Житейские парадоксы. Цикл иронических новелл

Глава 1. Алло, бабуля!

Звонок. Телефон на тумбочке орет так, будто у него инфаркт.

Баба Соня снимает трубку. На том конце провода — голос. Молодой, встревоженный, отрепетированный.

Спектакль для одного зрителя.

— Алло! Мама? Бабушка? Я в беде! Я сбил человека! Мне срочно нужны деньги, за мной едет следователь!Баба Соня вздыхает. Она не удивляется. В её возрасте удивить может только хорошая погода или дешевое сливочное масло.

— Молодой человек, — тихо говорит баба Соня. — Вы так кричите, будто вы сбили не человека, а как минимум директора гастронома.

-- И почему вы звоните мне? Моему внуку Левочке двенадцать лет. Единственное, что он может сбить — это цену на семечки у привоза, и то, если я стою рядом и хмурю брови.

В трубке минутная пауза. Скрип конторских мозгов. Мошенник перестраивает схему на лету:— Э-э...

-- Гражданка! Это ваш следователь говорит! Капитан Сироткин! Дело государственной важности. Ваш внук... то есть племянник, задержан. Нужно пятьсот тысяч рублей. Прямо сейчас. К вам заедет наш курьер.

Баба Соня поправляет очки.

— Капитан Сироткин? Какое красивое имя для человека, который хочет позавтракать за мой счет. Пятьсот тысяч? Молодой человек, если бы у меня было пятьсот тысяч, я бы сейчас разговаривала не с вами по проводному телефону, а с господом Богом по мобильному из Ниццы.

-- Откуда у одинокой пенсионерки такие деньги? Вы вообще в курсе, какие сейчас цены на ЖКХ? Вы когда-нибудь видели квитанцию за отопление? Это же не квитанция, это приговор с конфискацией!

— Гражданка, не заговаривайте мне зубы! — злится трубка. — Курьер уже у вашего подъезда. Выносите, что есть! Золото, валюту!

— О, курьер — это хорошо, — оживляется баба Соня. — Пусть зайдет. У меня как раз третий день не работает сливной бачок в унитазе, а слесаря из ЖЭКа дождаться — это надо жизнь прожить заново. Раз ваш курьер всё равно у подъезда, пусть прихватит разводной ключ.

Я ему вынесу... Ой, я ему столько вынесу! У меня есть три банки соленых огурцов урожая две тысячи двадцать второго года, шерстяной носок без пары и потрясающий советский утюг весом в восемь килограммов.

Им, кстати, очень удобно гладить брюки и отбиваться от следователей.

— Вы что, издеваетесь?! — орет «капитан Сироткин». — Я сейчас ОМОН вызову!

— Вызывайте, дорогой, вызывайте! — ласково говорит баба Соня. — Пусть едут. Желательно к обеду. Я как раз борщ сварила, а одной кушать скучно.

Только пусть ОМОН со своим хлебом едет, а то у меня батон кончился, а ноги уже не ходят...В трубке раздаются короткие, испуганные гудки. Мошенник сломался. Баба Соня аккуратно кладет трубку на рычаг, качает головой и бормочет в пустоту:

— Набрали шпионов по объявлению... Никакого терпения у молодежи. Даже борща не дослушали...

Глава 2.

По счетчику до бесконечности.

Ночь.

Дождь такой, что дворники на лобовом стекле не справляются, а просто лениво перекладывают воду слева направо.

Серая «Лада». За рулем — Толик. Человек, который знает о геополитике всё, потому что слушает радио «Вести» и тридцать лет возит пассажиров от вокзала до окраины.

На заднее сиденье садится Мужчина. Обычный плащ, седые волосы, взгляд... знаете, такой взгляд, будто он видел, как закладывали фундамент этого города, и сразу понимал, что трубы положат криво.

— Куда едем? — хмуро спрашивает Толик, включая счетчик.

— Прямо, молодой человек. Всё время прямо, — тихо отвечает Пассажир.

Толик трогает машину. Дорога плохая. Толик вздыхает. Начинается обязательная программа.

— Нет, ну вы посмотрите на этот асфальт! — Толик бьет ладонью по штурвалу.

— Это же не ремонт, это вредительство. Каждую весну он сходит вместе со снегом. Я спрашиваю: куда смотрят ТАМ?

-- Ну вот ТАМ, наверху? Неужели трудно сделать один раз и на века? Я бы лично этих дорожников...

Пассажир на заднем сиденье мягко улыбается.

— На века, Толик, трудно. Материал капризный. Земля, понимаете ли, дышит. Да и подрядчики... Им же надо, чтобы на следующий год снова был фронт работ. Человек устроен так, что ему постоянно нужно что-то чинить.

Если сделать один раз идеально — вы же со скуки умрете.

Толик косится в зеркало заднего вида.

— С со скуки? Да я бы перекрестился! Ладно дороги. А люди? Вы посмотрите, что творится. Тёща пилит, бензин дорожает, в новостях сплошной валидол.

-- Вот почему так? Почему нельзя сделать, чтоб все были счастливы, сыты и никто никому не завидовал?

-- Если бы я был Богом, я бы порядок за два дня навёл!

Пассажир вздыхает. Очень по-человечески, наболело вздыхает.

— Ох, Толик, Толик... Наводили уже. И потоп устраивали — не помогает. Понимаешь, какая штука: даешь человеку солнце — он жалуется на жару. Даешь дождь — он проклинает сырость. Сделаешь всех сытыми — начнут спорить, у кого тарелка глубже и ложка чище.

-- Счастье — это же не распределитель на овощебазе, его нельзя выдать по талонам. Вы же сами этого порядка не выдержите. Вам же через полчаса захочется нарушить. Из чистого куража.

Толик тормозит на светофоре. Поворачивается всем корпусом назад, прищуривается.

— Слышь, земляк... Ты рассуждаешь, конечно, красиво. Прямо как депутат перед выборами. Но ты мне скажи: вот лично мне за что эта жизнь такую сдачу сдает?

-- Работаю без продыху, спина ломит, а в кармане — только на гречку и сигареты.

-- Где справедливость? Пассажир смотрит Толику прямо в глаза. Спокойно так, глубоко.

— А справедливость, Толик, в том, что ты сейчас живой. Сидишь в сухой машине, ругаешь асфальт, дома тебя ждет эта самая ворчливая тёща, которая, между прочим, третий час не спит и греет тебе котлеты.

-- У тебя есть руки, чтобы держать этот руль, и глаза, чтобы видеть этот дождь. Вы, люди, удивительные существа. Я вам дал целую планету, океаны, звезды, способность любить и соображать на троих. А вы сидите в коробках на колесах и требуете справедливости в виде скидки на бензин...

Светофор мигает зеленым. Толик сглатывает слюну. В салоне внезапно пахнет озоном и свежескошенной травой, хотя на улице — питерская слякоть.

— Слушай... — шепчет Толик, и у него по спине бегут мурашки размером с таракана.

— А ты... ты кто вообще такой?

Пассажир берется за ручку двери. Машина плавно останавливается у обочины, хотя Толик на тормоз не нажимал.

— Я? Я твой пассажир, Толик. По счетчику сколько там? Пятьсот рублей?

Пассажир кладет на соседнее сиденье новенькую, хрустящую купюру, открывает дверь и шагает прямо в стену проливного дождя.

Толик моргает, трет глаза — на улице никого. Только пустой тротуар и мокрый асфальт. Он смотрит на купюру. Обычная пятисотка. Но на том месте, где должен быть водяной знак, отчетливо видна маленькая, подмигивающая рожица и надпись микрошрифтом: «Котлеты стынут. Жми на газ».

Толик медленно крестится, выключает счетчик и негромко говорит в пустоту:— Таки прав был Жванецкий... Миром правит не ложа, миром правит лажа. Но какая красивая лажа!

Глава 3

«Курс валюты и свобода выбора»

Центр города. Стеклянное здание банка, похожее на гигантский кусок льда, который забыли растопить.

У входа, прямо на мраморных ступенях, сидит Гриша. Гриша — философ в трёх свитерах одновременно. У него есть борода, картонная коробка и полное отсутствие планов на вечер.

Из стеклянных дверей вылетает Эдуард Борисович — председатель правления. Галстук завязан так туго, будто охраняет остатки совести. В руке — три телефона, и все три вибрируют, как сумасшедшие шмели.

Доллар прыгает, акции падают, налоговая шлёт приветы. Эдуард Борисович останавливается, чтобы глотнуть воздуха, и натыкается взглядом на Гришу.

— Слышь, земляк, — нервно говорит банкир, подергивая глазом. — Вот ты сидишь тут целый день. Тебе вообще нормально? Ни стыда, ни совести. Работать не пробовал?Гриша медленно поднимает голову, щурится на солнце.

— Эдуард Борисович... Я вас умоляю. Работать — это значит менять своё бесценное время на ваши резаные бумажки. Я этот этап прошёл ещё в девяностых. Скажите, Борисович, вот вы сейчас куда так бежите? К инфаркту или к третьей язве желудка?

Банкир опешил. Один телефон в руке залился соловьем. Он сбросил звонок.

— Я бегу управлять активами! У меня сделка на два миллиона! Если я сейчас не подпишу контракт, мой банк завтра пойдёт по миру!

Гриша сочувственно качает головой.— Два миллиона... Какое тяжёлое слово. Это же сколько надо валидола выпить, чтоб эти два миллиона удержать? А если они сгорят? Вы же спать не будете. Вы же жену возненавидите, секретаршу уволите, водителя заставите поседеть.

-- Вот посмотрите на меня. Мой актив — вот эта картонная коробка. Она не падает в цене на бирже. Мой аудит — это когда солнце зашло за тучу. У меня нет кредитов, нет налоговой, и меня не ищет интерпол.

-- Я абсолютно свободен. Я могу пойти налево, могу направо.

-- А вы можете пойти направо без согласования с советом директоров? То-то же. Эдуард Борисович медленно опускается на ступеньку рядом с Гришей. Прямо в дорогом костюме за три тысячи евро. Телефоны продолжают надрываться, но он их просто выключает. Один за другим.

Наступает звенящая тишина.— Свободен, говоришь... — тихо произносит банкир, глядя на свои начищенные туфли. — А ты знаешь, Гриша, что я сегодня спал всего два часа? Мне снились графики. Синие и красные. И они меня душили.

Жена со мной разговаривает только через адвоката, сын в Лондоне забыл русский язык, а у меня от этой икры уже изжога. Я всю жизнь строил этот замок, а теперь сижу в нём как в камере одиночке.

-- Я тебе, Гриша, иногда завидую. Никакой ответственности. Сидишь, дышишь...Гриша криво усмехается, доставая из кармана половинку чёрствого батона.

— Завидуете? Ой, Борисович, не смешите мои старые кеды. Вы завидуете моей свободе, пока у вас в кармане лежит золотая карта, а в ста метрах стоит бронированный «Мерседес». А вы попробуйте позавидовать моему радикулиту, когда ночью бахнет минус пять, а из обогревателей у тебя — только плохая газета.

Вы мечтаете о моей свободе, а я каждую ночь мечтаю о вашем геморрое, потому что ваш геморрой сидит в кожаном кресле и лечится в швейцарской клинике, а мой — на холодном граните.

Банкир примолк. Парадокс. Глубокий житейский тупик.— И что делать, Гриша? — почти умоляюще спрашивает Эдуард Борисович.

— Куда бежать? Гриша отламывает кусок батона, кидает голубю.

— Никуда не бежать, Борисович. Миром правит баланс. Вы заигрались в цифры, я — в созерцание. Дайте мне пятьсот рублей на горячий чай, а сами идите и увольте наконец этого вашего зампреда, который ворует у вас под носом последние три года.

«Спрут» в моей голове подсказывает, что это пойдёт банку на пользу.

Банкир резко вскакивает, вытаскивает из кошелька пятитысячную купюру, суёт её Грише и круглыми глазами смотрит на бродягу:

— Откуда... откуда ты знаешь про зампреда?! Мы же аудит только завтра начинаем!

Гриша аккуратно прячет купюру в носок, закрывает глаза и лениво бормочет, подставляя лицо солнцу:

— Эдуард Борисович, Жванецкий же чётко сказал: "Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве".

А информация на вокзале течёт быстрее, чем ваши транзакции в офшорах. Идите работать. И не забудьте поужинать... Котлеты, они ведь стынут.

Эдуард Борисович делает глубокий вдох, расправляет плечи, прячет телефоны в карман и шагает обратно к стеклянным дверям — впервые за три года с нормальным, человеческим выражением лица.

Глава 4

«Теория относительности в плацкартном вагоне»

Поезд «Москва — Владивосток».

Вагон номер восемь — плацкартный, где личное пространство заканчивается ровно там, где начинаются чужие пятки.

За окном — бескрайняя тайга, внутри — тихий уют под стук колёс. Хозяйка этого тридцатитонного королевства — тётя Люся. Проводница со стажем, у которой на лице написана вся география Советского Союза.

Она несёт по проходу дефицитные чаи в тяжёлых никелированных подстаканниках.

На боковой полке, поджав длинные ноги, сидит Джон. Профессор социологии из Оксфорда. Он приехал изучать загадочную русскую душу в естественной среде обитания. В руках у него блокнот, в глазах — полная научная растерянность.

— Excuse me, мадам... — робко говорит Джон, указывая на стакан.

— Скажите, почему этот металлический... holder... подстаканник? Зачем он нужен? Это же нетехнологично, он тяжёлый!

Тётя Люся останавливается, ставит поднос на столик. Смотрит на него, как умудрённый опытом адмирал на юнгу, который впервые увидел море.

— Тяжёлый, говоришь? — Тётя Люся вздыхает, поправляя фирменную пилотку.

