Жертва догмы

Глава 1

Всю ночь Асель Камалиевой снились кошмары. Всю ночь она вскрикивала, но не просыпалась – ударная доза снотворного, выпитая накануне, сделала своё дело. И главным героем кошмаров был ребёнок, умерший у неё на руках.

Не в первый раз у неё, врача бесплатного отделения роддома, рождались дети с патологиями, несовместимыми с жизнью. И каждый раз в таких случаях Асель мучилась, искала свою ошибку. Но с теми всё было понятно – матери были или пьющими, или наркоманками, или надорванными на тяжёлых работах. А вот к Римме Ореховой всё это относиться не могло. Она никогда в жизни не пила ничего спиртного, о наркотиках знала только понаслышке, а какая такая тяжёлая работа может быть у переводчицы? Почему же, почему тогда? Где врач могла недоглядеть?

Мужа Риммы Асель никогда не видела, хотя знала, что он у неё есть. Передачи приносили мат Риммы, её подруга и – иногда – какой-то парень, назвавшийся её бывшим одноклассником, Максимом. Он просил акушерок и врачей не говорить Римме, что передача от него. Асель всегда исполняла просьбу, говоря, будто передача – от матери.

Римма вышла замуж четыре года назад. Три года она не могла забеременеть. Всё это Асель знала со слов матери Риммы, Зинаиды Тимофеевны. Когда Асель сказала Зинаиде Тимофеевне о трагическом исходе родов, та сквозь слёзы проговорила:

- Это та гадина, сволочь порчу на неё навела.

- Кто? – изумлённо спросила Асель.

- Соседка наша, любовница Дениса. Мало ей было приворота…

- А что, и приворот был? – спросила Асель.

- Конечно, был – уверенно ответила Зинаида Тимофеевна. – Денис – не легкомысленный человек, с чего бы он в первый же день совместной жизни любовницу завёл? Только Риммочке не говорите, она не знает.

Асель ушла смущённая и смятённая. Конечно, не в первый раз она слышит такое. Но привыкнуть к распространению подобных суеверий она не может. Вдвойне дикими они ей казались, когда исходили от людей образованных. Вот и Зинаида Тимофеевна – с высшим образованием, а говорит такое! Всегда в таких случаях Асель вспоминала, как в романе Чернышевского «Что делать?» у купца Полозова заболела дочь. Даже после того, как врачи поставили ей страшный диагноз – «прекращение питания нервов», он не подумал, что её «сглазили» или «порчу навели». А когда выяснилось, что дочь страдает от любви к человеку, который не нравился ему, отец и не подумал искать следы некоего «приворота». Тогда человек, считавший себя образованным, бежал от суеверий. Почему же теперь суеверия проникли и в интеллигенцию?

В других случаях Асель спорила, доказывала, что никаких сглазов нет, что порчу навести невозможно. Случалось, и убеждала собеседника в своей правоте. Но сейчас ей было не до того.

Разбудила её, как всегда, Акбота. И, как всегда, с вопросом «где?» На этот раз потерялась тетрадь по геометрии. Асель должна была уходить на работу на час позже, чем дочь – в школу. Она всегда просила Акботу: «Не буди меня, дай мне поспать. Я плохо засыпаю с вечера. Но на Акботу это не действовало.

Теперь Асель была даже благодарна Акботе за избавление от ночных кошмаров. Она нашла дочкину тетрадь, Акбота положила её в сумку и ушла. Вернулась через минуту – забыла пенал. На её столике, как всегда, царил ужасный беспорядок. Асель посмотрела, как дочка роется в книгах, карандашах, пустых флакончиках и яблочных огрызках, потом бросила взгляд под стол. Пенал оказался там. «Ничего не поделаешь, творческая натура», - со вздохом подумала Асель. Она вспомнила, как Валентин Иванович говорил, что творческие люди неорганизованные, что в быту за ними нужен уход, приводил примеры. И тут Асель подумала: может быть, Валентин Иванович подскажет?

Может быть, от этой мысли, а может быль оттого, что надо было заниматься домашними делами, Асель немного успокоилась. Она стала убирать, поставила чайник. Котлеты уже были разогреты мужем, который вставал раньше всех, тихо ругался с Акботой на тему «Ты уже большая, должна всё своё сама находить» и уходил на работу. Приходя домой, он помогал Асель во всех домашних делах, громко возмущался порядками, установленными на стройке, и засыпал с газетой в руках.

Позавтракав, Асель подняла сына, стала собирать его в садик. Она планировала забрать его на обратном пути, а потом зайти к Валентину Ивановичу. «Валентин Иванович живёт по Уалиханова, 28. Как раз по пути из садика – подумала Асель. – Что ж, если он будет не против, я приду с Асетом».

На работе Асель выпала свободная минута, и она позвонила Валентину Ивановичу. Он обрадовался её звонку и с ходу стал рассказывать про своего интернет-собеседника. Но Асель сказала:

- Я с работы звоню, здесь долго говорить нельзя. Когда к Вам можно прийти?

- Когда хотите, Асель. Я всегда буду рад.

- А с ребёнком можно?

- Конечно, можно. Ещё лучше.

Вернувшись к работе, Асель вспомнила, как два года назад она пришла с Асетом к Валентину Ивановичу. Ребёнок отвлёк всё внимание Валентина Ивановича, который стал играть с ним, показывать свои технические устройства, объяснять, что как работает. О деле им тогда поговорить не удалось. «Нет уж, - подумала Асель, - лучше я оставлю Асета с Акботой и приду к Валентину Ивановичу».

Глава 2

Валентин Иванович Находкин до 75 лет работал в медицинском институте преподавателем биохимии. Работал бы он там и теперь, в свои 87, но порядки, установленные в институте, возмущали его. «Ничему они при таких порядках не научатся!» - говорил он о студентах.

Валентин Иванович был участником Великой Отечественной войны. Его ранило в ногу, и колено у него не сгибалось. Но, несмотря на это, он до 80 лет сам водил машину. Мало того, он усовершенствовал её. Техника всегда была его хобби. На балконе он установил токарный станок и вытачивал на нём детали.

Валентин Иванович живо интересовался политикой, но не хотел вступать ни в какую партию. Он, в своём максимализме хотел быть членом только такой партии, в которой все общепартийные решения принимались бы общепартийным голосованием. «Только в такой партии не может быть интриг, склок, перерождения правящей верхушки, - не раз говорил он. И только такая партия способна взять власть».

Валентин Иванович увлёк Асель политикой. Не во всём она была с ним согласна, но то, что важнейшие вопросы партийной жизни должны решаться прямым голосованием всех членов партии – это Асель приняла сразу. А не могла она согласиться с его расширенным пониманием слова «эксплуатация». По его толкованию, эксплуатация – это всякое насилие над человеком, которое приносит ему вред. «Ладно бы ещё только это, - думала Асель, - в конце концов, есть понятия, которые имеют два значения – суженное и расширенное. Но ведь он за суженным значением слова «эксплуатация» вообще не признаёт права на существование!». И конечно, она не могла согласиться с выводимым из этого толкования утверждением, что эксплуатацию изжить невозможно, что она будет всегда.

Асель пришла к Валентину Ивановичу. Он поинтересовался, где Асет, и, услышав лаконичный ответ: «Дома, с Акботой», заметил:

- Вот какая она у вас, Акбота! Можно, значит, и ребёнка с ней оставить.

- Акботе уже двенадцать, - ответила Асель.

- Да, конечно, - поспешил согласиться Валентин Иванович, - в двенадцать лет дети уже и работали на оборонных заводах, и шли за плугом, и сами вели хозяйство. Тут на мою статью, которую я на сайт «Советской России» отправил, пришёл отзыв, от Марины. Может быть, она и не Марина, я там тоже Екатерина Лучина. Вот она пишет: «А может, лучше организовывать внутрипартийные голосования открытые, а не тайные?»

- Да я тоже так думаю, - ответила Асель. – Открытое голосование и организовать легче, и сфальсифицировать труднее.

- Ни в коем случае нельзя открыто голосовать, - с готовностью ответил Валентин Иванович. – Если ты знаешь, что о твоём мнении могут знать другие, то ты сама невольно вынуждена будешь его корректировать, поправлять с оглядкой на других. Это ещё хуже, чем фальсификации. Поэтому везде принято тайное голосование. А фальсификаций можно избежать и при тайном голосовании. При современных технологиях можно составить такую программу, при которой можно голосовать и тайно, и конспиративно, и без фальсификаций… А что у тебя новенького?

- Новенького? Я вам сейчас расскажу, - Асель с надеждой посмотрела на Валентина Ивановича. – Недавно поступила ко мне женщина. Сама – воплощение здоровья. Абсолютно не пьёт, не курит. Работает переводчицей в торговой фирме на трёхдневной вахте. Занимается спортом: зимой – коньки, летом – плавание. А ребёнок родился слабеньким, с патологиями, и умер через три дня. Почему?

- Сколько ей лет?

- Двадцать четыре.

- Это первые роды?

- Первые, да. Я сначала думала, что это знахарки ей повредили, которые три года лечили её от бесплодия. Но если бы это было так, то этот вред сказался бы, так или иначе, и на её самочувствии.

- А она что, бесплодной была? Ей такой диагноз поставили?

- Нет, диагноза такого не было, - ответила Асель. – Но она действительно четыре года не могла забеременеть.

- А может быть, это генетическая несовместимость матери и отца? – полувопросительно, полуутвердительно сказал Валентин Иванович. – В таких случаях зародыш рассасывается сразу после зачатия. Но иногда, при особо благоприятных условиях, он может развиться до плода, правда плод будет с нарушениями. Это есть и у животных. Ставили эксперимент с мышами. Если самец и самка были генетически несовместимы, они не хотели спариваться. Даже больше: если уже оплодотворённую мышку помещали в клетку с генетически несовместимым самцом, у мышки плод рассасывался. А женщина эта не говорила, как она замуж вышла?

- Нет, - удивилась Асель. – А что, это имеет какое-то значение?

- Животные определяют генетическую совместимость по запаху. При дыхании в воздух выделяются, вместе с углекислотой, продукты метаболизма. Окружающие их чувствуют и выбирают того, чьи выделения им приятны. У людей это тоже есть, но не на уровне сознания, а на уровне инстинкта. Вот ты, наверное, слышала, или может быть, читала, как люди говорят: «Я сама не знаю, почему я его полюбила», «Я сам не понимаю, почему я выбрал её»?

