусь, разведусь!". И видеть тебя больше не желаем!

И развернувшись она прытко пошагала к подъезду, где прятался Петя. Застав его жавшимся у двери, Никодимова любовница - а в том, что это была любовница, Петя не сомневался - тетка снова кинулась кричать.

- Да что же это такое делается, - заверещала она, - да сколько же это можно?! Чего ты тут трёсся, лбина здоровая?! Чего ты тут забыл? Трутся тут всякие, а потом в подъезде дети испражнения находят! Я тебе сейчас участкового позову! Я тебе сейчас дам по подъездам пакостить!

И она огрела Петю по горбушке, надежно прикрытой сумкой с салом. Эх, не зря мама ему ее всунула! И начала выталкивать непрошенного гостя вон. Петя упирался - не хотел, чтобы Никодим увидел его сейчас.

Но любовница милиционера Кошкина была упорной. И довольно сильной. Она работала массой. Толкала Петю и выла при этом сиреной. Петя напоследок ухватился за дверь, но белобрысая изловчилась и пнула его в колено. Короедов схватился за ушибленное колено, а женщина толкнула его вперед. Пред светлые очи Никодима Семеныча. Сама же она удовлетворенно крякнув, поправила шубу и убралась восвояси.

Петя замер у машины Никодима, криво улыбаясь. У подъезда уже собралась небольшая толпа: дети, голуби, собаки и пенсионеры. Сбежались на шум потасовки. Пенсионеры поглядывали на Петю с осуждением. Они теперь знали наверняка - вот кто справляет нужду в их родных подъездах. Вот этот рыжий гаденыш с отмороженными ушами! Некоторые опять завели речь про участкового. Пацан в шапке-петушке кинул в Петю огрызком яблока.

- Зас...ря, - крикнул пацан, - бей его, ребя! Мочи рыжего заср...нца!

Никодим посигналил: садись, мол, родственник.

Толпа посмотрела на УАЗик с уважением: оперативно сработала милиция на поступивший от граждан сигнал. Могут ведь, когда захотят!

Петя сел в машину Кошкина. Толпа одобрительно загудела: пропишите ему уж как следует, товарищ участковый!

- У меня, - начал сразу врать Короедов, - тут друг один живет, Кока. Школьный друг. В гости к нему вот заходил. Видики смотрели. Про Рембо. Очень хорошее кино, про драки. Вы бы тоже посмотрели. Хотите, возьму у него кассету?

- Не хочу, - сказал Никодим Семеныч, - я такую шляпу не смотрю. Это для дегенератов всяких снимают. Лучше бы вы с Кокой “Место встречи изменить нельзя” смотрели. Вот это - настоящее кино.

- Я смотрел, - оправдывался Петя, - правда, смотрел. В детстве. И книгу Вайнеров читал. Книга лучше.

Никодим покашлял в кулак.

- Может, и лучше. Я сейчас на работу еду, - сообщил он, - могу тебя подкинуть. Уши у тебя уже цвета баклажана. Фарс, как говорится, морозу не боится. Отвалятся, станешь Пьером Безуховым.

- Не надо, - быстро ответил Петя, - не утруждайтесь так из-за меня. Я на автобусе доберусь спокойно. Я не тороплюсь. Давайте вот из двора уедем только - меня тут побить могут.

Никодим Семеныч хмыкнул, бросил взгляд наверх и тронулся с места. “На окна любовницы пялится, - подумал Петя, - увидеть, небось, мечтает напоследок. Ишь, ходок какой”.

Сначала ехали молча. Петя смотрел в окно. Никодим снова закурил. Предложил и Пете. Тот взял сигарету. Они ехали и дымили - как равные.

- А ты знаешь кто? Ты дур...к, - вдруг сказал ему тесть задумчиво, - самый настоящий. Эталонный. Смотрю на тебя - дур...к и есть. Я бы на твоем месте лучше в армию пошел. Там быстро делают из таких хлюпиков нормальных парней. А ты бегаешь тут красноухий, видики смотришь, не учишься путем. Даже шпанцы тебя плющат. Огрызками обкидывают. Начистить морду обещают. Вот что ты умного за всю жизнь сделал? Гайдар полком в твои годы давно командовал. Я в армии служил - отжимался по двести раз в минуту. В милицию собирался - преступника душить. Имел цель. А ты к чему по жизни стремишься? Заделал ребенка. Глазами похлопал и живешь дальше. Бегаешь, по подъездам чужим пакостишь. Ты слабак. Знаю я таких. Мне с тобой и сидеть сейчас в одной машине неприятно. И что отец моей внучки такая тряпка - тоже не сильно нравится. Но назад не повернуть, конечно.