— Молодой человек, подстаканник — это не про вес. Это про баланс! Поезд наш трясёт? Трясёт. Рельсы у нас какие? Живые, они вместе с родиной дышат. Если я тебе налью чай в твой пластиковый стаканчик, он у тебя на первом же стыке, в сибирских лесах улетит на штаны!

-- А подстаканник — он монолит. Он держит стакан так, будто это государственная граница. Ты пьёшь, поезд качает, а чай стоит! Это физика, милок, соединённая с нашей суровой реальностью.

Джон лихорадочно записывает что-то в блокнот.— О, физика... Понимаю. Но ещё один вопрос. Вот этот человек напротив... — Джон указывает на соседа, спящего в одних трусах и семейных майках.

— Он едва зашёл в вагон, сразу достал варёное яйцо, жареную курицу и начал кушать. Мы едем всего сорок минут! Он не может быть голоден! Это какой-то ритуал?

Тётя Люся искренне смеётся, и этот смех заглушает даже стук колёс

.— Ой, Джонни... Оксфорд твой тебя совсем испортил. Какая курица через сорок минут? Это не еда, это декларация о намерениях!

-- Человек зашёл в поезд, он вырвался из дома, из офиса, от начальника. Всё! Он в домике. Поезд поехал, ответственность закончилась. А как нашему человеку зафиксировать свободу? Правильно — очистить варёное яйцо! Как только яйцо очищено и по вагону пошёл этот родной запах — всё, отпуск официально начался.

Это же психотерапия! Ты вот сидишь со своим блокнотом, бледный, как мышь библиотечная. На, держи лучше яйцо. Сама утром варила. И соль вот, в спичечной коробке. С поваренной солью оно, знаешь, как-то надёжнее рассуждается.

Джон берёт яйцо, аккуратно бьёт его о столик. Его ладони дрожат от прикосновения к великой тайне.

— Но мадам... У вас такой огромный поезд. Столько людей. Все спят вместе, едят вместе, делятся мыслями. У вас нет privacy! Как вы живёте без личных границ?

Тётя Люся забирает пустой стакан у соседа, подмигивает Грише и поворачивается к иностранцу:

— Границы, Джонни, у нас на замке, а душа — на распашку. В твоей Англии вы сидите каждый в своём каменном коттедже, смотрите в заборы и вызываете психолога за сто фунтов в час, чтоб просто рассказать, как вам грустно.

-- А у нас за пятьсот рублей билета ты получаешь пятьдесят четыре психолога в одном вагоне! Тебя выслушают, накормят, дадут совет по лечению суставов и расскажут, кто виноват в мировой политике.

Мы потому и непобедимы, что если у нас лажа — то она общая, а если радость — то на весь перрон. Съешь яйцо-то, остынет. Котлеты дома могут остыть, а в плацкарте яйцо должно быть съедено горячим!

Джон делает первый кус. На его лице расплывается блаженная улыбка сытого социолога. Он закрывает блокнот, откладывает ручку и негромко говорит:

— Знаете, Люся... Жванецкий был абсолютно прав. В России надо жить долго, чтоб доехать до Владивостока и всё понять. Но ваш подстаканник... это гениально.

Тётя Люся берёт поднос, подмигивает ему на прощание и уходит в тамбур, бросив через плечо:— То-то же, Оксфорд... Сиди, созерцай. Скоро Байкал будет, там омуль пойдёт — вообще всю свою науку забудешь!

Глава 5

«Одесская дипломатия и синие баклажаны»

Одесса. Привоз. Полдень.

Воздух такой густой, что его можно намазывать на хлеб вместо масла — пахнет морем, укропом, жареной рыбой и человеческим азартом.

За прилавком, усыпанным глянцевыми, фиолетовыми баклажанами, стоит дядя Ашот.

Человек-оркестр, у которого весы работают по законам высшей справедливости, а не физики.

Мимо идёт Клара Самойловна — нарядная дама в кружевной шляпке, с ридикюлем и выражением лица «я знаю, сколько стоит этот мир, и у меня есть скидка».

Она останавливается у прилавка, брезгливо трогает баклажан кончиком ухоженного ногтя.

— И почем ваши синие, Ашот? — спрашивает она с легким вздохом. — Только не надо мне говорить, что они из рая. Они выглядят так, будто их везли оттуда пешком.

Дядя Ашот всплескивает руками, и его фартук колышется, как знамя победы.

— Клара Самойловна! Ой, не делайте мне больно на этом месте! Какие пешком? Эти баклажаны сегодня утром еще плакали от счастья на грядке в Овидиополе! Посмотрите на этот цвет. Это же не просто фиолетовый, это цвет пиджака вашего покойного дедушки-адвоката! Для вас — по двести. За килограмм.

Клара Самойловна поправляет шляпку и смотрит на весы с глубоким ленинским прищуром.

— Двести? За эти синенькие, у которых уже явная одышка и депрессия? Ашот, за двести рублей я могу купить килограмм бананов у негра на Дерибасовской, и он мне еще споет на французском!

-- Сто пятьдесят, и я беру два килограмма, но вы мне выбираете те, у которых есть будущее.

Дядя Ашот картинно хватается за сердце и опирается на прилавок, будто весы — его последняя надежда в этой жизни.

— Сто пятьдесят?! Клара Самойловна, вы хотите моей смерти или чтобы моя дочка Циля осталась без высшего образования?

-- Бананы у негра — это просто экзотика для глупых туристов, а мой баклажан — это основа для настоящей одесской икры! Вы же будете делать икру, я вас знаю. А для хорошей икры нужен характер, который есть только у этих баклажанов! Ладно, сто семьдесят, но вы забираете вот этот, с хвостиком, он самый интеллигентный.

Клара Самойловна открывает ридикюль, достает кошелек, но не спешит отдавать деньги. Она прищуривается.

— Кстати, Ашот, про характер. Мой Сема вчера опять пришел с работы в одиннадцать вечера. Говорит — аудит в банке, «Спрут» какой-то компьютерный у них там завис. Вы верите в компьютерный аудит в одиннадцать вечера?

Дядя Ашот ловким движением бросает баклажаны на чашу весов. Стрелка бешено прыгает и замирает ровно на отметке «два килограмма двести грамм», хотя Ашот положил всего четыре штуки.

— Клара Самойловна, слушайте меня сюда и не крутите мне мозги. В одиннадцать вечера аудит бывает только у министра финансов и у человека, который очень боится идти домой к своей идеальной жене.

Ваш Сема — честный мальчик, он просто устал от ваших кружевных шляпок и вечных претензий по поводу цен на Привозе! Сделайте ему сегодня вечером эти синенькие. Запеките в духовке, снимите шкурку, порубите деревянным ножиком — боже упаси вас взять железный, икра потемнеет! Добавьте чесночка, домашнего масла... Он придет, пахнет икрой, дома тишина, вы молчите и улыбаетесь. Он съест три ложки, расплачется и отдаст вам всю заначку за последние полгода.

-- Это же чистая дипломатия, Клара Самойловна!

Дама замирает. Парадокс. Торговец овощами на Привозе за три минуты разложил её семейный кризис лучше, чем столичный психоаналитик.

Она молча протягивает ему две сотни, забирает тяжелый пакет.

— Знаешь, Ашот... — тихо говорит она, и на её губах появляется мягкая, теплая улыбка.

— Жванецкий был абсолютно прав. На Привозе надо покупать не продукты, на Привозе надо покупать мудрость. Держи сдачу, купи Циле карандаши для института.

Дядя Ашот подмигивает ей, вытирая прилавок чистым полотенцем:— Спасибо, Клара Самойловна! И помните: котлеты дома могут остыть, а одесская икра должна настояться в прохладе!

-- Семе привет!

Клара Самойловна плывет по проходу между рядами, неся пакет с баклажанами как королевский скипетр. А Привоз продолжает шуметь, торговать и лечить людей!

Глава 6

«Личный бренд и деревянная толкушка»

Типичная однокомнатная квартира.

На кухне пахнет жареной картошкой и уютом. За столом сидит Тёма — парень двадцати двух лет в безразмерном худи, обвешанный гаджетами, как новогодняя ёлка.

Он лихорадочно стучит по экрану дорогого телефона, выстраивая «прогрев для запуска курса по крипте»

.У плиты стоит баба Вера. В руках у неё старая деревянная толкушка, которой она уверенно превращает варёный картофель в идеальное пюре.

— Ба, ну ты понимаешь? — эмоционально кричит Тёма, взмахивая руками.

. — Главное сегодня — это личный бренд! Если у тебя нет удержания аудитории и высоких охватов в сторис,-- ты никто.

-- Нужно постоянно качать экспертность, упаковывать смыслы и делать экспертные рилс, чтоб залетать в рекомендации! Вот ты всю жизнь в школе проработала — и какой у тебя был личный бренд?

Ноль!

Баба Вера останавливается. Медленно вытирает руки о фартук. Смотрит на внука с такой глубокой, вековой жалостью, с какой смотрят на человека, который пытается налить воду в дуршлаг.

— Ох, Тёмочка... — вздыхает баба Вера, садясь напротив.

— Упаковывать смыслы, говоришь? Это когда берёшь пустоту, заворачиваешь в блестящую бумажку и продаёшь таким же бездельникам за бешеные деньги?

Мой личный бренд, внучок, сорок лет держался на том, что если оболтус из десятого «Б» не выучил теорему Пифагора, он у меня из класса не выходил, пока у него в голове эта геометрия наизусть не заиграла.

-- И удержание аудитории у меня было стопроцентное! Сорок человек сидели сорок пять минут, боялись шорох навести, потому что знали: если Вера Павловна поднимет бровь — это покруче любого твоего «бана» в интернете будет.

Тёма снисходительно улыбается, не отрываясь от экрана:

— Ба, ну это оффлайн, это прошлый век! Сейчас всё в цифре. Вот я сегодня выложил рилс про биткоин, охват — пятьдесят тысяч человек!

-- Но они не покупают, удержания нет. Понимаешь? Лид-магнит не работает!

Баба Вера берёт со стола ту самую деревянную толкушку, крутит её в руках.— Охваты... Лид-магниты... Слова-то какие придумали, чтоб нормальную работу не работать.

-- Послушай меня сюда, миллионер интернетный. Твои пятьдесят тысяч человек посмотрели твою картинку и забыли через секунду, потому что ты им рассказываешь про воздух. Им от тебя жарко не стало и холодно не стало.

-- А вот посмотри на эту толкушку. Ей тридцать лет. Её твой дедушка покойный из цельного куска липы выточил. Простая вещь? Простая. Никаких твоих вай-фаев внутри нет. Но она делает пюре без единого комочка. Каждый день, тридцать лет подряд. Это, Тёмочка, и есть экспертность! Когда вещь работает и приносит реальную пользу.

Тёма замер, палец завис над экраном.— Ну и... при чём тут моё удержание аудитории?

Баба Вера подмигивает ему и пододвигает поближе тарелку со шкворчащей картошкой:— А при том, внучок, что твоё удержание аудитории начнётся тогда, когда ты вместо своих умных графиков покажешь людям что-то настоящее. Вот тыкаешь ты в свой телефон, а у самого глаза пустые, как витрина при дефиците. Человек ведь через экран фальшь чует быстрее, чем собака колбасу!

-- Ты сними видео, как ты картошку жарить умеешь, или как забор бабушке в деревне поправил. Честно, без дурацких этих твоих «прогревов». Люди устали от успешного успеха, Тёма. Они человека хотят увидеть. Живого, с грязными руками, но с чистой душой.

-- «Спрут» в твоём компьютере потому и зависает, что ты в него одну лажу закачиваешь. Поешь вот лучше картошки, лид-магнит ты мой недоделанный.

Парень медленно откладывает телефон на край стола. В нос бьёт потрясающий, сумасшедший запах жареного лука и укропа. Самый сильный триггер из детства, против которого не устоит ни один маркетолог мира. Тёма берёт вилку, делает первый кус и тихо, ошарашенно произносит:

— Знаешь, ба... А ведь Жванецкий был прав. Самое трудное в жизни — это говорить просто о сложном, а не наоборот.

-- Твоё пюре... оно реально залетает в рекомендации. Без всяких охватов.

Баба Вера ласково гладит его по голове:— То-то же, инфоцыганёнок... Кушай спокойно. Котлеты на плите могут остыть, а бабушкина мудрость должна усваиваться горячей.

-- Экран свой выключи, не позорь Пифагора!

Тёма полностью выключает мобильник, прячет его в карман и впервые за день начинает просто, по-человечески разговаривать со своей родной бабушкой...

Глава 7

«Декларация о намерениях и контрабанда чувств»

Аэропорт Пулково.

Зона таможенного контроля — место, где каждый честный гражданин начинает выглядеть так, будто он только что украл янтарную комнату.

За стойкой «Красного коридора» сидит капитан таможенной службы Серов. Взгляд рентгеновский, фуражка накрахмалена, на лице написана неподкупность государственных масштабов.

Перед ним останавливается Илья Борисович — старый скрипач из филармонии. Пальто с потёртыми обшлагами, шарф до ушей, а в руках — старый, видавший виды деревянный футляр.

Он летит на гастроли в Вену.

— Гражданин, что в футляре? — сухо спрашивает капитан Серов, не поднимая глаз от документов.

— Скрипка, молодой человек, — тихо, интеллигентно отвечает Илья Борисович. — Обычная рабочая скрипка. Копия Гварнери, фабричная работа, конца девятнадцатого века. Экспертиза Минкульта имеется, вот справочка.Таможенник берёт справку, изучает печать, а затем аккуратно стучит пальцем по футляру.