Асель усмехнулась. Она тоже могла так сказать о себе. Не понимала она, почему выбрала Асаина. Ну да, непьющий, порядочный человек, но в её окружении непьющих и порядочных было довольно много. А в остальном – совсем не похож на её идеал: некрасив, без высшего образования… Интересы у них, правда, кое в чём совпадали, но ведь и у её сокурсника, Даулета, интересы такие же. И Даулет намного красивее.

- И, когда я узнал вот это всё, я понял, что в такие дела вмешиваться нельзя, - продолжал Валентин Иванович. – Если речь не идёт о чём-то асоциальном. Вот ты, наверно, слышала, как сидят на лавочках и обсуждают: удачно он женился, неудачно, пара он ей, не пара… А это не ваше дело!

- Это правда, Валентин Иванович, - ответила Асель. – Моя мама мне однажды сказала: «В выбор профессии, выбор друзей и выбор супруга не должны вмешиваться даже родители».

- Ну, это не всегда так. Если кто-то выбирает профессию наркоторговца, например, или наёмного убийцы, то общество должно вмешаться. Или если кто-то хочет дружить с уголовниками, или женщина влюбляется в маньяка…

- Это и есть то самое что-то асоциальное, о чём вы говорили, - ответила Асель. – Ну, спасибо, Валентин Иванович! Гора у меня с плеч свалилась. Я-то думала, искала, где я виновата. А оказалось, вот оно что.

Тепло попрощавшись с Валентином Ивановичем, Асель вышла. Она сказала: «Гора с плеч свалилась», но это было не совсем так. Камешек от горы всё же остался на её плечах. Она вспомнила, как в романе «Хроника семьи Куликовых» одна из героинь, медсестра Ася, рассуждает: «И что это за профессия такая? Быть виноватым, пусть без вины виноватым, не в плохом стихотворении, не в поломанном станке, а в сломанной человеческой жизни?» То же самое было и с ней.

Глава 3

Шынар, недавняя соседка Риммы по палате, вышла из роддома с абсолютно ненужным ребёнком. Её мужа, преуспевающего коммерсанта, год назад посадили в тюрьму за организацию поджога партии товаров, привезённой конкурентом.

Детей у них не было. Пока муж занимался делами, Шынар жила в своё удовольствие. У неё было много любовников, в основном компаньонов мужа. Не отставал от неё и муж, с охотой развлекавшийся с проститутками.

Раньше Шынар изменяла мужу редко. Всё-таки они жили не в коттедже, а в квартире. В квартиру любовника не приведёшь – там есть риск, что какой-нибудь сосед донесёт мужу. Но вот они поселились в коттедже. Шынар поняла, что здесь ей – самое раздолье. Коттедж ограждён глухим забором, соседние особняки – далеко, а прислугу она подбирала сама, знала, какие слабости у той или иной служанки.

Когда Шынар поняла, что беременна, она испугалась. Первой мыслью было: «Кончается беззаботная жизнь». Потом она подумала: «А что скажет муж?» Нет, о разводе Шынар не беспокоилась – в деле Ержана есть её капитал, да и приговор был относительно мягким только потому, что в прокуратуре работал её дядя. Но признает ли он ребёнка?

Муж вернулся из тюрьмы, когда Шынар была уже на девятом месяце. Он сказал ей:

- Ты делай, что хочешь, но мне чужой ребёнок не нужен.

- Но ведь своих детей у тебя нет. А бизнес наш надо будет кому-нибудь передать.

- Во-первых, твоя доля в нашем бизнесе – всего 30%. Вот если бы она была больше 50%, я бы смирился с чужим ребёнком. А так… Как я смогу передать ему свой бизнес, зная, что он не мой?

- А что же во-вторых?

- А во-вторых… Наследник у меня есть. Это сын Акнуры, нашей бывшей соседки. Эх, была бы она хоть чуть-чуть богаче!

- И был бы у неё хоть один родственник в прокуратуре… - Шынар хотела вложить в тон максимум язвительности, но у неё не получилось – слишком она была подавлена.

- Да, Шынар. Только это взаимосвязано. Так что, если у меня от тебя не будет детей – я завещаю состояние Нурику. Конечно, всё будет шито-крыто. Пригласим Акнуру в наш дом как прислугу…

Ержан встал, давая понять, что разговор окончен. Когда он ушёл, Шынар расплакалась.

Шынар знала – по многочисленным мелодрамам – что иногда богатая бездетная пара усыновляет чужого ребёнка и завещает ему своё состояние. Но Шынар не могла понимать, что все эти мелодрамы не отражают реальной жизни. Если такое случается, то часто это значит, что ребёнок отцовской крови, от какой-нибудь любовницы. Иначе бывает, но редко, реже, чем завещание имущества родственникам.

Когда Шынар пришло время рожать, она выбрала бесплатное отделение роддома. Рассудила она так: там врачи работают спустя рукава, значит, больше вероятность смерти ребёнка.

Но её роды пришлись на дежурство Асель, которая свои обязанности выполняла не за страх, а за совесть. Ребёнок родился здоровым, сильным, крепким. «Смотрите, настоящий батыр будет, - сказала врач, обращаясь к Шынар.

- Мне всё равно, - ответила Шынар равнодушно. Асель поняла её по-своему:

- Да, конечно, по сравнению с тем, что он у вас есть, всё равно, каким он будет…

- Не будет его у меня, - ответила Шынар. – Я его здесь оставлю.

Асель очень удивилась, не меньше, чем тогда, когда Шынар, жена преуспевающего коммерсанта, пошла рожать в бесплатное отделение. Нельзя сказать, что она не знала, что так бывает. Она читала когда-то документальную повесть Альберта Лиханова «Нежеланные, или мать чужих детей». Помнила она эпизод, когда богато одетая женщина отказывается от ребёнка и при этом хвастает трёхкомнатной квартирой. Но этот эпизод она до сих пор считала художественным вымыслом – настолько это не укладывалось в её сознании. В её практике детей оставляли в роддоме, но кто это был! Алкоголички, бомжихи, проститутки…

Шынар равнодушно смотрела на ребёнка в руках врача. Горе-мамаше были безразличны эмоции Асель. А та, ещё не оправившись от изумления, смятенно проговорила:

- А я думала, только бомжихи оставляют своих детей.

Это привело Шынар в замешательство. Когда она задумала оставить ребёнка, не подумала, что ставит себя на один уровень с бомжихой. Но когда врач ей сказала такое, у неё всё внутри передёрнулось от возмущения и досады. На Асель, которая вмешивается не в своё дело, на себя, что не сделала аборт, на своих многочисленных любовников, одному из которых – какому, она не знала – пришлось стать отцом её ребёнка. «А ведь так думает не только она, - пришло в голову Шынар. – Значит, и в глазах остальных мой поступок приравняет меня к бомжихе». И Шынар рассмеялась, стараясь держаться как можно непринуждённее:

- Да я пошутила…

Шынар забрала ребёнка, не зная, что с ним делать. Сдать в приют нельзя, там тоже работают люди, считающие, что так поступают только бомжихи. Оставить у дверей приюта? Но у него уже есть свидетельство о рождении, в котором указаны и мать, и отец.

Шынар шла, глубоко задумавшись. Ребёнок крепко спал у неё на руках. «Заснул бы ты навсегда, неизвестно чьё отродье!» - подумала Шынар, посмотрев на него. «А и действительно, - продолжила Шынар свою мысль, - убью, и никаких проблем не будет! Кому он нужен?»

Торопливо,словно опасаясь передумать, зашла Шынар в магазин хозтоваров. Спросила яд против моли. Продавщица ответила:

- Такого яда у нас нет сейчас. Завтра будет.

- А от крыс? – спросила Шынар.

- Против крыс у нас вообще не бывает средств.

- А против… - Шынар призадумалась, вспоминая вредителей. – Ну, вообще, яд какой-нибудь есть?

- Вот, хлорофос есть, - продавщица показала ей упаковку. Только я не советовала бы вам его покупать. У вас ребёнок, на него это может повлиять. Против моли хорошо использовать лавандовое мыло, его в соседнем магазине продают. А от крыс самое лучшее средство – кошка.

Но Шынар уже взяла пакетик. Продавщица (а это была мать Риммы, Зинаида Тимофеевна) укоризненно посмотрела на неё. Она, продавщица, рискует местом работы, давая такие советы, а эта глупая женщина на них – ноль внимания!

Шынар поймала такси и приехала домой. Ребёнок проснулся и заплакал. Шынар положила ему в рот яд.

Глава 4

Придя из роддома и оправившись, Римма обнаружила, что Денис стал к ней холоден. Смотрел он на неё то безразлично, как на примелькавшуюся вещь, то раздражённо, как на вещь надоевшую. Ни о чём он с Риммой не заговаривал, на все её вопросы отвечал односложно. Винит он её в смерти ребёнка или ему безразлично и это – Римма не знала.

С работы Денис приходил очень поздно, а порой и вовсе не ночевал дома. В ответ на робкие вопросы Риммы он злобно шипел: «У меня ненормированный рабочий день!» или: «Мне что, уже и к матери съездить нельзя?»

Однажды Денис не ночевал дома. Зинаида Тимофеевна отнеслась к этому, как всегда, снисходительно. Римма позвонила мужу на сотовый; тот ответил, что находится у матери. Римма хотела было звонить свекрови, чтобы удостовериться в этом, но Зинаида Тимофеевна воспротивилась её намерению:

- А если трубку возьмёт он?

- Почему ты уверена, что он – там? – Римма сорвалась на крик. – Так часто ездить к матери…

- У Дениса очень счастливая мать, - с наигранной завистью вздохнула Зинаида Тимофеевна. – Хоть один сын у неё есть, который её любит, помогает ей…

- Ну, хорошо, допустим. Только почему два года назад, когда Сильвии Павловне стало плохо, он не поехал к ней? Я с работы отпросилась, поехала, а его, отпускника, там не было! Другие дела нашлись!

- Люди меняются, - назидательно ответила Зинаида Тимофеевна. – Ты тоже переменилась с тех пор.

- Да? – заинтересованно откликнулась Римма. – И в чём?

А Зинаиде Тимофеевне того и надо было. Она сказала как можно мягче:

- Ты стала более мнительной. Раньше ты не измышляла, кашлянув, что у тебя пневмония, не выдумывала, отсидев ноги, что у тебя пиелонефрит, не придумывала из-за боли в перетянутом поясом животе гастрит.