Никодим сплюнул в окошко. Петя уставился на тестя. Таких задушевных разговоров он не ожидал.

- Остановитесь, - промямлил он, - я тут выйду.

- Сидеть, - приказал Никодим, - сидеть и внимательно слушать. Я же тебя помню. Я тебя еще шкетом заприметил. Ты и тогда совсем жидкий был. Чуть не обгадился в школе, помнишь? Когда я тебе уши накрутить приходил. А может, и обгадился. И сейчас ты в точности такой же. Трясешься все. Сдачи никому дать не можешь. Баба ты, Петр Короедов. Нет в тебе стержня. Так и будешь по жизни трястись. И другие бабы тобой командовать будут. Помяни мое слово.

Петя дернулся. Схватил ручку двери.

- Останавливайте, - крикнул он сипло, - быстро останавливайте! Сами вы слизняк. Сами слабак! Я все слышал! Как тетка в шубе вас чихвостила слышал! А вы ревели! Слезы лили свои! Она ноги о вас вытирала, а вы хныкали: "не виноватый я!". Жене изменяете, я все понял! А меня жениться заставили! Что пожарники подумают, как Панасюки смеяться будут! А мне плевать, что они подумают. И на вас на всех плевать. Идите вы!

Никодим резко остановился. Петя стукнулся лбом о стекло. Он охнул от неожиданности, но боли не почувствовал.

Кошкин батя бешено вращал глазами. Что-то силился сказать, но не мог. Пете хотелось ударить тестя по красной морде. Стукнуть прямо в мясистый нос. Чтобы даже потекло ручьями. А лучше реками. Его трясло от желания врезать. И он судорожно сжимал кулаки.

- Пошел вон, - наконец тихо сказал тесть, - убирайся отсюда. И чтобы ноги - слышишь! - чтобы ноги твоей больше у нас не было. Я посажу тебя иначе. Найду за что. Я сгною тебя за решеткой. Помяни мое слово.

- Слышал уже, - буркнул Петя, - пластинку смените.

И вышел из машины. В организме вибрировало. Хотелось что-нибудь долбануть. Надо же! Стержня нет! Баба он! Да пошли они, Кошкины эти. И Регине - так и надо!

Пусть сами теперь разбираются в своих страстях-мордастях. Без него.

Глава 21. Хулия Петровна

Двадцатого марта тысяча девятьсот девяносто пятого года Оля Кошкина родила прекрасную дочь. Три пятьсот вес, пятьдесят три сантиметра росту. Рождение происходило в городском роддоме города Козюхинска. Новорожденная и мать ее чувствовали себя хорошо, готовились к выписке домой.

Регина Ивановна накануне знаменательного события - встречи с внучкой - места буквально не находила. Каждый час звонила Ольке в роддом: справлялась о том, как питается дитя. И нет ли у Ольки температуры.

И самой Регине много звонили родственники и коллеги - поздравляли с пополнением в семействе, интересовались параметрами новорожденной. Регина Ивановна отчитывалась: “Три пятьсот вес, пятьдесят три сантиметра рост”.

- А назвали, назвали-то как?! - вопрошали в трубку поздравляющие.

- Хулия, - торжественно отвечала Регина.

- Как-как? - переспрашивали коллеги и родственники.

- Хулия! - кричала им Регина Ивановна и спешила завершить разговор.

Следующим вопросом обязательно бы стало уточнение: а как же это ласково девчушку звать станете? Регина пока с ответом затруднялась и отчего-то очень сердилась.

Свое раздражение она срывала на Никодиме и Пете. Ходила по комнатам - покрикивала, делала всем строгие замечания.

Никодим Семеныч доклеивал обои в комнате Ольки. Предыдущие - розовые, с изображением толстых виноградных гроздей - были безжалостно ободраны. Новые - в мелкий бежевый цветочек - батя Кошкиной, пыхтя и еле слышно матерясь, клеил в одиночку. Громко сопел. Если Регина Ивановна давала ему советы по ремонтным делам, Никодим молча слушал. Он был задумчивый и хмурый.