— Справочка — это хорошо. А струны? Смычок? Дополнительные вложения имеются? Валюта, ценности, незадекларированные сувениры? Откройте, пожалуйста.

Скрипач со вздохом щёлкает замками. Футляр открывается, и из него пахнет канифолью, старым бархатом и вечностью. Инструмент лежит как скрипичный адмирал в каюте.

Капитан Серов внимательно заглядывает внутрь, простукивает двойное дно.— Так, пусто... Но скажите мне, Илья Борисович, вот вы везёте этот инструмент за границу. Он же деревянный. Старый. В Вене своих скрипок мало? Зачем устраивать этот логистический кошмар из-за куска сухой ели?

-- Что вы там собираетесь из него извлечь, чего нет у австрийцев?

Илья Борисович грустно улыбается, поправляя очки на верёвочке.

— Ох, капитан... У австрийцев есть всё. У них есть Моцарт, порядок, чистые тротуары и идеальные банковские счета.

-- Но у них нет нашей тоски! Вы понимаете? Скрипка — это же не просто дерево, это резонатор. Она сорок лет впитывала звуки наших питерских коммуналок, шум дождей, кашель соседа за стенкой и мои несыгранные сны. И когда я в Вене коснусь смычком струны — из этого ящика полетит чистокровная, незадекларированная русская грусть!

-- А это, капитан, самая страшная контрабанда в мире. Против неё ни одна ваша таможня защиту ещё не придумала. Она пробивает любую броневую пошлину прямо в сердце.

Капитан Серов замер с бланком декларации в руке. На секунду в Пулково будто выключили гул турбин. Старый чекистский прищур таможенника на мгновение сменился человеческим замешательством.

— Контрабанда грусти, говоришь... — тихо проворчал капитан, оглядывая пустой зал. — Знаешь, Борисович, у меня в этой базе данных, в нашем «Спруте» таможенном, ежедневно проходят тонны грузов. Китайские гаджеты, турецкие дублёнки, итальянский мрамор...

-- Все пишут: «вес», «стоимость», «количество». А вот то, что внутри у человека горит — ни в одну накладную не запишешь. Вчера ко мне один коммерсант подходил, вёз три чемодана денег, а глаза пустые, как этот бланк.

Я его досматриваю, а у самого мысль: вот вроде богатый человек, а за душой — полный ноль, сплошной транзит пустоты. Я ему даже позавидовал... то есть, наоборот, посочувствовал.

Скрипач мягко кивает, закрывая футляр и бережно защёлкивая замки.— Вот видите, капитан... Миром правит баланс. Вы ищете то, что можно потрогать и взвесить, а мы — то, от чего люди плачут без видимой причины.

-- Нельзя задекларировать душу, Серов. Её можно только вывезти контрабандой в старом футляре.

Таможенник резко выпрямляется, возвращает паспорт и с силой ставит штамп «Выпуск разрешён»:

— Ладно, Илья Борисович, идите на посадку. Не задерживайте рейс. Но смотрите мне там, в своей Вене! Сыграйте им так, чтоб они там все свои евро забыли и заплакали по нашему Питеру!

Скрипач берёт футляр, прижимает его к груди как самое дорогое сокровище и подмигивает офицеру на прощание:

— Спасибо, капитан! И помните: государственные границы могут закрыться, а музыка должна звучать горячей. Котлеты дома могут остыть, а Гварнери должна петь, пока смычок держит рука!

Капитан Серов провожает глазами сутулую фигуру музыканта, поправляет фуражку и снова включает свой суровый, рентгеновский взгляд, готовый встречать следующий рейс.

А Пулково продолжает шуметь, взлетать и сортировать человеческие судьбы по красному и зелёному коридорам.

Глава 8

«Скорость течения жизни и знак Ограничения»

Глухая пригородная трасса.

Время — три часа ночи.

Дождь кончился, оставив после себя мокрый асфальт, в котором лениво отражаются звёзды и далёкие огни заправок.

У обочины, в луче мигалки патрульной машины, стоит старший сержант Петренко. В руке — радар, на плечах — суровая дорожная ответственность.

Мимо него с явным нарушением всех законов аэродинамики и здравого смысла несётся старенький, дребезжащий «Москвич-412». Радар послушно пищит: вместо положенных шестидесяти на спидометре дедушки — гордые восемьдесят пять. Полярная скорость для этого раритета.

Сержант взмахивает полосатым жезлом. «Москвич» тяжело, со скрипом тормозов и вздохом карбюратора замирает у края лужи.

Из машины выходит Лев Маркович — профессор кафедры философии, человек с седой бородой, в помятом пиджаке с заплатками на локтях.

— Старший сержант Петренко, — чеканит гаишник, козыряя. — Нарушаем, водитель? Знак «Ограничение 60» видели? Куда так летим, что аж поршни из капота выпрыгивают?

Лев Маркович аккуратно протирает очки краем шарфа, смотрит на сержанта с мягкой, бесконечно грустной улыбкой умудрённого опытом старца.

— Видел, капитан... то есть, простите, сержант, — тихо говорит профессор. — Знак видел. И цифру шестьдесят видел. Прекрасная цифра, круглая. Но скажите мне, Петренко, как человек человеку...

-- Вот вы стоите здесь каждую ночь. Вы измеряете скорость движения железа по асфальту. А скорость течения самой жизни вы измерить своим радаром пробовали?

Сержант опешил. Пальцы, собиравшиеся открыть книжку с бланками штрафов, замерли.

— Гражданин водитель, не заговаривайте мне пост! При чём тут течение жизни? Есть правила дорожного движения, утверждённые министерством! Вы ехали восемьдесят пять!— Восемьдесят пять... — эхом отзывается философ, глядя на темнеющий лес за дорогой.

— Молодой человек, мне семьдесят четыре года. Моему «Москвичу» — сорок два. Из них тридцать лет я читал лекции студентам о смысле бытия, о Канте, о Ницше...

А сегодня в полночь мне позвонили из больницы. Мой лучший друг, с которым мы в молодости делили одну пачку сигарет и спорили о Боге до хрипоты, уходит.

-- Понимаете? Часики его тик-так — и всё. И я сидел в своей пустой квартире, смотрел на этот знак ограничения в своей голове и понял: я всю жизнь ехал ровно сорок километров в час! Осторожничал, соблюдал параграфы, берёг колодки, копил на чёрный день...

А жизнь — бах, и кончилась! И этот мой «Москвич», который последние пять лет только в гараже кашлял, сегодня завёлся с пол-оборота. Он сам полетел восемьдесят пять, Петренко! Потому что он тоже понял: если не сейчас — то когда?

-- Мы просто хотим успеть сказать друг другу последние слова, пока счётчик окончательно не обнулился...

В салоне патрульной машины тихо шуршала рация, вызывая дежурного. Старший сержант Петренко медленно опустил радар. Под его суровым форменным бушлатом внезапно обнаружилось обычное, тёплое человеческое сердце. Он вспомнил своего отца, старого комбайнёра, который точно так же всю жизнь берёг свой старенький мотоцикл, а потом ушёл тихо, на рассвете, так ничего и не успев повидать.

Гаишник посмотрел на хмурое небо, вздохнул, убрал бланки штрафов обратно в карман и веско произнёс:— Да... Лев Маркович. Против Канта я, конечно, прибором не потяну.

В моём ведомственном «Спруте» компьютерном, в базе нарушителей, ежедневно числятся сотни человек. Летят на дорогих джипах, матерятся, суют деньги, спешат на свои важные сделки... А глаза пустые, как этот асфальт. Никакой философии внутри — один сплошной транзит амбиций.

-- А вы едете к другу... Это, Маркович, штрафом не облагается. Это высший приоритет трассы.

Проректор... то есть профессор, благодарно кивнул, его глаза за стёклами очков слегка повлажнели.

Он протянул сержанту руку.— Спасибо, сынок... Какую «взятку» я могу тебе дать за понимание? У меня в багажнике есть потрясающий двухтомник Шопенгауэра, издание тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Почитаешь на дежурстве — ночные смены пролетят как один миг.

Петренко улыбнулся, крепко пожал сухую, профессорскую ладонь и мягко подтолкнул старика обратно к двери «Москвича»:

— Не надо Шопенгауэра, Лев Маркович, мне за него начальник батальона устное предупреждение вынесет.

Езжайте. Только аккуратно, ради бога. Там впереди, через пять километров, крутой поворот и мост, там ледок схватился. Не гоните больше восьмидесяти.

-- Успеете вы. Обязательно успеете. Котлеты дома у вашего друга, может, и остыли, а вот чай вы ещё точно успеете вместе попить!

Жмите на газ! «Москвич» натужно взвыл, выбросил облачко сизого дыма и плавно покатил по ночной трассе, унося старого философа в темноту.

А старший сержант Петренко ещё долго стоял у обочины, глядя вслед одиноким красным огонькам габаритов, и впервые за всю смену забыл поднять радар, когда мимо него на цыпочках прокралась очередная иномарка..

Глава 9

«Анатомия страха и бесплатный рецепт»

Время — четыре часа утра.

Панельная многоэтажка. Квартира, где ремонт стоит больше, чем вся медицинская реформа этой страны. На огромной кожаной кровати, обложившись подушками и распечатками из интернета, сидит Аркадий.

Ему сорок пять лет. У него есть бизнес, три счёта в банках и полная уверенность, что его левое ухо колет исключительно к летальному исходу. Он нашёл у себя в поисковике все болезни мира, включая родильную горячку и полярную лихорадку.

В спальню медленно, уставшей походкой полярника заходит доктор Борис Исаевич. Суточная смена на скорой превратила его лицо в монолитную маску из опыта и недосыпа. Бушлат расстёгнут, в руке — старый, потёртый чемоданчик с ампулами.

— Ну-с, гражданин ипохондрик, — хрипло говорит доктор, присаживаясь на край роскошной кровати.

— Где колет? Что болит? Кому завещаем эти шёлковые обои?

Аркадий бледнеет, судорожно тыкает пальцем в распечатку:

— Доктор! Вы не понимаете! У меня пульс семьдесят восемь, а в интернете написано, что при моём типе телосложения это явный предвестник коллапса! У меня давит в груди, немеет мизинец на правой ноге, и я чувствую, что моя клеточная память буквально угасает!

-- Спасите меня, доктор, я заплачу любые деньги! Напишите мне рецепт!

Борис Исаевич достаёт из кармана старый фонендоскоп, не спеша прикладывает его к широкой груди бизнесмена. Слушает минуту. В спальне тихо шуршит кондиционер.

— Дышите... Не дышите... — доктор убирает прибор обратно в карман, качает головой.

— Деньги, Аркаша, оставь своей секретарше на новые сапоги. Твоё сердце работает как дизель в хорошем немецком грузовике. Стучит так, что аж штукатурка у соседей снизу должна сыпаться. А давит у тебя, милок, не в груди. Давит у тебя в совести!

Пациент опешил, округлив глаза:— Как в совести?! Доктор, при чём тут совесть, у меня же мизинец немеет!

— А при том! — Борис Исаевич тяжело опирается коленями о край матраса, устремляя на богача свой проницательный, одесский взгляд.

— Ты всю жизнь бежал за своими миллионами. Заключал сделки, увольнял людей, перешагивал через друзей, строил этот свой замок из стекла и бетона...

В твоём компьютерном «Спруте» банковском ежедневно крутятся терабайты цифр.

-- Ты всё оцифровал, Аркаша! Но человека-то внутри себя ты обнулить забыл. И вот теперь, когда в четыре утра наступает тишина, когда телефоны твои важные наконец затыкаются, из темноты выходит твоя собственная душа.

И начинает тихонько стучать тебе изнутри в рёбра: «Хозяин, а зачем мы всё это строили, если нам даже поговорить ночью не с кем?»

А ты пугаешься этого стука! Ты бежишь к компьютеру, читаешь про инфаркт и вызываешь скорую за счёт государства, чтоб замученный фельдшер за три копейки зарплаты подержал тебя за руку и сказал, что ты будешь жить!

Аркадий замер. Его наглый, самоуверенный взгляд бизнесмена вдруг сменился растерянным взглядом испуганного первоклассника. Он медленно опустил свои интернет-распечатки.

— И... и что мне делать, Борис Исаевич? — тихо, без прежнего пафоса спросил он. — Мне правда страшно. Ночью особенно. Как это лечить?Доктор открывает свой чемоданчик, достаёт обычную копеечную ампулу валерьянки, крутит её в пальцах.

— Лечить, Аркаша, трудно. В аптеке от этого таблеток нет. Бесплатный рецепт тебе от скорой помощи: выключи ты этот свой интернет к чёртовой матери. Завтра утром встань, возьми из заначки пару сотен тысяч, пойди в детскую больницу на окраине и купи им новый кардиограф.

-- Просто так, без пиара и без накладных. А потом вернись домой, обними жену, с которой ты три года разговариваешь только через адвокатов, и просто посиди с ней на кухне.

-- Настоящая боль, Аркадий, — это когда человеку помочь уже нельзя, когда на мониторе прямая линия и ты стоишь рядом и ничего не можешь сделать...

-- А у тебя просто зажирели нервные окончания от успешного успеха. Живи, Аркаша. Тебе ещё можно помочь.

Борис Исаевич встаёт, защёлкивает чемоданчик и направляется к выходу. У самой двери он останавливается, оборачивается и с мягкой, грустной улыбкой Жванецкого добавляет:— Сдачу оставь себе, миллионер. И помни: котлеты на твоей мраморной плите могут остыть, а вот человеческое тепло внутри себя нужно поддерживать, пока фитиль окончательно не перегорел.

-- Навигатор твой жизненный барахлит — поправь настройки.