- Правда? – удивилась Римма. – А я этого не замечала. Вот они – последствия психотравмы…

На другой день Римма собралась на работу на двадцать минут раньше – надо было вынести мусор, да и по пути на работу хотелось зайти в магазин, купить там соли – ведь в столовой так плохо солят блюда! Римма вышла на лестничную площадку и услышала доносящийся сверху голос Дениса. «Откуда? – молнией пронеслось в голове у Риммы. – Неужели?!» Испугавшись этой мысли, она грубо её оборвала. Но вот она услышала, как Галя, квартирантка соседки, громко, звонко говорит: «А сегодня придёшь?» Денис (а это был он, его голос - теперь Римма ошибиться не могла) ответил: «Конечно, куколка ты моя. Только вот ночевать у тебя я не смогу». Решительно, без колебаний, Римма пошла наверх.

Денис спускался навстречу Римме. Он был в превосходном настроении – Галя, эта нескладная, некрасивая женщина, умела создать обстановку специально для него. Она чувствовала все его желания и никогда не перечила ему. С ней он впервые испытал желание сделать что-то приятное другому человеку и сам немало этому удивился.

Римму Денис сначала и не заметил. Он привык в упор не видеть жену, привык, что жена для него – никто и ничто. Только когда она окликнула Дениса, он удивлённо посмотрел на неё.

- Ты что так рано вышла? – только и мог он спросить.

«Как бы ему ответить?» - подумала Римма. Но тут она вспомнила любимую отговорку Дениса и сказала:

- У меня ненормированный рабочий день, - и показала мусорное ведро.

- Репертуар обновляешь? - спросил, улыбаясь, Денис.

- Надеюсь, столь серьёзного по нынешним временам обвинения в плагиате не будет, - парировала Римма.

Глядя со стороны, можно было подумать, что супруги шутками подбадривают друг друга перед рабочим днём. Римма с удовлетворением отметила про себя, что ничего не почувствовала, узнав об измене Дениса. «Много чести тебе, - думала Римма, глядя на мужа, - страдать ещё из-за тебя». И Римма, не особо напрягаясь, безмятежно улыбалась.

А Денис не хотел портить своё настроение. Тренированное сознание вызывало из услужливой памяти всё лучшее, что было между ним и Галей. И хотелось шутить, ёрничать, хотелось, чтобы Римма выглядела смешной. И он сказал:

- Я надеюсь, скандала ты мне не устроишь, жёнушка?

- Устрою, - ответила Римма, всё так же улыбаясь. – Только называться этот скандал будет «бракоразводный процесс».

Римма и Денис вышли из подъезда и разошлись. Оба супруга поженились не по любви. Римма, учась в 11 классе, полюбила своего одноклассника Максима. Тот ответил взаимностью. Они решили никому не рассказывать о своей любви, пока им не исполнится 18 лет.

Когда Зинаида Тимофеевна узнала, что её дочь влюблена в Максима, она встала на дыбы. Пока она об этом не знала, относилась к Максиму, в общем, хорошо и даже не раз ставила его в пример Римме. Но чтобы её единственная дочь, красавица, вышла за некрасивого, кособокого, криворотого парня, который на голову ниже её – против этого восставала вся душа Зинаиды Тимофеевны.

Зинаида Тимофеевна была из тех женщин, которые более чем охотно прислушиваются к мнению соседей. Её любимым выражением было «А что люди скажут?» И теперь первым, о чём она подумала, было: «Опозорит она меня перед всеми соседями своим выбором».

Когда Максим ушёл в армию, а Римма поступила в институт, Зинаида Тимофеевна всю свою энергию положила на то, чтобы заставить дочь отказаться от Максима. И когда за Риммой начал ухаживать Денис, брат её сокурсницы, Зинаида Тимофеевна вздохнула с облегчением. Вот кто может быть подходящей парой её красавице! Выше её ростом, фигура атлетическая, а лицо – картинка! Он отобьёт у Риммы мысли об этом уродце, думала Зинаида Тимофеевна, должен отбить.

А Денис, служащий в торговой компании, имел в отношении Риммы свои планы. Он знал, что собственник фирмы, кузен акима города – большой любитель красивых женщин. Тем своим служащим, которые имели красивых жён и время от времени уступали их ему, хозяин давал места в руководстве фирмы.

Зинаида Тимофеевна оказывала давление на дочь, заставляя принимать ухаживания Дениса. Тот, узнав об этом, позвонил Римме, когда её – заведомо – дома не было. Трубку подняла Зинаида Тимофеевна.

- Здравствуйте, Зинаида Тимофеевна. Это Денис. Можно с вами посоветоваться?

- Можно, конечно, - это «конечно» вырвалось у неё само собой, настолько она привыкла к мыслям о Денисе как о будущем зяте. – Какие у вас проблемы?

- Я люблю Римму и хочу на ней жениться. Вы не будете против?

- Я? Да вы что? «Против»… Скажете тоже…

- Тогда скажите, как сделать Римме предложение, чтобы не нарваться на насмешку?

- Я сама скажу ей, что ты хочешь на ней жениться. Пусть только попробует насмехаться!

Зинаида Тимофеевна, как и все пустенькие и властные женщины, была искренне убеждена, что дети – сколько бы им лет ни было – всегда и во всём должны оглядываться на родителей. И Денис, в её представлении, оказался её единомышленником. «Вы не будете против?» Как радовали его слова её сердце! А ещё больше радовало её, что Денис обратился не к Римме, а к ней.

В тот же день Зинаида Тимофеевна поставила дочери ультиматум: или она принимает предложение Дениса, или лишается права жить в её квартире. Римма сквозь слёзы согласилась выйти замуж.

Она видела, как живут её сокурсники в общежитии – ходила к Гульбахрам, своей подруге из района. Видела, что жизнь там далека от хорошей. И готовить самой (если не хочешь платить в столовой), и стирать (если не хочешь платить в прачечной) Кроме того, не хотелось учиться и работать одновременно. Видела, что хорошо учиться у работающих студентов получается с трудом (если вообще получается). И Римма видела, что многие сокурсники ей завидуют. Завидуют тому, что она живёт с матерью, на всём готовом. И это чувство, чувство того, что ей завидуют, Римме терять тоже не хотелось.

Но Денису не пришлось осуществить свой план. В первый месяц их совместной жизни акима сняли и кузен его разорился. Денис потерял работу. Был у него соблазн сразу развестись с Риммой (тем более, что Галю, квартирантку Римминой соседки, он заметил на второй день после свадьбы), но Зинаида Тимофеевна так хорошо к нему относилась! Чуть ли не на цыпочках перед ним бегала, во всём так и старалась угодить. А ведь тёщи не ко всем его знакомым относились так хорошо! «Да и Римму про запас держать надо, - думал Денис. – Не один ведь Нурхан Кадырович такой».

«Ну, теперь посмотрим, что ты скажешь, - думала Римма о матери. – На чью сторону встанешь? Родной дочери или того?» Она написала заявление о разводе и после работы понесла его в суд. «Нажить мы вдвоём ничего не успели, значит, процесс будет лёгким» - думала Римма.

Вечером Римма выложила всё матери. Та непререкаемым тоном ответила:

- Завтра же заберёшь заявление.

- И не подумаю! – воскликнула Римма.

Зинаида Тимофеевна посмотрела на дочь и вздохнула. Да, прошли те времена, когда она могла заставить Римму подчиниться. Теперь её угрозой выселения из квартиры не напугаешь. Получает Римма больше, чем она, квартиру снять не может, но комнату – вполне. А Зинаиде Тимофеевне надо думать уже, как одной на старости не остаться… И она примирительно сказала:

- Доченька, но виновата-то она. Она приворот какой-то сделала и на тебя она навела порчу. От этого и ребёнок твой умер.

Римма и сама верила во всякую чепуху. Всерьёз относилась ко всем гаданиям, терпеть не могла чёрных кошек, во всех болезнях видела следы «сглаза». Но тут даже она засомневалась:

- Ну, приворот был или нет – неизвестно, а порчи уж точно не было! Иначе умерла бы я, а не ребёнок! А я даже не болела!

-Ну, приворот, положим, точно был. Ты сравни, какая ты и какая она.

Римма хотела сказать про Максима, но вовремя прикусила язык. Об элементарной тактике не следовало забывать даже в самые эмоциональные моменты. Ведь если матери напомнить о Максиме, то она может подумать, что Римма хочет развестись с Денисом, чтобы выйти за Максима. Тогда она упрётся. Помешать не помешает, но крови попортит много. И Римме, и себе.

- Ну, хорошо, предположим, виновата она. Но я-то больше не могу с ним жить. Мне тоже привороты делал один мой сокурсник, но я Денису не изменяла.

- Ты – женщина, тебе это было бы непростительно.

Тут Римме стало понятно, почему в семейных конфликтах тёщи чаще становятся на сторону зятьёв, чем свекрови – на сторону невесток. Семейные конфликты часто возникают из-за измен – мужа или жены. Но те порядки, которые были установлены при царе Горохе – жена считалась собственностью мужа – оставили очень тяжёлые пережитки в сознании обывателей. Они считали, что мужчина имеет больше права на ревность, чем женщина, что мужчине измена простительна, а женщине – нет. При Советской власти, правда, эти дикие представления начали отмирать, но обыватели цеплялись за них, культивировали их. В обывательской среде все пережитки очень сильны, на обывателей они действуют сильнее, чем на граждан. Особенно сильны пережитки, связанные с семьёй. Но ведь пережитки на то и пережитки, чтобы больше влиять на старшее поколение!

Ещё чаще конфликты случаются из-за вопроса, должен ли муж помогать жене по хозяйству. Веками складывались стереотипы: муж – добытчик, жена – хозяйка; мужчине должно быть стыдно убирать, стирать, готовить… Много было при Советской власти и книг, и фильмов, и статей, борющихся против этого, но ведь обыватели строят свою жизнь не по книгам, фильмам и газетам, а по тому, что они в отцовских семьях видели.

И в том, и в другом случае эгоистические, шкурнические интересы мужчин совпадают с установками старшего поколения. Кроме того, женщины при выборе мужа чаще оглядываются на родителей, чем мужчины при выборе жены. И опять-таки из-за застарелых стереотипов. Согласно им, мужчина должен сначала на ноги встать, работой обзавестись, а потом о семье думать, а женщина, как совершеннолетия достигла – мужа искать должна. Но тому, кто крепко стоит на ногах, навязать свой выбор труднее, чем зависимому. Не зятьёв защищают тёщи, а свой выбор, не против невесток скандалят свекрови, а против выбора сыновей.

Бракоразводный процесс, как и предполагала Римма, прошёл без сучка и задоринки. Зинаида Тимофеевна, хоть и упрекала дочь, но вставать у неё на пути не решалась. Денис на следующий день после развода сделал предложение Гале, и в тот же день они подали заявление в ЗАГС.