На подоконник свалили плакаты с Иглесиасом. Хулио из этой кучи бумаги выглядывал довольно печально. Ему явно не доставало Кошкиной.

После памятного разговора в УАЗике Петя новой родне глаз не казал. Что он, дур...к? Или делать ему нечего? Вместо ПТУ он шатался по городу, зависал у Коки. Там они играли в "Денди", курили на балконе. А как-то даже пригласили в гости девчонок. И одна из них Пете понравилась. Школьница еще. И они целовались.

Мама, конечно, расспрашивала его о том визите, о Панасюках, как вела себя Оля, не обижали ли остальные члены. Но Петя благоразумно решил маму в подробности эти не посвящать. В конце концов, это его личное дело и его жизнь.

- Да нормально, - ответил он тогда маме беззаботным голосом, - посидели, про ауру и преступников поговорили. И спать пошли. Утром Кошкины меня домой выпустили. Я им уже на фиг не сдался. И надо было огород этот городить.

Про батю Кошкина Петя не рассказывал ничего. А зачем? Мать начнет психовать. А так - будто и не было ничего. Будто чуть и не случилось тогда драки.

Но вот когда Ольку отправили в роддом, объявилась баба Будя - просить Петю не отлынивать от отцовского долга. И хотя бы собрать кроватку для малютки. Если уж никакого другого толка от него нет.

Петя, конечно, идти к Кошкиным не хотел. Но тут уж надавила Ольга Борисовна.

- Твой ребенок, - сказала мама, - иди и помоги по-человечески. Он-то, ребенок, ни в чем не повинен.

И Петя собрал для дочери кроватку. Кроватка была старая, светло-голубая. Еще Олькина. Никодим принес ее из гаража. На перекладинах кровати виднелись следы от острых детских зубов. Когда-то давно точила их Олька, будучи еще довольно беззащитным младенцем.

“Ага, беззащитным, - думал про себя Петя, - тогда уже вон как дерево грызла. Будто бобер, а не новорожденная”.

А Никодим Семеныч Петю не замечал демонстративно. Будто и не было меж ними громов и молний.

Баба Будя, тихо напевая, гладила правнучке байковые пеленки, чепцы и распашонки. “Ай лю-ли, - пела она, - ай, люли”.

… Назвать дитя дивным именем - Хулией - было, конечно, идеей Ольки. К концу беременности она будто слегка тронулась. Много капризничала, ела мел. И мечтала назвать дочь Хулией. В честь любимого своего Иглесиаса. Наверное, Кошкина представляла себе, что однажды она и ее кумир сойдутся на одной дорожке. И Олька предъявит этому престарелому исполнителю плод своей любви - прекрасную девочку, названную в честь него лично. И Иглесиас растрогается и сразу женится на Ольке. Пете виделось все именно так.

Забирали Кошкину и Хулию из роддома всем составом. Никодим приехал на белой рабочей “Волге”. В руках он держал два букета с розами - красными для медперсонала и розовыми - для дочери. Регина Ивановна была при полном параде - в красном костюме и шляпе. Той самой, в которой Олька притащилась на выпускной. Баба Будя бесконечно роняла слезы и прикрывала ладошкой рот.

Петя с родителями прибыл с небольшим опозданием - по пути в роддом у ПАЗика что-то сломалось в скрипящих внутренностях. И они бежали к больничному городку большими скачками по грязной снежной каше. Петя прибежал последним. Кошкины - Хулия уже у Регины на руках - торжественно загружались в “Волгу”. Бабу Будю, которой не хватило места в машине, было приказано проводить домой общественным транспортом. Пете дочь не показали: “ребенок еще застынет”.

И он увидел ее уже дома у Кошкиных. Дочь - сморщенный комочек - дрыгала розовой пяткой и беззвучно открывала рот. Девочка была рыжая - в отца.

Петя смотрел на это создание и в душе его ровным счетом ничего не происходило. Взять на руки младенца ему, конечно, не позволили: “ребенка уроните, Петр Сергеевич”. Но Петя вообще-то и сам не очень рвался: маленькую Хулию он боялся почище, чем когда-то Никодима с его огурцом в кобуре.

Глава 22. Кошкины. Благородное семейство

Как с удивлением обнаружил для себя однажды Петя, Никодим Семеныч в родной семье пользовался авторитетом довольно умеренным.

И Короедов, несмотря на юный возраст, в умозаключении этом не сильно ошибался.