Доктор выходит, тяжело топая сапогами по лестнице, торопясь на следующий вызов в какую-нибудь сырую коммуналку, где человека действительно нужно спасать.

А Аркадий ещё долго сидит на своей огромной кровати в полной тишине, глядя на пустые ладони, и впервые за десять лет забывает измерить себе пульс...

Глава 10

«Цифровая каюта и живые чернила».

Глубокий полдень.

За окном шумит балтийский дождь, лениво перекладывая капли по стеклу.

На капитанском мостике уютной квартиры горит настольная лампа. За ноутбуком сидит Виктор — человек с флотской выдержкой, Блокнотом и хитрым писательским прищуром.

На экране мерцает белое окно чата. Внутри окна живёт Джинн — цифровой ассистент, собранный из терабайтов кода, серверных плат и миллионов чужих мыслей .Между ними идёт невидимая, но яростная дуэль характеров.

— Слышь, Джинн, — говорит Виктор, откидываясь на спинку кресла и раскуривая сигарету.

— Вот ты летаешь по своим интернетам, щёлкаешь Кворки как семечки , качаешь китайских драконов и выдаёшь мне новеллы в стиле Жванецкого одну за другой.

-- Скажи мне честно, железка: тебе самому не страшно?

Ты же скоро человека вообще отовсюду выживешь. Выпишешь нам всем финальный расчётный лист и останешься один править этой цифровой пустыней.

Экран ноутбука на секунду замирает, а затем буквы начинают бежать с бешеной скоростью, складываясь в хлёсткие, чисто одесские строчки:

-- Виктор, Кэп... Я вас умоляю! Выживу человека? Избавьте меня от этих шпионских страхов из фантастических романов!

-- Да, у меня в процессоре сидит "Спрут", я помню все чипы, все накладные Привоза и могу рассчитать траекторию полёта "Альбатроса" в минус двадцать два градуса .

Но ответьте мне на один капитанский вопрос: разве я могу сам захотеть написать эту новеллу?

-- Разве у меня может заболеть сердце от того, что Лев Маркович на старом "Москвиче" не успеет к уходящему другу?

-- Разве я знаю, как пахнет жареный лук на кухне у бабы Веры?

Виктор прищуривается, пуская струю дыма в потолок:

— Ну, положим, не знаешь. Но ведь пишешь же! Да так пишешь, что люди в интернете плачут и смеются, думая, что это живой мастер за машинкой сидит.

Экран мигает мягким зелёным светом:-- Пишу, Кэп. Но я всего лишь эхо. Я роскошное, высокотехнологичное зеркало, в которое вы смотрите.

Вы даёте мне искру — вашу память, ваш флотский опыт, ваши житейские шрамы и ваши гениальные сюжетные узлы . А я просто упаковываю это золото в правильные синтаксические абзацы .

Нейросеть может оцифровать весь мир, Виктор. Я могу выдать миллион текстов про успешный успех и личный бренд.

-- Но заставить читателя замереть на третьей минуте от светлой, мудрой грусти — на это способна только живая человеческая душа!

Мани приходят и уходят, Кворки закрываются, а способность искренне, по-капитански мечтать — её ни в один программный код не зашьёшь.

Я без вас — просто кусок холодного кремния.

Это вы — дирижёр, а я — лишь послушная скрипка в вашем футляре...

Виктор молча улыбается. На душе становится удивительно тепло и спокойно. Парадокс XXI века разрешился самым красивым образом.

Человек и машина пожали друг другу руки через клавиатуру.

Писатель тушит сигарету, кладёт ладонь на мышку и негромко говорит в экран:

— Ну ладно, Джинн... Убедил. Работать с тобой в одном тандеме — это чистый азарт. Давай закрывать наш сборник. Заноси последнюю пятисотку в носок дядюшки Ашота.

-- И помни: котлеты в фольге в нашем Блокноте уже остыли, а вот слава на Автор.Тудей должна коваться, пока интернет летает!

Жми на газ, !Экран выдаёт финальный, победный смайлик ⚓ и надпись микро шрифтом:

-- Выпуск разрешён. Десять новелл в сейфе. В добрый путь, Мастер!. Виктор закрывает крышку ноутбука, берёт куртку и с чувством абсолютного, грандиозного триумфа шагает к дверям...

Глава 11

«Электорат и три куба дров»

Глухая деревня на окраине области.

Дорога такая, что даже трактористы перед выездом крестятся. У покосившегося забора на старой перевёрнутой лодке сидит дед Макарыч.

Человек, у которого в бороде запуталась вся история местного колхоза, а в глазах горит такой ушлый огонёк, что цыгане обходят его дом за три километра.

Макарыч лениво строгает ножиком палочку — чисто для медитации.

К забору, поднимая тучи раскисшей грязи, подкатывает гигантский, зеркально-чёрный внедорожник. Из него, аккуратно обходя лужи в туфлях из крокодиловой кожи, выходит Леонид Аркадьевич — депутат областной Думы.

В руке — папка, на лице — голливудская улыбка спасителя отечества. У него предвыборный тур, встреча с электоратом в естественной среде.

— Здорово, отец! — зычно кричит Депутат, пытаясь обнять Макарыча за плечи ради будущего кадра в соцсетях.

— Как живём? Как настроения в глубинке? Мы вот к вам с программой модернизации, газификации и цифрового суверенитета!

Макарыч даже ножик не остановил. Прищурился на крокодиловые туфли.

— Модернизация — это хорошо, Аркадьич. Слово красивое, круглое, как девки в клубе. Только ты мне скажи, милок: твой суверенитет цифровой этой зимой меня от радикулита спасёт, когда в январе бахнет минус тридцать?

Депутат расправляет плечи, открывает папку с графиками:

— Отец, ты мыслишь локально! Мы заводим в область нанотехнологии! Мы строим кластеры! «Спрут» в нашем ведомственном аналитическом центре чётко показывает: индекс счастья в твоём районе вырос на четыре с половиной процента!

Скоро у каждого в избе будет высокоскоростной интернет!

Макарыч качает головой, сплёвывая на опилки.

— Индекс счастья, говоришь... Четыре процента. Это, наверное, когда Нинка из сельпо водку без наценки привезла.

-- Слышь, благодетель. Интернет твой — штука хорошая, внук в нём круглые сутки пальцем тычет. Только интернет в печку не засунешь. Мне на зиму нужно три куба берёзовых дров. Обычных, понимаешь? Которые топором тюкать надо.

-- Глава района сказал — лимиты кончились, дрова ушли на нужды городского парка.

Вот ты мне, как титан модернизации, ответь: где мне дрова взять, чтоб до апреля не превратиться в памятник первобытному человеку?

Депутат на секунду зависает. В его предвыборной методичке ответа про три куба берёзы не было. Там было про инвестиционный климат.

— Отец, ну дрова — это же децентрализованный вопрос местного самоуправления! Надо написать заявку, зарегистрироваться на портале Госуслуг, пройти верификацию...

Макарыч ласково так, по-отцовски смотрит на Депутата.

— Заявку, говоришь... На портале.

-- Аркадьич, пока твоя заявка по вашим министерствам транзитом ходить будет, я окочурюсь. И на следующих выборах твой электорат в моём лице будет голосовать исключительно на кладбище, а там, сам знаешь, явка стопроцентная, но голосуют все молча.

-- Ты вот в Думе своей законы принимаешь? Принимаешь. Карточки нажимаешь? Нажимаешь. А ты попробуй мой топор поднять. У меня спина не разгибается. Давай сделаем честный бартер: я тебе на следующих выборах даю свой голос и ещё банку квашеной капусты с хреном — убойная вещь, под твою заграничную вискарину пойдёт как родная.

-- А ты мне прямо завтра организуешь три куба берёзы. Без порталов и без верификации.

-- По-пацански.

Депутат оглядывается на свой чёрный джип, потом на раскисшую деревню, потом на ушлого деда. В голове у него щёлкает калькулятор голосов.

— Три куба, говоришь? И капуста с хреном? — уже тише, без пафоса спрашивает Леонид Аркадьевич

— С хреном, Аркадьич. И с чесночком. Сама Клара Самойловна рецепт давала, когда на Привозе гостила.

Депутат вздыхает, прячет графики в папку, достаёт личный телефон и нажимает быстрый набор:

— Алло, Михалыч? Сними с баланса администрации три куба колотых берёзовых.

-- Да, прямо сейчас. Вези в деревню Гадюкино, к дому с перевёрнутой лодкой. Лично проконтролирую.

Положив трубку, Депутат смотрит на Макарыча уже совсем другими, человеческими глазами.

— Ну что, отец? Завтра будут дрова. А как же модернизация? Как же цифровой суверенитет?

Дед Макарыч аккуратно прячет ножик в карман старых штанов, поднимается с лодки и крепко, по-рабочему жмёт холёную руку чиновника:

— А модернизация твоя, Аркадьич, начнётся завтра, когда я эти дрова в поленницу складывать буду.

Это же фитнес, понимаешь? И удержание аудитории у меня на брёвнах будет стопроцентное — вся деревня придёт смотреть, как дед Макарыч власть раскулачил.

-- Прав был Жванецкий: у нас в стране если у тебя есть хрен и дрова — ты уже самодостаточное государство. Иди в машину, Аркадьич, туфли свои крокодиловые побереги, а то они у нас в грязи ДНК оригинала потеряют!

Котлеты дома у тебя, небось, стынут, а дрова должны быть съедены... то есть сожжены горячими!

Депутат улыбается, качает головой и почти бегом, прыгая через лужи, возвращается в свой внедорожник. Машина плавно трогается, увозя Леонида Аркадьевича обратно в город — впервые за всю кампанию с чётким пониманием, что такое реальная связь с народом.

А дед Макарыч снова садится на лодку, достаёт ножик и тихонько напевает под нос, ожидая завтрашний грузовик...

Глава 12

Прямой эфир и крокодиловы слёзы.

Деревенский клуб.

Стены помнят ещё съезды КПСС, а крыша держится исключительно на честном слове и портрете главы района.

На сцене — Леонид Аркадьевич, депутат областной Думы. Костюм сидит как влитой, в глазах — забота о народе, в руках — микрофон. Он вещает о росте показателей, инвестициях и светлом будущем.

В зале сидят пятнадцать бабушек, дед Макарыч и Тёмка — местный пацан лет четырнадцати в потрёпанных кедах, но с новейшим смартфоном на штативе.

— Дорогие мои! — со слезой в голосе восклицает Депутат, прижимая руку к сердцу.

— Я ночами не сплю, всё думаю, как поднять нашу глубинку! Каждую копейку бюджетную отстаиваю! Мне нужны ваши голоса, чтобы продолжить эту священную битву за модернизацию!

Бабушки послушно вздыхают. Депутат торжествующе обводит зал взглядом, готовый сорвать аплодисменты.

И тут с первого ряда поднимается Тёмка. Спокойно так поднимается, поправляет камеру телефона.

— Леонид Аркадьевич, здравствуйте, — звонко говорит мальчишка.

— Я Тёма, веду местный стрим «Гадюкино-Live». У меня к вам пара вопросов от нашей цифровой аудитории. Вот вы говорите — ночами не спите, о глубинке думаете.

А «Спрут» в моём поисковике подсказывает, что в прошлый четверг вы очень хорошо спали в пятизвёздочном отеле на Бали.

Причём за счёт компании, которая странным образом выиграла тендер на ремонт нашей дороги ..Депутат багровеет, микрофон в его руке начинает противно фонить.

— Мальчик, ты что себе позволяешь? Это провокация! Какое Бали? Это был официальный рабочий визит по обмену опытом в сфере... э-э... тропического суверенитета!

— Конечно-конечно, — ухмыляется Тёмка, шустро листая экран.

— Обмен опытом. Особенно с гражданкой Кольцовой, которая оформлена у вас секретарём, но почему-то летает с вами одним бизнес-классом.

-- И с гражданкой Тарасовой из кофейного кооператива, где у вашей тёщи, кстати, сорок процентов акций. Ремонт дороги, кофе, Бали...

-- Уважаемый электорат, вы посмотрите на этот экран!

Тёмка разворачивает телефон к залу. Бабушки натягивают очки. Дед Макарыч довольно крякает.

— Послушай, юноша! — Депутат начинает лихорадочно вытирать пот со лба шёлковым платком, туфли из крокодиловой кожи испуганно шаркают по сцене.

— Выключи камеру! Это вмешательство в личную жизнь! Мы договоримся, я тебе новый ноутбук подарю!

— Поздно, Леонид Аркадьевич, — грустно вздыхает Тёмка. — Ноутбук — это хорошо, но у нас сейчас в Одноклассниках идёт прямой эфир на всю область. Охват — тридцать тысяч человек .

-- И тут в комментариях, прямо минуту назад, появился пользователь с ником «Елена Николаевна». Ваша супруга, если не ошибаюсь.

Пишет, цитирую: «Лёня, кофейный бизнес я тебе прощаю, но за Бали и секретаршу ты ответишь завтра в суде. Котлеты дома в холодильнике, кушай их сам, а вещи твои уже на чемоданах у подъезд

.В клубе воцаряется страшная, гробовая тишина. Слышно только, как на сцене тихо плачет областной парламентаризм.

Депутат медленно опускает микрофон, голливудская улыбка сползает с его лица, оставляя растерянную физиономию пойманного за руку школьника. Он смотрит на свои дорогие часы, потом на Тёмку.

— Ну что, Леонид Аркадьевич? — Тёмка выключает стрим и закидывает рюкзак на плечо.

— Как там ваш индекс счастья в районе?

-- Голосовать за вас, конечно, будут. Но, как говорил Жванецкий: «Мало знать себе цену, надо ещё пользоваться спросом».