Глава 5

Следствие по делу Шынар шло полгода. Допрашивали Асель, Римму, Зинаиду Тимофеевну, Ержана, всю прислугу Кокебаевых. Проводились очные ставки. На очередной очной ставке с Асель, узнав, что это она заявила о загадочной смерти абсолютно здорового ребёнка, Шынар не выдержала и воскликнула:

- Да, это я его убила! Но в чём я виновата? Мой ребёнок, я родила – что хочу, то и делаю с ним. Отца его я не знаю.

Асель недоумённо посмотрела на Шынар. «Что ты, умственно отсталая?» - подумала Асель. И странное дело: никогда ведь не опускалась она до мысли, будто богатые – особо умные. Знала, что за ребята из её бывших одноклассников стали богатыми. А тут вдруг – шальная мысль: «Как же ты тогда стала такой богатой?»

Асель смутилась от этой мысли. Она начала думать о том, что в наше время, чтобы разбогатеть, нужен не ум, а одно из двух – или родственники во власти, или готовность на любое преступление. А те, у кого есть и то, и другое – становятся сверхбогатыми. «Да, - подумала Асель, разглядывая Шынар, - ты далеко пойдёшь».

Она увидела, как адвокат Шынар, широко известный и очень дорогой Розыбаев, опустил голову при словах подзащитной. «Что, все планы она тебе спутала своим признанием? – подумала Асель. – Надеялись, наверно, всё на врождённые пороки списать». И, неожиданно для себя, Асель сказала:

- Вы не понимаете, в чём ваша вина? Ничего, в тюрьме вам это объяснят, в доступной форме.

Шынар злобно, с вызовом, посмотрела на Асель. Неужели эта не знает, что у неё дядя в прокуратуре? Знает, должна знать – в палате она при Асель все уши своим соседкам прожужжала. Или она думает, что влияние дяди ничего не значит? Но тогда она очень наивная! «Да, в твоём идеале так быть не должно, - думала Шынар, разглядывая Асель. – Но жизнь строится не по твоему идеалу, а по нашему».

Асель вышла из здания УВД и заспешила домой. Морозный вечер ещё не сгустился. Небо было синим-синим, как летом в ясный день. Воздух был чист и свеж, насколько это возможно в современном городе. Давно не обновлявшийся снег, принявший на себя весь смог, в другое время года рассеивающийся в воздухе, посерел, стал бетонного цвета.

Асель шла, погружённая в свои мысли. Она винила себя в том, что сделала Шынар. «Не ляпнула бы я тогда этого, - думала врач, - оставила бы она ребёнка в роддоме. А там, глядишь, и усыновил бы кто-нибудь. Такого здорового, крепкого… А впрочем, если бы я сказала: может, кто усыновит – подозреваю, конец этой истории был бы таким же».

Дома её встретила Акбота с крайне недовольным выражением лица. «Поругалась, наверное, с кем-то из одноклассников» - подумала Асель. Характер у девочки ещё тот… Но Акбота, явно задетая за живое, выпалила, едва мать переоделась:

- Какой Асет бессовестный, мама! Он… он друзей своих любит больше, чем меня!

От возмущения Акбота готова была расплакаться. «Да, - подумала Асель, - если это теперь не пресечь, такое может вырасти из тебя»… И Асель мягко, но решительно сказала:

- Открою я тебе, Акбота, одну тайну. Так и должно быть. Ведь друзей он выбрал сам, а тебя он не выбирал.

- Но я ведь его тоже не выбирала, - ответила Акбота, - а люблю я его больше, чем своих подруг. Почему?

- Ты старшая, Акбота, - мягко, терпеливо и задумчиво ответила Асель, - и ты принимала участие в его воспитании. Поэтому для тебя он – твой. Ты вложила в него частицу своей души и любишь в нём именно её. А требовать, чтобы он относился к тебе так же, ты права не имеешь.

- Значит, и ты любишь в нас частицу своей души? Значит, и мы не должны любить тебя больше, чем ты – нас?

- Со вторым твоим утверждением я согласна. А вот с первым надо разобраться. Да, я вложила в вас частицу своей души и люблю в вас её. Но, с одной стороны, частицу своей души я вложила не только в вас. Дети, которым я помогаю родиться здоровыми, тоже несут частицу моей души. Да и у любого человека, если он действительно человек, а не двуногое говорящее животное, должна в его деле быть частица его души. Для твоего отца, например – в домах, которые он строит. Для тёти Тали – в газете, в которой она печатается, и в хлебе, который она выпекает. Для Валентина Ивановича – в специалистах, которых он выучил, и в том числе – во мне…

Асель испытующе посмотрела на дочь. Понимает ли её Акбота? Ведь ей приходится растолковывать такие сложные вещи. Но если мать ей сейчас не объяснит, усвоит ли она их когда-нибудь? Не затвердеет ли та стена, которая сегодня наметилась?

- А что же «с другой стороны?» - заинтересованно спросила Акбота.

«Пробило» - радостно подумала Асель. Настроение у неё сразу улучшилось, силы прибавилось. Она заговорила медленно, подчёркивая значимость каждой фразы:

- А с другой стороны – не я одна вас воспитываю. Ты ходишь в школу, посещаешь кружки: в прошлом году – стеклорисование, в этом – бисероплетение. Асет ходит в детский сад. И я не имею права относиться к вам как к собственности! Поняла?

Акбота кивнула, бросилась к матери, обняла, прошептала на ухо: «Спасибо, мама». Асель прижала её к себе.

Зазвонил телефон, и Асель пошла брать трубку. «Скорее всего, это Валентин Иванович. Давно не звонил, – подумала она. – Или Таля».

Но это были не Валентин Иванович и не Таля. Звонил Женя, одноклассник Акботы. У него было плохо с математикой, и Акбота часто ему помогала.

Асель устыдилась, вспомнив, как она иногда бывала недовольна тем, что дочь помогает кому-то из своих одноклассников. Конечно, вслух она не говорила о своём недовольстве, но это было слабое утешение. Да, такие чувства появлялись только тогда, когда она плохо себя чувствовала. Но ведь, если закрыться в спальне, разговор по телефону помешать не может. Так, может быть, эти эмоции были вызваны тем, что её дочь нужна ещё кому-то, кроме семьи? Не это ли маскировалось под мыслью «матери плохо, а она о друзьях думает»?

От этой мысли у Асель передёрнуло всё нутро. Больше она такого чувства не допустит! Давить будет в зародыше, и никакая боль не помешает.

Если бы собственническое отношение к детям касалось только женщин, оно было бы хоть и не оправдываемо, но объяснимо. Но ведь для мужчин, которые детей не вынашивают и не рожают, собственническое отношение к детям характерно в разы больше! Асель вспомнила, как несовершеннолетняя дамочка в роддоме отказалась от сына, а соседка, родившая девочку, сказала: «Я бы взяла, тем более, что муж у меня о сыне мечтает. Но на чужого ребёнка он не согласится». И в тех семьях, которые воспитывают приёмных детей, инициаторами усыновления чаще были женщины.

Асель вспомнила роман Ф. Абрамова «Дом». Там свёкор завещал дом своей невестке. С мужем она развелась, живёт в доме свёкра с сыном. Но вот сын у неё погиб, она родила двойню от квартиранта. И бывший муж предъявил претензии на дом. Мол, дед не для того дом строил, чтобы ты чужих детей в нём воспитывала! И, думая, будто бывший муж прав, героиня Абрамова уступает ему без суда!

Веками насаждалось отношение к детям как к продолжению собственности. Но, поскольку собственниками гораздо чаще являлись (и являются) мужчины, они были (и есть) более заинтересованы в том, чтобы дети были их крови.

Эти гадкие и глупые пережитки всех предыдущих формаций отравили, в числе прочих, социалистическое общество. Отравили, можно сказать, насмерть. Ведь перестройку, а за ней и капиталистические горе-реформы начали те хапуги-чиновники, которые в 70-х годах накапливали капитал. Но зачем им был нужен этот капитал? Ведь зарплата у них была высокая, пенсия персональная обеспечена, а «на крышке гроба нет багажника».

Для детей им нужен был капитал, и ни для чего больше! Для своих детей! Хотели, чтобы их дети всё имели!

Когда Асель была маленькой и семья её жила в центре, был у них сосед – заведующий отделом обкома по промышленности. Был у него сын – ровесник Асель. Как-то раз Асель играя с ним, опоздала к ужину. Мать вышла на улицу, чтобы позвать её и встретилась с соседом. Асель услышала, как они поговорили о детях – кто как учится, кто какие предметы любит, кто чем увлекается. Под конец сосед сказал: «Да, дети… Для них живём». Мать согласилась: «Да, для них». Насколько же разный смысл они вкладывали в свои слова!

Теперь тот мальчик вырос и стал преуспевающим предпринимателем. За счёт средств, украденных его отцом у государства и народа, а в конечном счёте – у других детей. Асель вспомнила, как все умилялись-восхищались матерью того мальчика, называли «наседкой». «Нет, не наседка она, - думала теперь Асель, - а коршуница»

С другой стороны, невозможно полное равноправие женщин без преодоления собственнического отношения к детям. Ведь, чтобы быть равноправной по-настоящему, женщина должна работать и участвовать в общественной жизни. Но, поскольку дети требуют постоянного внимания, без активного участия общества в воспитании детей не обойтись. А оно немыслимо без преодоления собственнического отношения к детям.

Так рассуждая, Асель приготовила пельмени, поела в полном молчании (Акбота уже понимала, что после такого разговора надо помолчать хотя бы час). После ужина она вымыла посуду и легла с книгой в руках.

Но долго лежать ей не пришлось. Позвонил Валентин Иванович. После традиционных вопросов о делах, о здоровье, Валентин Иванович сказал:

- Вот, ссылаются на меня в Интернете. Бывает, и плохо меня понимают. Вот, например, на сайт «За науку!» поступило письмо, от некоего Смирнова. Он пишет: «Только у Екатерины Лучиной есть абсолютно правильное высказывание, что истоки эксплуатации – во врождённых рефлексах. Получается, будто я писал, что все врождённые рефлексы – источник эксплуатации. Но ведь есть социальные рефлексы, которые тоже основываются на врождённых. Например, рефлекс взаимопомощи – когда хищники нападают на жирафа, косулю или лебедя, на помощь приходит всё стадо. Рефлекс совместного труда – волки зимой объединяются в стаи, потому что поодиночке они не могут охотиться на лосей и косуль. Мораль тоже имеет биологическую природу.

- Мораль? – удивилась Асель. – Вы это серьёзно говорите?