Никодим Семеныч в стенах родного дома был исключительно хмур и молчалив. Иногда - виноват. Улыбка на его лице мелькала только при виде милой Олюшки. Но и то - до всем нам известных событий.

Днями и ночами батя Кошкин пропадал на работе. Звонил домой с единственной фразой: "В засаде. Время прибытия - неизвестно".

И, действительно, пропадал на неизвестное время.

Впрочем, домашние не особенно расстраивалась по этому поводу. А когда им расстраиваться?

Баба Будя носилась по хозяйственным хлопотам - скоблила, мыла, чистила и гремела на кухне кастрюлями. В перерывах читала Оле сказки и лечила ей же ангину.

Олька, по мере взросления, тоже отправилась в засаду - запиралась в своей светелке и сидела там безвылазно. Заходить в комнату запрещалось всем, даже бабе Буде. Слушала музыку и украдкой рыдала от невозможности любви к кумиру. Иногда приглашала в гости Малкину. За столом много капризничала. "Какой уж чувствительный ребенок, - сокрушалась Будена Макаровна, - не знаешь порой на какой козе к ней и подъехать".

Регина Ивановна убивалась на ниве педагогики: "у нас РОНО на следующей неделе! И в школе опять ЧП. Нет сил - увольняюсь к чертям собачьим". Но не увольнялась, конечно. Без школы Кошкина Регина Ивановна себя и не мыслила. "Нет уж, - говорила она, чуть остыв, - из школы меня вынесут только вперед ногами!". И собиралась еще избираться в городскую Думу. А чего? Все нынче избираются.

Такая вот удачная карьера складывалась у тещи Пети Короедова.

Но вот личная жизнь Регины Ивановны не сложилась. Бывает такое в благополучных семьях. И браком своим Регина даже была разочарована.

А слабый духом ей достался мужчина. Хотя в период жениховства прикидывался совсем иным человеком. И ввел Регину в большое заблуждение.

Познакомились банально - на танцах, в сельском клубе. Регина, студентка биолого-почвенного факультета, в то лето отдыхала у бабушки Нюры, в живописном селе Верхний Почучей. А Никодим проживал здесь постоянно. Он недавно отдал мужской долг армии и работал в районной милиции.

В день знакомства будущий супруг произвел самое неизгладимое впечатление. Он был похож на платяной шкаф. Это габаритами. И имел мужественное лицо. И широкий затылок. Сущий викинг. За таким Никодимом хотелось спрятаться и сидеть в укрытии до конца жизни. Предыдущий поклонник Регины, Вася, тоже студент-биолог, ощутимо ему проигрывал - во всем слушал маменьку. И когда та не одобрила кандидатуру невесты, Вася молча отсел от Регины на лекциях подальше. Даже не объяснился на прощание. Таков подлец.

И будущие супруги Кошкины начали с упоением дружить. Никодим вечерами приходил к Регине. Стоял в отутюженной рубашке и буравил взглядом калитку. Бабушка умоляла ее “не терять головы, а иначе домой вон, к мамке, езжай. Я отвечать за тебя не нанималась”.

И Регина старалась голову держать при себе - но куда там! Как не терять, если викинг? Сами попробуйте.

И очень скоро они поженились - ждали пополнения.

А вот Никодим в законном браке оказался вовсе не каменной стеной. А даже обратное.

Грехов за ним Регина уже в первый год супружества насчитала столько, что и пальцев на всех конечностях не хватало бы. Домой придет и сидит - куда усадили. С Оленькой не сильно занимается. Все в телевизор глядит. А обидчивый! Поругает его Регина как следует, покричит - а он к родне своей бежит, в Почучей. И прячется там неделями. И дома палец о палец не ударит. И хорошо, что есть у них Будена Макаровна. Иначе скатились бы Кошкины к голоду и запустению.

А с наступлением лихих времен Никодим Семеныч и вовсе растерялся.

- Уходи из этой милиции, - говорила Регина мужу, - все уже ушли. И Ковалев ушел, и Борисов. Даже Кочкин! Ты ведь там занимаешься чепухой. Тазы в бане похищенные ищешь! Сапоги из больницы вынесенные! Это ли дело для настоящего мужчины? И третий месяц без зарплаты! Пригрелся и сидишь! У других мужья нормальные! И переживают о том, чем семью кормить. Коля вон, брат мой, второй магазин открыл. И Ритка при нем царица Савская. Ни дня в жизни не работала. Боготворит Колю! И есть за что. А дом строят какой! Верунчик их одета будто куколка. А я? Я же сапоги эти пятый год ношу. И молния в них на скрепке! А ведь я на людях всегда. Мне это унизительно, Никодим. И это ты меня унижаешь! Кончилось терпение. Развода, я требую развода! Собирай вещи и уходи из нашей квартиры. Твоего тут ничего нет.