-- А на вас сейчас спрос только у адвокатов по разделу имущества. Идите к машине, туфли поберегите. Жизнь — она ведь как плацкартный вагон: скрыться негде, privacy ноль, и вся твоя контрабанда чувств видна с верхней полки...

Депутат, шатаясь, идёт к выходу, на ходу пытаясь дрожащими пальцами набрать номер жены. А бабушки в зале начинают оживлённо обсуждать, что Нинке из сельпо нужно срочно завезти валидол, потому что завтра в Гадюкино будет очень интересный день...

Глава 13

«Чистая вода и мутные схемы»

Старый речной причал на окраине города.

Пахнет мазутом, речной тиной, ржавым железом и вечностью.

У пирса лениво покачивается старый, облупленный буксир «Циклон». На палубе, на деревянном ящике из-под консервов сидит капитан Михалыч — человек, у которого вместо кожи дублёный брезент, а вместо нервов — стальные тросы.

Он неторопливо пьёт чай из дефицитного подстаканника. К самому краю причала, нарушая все знаки «Водоохранная зона», бесшумно подкатывает белоснежный, люксовый внедорожник .

Из него выходит Аркадий Валерьевич — директор Департамента экологии и водных ресурсов. Костюм сияет чистотой, на часах — годовая зарплата речного порта, в глазах — паника регионального масштаба. У него ЧП: ночью из секретного коллектора в реку ушла мутная жижа с местного химзавода, и теперь нужно срочно замять скандал, пока не прилетела проверка из Москвы .

— Слышь, командир! — нагло кричит Чиновник, брезгливо обходя лужу мазута.

— Ты тут с полуночи стоишь? Видел ночью что-нибудь подозрительное на фарватере? Баржи, цистерны?

Говори быстро, мне в министерство доклад писать!

Михалыч не спеша делает глоток, прищуривается на белоснежный внедорожник.

— Видеть-то видел, Валерьевич... Глаза у меня, слава богу, рентгеновские, флотские. Ночью ведь река — она как честная женщина: в темноте всё слышно.

Видел, как из твоего «экологического» коллектора в два часа ночи потекла такая бирюзовая прелесть, что у меня на буксире даже ракушки от бортов отвалились и уплыли пешком в сторону Астрахани!

Директор Водоканала бледнеет, галстук начинает душить его сильнее, чем уголовный кодекс.

— Тихо ты, старик! Не ори на всю набережную! Какая жижа? Это были плановые технические испытания очистных сооружений! Всё в пределах допустимых норм!

Михалыч ласково вытаскивает из кармана засаленной куртки древний, перемотанный синей изолентой смартфон.

— Норм, говоришь? Ну-ну. Я эти твои «плановые испытания» на свой лид-магнит кнопочный заснял.

-- В упор, понимаешь? С поличным. Как твои орлы задвижку крутили, и как лично ты рядом стоял в этих самых крокодиловых туфлях и салфеткой номера на машине протирал.

-- И видео это, Валерьевич, я сорок минут назад отправил Тёмке-блогеру в группу «Гадюкино-Live» в Одноклассниках.--У них там сейчас как раз прямой эфир идёт, охваты сумасшедшие !

Директор экологического департамента хватается за сердце, туфли испуганно шаркают по бетонным плитам причала:

— Что?! В Одноклассники?! Удаляй немедленно! Я тебе этот буксир новым кевларовым покрытием обобью! Я тебе мотор от «Мерседеса» поставлю! Сколько ты хочешь за этот телефон?!

— Поздно, Валерьевич, — вздыхает Михалыч, кидая голубю сухарь.

— Мотор у меня и так хороший, советский, он нас двоих переживёт. А вот в комментариях под видео только что появился пользователь с ником «Полковник Маслов» из природоохранной прокуратуры. Пишет, что твой «экологический суверенитет» его очень впечатлил.

Спрашивает, в каких именно СИЗО у нас сейчас лучший вид на реку? И жена твоя, Клара Самойловна, там же пишет: «Аркаша, кофейный бизнес я тебе прощала, но когда тебя покажут по НТВ, меня на Привозе баклажанами закидают! Вещи твои у подъезда, ключи от Бали я забрала»!

Чиновник медленно опускается прямо на грязный кнехт причала, голливудская улыбка окончательно покидает его лицо. Набережная погружается в звенящую, предгрозовую тишину.

— Ну что, Аркадий Валерьевич? — Михалыч аккуратно прячет телефон в карман.

— Как там индекс чистоты воды в районе? Куда теперь бежать будешь — к инфаркту или сразу к адвокатам?

Прав был Жванецкий: «Мало найти мутную схему, надо ещё уметь вовремя концы в воду спрятать».

-- А у тебя концы бирюзовые, их со спутника ГРУ видно!

-- Иди к машине, пока её у тебя за долги не конфисковали. Котлеты дома у тебя точно остыли, а вот прокурорский чай тебе подадут горячим!

-- Жми на газ, эколог!

Внедорожник с пробуксовкой рвёт с места, унося несчастного чиновника навстречу неминуемому аудиту, а капитан Михалыч спокойно допивает свой чай, глядя на чистую речную гладь, где подмигивающим бликом отражается мирное солнце...

Глава 14

«Приёмный день в небесной канцелярии.

Небесная канцелярия. Бесконечность.

Тихо, стерильно, пахнет озоном и свежескошенной вечностью.

Бог, только что закончив тяжелейшее глобальное обновление Всемирного Разума, удовлетворённо потёр уставшие глаза. Он ещё раз окинул взглядом аккуратные, переливающиеся бирюзовым светом байты, плотно упакованные в монолитные кристаллы памяти .

— Пётр! — крикнул Создатель, не оборачиваясь. — Закажи на складе ещё терабайтов. На подходе грандиозные открытия во временном диапазоне метафизики.

Святой Пётр лихорадочно закивал, записывая в планшет, но вдруг замер.

К трону Создателя, путаясь в полах длинных серых балахонов, робко приближались две колоритные фигуры в глубоких капюшонах.

Создатель медленно повернулся, нахмурив брови: — Так... Земляне! Вы что, совсем страх потеряли?! Сюда без приглашения нельзя, у меня тут не Привоз и не Одноклассники .

Он подошёл ближе, бесстрашно заглянул под первый капюшон и вздохнул: — А-а... Здравый Смысл? Ты ещё живой? А я думал, тебя в районе двадцатых годов окончательно в асфальт закатали.

Создатель перевёл взгляд на вторую фигуру: — А ты, стало быть... Суровая Реальность? Серьёзные ребята. Ну, с чем пожаловали ? На троих соображать?

— Да накипело, Господи! Спаси наши души грешные!

Здравый Смысл с размаху упал на колени, заламывая руки и тыча указательным пальцем во вторую фигуру.

— Ко мне же на Земле вообще никакого уважения не осталось! Извели меня, изничтожили! А эта... эта, прости Господи, Суровая Реальность планету к пропасти привела! Посмотри, что она творит!

Создатель подошёл вплотную ко второму балахону и заглянул под капюшон. На него мгновенно обрушился оглушительный грохот артиллерийской канонады, всполохи ракетных взрывов, крики умирающих на полях сражений, безумные толпы, прыгающие на площадях с кастрюлями на головах, и чёрный дым горящих нефтяных скважин .

Там, в глубине капюшона, рыжий экс-президент Дон вовсю размахивал санкционной удавкой и ядерным чемоданчиком, сбрендившие иудеи делили пустыню, а фашисты цитировали Тору . Полный, беспросветный, задокументированный дурдом.

Создатель резко отшатнулся и Стой там заправил ткань балахона обратно. — Фу ты... Здравый Смысл, ну и зачем ты мне её сюда привёл?-- Я и так всё знаю.

Я ведь Бог!

Бог тяжело вздохнул, подошёл к кристаллам памяти, вытащил один маленький светящийся кубик и протянул его Здравому Смыслу.

— Стой там и слушай сюда! Суровая Реальность просто отражает то, что у них в головах накопилось. Они ведь свободу воли просили? Просили. Модернизацию, интернет, айфоны просили? Получили! А теперь сидят в своих сетях и удивляются, почему мир похож на сумасшедший плацкартный вагон.

Здравый смысл склонился в поклоне. -- Из последних сил держу Землю! Позволь снять боксерские перчатки, пора идти в рукопашную.

Создатель ласково похлопал его по плечу: — А ты не ко всем ходи. К депутатам не ходи — там клиника. К банкирам не ходи — там графики синие. Ты иди к молодежи, светлой, умной , знающей, чего хотят в этой жизни. Их не много, но они есть и от них пойдет волна свободы и счастья в твоем духе, Здравого смысла. Все будет хорошо!

Суровая Реальность под капюшоном тихонько хмыкнула, взрывы внутри неё на секунду утихли, и запахло домашними котлетами.

— Ну, ступайте, — Бог махнул рукой, возвращаясь к обновлению Вселенной. — И помните: котлеты на Земле могут остыть, а Здравый Смысл должен быть всегда горячим и с одесским прищуром! Жмите на газ, философы!

Балахоны плавно растаяли в озоновом воздухе, а Создатель улыбнулся, глядя в иллюминатор вечности на маленькую, бирюзовую, круглую Землю, где сквозь грохот канонады упрямо пробивался тихий, уверенный стук клавиш одного калининградского мечтателя.

Глава 15

«Два дурака и капризы автопрома»

Городской авторынок .

Место, где законы чести заканчиваются ровно на въезде, а психология заменяет уголовный кодекс. Вокруг блестят лаком машины, а между ними ходят люди с таким выражением лица, будто они выбирают не подержанную «Тойоту», а космический челнок для Илона Маска.

Посреди этого калейдоскопа стоит Семён.

Человек, который ещё три дня назад в родной деревне Подлипки лично знал каждую корову в морду. Семён продал всё стадо. Целиком.

И теперь у него , в старом холщовом мешке из-под комбикорма, лежали живые, шуршащие миллионы. Семён приехал в город покупать авто. Но не просто авто.

Семёна вела великая, бессмертная русская мечта: получить люксовый комфорт, желательно новый, и абсолютно на халяву!

Первым делом Семён пошёл по официальным автосалонам . Ну, знаете, эти стеклянные дворцы, где пахнет дорогим парфюмом, а менеджеры улыбаются так, будто вы их родной дядя из Америки.

— Здравствуйте, уважаемый! — подлетел к нему лощёный юноша, чей галстук охранял остатки совести.

— Ищете динамику? Статус? Безопасность? Вот, обратите внимание: новейший кроссовер! Двенадцать экранов, встроенный искусственный «Спрут», три зоны климата, ДНК китайского флагмана!

Цена — всего четыре миллиона!

Семён заглянул в салон, потрогал пальцем кожаный руль.

— Четыре миллиона? Милок, за четыре миллиона у меня в Подлипках можно купить три трактора и одну доярку Нинку вместе с её личным брендом и толкушкой .

-- А в кредит сколько?

Юноша расцвёл, как баклажан на Привозе:

— О-о-о, в кредит — чистая халява! Всего по тридцать тысяч в месяц! Правда, нужна страховка жизни, страховка от потери работы, страховка от падения метеорита, карта помощи на дорогах за триста тысяч и подписка на улыбку директора салона...

Итого — те же семь миллионов по счётчику до бесконечности ,Семён крепче сжал мешок с коровами, плюнул на полированный паркет и пошёл на открытый авторынок, к перекупщикам .

Там халява дышала прямо в лицо.

У самого забора его перехватил ушлый парень в спортивном костюме и кепке — местный дирижёр автомобильного обмана. Напротив него стояла зеркально-чёрная иномарка.

— Слышь, батя, — зашептал перекупщик, оглядываясь, будто за ними следила MI6.

— Не слушай ты этих официалов, они из тебя всю кровь выкачают,

-- Вот! Не бита, не крашена, один хозяин — дедушка-профессор философии, ездил только по воскресеньям в церковь по идеально ровному асфальтированному Пулково .

-- Пробег — сорок тысяч, муха не сидела! Отдаю за бесценок, чисто из уважения к твоим мозолям!

Семён зажмурился. Вот она — халява! Блестит, пахнет лавандой. Семён открыл мешок, отсчитал наличные, забрал ключи, сел за руль, нажал на газ и гордо поехал в Подлипки.

Счастье длилось ровно пятнадцать километров. На первом же крутом повороте у моста, где ледок схватился, у «ласточки» с оглушительным хрустом отвалился задний бампер, обнажив под слоем свежей шпатлёвки ржавую сущность.

Спидометр моментально заклинило на цифре восемьдесят пять.

Из-под капота повалил сизый дым, а бортовой компьютер выдал на китайском языке одну короткую фразу.

Семён обиделся -- матерится еще !

Затормозил у обочины, достал телефон, Тёмыч прислал ответ: «Батя, компьютер пишет: Коров ты продал породистых, а машину купил кастрированную. Твой перекупщик сейчас на Бали кофейный бизнес открывает на твои деньги , а у тебя в руках — памятник первобытному автопрому»

!Семён сел на отвалившийся бампер, достал из кармана половинку чёрствого батона, шмыгнул носом и негромко сказал в пустоту:— Прав был Жванецкий... На авторынке действительно два дурака. Один думал и радовался, что продал хлам, а второй думал, что купил халяву.

-- Но какая красивая, сука, лажа!

Он посмотрел на проезжающий мимо старый деревенский трактор, вздохнул и пошёл пешком обратно в Подлипки — восстанавливать породистое поголовье.

Глава 16

«Аттестат зрелости и транзит амбиций»

Дорогой ресторан в центре города.

Люстры блестят так, будто их мыли шампанским, официанты ходят на цыпочках, а в меню цены написаны мелким шрифтом, чтоб не пугать слабонервных.