- Я это очень серьёзно говорю, явно взбодрённый вопросом Асель, ответил Валентин Иванович. Вот материнский инстинкт. Ты знаешь, что ни одна кошка, ни одна собака не укусит ребёнка? Если не бешеная и если её специально не натаскивали.

- Материнский инстинкт у разных особей разный, - ответила Асель. – У одних он сильный, у других – слабый. Вот одна моя пациентка родила ребёнка не от мужа и убила его. Хлорофосом отравила! И не понимает, что совершила преступление. Говорит: «Мой ребёнок, я родила – что хочу, то с ним и делаю!»

- Да дело не только в том, сильный инстинкт или слабый. Он не только количественно разный, но и качественно. Расскажу я тебе одну историю. В моём родном селе была у нас соседка. Было у неё два сына, погодки, старший – мой ровесник. Началась война, нам обоим пришли повестки. Моя мать, провожая меня, сказала: «Помни, сынок, есть вещи поважнее, чем жизнь». А та, как повестку принесли, побежала вынюхивать, есть ли возможность укрыть сына. Взятку кому-нибудь предложить, правда, даже ей в голову не пришло – знала, что за это может быть. Надумала она сделать сыну воспаление лёгких. Сказала, чтобы облился холодной водой и залез в погреб. Так он – ни в какую! Пошёл со мной вместе. Что случилось с её младшим сыном, я знаю только по рассказам односельчан. Мать стала усиленно внушать ему, что человек должен заботиться только о себе и своей семье, что надо беспокоиться только о том, чтобы спасти свою жизнь, что только сумасшедшие могут гибнуть за родину или за идею. А как она возненавидела мою мать! И вот, когда пришли фашисты, та женщина устроила сына работать в управе. Она водила его на работу и с работы, ночью не спала, сторожила дверь, а днём отсыпалась. Но все её старания были не нужны: она уже окончательно отравила сыну мозги своим хлорофосом, и он даже не помышлял о том, чтобы уйти к партизанам.

- Когда пришли наши, - продолжал Валентин Иванович, - на них было заведено уголовное дело. Мать осудили на семь лет, сына – на десять. Больше мы о них ничего не слышали. Так я что хочу сказать: моя мать любила меня не меньше, чем та мамаша. Но любила иначе, по-другому.

- Спасибо, Валентин Иванович! – сказала Асель.

Теперь она знала, что скажет в ответ Шынар, если её вызовут как свидетельницу. «А не вызовут – Тале скажу, - думала Асель. – Она в газету напишет».

Глава 6

Суд над Шынар состоялся в марте. Пригласили Асель, Ержана, Зинаиду Тимофеевну, а также служанок Кокебаевых - Айжан и Гульжан. Первым вызвали Ержана. Асель думала об одном: только бы она сказала при мне! Уж она, Асель, ответит, да так, что не только в местной газете – в республиканской напечатают. Она заранее сказала об этом Тале, и та обещала прийти. А если не сможет? – думала Асель. – Что ж, надо так сказать, чтобы и тем журналюгам захотелось напечатать».

Да, она позвонила во все местные газеты. Сказала, что будет интересный процесс – мать убила ребёнка и не понимает, что совершила преступление. Интересным процесс показался только в газете «Место и время. Обещали прислать корреспондента.

А Зинаида Тимофеевна чувствовала себя плохо. Дочь развелась с мужем, с её любимым зятем, да ещё, по наведённым ею справкам, с тем уродцем знается! И сказать ей ничего нельзя – того и гляди, одна останешься! А одиночества Зинаида Тимофеевна боялась больше всего. Сначала боялась, что ей не над кем будет властвовать, а потом – по привычке.

Зинаида Тимофеевна пришла с Риммой. Та стояла рядом с ней. Обменявшись парой фраз с Асель, Римма задумалась. Она думала, как сказать матери, что они с Максимом решили подать заявление в ЗАГС.

Вторым свидетелем вызвали Зинаиду Тимофеевну. А Асель так надеялась, что одной из первых вызовут её! Как она сейчас мучилась, что не сказала Тале, что ответить Шынар, если та в её, Асель, отсутствии, сказанёт то, что тогда сказанула.

Наконец, после допроса Зинаиды Тимофеевны вызвали Асель. Первым делом окинула она глазами зрительный зал. Вот Ержан, вот Зинаида Тимофеевна, вот – рядом с ней – Римма сидит, вот Семёнов из «Места и времени», а вот и Таля. Хоть и высокая, когда стоит, а как сядет – маленькой кажется…

Асель подтвердила все свои показания, данные на следствии. Да, она, Асель, сказала тогда этой женщине, что детей в роддомах оставляют только бомжихи. Да, ребёнок родился абсолютно здоровым, и умереть просто так он не мог.

- Я ещё заметила тогда, что ребёнок вырастет настоящим батыром. А подсудимая ответила, что ей всё равно. А у меня незадолго до этого другая женщина родила ребёнка, такого же крепкого. Я тогда обратила её внимание, что ребёнок здоровый, сильный, а она ответила: «По сравнению с тем, что он у меня есть, какой он – не важно». Я и решила, что это – из той же серии. Дальше она сказала, что от ребёнка откажется. Остальное вы знаете.

- Вас действительно удивило, что она хочет оставить ребёнка? – спросил адвокат.

- Да, я действительно думала, что детей в роддомах оставляют только бомжихи. Я была действительно очень удивлена. И сказала я об этом безо всякой задней мысли. Кто бы подумал, что до хлорофоса дойдёт?

Вопросов к Асель больше не было. Она направилась в зрительный зал и села рядом с Талей. Вызвали Айжан. Она рассказала, что слышала, как Ержан говорил Шынар, что ему чужой ребёнок в качестве наследника не нужен.

- Я не отрицаю этого, - ответил Ержан. – Но я не мог подумать, что она это вот так поймёт. Я думал, она сдаст его в детдом.

Вызвали Гульжан. Она рассказала, что видела, как хозяйка положила что-то в рот закричавшему ребёнку.

- Потом ребёнок закричал ещё сильнее, и она отнесла его в одну из комнат, за кухней. Там он вскоре затих, и я решила, что она ему сначала соску дола, а потом покормила.

- А Айжан вам не рассказывала, что она слышала разговор хозяев о ребёнке, ещё не родившемся? – спросила судья.

- Айжан скажет, как же, - с готовностью ответила Гульжан. – Из неё клещами слова не вытянешь. А 15-го вообще будто обет молчания дала.

- Подсудимая, вы подтверждаете слова свидетеля? - спросил прокурор.

- Да всё я подтверждаю, всё! – ответила Шынар. Но виновной себя не признаю. Уже в сотый раз повторяю: ребёнок мой, личный. Что хочу – то и делаю с ним.

Тут Асель поднялась и обратилась к судье:

- Ваша честь, я понимаю, что это не совсем по правилам, и всё же, может быть, вы разрешите мне ответить подсудимой?

Судья была немолодой женщиной, насмотревшейся, как ведут себя иные свидетели. Кроме того, она знала в искажённом виде, как Асель ответила Шынар на очной ставке. Хоть ей и заплатили за приговор, в душе она была с ним не согласна «Мнение мнением, а служба службой» - утешала себя судья. Ей казалось, что, дав слово Асель, она выскажет своё мнение, пусть и чужими устами.

Асель оглядела зал. Вот муж подсудимой – сидит, спокойный, расслабленный, смотрит на суд как на фильм с заранее известным концом. Вот Зинаида Тимофеевна – посматривает на подсудимую, но тут же гадливо отводит глаза. Вот Римма – всякий раз, как услышит о том, что ребёнок у Шынар родился здоровым, сжимает кулаки и с ненавистью смотрит на горе-мамашу. Вот Айжан – выражение лица угрюмое, голова, как видно, занята одной мыслью: как бы не уволили. Вот Семёнов – журналист из «Места и времени» - во всё всматривается, камеру то туда, то сюда наводит. Вот – рядом – Таля – самый близкий человек. Сидит спокойно, мимика бедная, и только глаза выдают презрение и гадливость. Асель, чеканя каждое слово, сказала:

- Нет, подсудимая, вы ошибаетесь. Ребёнок, пусть даже новорождённый – это человек. А человек не может быть чьей-либо собственностью, не может кому-либо принадлежать. Каждый из нас – частица общества, а не отдельная особь.

Сказав так, Асель в изнеможении откинулась на спинку стула. Хорошо, что за ней никто не сидит. Как это тяжело – сказать что-либо так, чтобы сказанному захотелось поверить, чтобы дошло оно до мозгов, разрушив плотины! Нет, на Шынар она не надеялась – у неё плотины крепкие. А журналист из «Места и времени»? Захочет он опубликовать её слова?

А заседание, между тем, продолжалось. Адвокат спросил у Гульжан:

- Между 15 октября, когда муж моей подзащитной сказал, что чужой ребёнок ему не нужен, и 5 декабря у моей подзащитной были какие-либо срывы в поведении?

- Да, да, были! – с готовностью затараторила Гульжан. – Она била посуду, срывала занавески, обрывала обои… безо всякого повода.

Начались судебные прения. Прокурор перечислил доказательства вины Шынар – рождение абсолютно здорового ребёнка, покупка матерью хлорофоса, обнаружение следов яда во рту ребёнка… Под конец он сказал:

- Учитывая эмоциональное состояние подсудимой на момент совершения преступления, следует назначить ей минимальное наказание.

Об эмоциональном состоянии подсудимой говорил и адвокат:

- Не только в момент совершения преступления у моей подзащитной было такое состояние. Оно и сейчас у неё доминирует. Оно мешает ей полностью осознать свою вину. Моя подзащитная нуждается в помощи психолога. В тюрьме такую помощь ей получить будет проблематично, поэтому наказание ей следует дать условное.

Шынар дали три года условно.

Глава 7

Выходя из здания суда, Римма оглянулась на Асель. Та о чём-то толковала с высокой, стройной, рыжеволосой, голубоглазой женщиной. Лицо у незнакомки худощавое, расслабленное, с бедной мимикой. А Асель говорит – и всё лицо твердеет, замолкает – расслабляется.

Резкая неприязнь к Асель подступила к Римме. Неприязнь из-за слов, которые та сказала Шынар. Что это такое – «Каждый из нас – частица общества, а не отдельная особь»? Значит, и она, Римма, не отдельная особь? Значит, как в той советской песне – «Раньше думай о Родине, а потом о себе!»? Нет, о себе прежде всего надо думать!

А это что – «Ребёнок, пусть даже новорождённый – это человек. А человек не может быть чьей-либо собственностью, не может кому-либо принадлежать»? Значит, дети принадлежат не своим родителям, а обществу? И в том числе – дети Елюбаевых, дети Емельяновых? Нарожают по шесть-семь детей и пособие на них получают. За чужой счёт их дети живут!

