Жила-была баба

Глава 1

Жила-была Баба Анэ. Было у неё четыре сына. Старший погиб в драке, младший стал тунеядцем, а двое других женились, понаделали детей и жили традиционно — все вместе, в трёхэтажном доме на самой окраине турецкого городка.

Бабу Анэ не любили, только делали вид: приглашали на чай, помогали по мелким поручениям, прятали за улыбками неприязнь. Старушка при встрече всегда ворчала что-то на своём старческом диалекте и уходила гулять. Она жила свою лучшую жизнь, и ей было плевать, кто и как к ней на самом деле относится — кем бы ни был твой родственник, традиции превыше всего.

Баба Анэ любила подарки, особенно в денежном эквиваленте. Для своего младшего сына, что жил с нею и был разведён, она копила денежку к денежке, чтобы он мог курить сигареты, пить пиво и играть в компьютер. Невестки скрежетали зубами: «Баба Анэ никого не любит». Возможно, это было так, а может — враки, и любить-то она умела, но своей, особенной, прохладной любовью.

Старушка не была склочной, но и не упускала возможности покошмарить молодых. Например, двух девок, дальних родственниц её невестки, когда те вдруг надумали поставить на крыше навес.

— Солнышко моё, душа моя, сердце моё, не надо стучать, а то у меня крыша обвалится, — лепетала она, выбираясь из своей квартиры под знойные солнечные лучи. Даже мысли у неё не закралось, что её могут не понять те, кто не говорит на турецком. Но девушки поняли и затею свою бросили.

Средний сын её потом всё равно построил на крыше домик, но Баба Анэ уже своё получила. Покрутила нервы родственникам и уползла на улицу — там она с рвением аргонавта-исследователя рылась по мусоркам, собирая пластиковые бутылки.

На Курам Байрам Баба Анэ принимала гостей, восседая на лавочке у дома. В Турции так принято — три дня соседи ходят по улицам, угощают друг друга мясом, а детям и старикам дают деньги. Нужно лишь выкрикнуть: «ийи байрамлар!», и тут же в твои руки посыпятся дары. В дни праздников Баба Анэ не произносила никаких других слов — в иных словах не было практического смысла.

Помимо прочего, она очень любила знать, кто куда идёт и чем собирается заниматься. Но, справедливости ради, и сама радостно сообщала, что собралась за хлебом или поедет на базар. Повинность знать обо всех передвижениях Бабы Анэ легла на молодых дальних родственниц. Это те, которые горе-строительницы. Полюбились они ей чем-то. Даже платки предлагала шить вместе. Поболтать хотела, али просто ради выгоды какой своей — никто никогда не скажет, а она уж тем более.

Поговаривали, что в квартире её, на третьем этаже глиняного семейного дома, живёт старый глухой пёс. Древний, как она сама и тихий настолько, что ни лая, ни воя не слышно. В Йылдырым, где она проживала, держать животных дома — страшный харам. Баба Анэ скрывала единственного друга с удивительной лёгкостью — просто не приглашала никого домой. А сын молчал, плевать ему как-то было.

Чёрными южными ночами, когда никто кроме звёзд не мог уличить старушку в харамных деяниях, Баба Анэ тихонечко поднималась на крышу. Делала она это редко — старым ногам даже единственный пролёт давался не просто. Ещё реже она совершала уму непостижимое: садилась на кучу строительного мусора и доставала мятую пачку.

Сигарета тлела в сморщенных пальцах, ветер мягко шевелил её платок и подол платья, а Баба Анэ улыбалась сама себе, делая пару тяг. Но скрывала она это с тем же тщанием, что и своего глухого пса! Никто не докажет: балуется ли она сигареткой и живёт ли у неё дома собака. Это всё пустые домыслы.

Однажды большая семья собралась на крыше, чтобы пожарить шашлыки. Туда пригласили и Бабу Анэ. Невестка и племянница были не в восторге, это явно читалось на их лицах, когда они протягивали старушке тарелку с жареной курицей. Баба Анэ же была слишком стара, чтобы думать о таких мелочах, как отношение других людей к себе. Её больше интересовала еда.

На большом ковре расселись родственники. Поужинав мясом и свежими овощами, поставили чай. Горячий, тёмно-коричневый, крепкий, как все турецкие люди. Золотой, если поднять стакан и посмотреть через него на небо — вечный закат, разведённый кипятком.

— Будете? — дальняя родственница протянула пачку Бабе Анэ. Ей показалось, что старушка смотрит на дымящуюся в её руке сигарету с особым, тщательно скрываемым желанием.

— Сигара ичмиёрум! — воскликнула та и замахала руками. Девушка улыбнулась и пожала плечами.

— Баба Анэ ведь курит, — обратилась она к своему отчиму.

— Курит-курит, — хитро улыбнулся тот. Все засмеялись.

Баба Анэ была тронута, но ни в коем случае не позволила бы себе раскрыть привычку при семье. Не потому, что она считала себя лучше других, просто так, из вредности. Или потому что ей очень хотелось иметь собственный секретик.