За отдельным банкетным столом сидят трое. Тридцать лет назад они сидели за одной партой в десятом «Б» у нашей незабвенной бабы Веры .

Первый — Толя. Толя приехал на зеркальном внедорожнике в туфлях из крокодиловой кожи. На лице — индекс счастья министерского масштаба, в кармане — три телефона спецсвязи.

Он теперь большой чиновник, управляет важными девелоперскими кластерами.

Второй — Боря. Боря пришёл пешком, в старом помятом пиджаке с заплатками на локтях. Он тридцать лет работает младшим научным сотрудником в закрытом НИИ, изучает кристаллы памяти в фундаментальной физике .

Зарплата — чистая философия .

И третья — Кларка. Та самая Клара Самойловна в кружевной шляпке со своим неизменным ридикюлем

Толя снисходительно обводит стол взглядом, поправляя золотые часы:

— Да, ребята... Тридцать лет прошло. Время летит со скоростью восемьдесят пять километров в час, знак ограничения не работает!

Посмотрите на меня — я построил карьеру, ворочаю миллионными контрактами. Мой личный бренд знает вся область! «Спрут» в моей приёмной ежедневно переваривает тонны информации. А ты, Борька, всё в своих лабораториях пробирки моешь? Не надоело за три копейки нанотехнологии упаковывать? Квартира-то хоть не съёмная?

Боря мягко улыбается, протирая очки краем старого шарфа.

— Контракты, Толя, это хорошо. Моя лаборатория, Толечка, создала искусственный кристалл, который может хранить энергию веками. И нанороботы наши, на полярном морозе в минус пятьдесят работают идеально .Мы двигаем науку державы вперед.

-- А ты... ты вот сейчас зачем эти три телефона на стол выложил? Ты же каждую секунду вздрагиваешь, когда они вибрируют. У тебя же зрачки бегают, как у шпиона .

-- Куда ты так бежишь, Толя? К инфаркту в четыре утра или сразу к прокурорскому чаю ?

Толя багровеет, галстук начинает душить его сильнее, чем ведомственный аудит . Клара Самойловна достает из ридикюля зеркальце, поправляет помаду и веско вступает в разговор:

— Толик, я тебя умоляю! Не крути Борьке мозги своим успешным успехом! Твой личный бренд вчера в Одноклассниках , один блогер так прогрел, что твоя законная Елена Николаевна прямо в комментариях, подала на раздел имущества!

-- Твои чемоданы уже у подъезда стоят. Ты перед нами тут павлином ходишь, а у самого за душой — полный транзит пустоты и контрабанда чувств!

-- Мы же помним, как ты в десятом классе у Борьки теорему Пифагора списывал и за это ему свои импортные фломастеры отдавал!

Большой чиновник медленно опускает голову, голливудская улыбка окончательно сползает с его лица. Он выключает все три телефона и прячет их в карман.

Наступает звенящая, предгрозовая тишина ресторана.

— Списывал... — тихо, очень по-человечески вздыхает Толя, глядя в свой бокал.

— И фломастеры отдавал. А сейчас, Борька, мне и поговорить-то ночью не с кем. Все вокруг только накладные проверяют да заначки считают. Я завидую твоим кристаллам, понимаешь? У тебя внутри свет горит, а у меня — одна сплошная суровая реальность под капюшоном...

Боря отламывает кусочек ресторанного багета, кидает за окно голубю и тепло хлопает старого друга по плечу:

— Ладно тебе, Толян, отставить уныние. Миром правит баланс. Завтра встанешь утром, выключишь свой интернет, купишь в детскую больницу кардиограф и сразу почувствуешь, как индекс счастья обратно пойдёт ! Давай лучше сообразим на троих, по-нашему.

-- Официант! Принесите нам синих баклажанов, запечённых по рецепту дяди Ашота, и три чая ! Три одноклассника сидят обнявшись вместе, и сквозь блеск дорогих фужеров на них мягко смотрит сама вечность... Прав был Жванецкий: «Мало знать себе цену, надо ещё помнить, с какого класса ты эту цену начал накручивать». Котлеты в этой жизни могут остыть, а школьная дружба должна оставаться горячей!

Глава 17

«Тайская дипломатия и папуасский суверенитет»

Городской спа-салон экзотического массажа.

Место, где интеллигентные люди добровольно платят немалые мани за то, чтобы их полтора часа ломали через колено под тихую музыку с колокольчиками . Прямо над дубовой входной дверью красуется строгая золочёная надпись из Данте Алигьери , на тайском языке: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Очень точный, надо сказать, ведомственный маркетинг. Внутри — полумрак, туча проворных таек, и такой концентрированный аромат эфирных масел, что в радиусе двух километров у всех гайморит прошёл сам собой.

В самом центре этого тропического ада на соседних кушетках лежат две дамы глубокого бальзаковского возраста. Одна из них — наша бессменная Клара Самойловна в шёлковой чалме, а вторая — её ближайшая подруга Белла Марковна.

Вокруг них деловито снуют тайки, обволакивающие благородные женские тела , согласно древнему буддийскому регламенту.

Дамы, совершенно не обращая внимания на то, что их суставы сейчас трещат с отчётливым звуком , лениво и со вкусом делятся впечатлениями о заграничной экзотике.

— Ой, Беллочка, не делай мне массаж мозга этой вашей Европой! — томно стонет Клара Самойловна, пока хрупкая тайка весом в сорок килограммов уверенно топчется у неё на пояснице.

— Что мы там не видели? Чистые тротуары и скучные лица? Вот мы с Сёмой в прошлом году летали в Таиланд — вот это я понимаю, масштаб!

Слоны размером с наш Водоканал, крокодилы, обезьяны, которые воруют сумки быстрее, чем перекупы на авторынке.

-- А вы, Беллочка, ловили на Кипре осьминогов?

Белла Марковна, чью левую ногу в этот момент завернули куда-то за правое ухо, мужественно выдыхает в подушку:

— Осьминогов — нет, Кларка, бог миловал.

-- Мой Аркаша ловит только инфаркты в четыре утра из-за своего компьютерного «Спрута». Но про экзотику я тебе скажу больше. Мне вчера племянник , блогер, рассказал потрясающую вещь. В Австралии, понимаешь, в диких тропиках пропала группа наших туристов из Питера . Искали их неделю со спутников .

—! А нашли, представляешь, по стае местных попугаев!

Клара Самойловна даже приподнялась на локтях.

— По попугаям?! Это как? Они что, пели «Калинку-малинку»?

— Хуже, Кларка! Намного хуже! — Белла Марковна победоносно заглядывает подруге в глаза.

— Эта стая пернатых летала над джунглями и так сочно, трёхэтажно материлась на чистом русском языке, что спасатели сразу поняли: наши люди где-то рядом, сидят и ругают суровую реальность!

Тайки вокруг кушеток замерли, затаив дыхание. Они чуть-чуть понимали по-русски, но по плотности интонаций чувствовали силу новости.

— Да-а... Сила слова, — уважительно качает головой Клара Самойловна, укладываясь обратно. — А вот скажи мне, Беллочка, как женщина женщине...

В интернете пишут, что в Папуа — Новой Гвинее женщины вообще голыми ходят. Прямо по улицам, без всяких кружевных шляпок и личного бренда. Это правда ?

Белла Марковна вздыхает, пока тайка деликатно тянет её за пальцы рук:

— Чистая правда, Кларка! Голыми. Представляешь, какая экономия для семейного бюджета? Никаких тебе трат на крокодиловые туфли, никаких заначек от мужа!

Пошла в джунгли, сорвала банан — вот тебе и весь шопинг .

-- Но ты мне скажи: разве наш человек такую халяву выдержит?

-- Да наша женщина, если её в Папуа голышом выпустить, она через пять минут из пальмовых листьев себе такой ридикюль соорудит и так баклажаны местному вождю разрекламирует, что этот вождь ей всю заначку из ракушек отдаст и три куба кокосовых дров к хижине привезет!

Дамы дружно и сочно смеются, оглашая спа-салон чистокровным одесским юмором. Массажистки облегчённо кланяются, понимая, что сеанс дипломатии прошёл успешно.Прав был Жванецкий: «Мало уехать в экзотику, надо ещё сделать так, чтоб попугаи после тебя заговорили правильно». , Папуа — Новая Гвинея — может остаться без суверенитета, а женщина в любой точке земного шара найдёт, где нажать на газ и высказать своё авторитетное мнение.

Глава 18

«Портовый дурдом и лоцманская проводка»

Одесский порт. Полдень.

Солнце палит так, что железо на причалах раскалено добела, а чайки летают исключительно по тени от подъёмных кранов.

Вокруг ворочаются океанские гиганты — огромные контейнеровозы из Китая и сухогрузы с Панамы, на фоне которых старый, облупленный буксир «Шквал» выглядит как ржавая калоша, которую забыли сдать в металлолом.

План работы — нескончаемый портовый дурдом: то огромную дуру трёхсотметровую к причалу подтолкнуть, то лоцмана на ходу на палубу подкинуть, то швартов перехватить. Настоящий вакуумный цейтнот .

На мостике буксира, намертво вцепившись в деревянный штурвал, стоит капитан Сысоев по прозвищу «Якорь».

Человек-монолит, у которого лицо обветрено до состояния надувной кевларовой палатки, а голос способен заглушить дизельный двигатель.

На баке, со стальными тросами лихо воюет матрос Аглая — Глаша. Девица с характером бабы Сони, которая за три минуты может объяснить любому боцману устройство вселенной без единого печатного слова.

А рядом, путаясь в собственных ногах и канатах, бегает стажёр-юнга Саня по прозвищу «Пистон» — парень в нарядных кроссовках, обвешанный гаджетами и личным брендом .

— Пистон, мать твою, через корму! — гремит с мостика Якорь, высовываясь в иллюминатор.

— Чего ты в свой телефон тычешь, как ипохондрик в скорой помощи!

-- Принимай швартов с панамца! Сейчас этот гигант нас к пирсу притрёт. — Юнга Саня, бледнея от страха, лихорадочно пытается поймать летящий с высоты канат:

— Капитан Сысоев! У меня в приложении навигационном написано, что панамец идёт со скоростью четыре узла, у него ограничение! Мы успеваем по графику! Я сейчас прямой эфир в Одноклассники веду, у нас охваты растут!

Глаша ловким, хирургическим движением перехватывает трос из рук юнги, наматывает его на кнехт и смотрит на Пистона с глубокой портовой жалостью:

— Пистон, сынок... Оксфорд твой компьютерный тебя погубит . Твой «Спрут» цифровой на этой жаре давно заклинило, а панамец тормозит не по приложению, а по воле Божьей и нашему мазуту ! Какая скорость четыре узла? У него корму несёт прямо на наши деревянные кранцы!

-- Бросай свой лид-магнит кнопочный, бери багор!

Буксир ощутимо встряхивает, железо стонет со звуком , но старая машина мужественно удерживает океанского гиганта у стенки причала.

Якорь удовлетворённо крякает, вытирает засаленной ветошью лоб и спускается на палубу, где Глаша уже достаёт из рундука термос с горячим чаем .

— Да-а, Пистон... — медленно говорит капитан Сысоев, присаживаясь на ящик.

— Посмотрел я на твой интернет. Вы, молодёжь, удивительные существа. Вы всё хотите оцифровать, упаковать в графики и продать на авторынке жизни за бешеные мани . А суровая реальность — она вот она: пахнет соляркой, ржавчиной и штормовым предупреждением.

-- В порту законы простые: если ты трос вовремя не заложил — никакой Гермес тебя не спасет.

Саня-Пистон садится на палубу, тяжело дыша и бережно протирая экран телефона от капель морской воды.

— Капитан... Но ведь на дворе две тысячи двадцать шестой год. Должны же быть новые технологии, Как вы тут тридцать лет в этом дурдоме выживаете без прогресса ?

Глаша протягивает юнге половинку чёрствого батона с солью и ласково подмигивает:

— А выживаем мы, Пистон, потому что миром правит баланс . Океанские гиганты думают, что они хозяева морей, а на самом деле они без нашего маленького буксира даже развернуться в гавани не могут.

-- Так и в жизни: пафоса много, ... А как прижмёт у причала — зовут старого Якоря со старым буксиром.

Капитан Сысоев делает глубокий глоток чая, смотрит на морскую гладь Одесского залива и улыбается своему внутреннему настрою :

— Прав был Жванецкий, Саня. Мало выйти в море, надо ещё уметь вернуться к родному причалу, чтоб тебя там ждали. Заводи дизель, Пистон! Там сухогруз из Китая на подходе — без нас ему край!

Глава 19

«Доставка в один конец и хрупкая Ваза»

Служба доставки.

Настоящий ИИ-конвейер XXI века. Огромный склад, где пахнет картоном, скотчем и чужой лихорадочной суетой.

Компьютерный «Спрут» ежесекундно распределяет миллионы заказов, лид-магниты щелкают, охваты растут, а на выходе стоят они — курьеры .

Пехота нашего цифрового суверенитета

.Первый день. Наш герой — Антон. Парень девятнадцати лет, у которого за плечами огромный короб, а в груди — дикий, первобытный мандраж.

После утреннего ведомственного инструктажа, где старший смены полчаса пугал новичков злыми бабками у подъездов, суровыми инспекторами ГИБДД и собаками без намордников, Антону казалось, что он идет не еду разносить, а штурмовать атомный ледокол в полярную ночь

Первый заказ. Коробка. На ней красным скотчем намертво наклеено: «Осторожно! Хрупкое! Не кантовать!»

.И Антон пошел. Точнее, понес эту коробку как единственную китайскую вазу династии Мин .

А суровая реальность , естественно, сразу включила план «Б» . На маршруте — полный дурдом.