В автобусе Римма услышала, как какая-то женщина выговаривает своему сыну: «И что, куда ты пойдёшь? Кому ты нужен, кроме мамы?» Римма почувствовала симпатию к незнакомке. «Правильно, правильно ты говоришь, - подумала она. – Никому не должны быть нужны дети, кроме родителей.

Дома, поужинав, Римма и Зинаида Тимофеевна сели смотреть новости. Показали репортаж из детского дома.

- Они рожают детей, бросают их, чтобы их дети за наш счёт жили, - злобно сказала Римма. А надо обязать этих мамаш платить за своих детей, чтобы за их счёт они и жили.

- Если так сделать, как ты говоришь, Римма, - ответила Зинаида Тимофеевна, - то в милиции придётся открывать особый отдел по борьбе с детоубийством. Кто оставляет детей в детдомах? Такие вот, как Шынар. Таким ничего не стоит ребёнка убить.

Тут Римма почувствовала симпатию к Шынар. «Правильно она сказала, - подумала Римма. – Ребёнок её, ей и решать, что делать с ним. Хорошо, что в приют не сдала, нам на попечение». То, что Зинаида Тимофеевна руководствовалась точно такими же принципами, заставляя её выходить замуж за Дениса, Римме и в голову не пришло.

Неприязнь к Асель всё росла и росла. Чтобы как-то оправдать эту неприязнь, Римма постаралась внушить себе, будто Асель погубила её ребёнка. "Она ещё, взяв у меня, беременной, анализы, сказала, что всё нормально и выписала только витаминно-минеральный комплекс. А на самом деле тревогу надо было бить уже тогда! Нет, не место таким в роддоме!»

Так к Римме пришла в голову идея добиться увольнения Асель. Целую ночь она вынашивала план. «Сначала узнать, с кем из акушерок Асель не в ладах. Потом пустить там слух про неё. На этом фоне пригрозить главврачу судом. Пройти должно, как по маслу».

Глава 8

Наутро Римма встала на час раньше, чем обычно. Быстро умылась, критично осмотрела себя в зеркале. Круглое лицо, немного бледновато – румяна наложим. Прямые светло-каштановые волосы Римма обычно закрепляла обыкновенными невидимками. Теперь, ради такого случая, достала заколки. Вот эти, сине-зелёные, хорошо подойдут к её голубым глазам. Теперь осталось подобрать пудру и помаду. Но это – после завтрака.

Позавтракав, Римма вернулась к зеркалу. Стала наносить крем, пудру, румяна. «Не мешало бы и брови чуть-чуть подвести», - подумала Римма, беря тушь.

Мать застала Римму за зеркалом. Поняла она её по-своему.

- Ладно, ладно, на работу опоздаешь, - ворчливо сказала Зинаида Тимофеевна. – Не стоит он того, чтобы для него так мазаться.

Римма усмехнулась. «Что ж, думай так». Откровенничать с матерью ей не хотелось – не знала, как та отреагирует. Хоть и была Зинаида Тимофеевна собственницей по отношению к ней, Римме, но слова Асель на суде ей понравились.

Римма открыла шифоньер, стала примерять платья, блузки, юбки… Зная вкусы директрисы, она решила, что обязательно в одежде должно быть что-нибудь голубое. А, вот она, голубая блузка!

Юбку Римма подобрала тёмно-серую, из тонкой шерсти, с разрезом сзади. Немного помята, ну да ничего, утюг есть.

На работе Римма сразу отправилась к директрисе. Попросила у неё недельный отпуск:

- Без содержания хотя бы… Мне очень нужно, по семейным обстоятельствам. Я летом не возьму, отработаю…

Директриса согласилась безо всяких оговорок. Ещё бы! Одно дело – отпуск, хоть и внеплановый, но на неделю, без содержания и весной, и другое дело – отпуск на месяц, с содержанием и летом, когда в отпуск стремятся все. Всё же для порядка она проворчала:

- Знаем мы эти… «семейные обстоятельства», которые могут быть весной у разведённой женщины. Ну ладно, бери.

Не мешкая ни минуты, Римма направилась в роддом. Там она навела справки об акушерках, узнала, что с Асель не могут сработаться Анар Шалбаева, Дарья Шарова и Улжан Козыбаева. Им всё время казалось, что Асель предъявляет к ним завышенные требования.

В четверг Римма взяла все свои деньги, о которых не знала Зинаида Тимофеевна, и пошла в интернет-кафе. Там она нашла в Интернете описание врождённой болезни, сопровождающейся судорогами и вызванной нехваткой в организме матери определённых витаминов и избытком других. Вылечить эту болезнь можно, введя сразу после рождения те самые витамины в строго определённой концентрации и в сочетании с усиливающими их действие веществами. Римма обрадовалась находке, скачала эти сведения на диск.

Домой Римма пришла позже обычного, со слезами на глазах. От неё резко воняло табачным дымом, чего раньше с ней никогда не было.

- Что, Римма, бросил тебя твой уродец, а ы и закурила с горя? – непримиримо спросила Зинаида Тимофеевна. – Я помню, как в годы моей молодости в некоторых подростковых компаниях принято было закуривать, если подруга отбила мальчика…

- Нет, мама, Максим тут ни при чём, - ответила Римма, глотая слёзы. – А закурила я действительно с горя! Сегодня я узнала, что моего ребёнка можно было спасти! Это врачиха недоглядела!

Римма пристально посмотрела на Зинаиду Тимофеевну. От неожиданности та не смогла сразу собраться с мыслями. А Римма, не дожидаясь, когда мать её о чём-нибудь спросит, зачастила:

- Я ходила в роддом. Там встречалась с Алиной. Раньше она была Смирновой, Теперь – Емельянова. Ты её знаешь, это Катина сестра. Она была сокурсницей Камалиевой. Только в отличие от неё, двоечницы, Алина училась отлично. Вот она мне всё и сказала.

- Постой, постой! А она откуда знает?

- Я Емельяновой сказала, что у меня ребёнок умер, и рассказала, как он в судорогах бился. Она сказала, что это – признак болезни, которая вызывается нехваткой в организме матери витамина В1. И ещё Емельянова сказала, что если бы вкололи ему это витамин, он мог бы выжить!

-Что ж, значит, училась Камалиева шаляй-валяй, раз так работает. В больнице таким не место!

- А я что и говорю! – глотая слёзы, сказала Римма.

- А курить всё равно не надо, - бросила Зинаида Тимофеевна скрывшейся в ванной дочери.

Смывая краску с лица, Римма усмехнулась. «Курить»… Да она только дым во рту подержала, чтобы отбить запах лука. Хорошо же она обвела мать вокруг пальца. А если удалось внушить матери, которая к Асель относилась, в общем-то, равнодушно, то тем трём акушеркам, ненавидящим Асель, и подавно удастся.

Всю пятницу Римма рассказывала акушеркам – каждой по отдельности, чтобы никто не видел – что Асель Камалиева – плохая врач, что она виновата в смерти её ребёнка, что генетических заболеваний ни у неё, ни у Дениса в роду нет, а значит, не должно быть и у ребёнка. Под конец она спрашивала у акушерок, поддержат ли они её, если она подаст на Камалиеву в суд. Все три с радостью согласились.

Всякий раз, возвращаясь домой, Римма искала глазами среди детей кого-нибудь из Емельяновых. «Нарожали на нашу шею!» - всякий раз думала Римма, разжигая в себе ненависть к этой семье. Ей казалось, что она, эта ненависть оправдывает все её интриги.

В суд Римма решила подать в понедельник, когда, по её расчётам, слух уже пустит корни. А выходные дни Римма провела с Максимом, на его даче.

Дачный сезон ещё только начинался. Все уже открыли виноградники. Некоторые уже начали вскапывать огороды. Лесновы предпочитали подождать, когда пойдут в рост сорняки, чтобы при вскапывании можно было вычистить землю от корней. В этот раз на даче были, кроме Максима и Риммы, отец Максима и его сестра – Василий Алексеевич и Лена.

Пять лет назад Василий Алексеевич и Лена отгородили участок, вырыли глубокую яму, залили бетоном. Получившуюся ёмкость они засыпали землёй и посеяли там пырей. Там они поселили несколько медведок, отгородили это место мелкоячеистыми сетками. Эту грядку они каждый год засаживали пыреем. Так Василий Алексеевич и Лена надеялись вывести породу медведок-монофагов и пустить в клубничные грядки, наиболее, как известно всякому садоводу, страдающие от пырея.

Максим относился к идее отца и сестры довольно снисходительно. Не верил он в её осуществление. «Предположим, - думал он, - им удастся вывести породу медведок, поедающих только пырей. Но вид-то им вывести точно не удастся! А это значит, что их медведки, на воле скрещиваясь с обыкновенными, будут давать потомство, уже этими качествами не обладающее. Вслух он этих сомнений никогда не высказывал, понимая, что уже стремление к такой цели, вне зависимости от её осуществимости – прекрасно.

Ни с Леной, ни с Василием Алексеевичем Римма общего языка не находила. Она думала: «Не уследят ведь они за своими медведками, они по чужим дачам разлетятся. Поэтому они и авторское право на своё изобретение вряд ли докажут, а если докажут – по патенту ничего не получат» У неё так и чесался язык сказать об этом вслух, но не было повода – ни Василий Алексеевич, ни Лена не заговаривали о своих медведках при ней.

Глава 9

В понедельник Асель принесли повестку. «Неужели эта глупёха, осуждённая условно, ещё и апелляцию подала»? – было первой её мыслью, когда она, придя домой с работы, увидела повестку. Но, прочитав её, Асель поняла, что здесь не то. «Кто же мог подать на меня в суд? – недоумевала она. – Кому я могла так досадить?»

На работе Асель, улучив свободную минуту, пошла к главврачу, чтобы отпроситься. Главврач, не дав ей и рта раскрыть, сразу пошёл в наступление:

- А, Камалиева, это вы? Дверь закройте поплотнее.

Асель машинально повиновалась, не понимая, что хочет сказать начальник. А тот огорошил её:

Жалуются на вас, Камалиева. Недавно Орехова была здесь. Грозит подать на меня в суд, если вас не уволю.

- О-ре-хо-ва? – только и могла выговорить Асель. Не ожидала она, что Римма, которая ток мило, сердечно с ней поздоровалась на суде, так сделает. А главврач продолжал:

- Да, Орехова. Говорит, что вы упустили у её ребёнка – главврач назвал болезнь.