А Никодим после таких разговоров уходил в особо длительную засаду.

Баба Будя, женщина, умудренная опытом, дочь свою уговаривала не пороть горячку. Какой развод и к чему дитя сиротить? Ведь не так и плох Никодим. Вредных привычек - умеренно. Хотя, конечно, в последнее время закладывать за ворот начал. Но мужчины сейчас все такие - растерянные. И это можно поправить. Сводить его к экстрасенсу какому или наркологу Печонкину. Печонкин такое лечит. А главное - не гуляет Никодим. Если бы гулял, то и Печонкин, конечно, бессилен.

Ах, если бы! На пятнадцатом году брака семья обнаружила в кармане форменной куртки Никодима розовую помаду. Помада была не новая - какая-то посторонняя женщина измазала ее на свои губы почти до основания. Очень противная помада, буквально кричащая о пороке. А уж как от куртки духами несло! И ему устроили многочасовой допрос.

- Оступился один раз в жизни, - хмуро сказал на помаду Никодим, - был в бессознательном состоянии. Мне семья дороже всего на свете.

Будена Макаровна, присутствующая при допросе, подтвердила: бывает у мужчин подобное. И каждый из них так порой оступается. Природа - против нее не попрешь.

Разводиться Кошкины, конечно, не стали. Разговоров не хотелось, пересудов и злорадных взглядов. И никто у них в роду никогда не разводился - все жили по-человечески.

А потом приключилась эта ужасная история с Олей.

Глава 23. Финита ля комедия: в море корабли

Через год они мирно развелись.

Петя почти и не запомнил этого события. На него немного осуждающе смотрели тетки из суда и ЗАГСа, оформляющие эти разводы: не совестно жену с дитем на руках бросать вам, Короедов П. С.?

Но Пете было фиолетово. Пусть себе смотрят, пусть осуждают. Какая разница?

А еще через полгода он встретил Ольку Кошкину в парке. Она сидела на скамейке, а рядом стояла красная клетчатая коляска.

Хулию Петя не видел с момента рождения. Сейчас его дочери (дочери!) было полтора года. Возможно, она уже научилась ползать или говорить "агу".

Мама иногда, конечно, пыталась Петю заставить сходить к ребенку. “Ребенок, - говорила Ольга Борисовна, - совсем уж в вашей глупости не виноват. Родная кровь все же, не вода. У нее и фамилия наша. И рыженькая такая. Сердце кровью обливается. И не смотри ты на этих Кошкиных! Пусть они рожи свои корчат. А ты к ребенку пришел. Имеешь полное право. Отец”.

И мама совала Пете деньги - мятые купюры. Эти деньги предназначались для Хулии - на смесь и другие нужные младенцу вещи. Петя денег не брал и "к ребенку" не ходил. Обещал сходить позже. Или врал, что был у Кошкиных на днях. А вот сама мама к внучке иногда ходила. Носила материальную помощь. Возвращалась всегда грустная.

Олька сидела в парке и листала какой-то журнал. Она была в уже знакомом Пете меховом треухе - холодно и сыро, октябрь. Руки у Ольки были красными. Ими она изредка терла нос.

Петя присел с ней рядом на скамейку. Почему-то ему стало жалко Кошкину. Сидит одинокая.

Они молчали - говорить друг другу было особо нечего.

- Знаешь, Короедов, - прервала вдруг молчание Олька, отрывая взгляд от журнала, - а ведь мы уезжаем из Козюхинска. Навсегда. В областной центр. На постоянное место жительства. Там трамваи, цирк и для ребенка возможностей - миллион. Тут, в Козюхинске, жизни-то особо нормальной и нет. Через неделю уедем. Уже и вещи крупногабаритные отправили. Спим на матрасах. Баба Будя уехала. Готовит детскую. Юлька смешно бабу Будю зовет: Бу. Бу-бу. Все спрашивает: где Бу? Обхохочешься.

- Какая Юлька? - удивился Петя.