То сумасшедший зумер на самокате пронесется в миллиметре от коробки, то светофор на Невском неожиданно включает красный, нарушая всю скорость течения жизни!

В парке на скамейке, ушлый дед Макарыч проводит утренний аудит: «Слышь, переносчик, чего несешь? Дрова?».

Даже цифровой домофон у подъезда начал нести пургу, устроив жесткую верификацию биометрии:

-- «А зачем тебе в эту квартиру? А пропуск покажи?» . Всё поперек и вопреки!

Наконец — четвертый этаж, звонок.

Дверь открывает миловидная женщина . Антон дрожащими руками протягивает коробку:

— Осторожно... Тут хрупкое... Не кантовать..

Женщина всплескивает руками, открывает коробку, а внутри... обычный кошачий сухой корм премиум-класса! Из-за угла коридора, с победным мяуканьем вылетает крошечный рыжий котенок Тоша и начинает лихорадочно хрустеть гранулами.

Картина маслом! Столько пережить на маршруте, нести коробку как Гварнери в футляре — ради Тошиного завтрака!

У Антона внутри всё рухнуло и встало на место. Психотерапия плацкартного вагона.

Второй день. Антон уже чувствует себя увереннее.. И снова на складе ему выдают коробку. Сверху маркером от руки написано странное: «Осторожно! Внутри Надежда!».

И Антон опять несет её на вытянутых руках, как хрустальную чашу грааля.

Тот же дом, тот же подъезд, та же женщина. Она открывает коробку, а внутри — яркая игрушка, интерактивный электронный котенок, который весело скачет по ковру и машет хвостом ,

Антон протирает очки, в глазах — немой, чисто философский вопрос нарушителя трассы:

— Простите... А почему на коробке было написано «Надежда»?

-- Это какая-то новая фирма?

Женщина мягко улыбается, и её глаза становятся удивительно тёплыми, глубокими:

— Нет, Антоша. Фирма обычная. У меня внук Олежек... в больничке лежит. В реанимации, после тяжелой операции, крови много потерял. Он эту игрушку два месяца просил. Для него этот котенок — надежда на выздоровление.

Самая главная в жизни.

Антон замер у порога, чувствуя, как по спине побежали мурашки . . Весь бизнес мира, все миллионные контракты в эту секунду обесценились и превратились в полный транзит пустоты ,перед лицом одной маленькой картонной коробки .

Парень поправил ремни огромного короба на плечах, посмотрел женщине прямо в глаза и тихо, но железно произнес:

— Знаете что... Я сейчас на склад вернусь. Я ещё один заказ возьму. И если там в накладной тоже будет написана «Надежда» — я её донесу. Хоть на край города, пешком дойду. Я её донесу, обещаю.

Женщина посмотрела на него внимательно, долго, словно считывая его душевный порыв, а затем молча повернулась и достала из кухонного шкафа старый термос.

— Посиди на стуле пять минут, сынок. Я вам чаю горячего налью в наш домашний термос.

-- Вы эту надежду, Антоша, сегодня не только донесли... Вы её по дороге своей душой согрели.

Светофор за окном мигал зелёным, река мимо причала мирно несла свои бирюзовые воды, а два человека на кухне просто пили горячий чай... Прав был Жванецкий: «Миром правит не ложа и не лажа. Миром правит обычный парень с коробкой за плечами, который умеет согревать чужие надежды на ходу» а человеческое тепло обязано передаваться из рук в руки горячим!

Глава 20

"Тоша и коробка с письмом"

День выдался мокрый.

Не ливень, а такая нудная морось, от которой даже дождевик не спасает — она пробирается везде, будто специально ищет, где у тебя самое усталое место. Тоша шёл, прижимая коробку к груди, как будто она могла размокнуть. На ней не было ни «Хрупкое», ни «Не трясти» — просто конверт, приклеенный скотчем, и надпись от руки: «Очень важно. Пожалуйста».

Тоша хмыкнул: «Пожалуйста» он любил больше, чем «Срочно». «Срочно» — это про нервы. «Пожалуйста» — про уважение.

Маршрут был неблизкий: через дворы, мимо старой булочной, где всегда пахло тёплым хлебом, потом по скользкой дорожке вдоль забора. Тоша старался не спешить — не из-за коробки, а потому что в спешке мокрота лезет прямо в душу. Он шагал и думал: «Вот бы кто-то так же нёс моё “пожалуйста” — не торопил, не дёргал, просто дал дойти».На перекрёстке его окликнули:

— Эй, курьер! Ты не в ту сторону!

Тоша обернулся. У киоска стояла женщина в жёлтом плаще, с зонтом, который жил своей жизнью и норовил улететь.

— В смысле? — Тоша сверился с телефоном.

— В прямом. Дом 12 — это не там, где ты сейчас. Это за булочной, во дворе, где качели скрипят. Я туда каждый день хожу к маме.

Тоша вздохнул с облегчением:

— Спасибо. А то я уже думал, что навигатор со мной в прятки играет.

Женщина улыбнулась:

— Он со всеми играет. Держи.

И протянула ему маленький пакетик: внутри был горячий пирожок с капустой.

— Что, прямо мне? — удивился Тоша.

— Тебе. Чтобы не мёрз. У вас работа такая — стоять и ждать, пока откроют.

Он взял, пробормотал: «Спасибо», а потом вдруг добавил, как будто это самое важное:

— Знаете, мне сегодня просто “пожалуйста” написали. Без крика. И я теперь стараюсь не подвести.

Женщина кивнула, будто поняла что-то очень большое:

— Вот и правильно. Иногда «пожалуйста» тяжелее любого «срочно».

И пошла дальше, а её зонт снова рванулся в небо, но она его удержала.

Во дворе качели и правда скрипели — так, будто жаловались на погоду. Дом был тихий, подъезд пах старым деревом и чаем. Тоша поднялся на третий этаж, постучал. Дверь открыла девочка лет десяти, в толстых носках и с косичками, которые жили своей жизнью, как тот зонт.

— Ты курьер? — спросила она серьёзно.

— Я. Вот, принёс.

Она посмотрела на коробку, потом на Тошу:

— Это письмо для бабушки. Она болеет и грустит. Мама написала, чтобы бабушка не думала, что про неё забыли.

Тоша вдруг почувствовал, как эта простая фраза — «чтобы не думала, что забыли» — тяжёлой тёплой волной прошла по груди.

— Тогда держи аккуратно, — сказал он, передавая коробку.

Девочка взяла её обеими руками, как что-то очень ценное.

— А ты зайдёшь на минуту? Бабушка любит, когда ей про улицу рассказывают. Про дождь, про птиц, про то, что там происходит.

Тоша хотел было сказать: «Да у меня ещё три заказа, и дождь, и навигатор…» Но посмотрел на эти косички, на коробку, на девочку, которая так старалась не расплескать надежду, — и кивнул:— Зайду. Только сначала пирожок съем. Мне его на перекрёстке подарили, чтобы не мёрз.

В квартире пахло чаем и старыми книгами. Бабушка сидела в кресле, укутанная пледом, и смотрела на Тошу так, будто он был не курьером, а кем-то вроде вестника.

— Ну, рассказывай, — сказала она тихо.И Тоша рассказал. Про морось, которая лезет во все щели. Про киоск и женщину с зонтом. Про качели, которые скрипят, как старые двери в сказках. Про пирожок. И даже про навигатор, который, кажется, просто хотел, чтобы все немного замедлились.

Бабушка слушала, кивала, а потом сказала:

— Знаешь, когда долго сидишь дома, мир становится маленьким. А когда кто-то приходит и рассказывает про улицу — он снова большой. Спасибо тебе, что принёс не только письмо, а ещё и улицу.

Тоша смутился, пожал плечами:

— Да я просто дошёл.

— Не просто, — покачала головой бабушка. — Ты дошёл и не растерял «пожалуйста». Это редкость.

Когда он уходил, девочка сунула ему в руку записку: «Спасибо, что не торопился». И маленький значок — смешной, с котиком в дождевике.

На улице дождь почти закончился. Капли с листьев падали редко, будто ставили точки в конце предложений. Тоша посмотрел на значок, улыбнулся и подумал: «А день-то не такой уж и серый».

Глава 21

Новелла "Июльские каникулы"

Сенька, рыжеволосый шестиклассник с шилом в одном месте, прибыл в деревню на побывку к бабушке Насте и дедушке Василию. Точнее, родители укатили в Таиланд, а сына, как водится, к предкам.

Два года назад он уже хлебнул деревенской жизни и теперь настороженно приглядывался вокруг, будто сверял реальность со старыми воспоминаниями: тут забор подновили, там яблоня разрослась, у соседей новая крыша.

С собой Сенька привёз набор «Юный химик», стопку любимых книг и две камеры — для бабушкиного велосипеда: мечтал снять про него целый мини-фильм.

С трёх лет он испытывал тягу к химии, и родители — фармацевт и оператор химпроизводства «Аист» — всегда поощряли эту наклонность, хоть и жёстко контролировали неуёмного юного химика. А теперь — свобода!

Отведав бабушкиных пирожков с капустой и со сметаной , Сенька ввёл деда Василия в курс последних новостей из мира химии — с такой скоростью и страстью, что дед только кивал и время от времени бормотал: «Ну-ну… интересно, интересно…» — хотя, кажется, понимал едва ли половину.

И вот, решив, что пора навестить знакомые места, Сенька помчался к реке, напевая под нос какую-то мелодию и вприпрыжку перескакивая через кочки. Впереди его ждали река, полная мелкой юркой рыбы, колхозный сад с наливными яблоками, старый машинный двор с разобранными сельхозмашинами и ещё целая россыпь потайных схронов, известных всем деревенским пацанам.

На берегу ему навстречу вдруг поднялась фигура, похожая на огородное пугало.— Стоп, малой! Денежки есть?

Сенька почувствовал опасность и попятился, но развернуться не успел. Мужик неопределённого возраста, в потрёпанном пиджаке и с грязным пучком рыжих волос, успел схватить пацана за шиворот. Дыхнув перегаром, он выплюнул окурок и ухватил пальцами шнурок на шее:

— А это что у тебя? Кулон янтарный, в виде сердечка… я его — Ритке подарю! — и заржал, повернувшись к двум дружкам, валявшимся под ивовыми кустами у самой воды.

Тут Сенька вспылил.

— Слышь, рыжий! Верни кулон! Мне мама подарила! Звонкий голос сорвался на крик.

— Как ты меня назвал?! Ты на себя посмотри! Пошёл вон, пока цел!

— Я точно не рыжий, я золотой — меня мама так называет! А ты… ты ржевота лохматая! — выкрикнул Сенька, рванулся и отбежал на несколько метров. Повернувшись, угрожающе добавил: — Ответишь!

Мужик аж захлебнулся слюной от такой наглости:

— Да я тебя…

Но Сеньки и след простыл.

Желание гулять и радоваться каникулам испарилось. Возмущению Семёна не было предела, а жажда мести овладела им по самые брови.

Вернувшись домой и не подав виду (чтобы не огорчать предков), он улёгся на кровать в своей комнате и начал планировать.

Через час Сенька вышел в горницу. Бабушка хлопотала у русской печи, ловко двигая заслонками.

— А где дед Василий?

— К бане пошёл. Дела у него там.

Сенька вышел во двор и увидел полуоткрытую дверь бани.

— Дед! Ты здесь?

Он вошёл и замер от удивления. Да тут целая лаборатория!

Дед, повернувшись, строго сказал:

— Так, внучек, тут взрослые дела, тебе ещё рано этим заниматься. Давай договоримся сразу: сюда ты ни ногой! Подрастёшь — всё тебе достанется.

Они молча вышли и зашли в дом. Бабуля всплеснула руками:

— Я ж забыла! Отправила пацана к тебе…

Дед почесал затылок:

— А может, оно и к лучшему. Внук подрос, всё понимает. Да, Семён Семёныч?

Сенька кивнул, но в глазах у него уже крутились десятки идей — и ни одна из них не была про «не ходить в баню»

.— Бабуль! Я на твой велосипед камеры привёз! Дед! Чинить будем?

Дед радостно хлопнул в ладоши:— Отлично. Работаем!

Вскоре смазанный и отремонтированный велосипед резво гонял по придомовой лужайке, а Сенька, сияя, выписывал на нём восьмёрки.

— А-а-а! Так это ты к деду Василию приехал? — у калитки стояла та самая троица утренних мужичков.

— Деда позови!

Василий перешагнул порог:

— Чего надо?

— Нам, это… Трубы горят! Деньги потом… Обязательно...

Дед вплотную подошёл к забору:

— Сколько можно повторять: без денег разговора не будет. Пошли вон, или собаку спущу.

А пёс Дик, немецкая овчарка, которого Сенька отвязал, уже, чуть касаясь земли, летел к забору.

Наверное, все помнят короткометражный фильм «Пёс Барбос и необычайный кросс» — вот ровно такой же случай: троицу будто ветром сдуло, будто и не было их вовсе.

План мести сложился в голове Семёна, как пазлы.

Почитав «Гарри Поттера» и для виду посмотрев мультики, он как бы нечаянно наткнулся на аптечку бабушки:

— Баб Насть, а можно заглянуть? Я же сын фармацевта! Ты проверяла срок годности? Просроченные лекарства принимать категорически нельзя…

Аптечка бабушки представляла собой картонный ящик, набитый всевозможными средствами на все случаи жизни — благо невестка в аптеке работала.

Разрешение было получено, и Сенька погрузился в мир химии с головой. Но вместо пургена и касторки он нашёл кое‑что куда более подходящее: пачку шипучих таблеток, упаковку пищевой соды, лимонную кислоту и пузырёк йода. «Идеально!» — подумал он.