-Так ведь при этой болезни судороги, - попробовала возразить Асель. – А судорог у ребёнка не было…

- Были, Камалиева. Его мать утверждает, что были, - главврач в упор посмотрел на Асель.

-Так ведь проводилось вскрытие. Орехова сама подписала протокол. Там чётко и ясно сказано, что у ребёнка неравномерное развитие внутренних органов.

- Орехова говорит, что вы сфальсифицировали протокол, - сухо ответил главврач. – Воспользовались её состоянием. Да, - главврач сделал вид, что вспомнил об этом только сейчас, - ведь и акушерки у нас об этом говорят. Вам всё понятно?

Да, Асель всё стало понятно. Не станет главврач ради неё жертвовать своим спокойствием. Кто она ему? Никто. Родством-свойством и не пахнет ни с ним, ни с кем-то из горздрава, облздрава. Вот ради той же Козыбаевой он на рожон полезет. Племянница, хоть и троюродная.

- Я только отпроситься хотела, - Асель показала повестку.

- Хорошо, идите. – Главврач поднялся, давая понять, что разговор окончен и она его больше не интересует.

Глава 10

Максим Леснов жил с родителями – Василием Алексеевичем и Полиной Емельяновной – и сестрой Леной, разведённой женщиной с сыном. Семья была дружной и Максим любил свою сестру и её ребёнка.

В 20 лет Лена вышла замуж по большой любви. Ей казалось, что её Аркаша самый умный, самый добрый, самый хороший человек на свете. Но воспитан он был совсем по-другому. И, когда у них родился ребёнок, Аркадий стал пытаться жену переделать под себя. Жить вместе стало невозможно, и Лена подала на развод.

Мать целиком и полностью поддержала Лену. Отец сначала попробовал воспротивиться решению дочери:

- Лена, твоему Никите нужен отец, - сказал тогда Василий Алексеевич. – Ради ребёнка стоило бы потерпеть.

- Ещё чего! – энергично возразила Полина Емельяновна. Ради ребёнка как раз и надо разводиться. При такой психологической несовместимости родителей из детей редко вырастает что-нибудь хорошее. Или злобные подонки вырастают, или книжные черви, как я. Поверь, Лена, - обратилась она к дочери, - я знаю и что такое жизнь без отца, и что такое психологическая несовместимость отца и матери.

Лена думала, что развод пройдёт спокойно. От отцовских притязаний на Никиту Лена решила избавиться самым радикальным образом. «Если будет требовать, чтобы я отдала Никиту ему, - подумала она, - скажу, что ребёнок не его". Но Аркадий вдруг стал уговаривать Лену остаться с ним, признаваться в любви. Почему он это делал – Лена так и не поняла.. Она точно знала, что любви у него к ней нет. Лена ответила Аркадию стихами:

Не ищи любви моей, не жди,

Если не изменишь ты себя –

Лучше от меня ты отойди,

Чувств своих ко мне не теребя.

Ограничить ты хотел меня –

Огород, хозяйство, дом, стряпня.

Целый мир хотел ты заменить

Мне собой. Но мне ведь так не жить!

Домовит ты и красив – всё так…

Но, поскольку обыватель ты –

Не моей мужчина ты мечты,

И не сжиться нам с тобой никак.

Для тебя смысл жизни – потреблять,

Для меня – служить и созидать…

Я себя не стану изменять –

И любви меж нами не бывать.

После этого, Аркадий понял, что Лена никогда уже не будет с ним жить, если он не изменится. А меняться ему просто не хотелось. Тогда он стал внушать себе, будто его бывшая жена – сумасшедшая. Поверив в это сам, он стал распространять эти слухи на заводе, где работает Лена. Но, поскольку все видели, как она работает, никому и в голову не пришло поверить Аркадию.

К Римме в семье Лесновых относились очень хорошо. В ней видели жертву тупого материнского самодурства. Василий Алексеевич и Полина Емельяновна видели в Римме только один недостаток: с ней нельзя поговорить о политике. Для неё это – лес густой. «Ну да ничего – думали они – поживёт с нами – станет интересоваться». Лена, кроме того, видела в Римме, не поладившей с мужем, сестру по несчастью. Неважно, что у той ситуация была другая – воображение Лены, помимо её сознания, приписывало Римме её мысли, чувства, переживания.

Заявление в ЗАГС Максим с Риммой подали в начале мая. Было довольно прохладно. Ночью прошёл дождь, и лужи, подсохшие за апрель, вновь оживились. Все деревья оделись нежной, не тронутой пылью листвой, только карагачи запаздывали. Их почки, казалось, копят силы, чтобы выпустить не по одному листику, а по веточке.

Мать Римма поставила перед свершившимся фактом. Та только охнула, но ругать дочь, как сделала бы три года назад, она не стала. Ушла в спальню, заперлась, поплакала. А вернувшись, спросила у хлопочущей у плиты Риммы:

- Где вы будете жить?

- Мы уже решили, - непререкаемым тоном ответила Римма. - Сначала поживём у него, а там дальше видно будет.

- Так ведь у него в двухкомнатной квартире пять человек живёт, - поговорила Зинаида Тимофеевна. – Куда им ещё тебя?

- Эти пять человек не возражают.

- А я возражаю! – жёстко, властно и резко ответила Зинаида Тимофеевна. – Я не хочу оставаться одна! Ты понимаешь? Не хочу! – И Зинаида Тимофеевна в голос расплакалась, нисколько не стесняясь дочери.

А Римма растерялась. Не знала она, что её мать так сильно боится одиночества. Она думала, что одинокими боятся остаться люди уживчивые, с лёгким характером. Зинаида Тимофеевна к таковым не принадлежала.

- Хорошо, мама, - ответила Римма. – Я поговорю с Максимом.

Римма была рада такому обороту. Одно дело – вшестером в двухкомнатной квартире, и другое – втроём в трёхкомнатной. Только вот как сказать об этом Максиму? Знает ведь, что её мать настроена против него, что она заставила Римму выйти замуж за Дениса из неприязни к нему.

Римма пришла к Максиму. Тот с нетерпением спросил:

- Ну, как? Ты ей сказала?

- Сказала, да! – увлечённо, захлёбываясь от возбуждения, начала рассказывать Римма. – Она говорит, что хочет, чтобы мы жили с ней. Одна она оставаться не хочет. Ты представляешь, какая удача? Мы будем жить в отдельной комнате! И родители твои без тебя не останутся. Через квартал живём! Здорово сложилось, правда?

А Максим очень удивился. Он знал, как Зинаида Тимофеевна к нему относится. «Наверное, планирует портить нам жизнь» - подумал Максим. Вслух же он сказал:

- Что ж, поживём, посмотрим. Но если твоя мать станет поднимать скандалы, мы уйдём сюда, - Максим повёл рукой вокруг себя. – Если между нами возникнут проблемы, решать их в её присутствии мы не будем.

Если бы это сказал Денис, Римма обязательно заметила бы про себя: «Когда любят, об этом не думают». Но это сказал Максим, в любви которого у Риммы никаких сомнений не было, и такая мысль ей и в голову не пришла.

В это время пришла с работы Полина Емельяновна. Она увидела, что Римма сидит рядом с Максимом, и, чтобы не стеснять сына и невестку, поспешила скрыться в другой комнате. А Максим спросил Римму:

- Моей матери вместе об этом скажем или я сам?

- Как хочешь, Максим. Решай сам, - ответила Римма.

- Хорошо, Римма. Я скажу сам. Только я скажу это, когда соберётся вся семья.

Римма попрощалась с Максимом и ушла. Полина Емельяновна вышла из комнаты, переодетая в домашнее платье, и спросила Максима:

- Ты сказал Римме, что сегодня мы ночуем на даче?

- Нет, не сказал. Да если бы и сказал – что толку? Она не смогла бы поехать. Завтра ей рано на работу.

Полина Емельяновна и Максим сели готовить пирожки. Максим раскатывал тесто, Полина Емельяновна лепила и жарила пирожки. Она любовалась сыном, думая, как хорошо его воспитала. Зная, что жена любит бывать на даче и не сможет туда поехать, он не стал ей говорить, что сам будет ночевать там.

Так думала Полина Емельяновна. Она знала, как некоторые матери жалуются, что их сыновья чутче относятся к жёнам, чем к ним, и всегда в таких случаях отвечала: «Так не бывает. Как к тебе относится, так и к ней. Другое дело, что ты хочешь, чтобы он был чуток только к тебе и равнодушен к остальным. Но так тоже не бывает».

На даче, едва Лесновы собрались ужинать, Максим сказал:

- Римма говорит, что будет лучше, если мы поселимся у неё. Говорит, что у её матери страх перед одиночеством пересилил неприязнь ко мне. Но мне кажется, что она хочет натравливать Римму на меня, разжигать всякие скандалы на пустом месте. Несмотря на это, я согласился, но поставил условие: до первого скандала.

- Я боюсь, Максим, что эта женщина хочет сделать из тебя обывателя, - вздохнул Василий Алексеевич. Что ж, где жить – решай сам. Только я тебя прошу, сынок: не омещанься!

Василий Алексеевич не понимал, что Зинаида Тимофеевна уже не может влиять ни на Римму, ни на Максима. Не может потому, что зарабатывает меньше, чем они. Василий Алексеевич вырос в семье другого типа, где деньги не имели такой власти, сам создал аналогичную семью, и плохо понимал жизнь в семьях, где всё по-другому.

Максим поселился у Риммы. Зинаида Тимофеевна выделила им комнату меньше, чем та, которую Римма занимала с Денисом. Но дальше этого демонстрация характера не пошла, и Римма с Максимом зажили спокойно и ладно.

На первом месяце совместной жизни Римма заподозрила, что беременна. Тест подтвердил её догадку

Глава 11

На суде Асель воспринимала всё как в тумане. Она машинально двигалась, односложно отвечала на вопросы судьи и Риммы. Даже на желание, чтобы весь этот кошмар кончился поскорее, сил у неё не было. Все чувства её заглушила мысль: её выгнали с работы!

Поскольку Асель не могла доказать свою невиновность, её присудили к уплате в пользу истицы 3000 тенге. Асель знала, что в уголовном праве человек считается невиновным, пока не будет доказано обратное, а значит, не обязан доказывать свою невиновность. Что в гражданском праве – наоборот, Асель не знала. Но даже удивиться этому сил у неё не было.

Она не сомневалась, что её больше никогда не возьмут на прежнюю работу. Во всяком случае, врачом. Придётся идти медсестрой или санитаркой. А куда ей ещё можно пойти? Что она знает, что умеет?

14 лет отдала она роддому. Всё это время работа была для неё не просто источником денег. Не было для неё большего счастья, чем ребёнок, появившийся здоровым благодаря ей.