- Юлька, Короедов, это моя любимая дочь, - ответила Кошкина и усмехнулась.

- Не Хулия? - снова удивился Петя.

- Нет, - просто сказала Олька, - в наших условиях такое имя некорректно на ухо обывателя ложится. Пока Юлькой зовем. А там посмотрим.

- Зовет?! А она, - Петя показал на коляску, - что же, уже и разговаривать умеет?

- Умеет-умеет, - гордо сказала Кошкина, - она много слов знает: и “мама” знает, и "деда", и “баба Бу”. И “дай мишку” говорит. Мы сейчас ее по методе Зайцева обучать станем. Скоро читать начнет. Очень талантливый ребенок.

- А “папа”? Слово “папа” она знает? - спросил вдруг Петя. Хотя и не собирался.

- Еще чего, - снова усмехнулась Олька, - папы-то у нее нет. Но у нее есть дедушка. Вместо папы. Он Юльку обожает. С рук не спускает. Любого, говорит, за нее урою. А ты уж и размечтался? Какой же из тебя папа? Тебя и близко к детям подпускать нельзя. Что ты им, детям, можешь дать? Ничего! Дырку от бублика. И алиментов нам твоих не нужно. Мы сами справляемся. Вот уедем сейчас - и все. И разошлись наши дорожки навечно. Юльке, как подрастет, расскажу, что папа ее был испанским космонавтом. И героически погиб при покорении планеты Марс. Не про тебя же ей рассказывать, в самом деле.

И Олька начала покачивать коляску - там завозилась Хулия Петровна.

Жалость к Кошкиной мигом из Пети улетучилась. Он посмотрел на нее прежними глазами - как на Доску.

Встал со скамейки. Но еще один вопрос его тревожил - зачем?

- Слушай, - сказал он, - а зачем это было? Ну, вот - ты? Я же не заставлял тебя. Не приставал. Я вообще тогда у костра сидел. И заушанцы еще орали. Я все думал - переплывут драться или нет. А ты - сама первая начала. Я тебе, может, нравился тогда? Или что? Не просто же так получилось.

- Ха, - ответила Олька, - не обольщайся, Короедов. И не рассчитывай на повторение. А то пришел, расселся, про Юльку вдруг спрашиваешь. Закатай губу. Никогда ты мне не нравился. Даже Кока тебя получше был, хоть тоже придур...к редкостный. Я злая просто была до ужаса. Достали все! Но ты и сам уже понял - что у меня за чудесная семейка. Всю жизнь меня душат и контролируют. Матери, конечно, до меня дела нет. У нее школа на первых ролях. Только оценки ее мои колышат. Отец и вовсе из семьи уходить собирался. Да, не пучь глаза - собирался. Я его видела - с теткой посторонней и беременной. В засаде это он так сидит. Враль. А сами прикидываются на людях - какая мы хорошая семья. Но мы не семья, а тухлое яйцо. И все врут, все предают меня. И психанула я тогда. Захотелось мне не быть как они - не прикидываться хорошими. А сделать что-то такое, глупое и гадкое. Школа закончилась - а я все их слушаю. Ты, Короедов, просто случайно подвернулся. Лучше бы Кока, конечно. Его в классе хотя бы уважали.

- Сделала, ага, - сплюнул Петя, - довольная теперь? Получила?

А потом он медленно побрел домой. На душе его было так паршиво, как никогда раньше.

А дальше была армия. И далекий город Владивосток. И Петр Короедов остался в этом далеком Владивостоке навсегда. Отслужил и женился на девушке - очень на Светку Верхозину похожую. По любви женились. И целых трое детей родили - все рыжие, в Петю.

… А еще через двадцать лет он нашел Ольку Кошкину в социальной сети. То есть, он и не искал ее специально. Он-то и думать о ней забыл. И вспоминал только один день в году - двадцатого марта. Отмечал про себя - сколько лет исполнилось его неведомой дочери. Как-то даже само оно отмечалось.

Но лента заботливо подсунула ему “возможного друга”. Олька Кошкина теперь звалась Ола Санчес. Она так изменилась, что Петя и не узнал бы ее никогда в жизни. Олька стала грудастой брюнеткой. Немного похожей на Регину Ивановну в молодости. Но загорелой и с очень белыми зубами. От Доска-два-соска не осталось и следа.