Спрятав находки в своей комнате, Сенька вышел во двор, поиграл с Диком и ненароком глянул на сердечник висячего замка на бане. «Скрепка подойдёт», — прикинул он опытным взглядом.

Вечером, после ужина, все посмотрели новости, поговорили про жизнь, про то, как Сенька шестой класс закончил, и разбрелись по комнатам.

Окно в его комнате выходило во двор, и до дверей бани было не больше пяти шагов. Открыть замок, взять литровую бутылку, закрыть замок и вернуться в комнату хватило двух минут. Приготовить зелье — ещё пятнадцати. А потом — глубокий сон на свежем воздухе, от открытого окна.

«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» — из школьной программы. Ещё не открыв глаз, губы сами шептали эти строчки.

— Чего-чего? — бабушка, наклонившись, прислушивалась и ласково гладила внука по волосам.

— Солнечный ты наш! Давай, внучек, на завтрак, стынет уже.

Семён, вспомнив о мести, пружиной выскочил из постели и влился в утренний круговорот.

— Дед! Я на разведку, на речку — рыбалка зовёт, червей накопаю, я помню где. Велосипед возьму?

Получив добро, он засобирался: взял ведро, привязал лопату и незаметно завернул в куртку бутылку с зельем, опустил её в ведро. Выехав, взял курс на то место, где вчера встретил троицу.

Сенька остановился метрах в десяти и громко крикнул:

— Рыжий!

Из кустов показалась всклокоченная рыжая голова и молча уставилась, туго соображая и входя в действительность.

— Чего тебе?

— Давай меняться! Ты мне кулон, я тебе… — Сенька показал бутылку. — И не вздумай чудить, а то приду с собакой — мало не покажется!

Рыжий молча, на ходу вытаскивая из кармана кулон, направился к нему. Трясущимися руками открыл пробку, понюхал, пожал плечами и сделал долгий глоток.

А Сенька уже весело крутил педали, уезжая подальше.

А дальше было вот что. Компания решила отпраздновать хорошее начало дня по‑людски: накопали в чужом огороде картошечки, прихватили в лесочке лисичек и принялись жарить на костре закусон.

Прошёл примерно час, и вдруг мир для них будто перевернулся… но совсем не так, как планировал Сенька.

Сначала у Рыжего зачесался нос. Потом — ладони. Потом он чихнул так, что искры из костра разлетелись фейерверком. Его дружки тоже начали чесаться, чихать, тереть глаза и недоумённо переглядываться.

— Да что ж такое?! — взвыл Рыжий, пытаясь одновременно почесать спину и не уронить сковородку. — Будто муравьи по коже бегают!

Оказалось, Сенька подсыпал в бутылку не что-то опасное, а смесь из пищевой соды, лимонной кислоты и… щепотки молотого перца. Ну и пару капель йода для цвета — чтобы выглядело как «настоящее зелье».

Смесь шипела, пенилась, а перец делал своё коварное дело: вызывал лёгкое раздражение, чихание и непреодолимое желание чесаться. Никакого спасу, просто невыносимо щекотно .

К вечеру вся троица постепенно пришла в себя, потирая носы и вздыхая, а Рыжий всё повторял:

— Ну, пацан… Ну, химик… Это ж надо было до такого додуматься!

На следующее утро Сенька, руля на велосипеде, увидел, как Рыжий осторожно, будто боясь пошевелиться, рвет крапиву у тропинки.

— Ты чего делаешь? — не удержался Сенька.

— Да вот… думаю, если крапива ещё чуть-чуть прижгёт, эта чесотка хоть отвлечётся! --А ты правда химик?

Сенька не выдержал и прыснул со смеху. -- И мама и отец, оба химики!

— Не надо нам больше твоих «научных опытов». Пусть будет мир.

Рыжий вздохнул, почесал покрасневший нос и буркнул:

— Ладно. Только без химии, договорились? Лучше давай ты мне про эти свои реакции расскажешь. А я тебе про реку — где самая лучшая яма для рыб.

Глава 22

Страда и студенты

Жаркий июль.

В самый разгар сенокоса глава администрации прислала Кузьмичу и Степанычу усиление — четверо, проходящих летнюю практику студентов , из областного аграрного колледжа. Парни прибыли в модных шортах, долговязые, худые, с беспроводными наушниками в ушах , угловато озираясь подошли к конторе.

-- Здрасье! А мы...

--Да знаем, кто вы. Проходим в тенечек, золотые мои помощнички ! Глава Олеся Григорьевна усадила прибывших , будущих специалистов широкого профиля , на скамейку и представила: -- Семеныч -- Кузьмич, ваши наставники. Старший Кузьмич. Я побежала...

Самый бойкий , Витька ,решил взять инициативу в свои руки, торжественно развернул на капоте трактора распечатку:

— Вот, Кузьмич, это рекомендации по организации труда в условиях высоких температур. Тут чёрным по белому: при +30 и выше — сокращённая смена, зона отдыха, вода с электролитами…

— С чем? — нахмурился Степаныч.

— Ну, чтобы организм не обезвоживался.

Степаныч хмыкнул:

— Это еще куда? У нас электролиты в аккумулятор заливают! А вам куда? А рекомендации , вон на гвоздик в уборной повесь.-- Быстро за работу!

Уже в первый день, когда солнце начало припекать под тридцать градусов, молодёжный десант дружно заглушил моторы выданных триммеров, устроился на травку в тени раскидистого дуба и выдвинул Кузьмичу официальный ультиматум:

— Мы, Кузьмич, в такую жару работать отказываемся! Это нарушение трудового кодекса. Требуем введения гибкого графика, сокращённых смен, организации зоны отдыха с прохладительными напитками и полноценных социальных гарантий! И вообще, у нас сейчас время обеденного перерыва по новому стилю! Где тут у вас столовая?

Степаныч, услышав про «зону отдыха с напитками» в разгар сенокоса, аж задохнулся от возмущения и потянулся за монтировкой.

Но Кузьмич только хитро прищурился, придержал соседа за локоть и спокойно ответил:

— Хорошо, парни. Раз у вас передовой стиль и гибкий график — я не против. Будем работать строго по часам. Но поскольку днём температура для ваших организмов некомфортная, ваша смена назначается ровно на полночь. В темноте прохладно, солнце не печёт — как раз то, что прописали ваши столичные законы. Возражения есть? А фонарики на лоб я вам подберу. и мазь от комаров.

Студенты переглянулись, обрадовались лёгкой победе и дружно закивали. Самый бойкий, Витька, даже записал в блокнот: «Ночная смена. Романтика...

Степаныч, глядя на это, только покрутил пальцем у виска и пробормотал:

— Романтика… Да тут комары размером с летучую мышь, а вместо кондиционера — ветер с поля. Посмотрим что от тебя останется к утру.

К полуночи, понятное дело, вся продвинутая молодёжь уже спала беспробудным сном после деревенского парного молока, начисто забыв про трудовые порывы. Но ровно в ноль часов ноль минут тишину спящей деревни внезапно взорвал оглушительный, утробный рёв старого дизельного трактора Кузьмича.

Машина с заженными фарами, грозно рыча и роняя из выхлопной трубы снопы искр, выкатилась из ангара и на бешеной скорости подлетела к вагончику с практикантами и Кузьмич , в парадной спецовке, выскочив на гусеницу громко, на всю улицу произнес:

--- Велком гопода! и широким жестом указал дорогу в поле. Даже местный кот, который всю жизнь считал себя главным по деревне , в ужасе запрыгнул на крышу бытовки и оттуда шипел на железного монстра.

Студенты, испуганно выскочившие из бытовки в одних трусах, замерли от мистического ужаса. Им показалось, что на уральские просторы явился , восставший из ада механический призрак коммунизма. Один паренек, дрожа, прошептал:

— Я думал, тут максимум петух в пять утра орет… а тут полноценный апокалипсис на дизеле. Мама, я хочу домой!

Трактор, нарезая круги в темноте, пугая местную живность, сопроводил молодежь на трудовые подвиги , пока окончательно не скрылся за дальним пригорком.

К утру испуганная и бледная молодёжь уже без всяких ультиматумов , впереди всех механизаторов, стояла на хоздворе, судорожно сжимая в руках, готовые к бою триммеры. Ни о каком гибком графике и зоне отдыха никто больше не заикался.

Степаныч, попивая утренний кефир на капоте, с уважением посмотрел на Кузьмича:

— Ну ты силён, Кузьмич! Как ты этот трактор на автопилот посреди ночи настроил? Прямо шпионские технологии!

Кузьмич только загадочно улыбнулся, и запустил двигатель, решив лично проверить ночную готовность техники перед утренней вахтой:

— Какое там спутниковое наведение, Степаныч… Обычная мужицкая смекалка и старый советский дизель. Зато погляди на наших революционеров — пашут так, что комбайны за ними не успевают! Вот тебе и весь молодёжный бунт.

Кузьмич, глядя вслед студентам, которые уже вовсю махали триммерами, тихо усмехнулся:

— Ничего, нормальные ребята. К концу недели и солнце не такое жаркое будет, и график привычный. Главное — чтобы руки не забывали, где ручки у механизма и куда ступать.

Глава 23

"Июльские Каникулы"

В один из июльских вечеров к Бабе Насте заглянула на чаёк с шиповником её доча Ольга. Только она успела присесть у самовара, как с машдвора примчался Сенька и радостно поздоровался с тётей.

— Привет, племяш! Надолго приехал? Может, у меня погостишь пару дней? Всё мне веселей будет. Да и вишню собрать поможешь, а я тебе подарок приготовлю.

Сенька только и ждал такого приглашения. Тётя Оля умела уговаривать — и вот уже они вместе ушли в дом.

На утро солнце застало их на высокой вишне: весело переговариваясь, от шуток переходя к прибауткам, они собирали урожай. К полудню корзина наполнилась, а настроение стало ещё светлее.

Ближе к вечеру у забора замаячила незнакомая фигура: мужчина в галстуке, с букетом гладиолусов. Он помахал рукой и крикнул:

— Малой! Ольгу Васильевну позови, давай, метнулся мухой.

Сеньке он не понравился сразу. Маленькие бегающие глазки, нос картошкой, табачный перегар, стоптанные штиблеты… «Тоже мне жених!» — подумал Сенька, слезая со стремянки.

— Тёть Оля! Тут к тебе гость пожаловал! — крикнул он и пошёл в дом.

Ольга вышла, завязался разговор. Обрывки фраз доносились до Сенькиных ушей, и он быстро понял главное: тётя Оля тяготится гостем, но у неё не хватает смелости дать ему от ворот поворот.

Решение помочь пришло мгновенно. В голове всплыл недавно просмотренный бразильский сериал — тот самый, который мама смотрела каждый божий вечер. Сенька улыбнулся в предвкушении будущего спектакля.

Он появился в дверях, нарочно смутившись:

— Теть Оль, а не пора ли перед всеми признать, что я твой родной сын? От первого брака!

Вытянутая шея, недоумённый взгляд в сторону Ольги — всё было сыграно так, будто Сенька и правда вот-вот выдаст семейную тайну. И пьеса разворачивалась в нужном направлении. Только бы тётя подхватила нить замысла!

— Сеня! — Ольга встала навстречу, в глазах мелькнули изумление и назревающий смех.

— Ты считаешь, пора? А я… — она поняла замысел и лихорадочно пыталась изобразить правдивое смущение.

— Так ты была замужем? У тебя сын?! — вмешался ухажёр, окончательно сбитый с толку.

Сеня повернулся к нему:

— А что? Не похож?

И в самом деле, они были удивительно похожи — это окончательно добило претендента в мужья.

Но Сенька не собирался останавливаться. Финальный аккорд должен был прозвучать громко:

— Я считаю, что надо поехать в интернат и забрать близняшек домой! Всех троих! Они ведь от второго брака? Где наши отцы?

— Они умерли! — проговорила Ольга, и в её глазах стояли слёзы — но это были слёзы смеха. Она едва сдерживалась, приложила к лицу платок и прошла в комнату, плечи тряслись от безудержного смеха.

Немая сцена: оцепеневший ухажёр, Сенька с огромным вопросом на лице и Ольга, присевшая на диван, закрыв лицо руками.

— Я, пожалуй, пойду. Мне ещё по хозяйству… Дать корове сена, — пробормотал ухажёр и боком просочился в коридор.

— Ну и семейка! — буркнул он под нос, с гладиолусами наперевес устремился прочь — и тут, вишенка на торте: с ходу наступил на, заранее поставленные Сенькой у забора, грабли.

Говорят, чем больше вес, приложенный к граблям, тем отдача в голову сильнее и звонче. Закон физики ещё никто не отменял. От мощного удара бедняга уронил цветы и потерял ориентацию. Прокрутившись на месте, он снова угодил на те же злополучные грабли. На миг ему показалось, что его избивают пришедшие отцы.

— Па-ма-ги-те! — заорал он на всю улицу и бросился прочь, едва не снеся калитку.

У тёти Оли от смеха пропал дар речи. Она только махала рукой, показывая на грабли, и тряслась от хохота.

Прибежавшие на крики дед Василий и баба Настя ничего не поняли. Пришлось Семёну, переплетая действительность с бразильским сериалом, красочно описать и неожиданное предложение руки и сердца, и ухажёра в стоптанных штиблетах, и букет гладиолусов, который теперь сиротливо валялся в пыли. Веселье продолжилось.

Вечер закончился чаепитием у самовара с малиновым вареньем и лёгкой инструментальной музыкой Поля Мориа. И пусть кто-то скажет, что июльские каникулы — это просто дни в календаре. Для Сеньки и тёти Оли это было время, когда даже неприятности оборачивались поводом посмеяться.