После еды, чая и перекура, кто-то подключил колонку. Турецкая музыка поставила на ноги всех, но первой, конечно, начала пританцовывать довольная от сытости старушка. Пока остальные только разогревались и ещё смущались показать себя, она сидела на краю крыши, смеялась и крутила руками-ногами с выражением детского восторга на лице.

Вечер был прохладным, закат стал алым, а когда небо скатилось в синеву, крыша проводила последние звуки музыки. Все разошлись по квартирам. Баба Анэ тоже спряталась к себе, заперла дверь и тихонько передала глухому старому псу косточку, которую умыкнула, спрятав в рукаве своего платья, ещё за ужином.

Той же ночью она вновь поднялась посидеть под луной. Выждала, пока уйдут молодые — обе девушки любили отдохнуть в тишине на крыше после заката. Баба Анэ не уделяла этому большого внимания, но перед тем как выбраться, всегда проверяла, выглядывала сквозь щель двери: тихо ли, не сидят ли они там ещё.

В этот раз девушки ушли быстро. Солнце уже закатилось. Переливающиеся вспышки самолётов оставляли за собой дорожки в густой синеве. Баба Анэ присела на краешек крыши. Сердце её заходилось от старости и нахлынувших чувств.

Когда-то она также легко танцевала, когда-то она громко смеялась и тихо ненавидела стариков, делая добрую мину при плохой игре. Эти времена прошли. Прошлое прошло и больше ничего не осталось, кроме вящей радости — маленьких капризов. Баба Анэ понимала, что её не любят и понимала почему. Это нормальный путь всех поколений. От любви до ненависти каких-то пятьдесят лет.

От мыслей этих на душе потускнело. По морщинистому лицу пробежала мелкая дрожь. Старушка закуталась в платок посильнее, так захотелось ей вдруг спрятаться от дурного предчувствия, от того, что что-то идёт к ней. От того, что не остановить. Впервые ей стало некомфортно на родной крыше.

Большая серая сова пролетела над самой головой и спряталась в темноте водосточных труб. Баба Анэ знала — птица сидит там и смотрит на неё, не мигая. Страх тихо скользнул под плотные платья и уселся на щиколотках. Носки на ногах давно прохудились, пятки сверкали при ходьбе только так. Бабе Анэ было всё равно. Она думала о своём, а не о чужом мнении.

Время шло. День за днём. Месяц за месяцем. Удушливая жара уступила место дождливой прохладе. А потом подступил и морозец — плюс десять градусов тебе не шутка, без обогревателя не выживешь под сенью каменных стен. Глухой пёс скончался также тихо, как жил. В одно утро он отказался от порции каши и закрыл глаза. Младший сын забрал компьютер и уехал к какой-то женщине.

— На заработки, — скупо сообщил он.

Баба Анэ ничего не ответила. Она сердцем чувствовала, что дело не в заработках, может быть, он подался в какое-то опасное дело. Но перечить не стала. Ошибки — личное дело молодых, даже если они фатальные.

Другой уехал в Россию. У его жены там были дети и внук. На несколько месяцев, обещали они. Но Баба Анэ почему-то знала, что те задержатся на чужбине. Молодые иностранки исчезли ещё в конце лета, будто их и не было.

Старший забрал жену, отдал дочь замуж, а сына в какой-то международный институт, и переехал в Анталью — там климат теплее. Там туризм, там работа и возможность открыть маленький бизнес. В старом доме стало совсем тихо.

Больше никто не стучал, не мешался, не кричали дети и на чай никто не звал. Баба Анэ вяло бродила по старым, желтоватым от времени улицам и возвращалась в свою квартиру на третьем этаже семейного дома. Брошенного и страшно умиротворённого в своём одиночестве.

Она почувствовала конец незадолго до того, как он случился. С самого утра старушкой овладела какая-то непонятная суета. Она быстро прибрала дом, прошлась по пыльной лестнице веником, сдала последние пластиковые бутылки, которые перестала собирать, но всё руки не доходили отнести. А к ночи обмоталась всеми своими шалями и выкарабкалась на крышу.

Влажный воздух вздувал седые, торчащие из-под платка пряди, морозил нос и сушил губы. Треморная от возраста рука выпросталась из кучи одежд и явила на свет последнего заката помятую пачку. Она хранила её полгода. В последнее время не хотелось курить втихаря, потому что не от кого было прятаться, как когда-то, когда здесь ещё кто-то жил.

Ослепительно яркая луна глядела с головокружительно высокого неба. Сигарета долго не хотела загораться — мешала сырость. Пальцы плохо справлялись с зажигалкой. Когда терпкий дым убежал в ночной воздух, Баба Анэ успокоилась. Она стояла на самой вершине осиротевшего дома, на краю собственной, осиротевшей жизни и выпускала дыхание в воздух. Сердце лишилось печали, а ночь вдруг потеплела.

Баба Анэ улыбнулась, вспоминая молодых девушек, гостивших здесь прошлым летом.

В ночной тишине Йылдырым громко ухнуло, перепугав соседние дома. Люди выглядывали из окон, захлопали законопаченные к зиме форточки.

У Бабы Анэ всё-таки обвалилась крыша. Но в переносном смысле или прямом — судить только тем, кто знал её при жизни.