На фотографиях рядом с Кошкиной часто присутствовал мужчина - седой, белозубый, с накачанными плечами. Явно старше Кошкиной. Смахивал на незабвенного Иглесиаса. “Может, это он и есть”, - подумал про мужика Петя.

Иногда на фотках встречалась и Кошкина в юности - тощая, с мелкими зубками. Но отчего-то ярко-рыжая. И взгляд у нее был другой - веселый и приветливый. Совсем не куницын. “Наша дочь Хулия” - так были подписаны эти фотографии. Седой мужик заботливо обнимал эту юную Кошкину. Рядом счастливо улыбалась Олька, Ола. И там, на эти фотках, было много синего моря. И загорелых людей.

У Пети тоже было море. Но свое, совсем другое. И по нему шли корабли. Эти корабли сходились и расходились. "И люди вот, - думал Петя, - почти как эти корабли. Зачем-то сходятся. А потом - расходятся. И плывут каждый куда ему вздумается. В Испанию они плывут, допустим. Или во Владивосток. Такая уж эта жизнь".

Глава 24. Финита ля комедия: в море корабли

Через год они мирно развелись.

Петя почти и не запомнил этого события. На него немного осуждающе смотрели тетки из суда и ЗАГСа, оформляющие эти разводы: не совестно жену с дитем на руках бросать вам, Короедов П. С.?

Но Пете было фиолетово. Пусть себе смотрят, пусть осуждают. Какая разница?

А еще через полгода он встретил Ольку Кошкину в парке. Она сидела на скамейке, а рядом стояла красная клетчатая коляска.

Хулию Петя не видел с момента рождения. Сейчас его дочери (дочери!) было полтора года. Возможно, она уже научилась ползать или говорить "агу".

Мама иногда, конечно, пыталась Петю заставить сходить к ребенку. “Ребенок, - говорила Ольга Борисовна, - совсем уж в вашей глупости не виноват. Родная кровь все же, не вода. У нее и фамилия наша. И рыженькая такая. Сердце кровью обливается. И не смотри ты на этих Кошкиных! Пусть они рожи свои корчат. А ты к ребенку пришел. Имеешь полное право. Отец”.

И мама совала Пете деньги - мятые купюры. Эти деньги предназначались для Хулии - на смесь и другие нужные младенцу вещи. Петя денег не брал и "к ребенку" не ходил. Обещал сходить позже. Или врал, что был у Кошкиных на днях. А вот сама мама к внучке иногда ходила. Носила материальную помощь. Возвращалась всегда грустная.

Олька сидела в парке и листала какой-то журнал. Она была в уже знакомом Пете меховом треухе - холодно и сыро, октябрь. Руки у Ольки были красными. Ими она изредка терла нос.

Петя присел с ней рядом на скамейку. Почему-то ему стало жалко Кошкину. Сидит одинокая.

Они молчали - говорить друг другу было особо нечего.

- Знаешь, Короедов, - прервала вдруг молчание Олька, отрывая взгляд от журнала, - а ведь мы уезжаем из Козюхинска. Навсегда. В областной центр. На постоянное место жительства. Там трамваи, цирк и для ребенка возможностей - миллион. Тут, в Козюхинске, жизни-то особо нормальной и нет. Через неделю уедем. Уже и вещи крупногабаритные отправили. Спим на матрасах. Баба Будя уехала. Готовит детскую. Юлька смешно бабу Будю зовет: Бу. Бу-бу. Все спрашивает: где Бу? Обхохочешься.

- Какая Юлька? - удивился Петя.

- Юлька, Короедов, это моя любимая дочь, - ответила Кошкина и усмехнулась.

- Не Хулия? - снова удивился Петя.

- Нет, - просто сказала Олька, - в наших условиях такое имя некорректно на ухо обывателя ложится. Пока Юлькой зовем. А там посмотрим.

- Зовет?! А она, - Петя показал на коляску, - что же, уже и разговаривать умеет?

- Умеет-умеет, - гордо сказала Кошкина, - она много слов знает: и “мама” знает, и "деда", и “баба Бу”. И “дай мишку” говорит. Мы сейчас ее по методе Зайцева обучать станем. Скоро читать начнет. Очень талантливый ребенок.

- А “папа”? Слово “папа” она знает? - спросил вдруг Петя. Хотя и не собирался.

- Еще чего, - снова усмехнулась Олька, - папы-то у нее нет. Но у нее есть дедушка. Вместо папы. Он Юльку обожает. С рук не спускает. Любого, говорит, за нее урою. А ты уж и размечтался? Какой же из тебя папа? Тебя и близко к детям подпускать нельзя. Что ты им, детям, можешь дать? Ничего! Дырку от бублика. И алиментов нам твоих не нужно. Мы сами справляемся. Вот уедем сейчас - и все. И разошлись наши дорожки навечно. Юльке, как подрастет, расскажу, что папа ее был испанским космонавтом. И героически погиб при покорении планеты Марс. Не про тебя же ей рассказывать, в самом деле.

И Олька начала покачивать коляску - там завозилась Хулия Петровна.

Жалость к Кошкиной мигом из Пети улетучилась. Он посмотрел на нее прежними глазами - как на Доску.

Встал со скамейки. Но еще один вопрос его тревожил - зачем?

- Слушай, - сказал он, - а зачем это было? Ну, вот - ты? Я же не заставлял тебя. Не приставал. Я вообще тогда у костра сидел. И заушанцы еще орали. Я все думал - переплывут драться или нет. А ты - сама первая начала. Я тебе, может, нравился тогда? Или что? Не просто же так получилось.

- Ха, - ответила Олька, - не обольщайся, Короедов. И не рассчитывай на повторение. А то пришел, расселся, про Юльку вдруг спрашиваешь. Закатай губу. Никогда ты мне не нравился. Даже Кока тебя получше был, хоть тоже придур...к редкостный. Я злая просто была до ужаса. Достали все! Но ты и сам уже понял - что у меня за чудесная семейка. Всю жизнь меня душат и контролируют. Матери, конечно, до меня дела нет. У нее школа на первых ролях. Только оценки ее мои колышат. Отец и вовсе из семьи уходить собирался. Да, не пучь глаза - собирался. Я его видела - с теткой посторонней и беременной. В засаде это он так сидит. Враль. А сами прикидываются на людях - какая мы хорошая семья. Но мы не семья, а тухлое яйцо. И все врут, все предают меня. И психанула я тогда. Захотелось мне не быть как они - не прикидываться хорошими. А сделать что-то такое, глупое и гадкое. Школа закончилась - а я все их слушаю. Ты, Короедов, просто случайно подвернулся. Лучше бы Кока, конечно. Его в классе хотя бы уважали.

- Сделала, ага, - сплюнул Петя, - довольная теперь? Получила?

А потом он медленно побрел домой. На душе его было так паршиво, как никогда раньше.

А дальше была армия. И далекий город Владивосток. И Петр Короедов остался в этом далеком Владивостоке навсегда. Отслужил и женился на девушке - очень на Светку Верхозину похожую. По любви женились. И целых трое детей родили - все рыжие, в Петю.

… А еще через двадцать лет он нашел Ольку Кошкину в социальной сети. То есть, он и не искал ее специально. Он-то и думать о ней забыл. И вспоминал только один день в году - двадцатого марта. Отмечал про себя - сколько лет исполнилось его неведомой дочери. Как-то даже само оно отмечалось.

Но лента заботливо подсунула ему “возможного друга”. Олька Кошкина теперь звалась Ола Санчес. Она так изменилась, что Петя и не узнал бы ее никогда в жизни. Олька стала грудастой брюнеткой. Немного похожей на Регину Ивановну в молодости. Но загорелой и с очень белыми зубами. От Доска-два-соска не осталось и следа.

На фотографиях рядом с Кошкиной часто присутствовал мужчина - седой, белозубый, с накачанными плечами. Явно старше Кошкиной. Смахивал на незабвенного Иглесиаса. “Может, это он и есть”, - подумал про мужика Петя.

Иногда на фотках встречалась и Кошкина в юности - тощая, с мелкими зубками. Но отчего-то ярко-рыжая. И взгляд у нее был другой - веселый и приветливый. Совсем не куницын. “Наша дочь Хулия” - так были подписаны эти фотографии. Седой мужик заботливо обнимал эту юную Кошкину. Рядом счастливо улыбалась Олька, Ола. И там, на эти фотках, было много синего моря. И загорелых людей.

У Пети тоже было море. Но свое, совсем другое. И по нему шли корабли. Эти корабли сходились и расходились. "И люди вот, - думал Петя, - почти как эти корабли. Зачем-то сходятся. А потом - расходятся. И плывут каждый куда ему вздумается. В Испанию они плывут, допустим. Или во Владивосток. Такая уж эта жизнь".