Асель с Асаином как-то смотрели фильм «Раз, два, три!». По ходу сюжета героиня фильма потеряла память, и её повели к гипнотизёру. Тот, введя её в гипноз, сказал, чтобы она вспомнила самый счастливый момент в своей жизни. Героиня вспомнила свою свадьбу. Асаин тогда спросил у Асель: «Интересно, а что бы вспомнила ты?» Асель ответила правду: «Вспомнила бы, как я приняла роды у Степановой. Они были такими трудными! А тут ещё и ей кесарево предлагали. Но благодаря мне всё обошлось. Двойня появилась здоровой». Муж с завистью ответил: «Я тебя понимаю. Только мне недоступна такая радость. Я работаю на хозяина, и радость от построенных домов отравляет сознание, что они – в пользу этого рыла».

Асель зашла в магазин, чтобы купить газету с объявлениями о найме. Заметив краем глаза газету «Коммунист Казахстана», с которой сотрудничала Таля, Асель взяла её. «Вот кому я могу рассказать о своём горе» - подумала Асель. Нет, она не верила, что Таля поможет. Как может помочь она – работница хлебокомбината, корреспондентка оппозиционной газеты? Но хоть послушает и поймёт – и то хорошо.

Мысль о том, что у неё есть подруга, способная её понять, немного успокоила Асель. Мысли прояснились, стали более связными, и она смогла найти нужную страницу в газете с объявлениями. Но тут поднялся ветер, читать на улице стало невозможно, и Асель сложила газету и стала вглядываться. Она загадала: подойдёт первым 12 или 17 – поеду домой, подойдёт 8 – поеду к Тале. Подошёл 8.

Асель позвонила Тале на домашний телефон. Трубку взял муж Тали, Николай. Он сказал, что Таля должна прийти с минуты на минуту, что она пошла в детсад за ребёнком. Асель удивилась: у Тали мать – пенсионерка, неужели она с ребёнком сидеть не может? Но уже через полминуты она вспомнила, как Таля сокрушалась, что трудно устроить ребёнка в детсад, а ребёнку нужен коллектив.

Талю Асель решила подождать у подъезда. Пока она ждала подругу, вспоминала сегодняшний процесс и обдумывала выход из ситуации. Нет, общественное внимание к этому делу она привлекать не хочет. Помнит, как комментировали её коллеги голодовку Усеновой. Эта женщина работала в вузе, была несправедливо уволена. В знак протеста она объявила голодовку. Коллеги Асель все её осуждали, но осуждали по-разному. Одни говорили, что место в вузе не стоит того, чтобы ради него жертвовать здоровьем. Ахметова тогда сказала: «Всё это напоминает мне то, как Сахаров объявил голодовку только для того, чтобы его снохе разрешили выезд за границу». Другие говорили, что место это взяткоёмкое, а для таких, как Усенова, деньги, будто-бы, дороже всего. «Теперь, если я хоть как-то захочу привлечь к себе внимание, будут и обо мне так говорить», - с ужасом подумала Асель.

Размышления Асель прервала Таля. Она неторопливо шла со своим сыном, который оглядывался по сторонам и болтал без умолку.

- Асель?! – удивилась Таля. – Как вы здесь оказались?

- Я к вам, - ответила Асель

- Ко мне?!! – ещё больше удивилась Таля. – Так что же вы здесь стоите? Поднялись бы ко мне, подождали бы в квартире… Ну что ж, пойдём ко мне.

- А муж, мама против не будут?

- Нет, - ответила Таля, набирая номер квартиры на домофоне.

Асель поднялась за Талей. Пока шла, раздумывала, удобно ли ей будет говорить при Талиных домочадцах. «А ладно, - подумала она, когда Таля уже открыла дверь. – Пусть она сама это решает».

Таля с Асель разделись, зашли в комнату. Идеального порядка в ней не было, но всё было чисто. У Асель это вызвало более приятные чувства, чем идеальный порядок, который устраивают некоторые люди к приходу гостей и в котором невозможно жить. Когда Асель видела у людей такой порядок, она вспоминала, как Валентин Иванович говорил: «Смотрю я, как в фильмах показывают, какой в домах порядок, и думаю: живут там люди, нет? Всегда в доме, где люди живут, постоянно что-то делают, должен быть некоторый беспорядок». И воображение рисовало ей, какой беспорядок у этих людей обычно.

Толя сразу, как разделся, убежал к папе и стал ему о чём-то рассказывать. Асель села на табурет возле кровати, рядом с Талей.

- Меня уволили с работы, - начала рассказывать Асель, и вдруг почувствовала, что говорить дальше не может. Не может из-за боли, охватившей всё внутри. Казалось, там ворочаются острые ножи с тяжёлыми рукоятками. Едва она справилась с собой, смогла только выдохнуть: - Без этого я жить не смогу, - и умолкла.

Таля молчала. Асель испугалась, что подруга может понять её неправильно, и страх придал ей силы. Она заговорила:

- Только не понимай примитивно. Как заработать деньги, я смогу найти. Могу, например, делать массаж по объявлениям. Но пойми меня! Я люблю эту работу!

Таля всё поняла. «Да, - подумала она, - хорошо, что у меня любимое дело такое, что и можно заниматься любительски. А Асель каково? Медициной, а тем более такой, можно заниматься только профессионально».

А Асель совсем обессилела. Она не могла ни говорить, ни думать. Все чувства были вырезаны ножом, вращающимся внутри.

Таля вскочила с табуретки и начала расхаживать по комнате. Так, на ходу, ей легче было думать. А подумать было над чем. Она видела, что Асель не в состоянии найти выход из положения. Надо, значит, подумать ей.

Да, был у Тали период, когда её острые, смелые статьи задерживались оппортунистами, не появлялись в газете. Таля нашла выход: стала посылать статьи одному из членов редколлегии, стороннику радикального крыла. Что, если и Асель поступить так же?

- Асель, - негромко позвала Таля. Асель с надеждой на неё посмотрела. – В руководстве роддома нет никого, кто бы вам сочувствовал?

Участливый тон Тали, её явное желание помочь делали своё дело. К Асель вернулся дар речи.

- Нет, - тихо сказала она. – У нас, в роддоме, чтобы кто-то из руководства сочувствовал, надо быть его родственником.

Таля поняла Асель. Да и не на всех ли предприятиях и учреждениях сейчас так? Такие, как Асель, безродные специалисты, держатся там только потому, что без них всё обрушится. И только до первой ошибки – действительной или мнимой. Рассчитывать они могут только на себя.

Система эта живёт не только на государственных, но и на частных предприятиях. Хоть набор по родственному признаку плохо отражается на качестве работы, родственники хуже понимают, что их эксплуатируют. Таля вспомнила стихотворение Долматовского:

«Конечно, малый простоват,

Не слишком ловок на конвейере,

Зато не станет бастовать,

Уж это качество проверено».

Но на крупных предприятиях, где требуются сотни рабочих, такую систему осуществить нелегко. Трёх-четырёх сотен у человека быть не может. И, поняв это, буржуазия разрушила крупные предприятия и стала создавать мелкие. Одновременно вёлся поиск средств увеличения количества родственников – не отсюда ли попытки возродить многожёнство?

Таля записала свои мысли в блокнот. Асель, увидев, что она пишет, поняла её по-своему.

- Только не надо делать это достоянием гласности, - взмолилась Асель.

- Но почему? – удивилась Таля – Я как раз собиралась написать об этом в «Миру» и – в развёрнутом виде – в нашу газету.

- Обыватели будут говорить, будто я борюсь за работу в роддоме, чтобы брать взятки. – Асель постаралась сказать это на одном дыхании, чувствуя, что иначе у неё не получится.

- Так на то они и обыватели, чтобы не прислушиваться к их мненьицам, - твёрдо ответила Таля. – Впрочем, я знаю одно средство, чтобы заставить их умолкнуть. У вас сохранились знакомства с бывшими пациентками?

- Нет, - ответила Асель. – вы единственная.

- А координаты их есть у вас?

- Есть.

- Ну, вот и прекрасно. Вы дадите мне их телефоны, я с ними свяжусь, объясню ситуацию и попрошу подписаться под обращением к руководству роддома с требованием восстановить вас на работе.

Асель согласилась безо всякого энтузиазма. Не верила она, что это может что-то дать. Но Талю огорчать не хотелось – всё-таки искренне хочет помочь. Да и нож внутри успокоился, растаял, мысли прояснились – кого и благодарить за это, как не её?

Дома Асель, взяв свою записную книжку, позвонила Тале и продиктовала ей фамилии и телефоны своих бывших пациенток. Потом она позвонила в редакцию «Миры» и продиктовала объявление о детском массаже.

Таля собрала 60 подписей, написала в «Миру» заметку с открытым требованием к руководству больницы восстановить Асель на работе. Заметку она сопроводила подписями. По настоянию Тали Асель подала на главврача в суд, требуя восстановления на работе. Но, несмотря на обращение с подписями, предъявленное истицей, суд встал на сторону ответчика и отказал в иске.

Так Асель стала самозанятой. Она выезжала делать массаж и отлично справлялась с работой. У неё появились постоянные клиенты. Платили по договорённости – в зависимости от сложности массажа.

Асель не могла объяснить чувство неловкости, с которым ей приходилось договариваться с клиентами, брать у них деньги. Она приписывала своё смущение тому, что это напоминало ей о взятках, которыми она брезговала. Но, несомненно, это чувство имело более глубокие корни.

Как известно, у каждого человека заложена потребность быть кому-то нужным. Но одни люди довольствуются тем, что нужны своим домочадцам, а другие стремятся быть нужными как можно большему количеству людей. По мере необходимости в сознании таких людей стремление быть нужным конкретным людям перерастает в стремление быть нужным обществу. Такие люди поступают работать на государственные предприятия, становятся активистами партий и движений, выступающих за широкую национализацию. Зарплата воспринимается ими не просто как деньги, на которые можно что-нибудь купить, но и как мерило своей нужности обществу или государству. А когда им предлагают деньги частные лица, в виде ли взяток или в виде законного вознаграждения, такие люди чувствуют дискомфорт. Именно такой была Асель.

Раньше, до капиталистических горе-реформ, количество таких людей увеличивалось. С началом разрушения, названного «реформами», многие из них дезориентировались. Ведь они не знали другого служения, кроме как государству, а оно обернулось всеразрушающим монстром. Поэтому многие замкнулись в себе, стали жить для себя. Многие, но не все! К тому же туман начал рассеиваться, и до людей стало доходить, что клика у власти, приватизировавшая государство – ещё не свет в окне.

Глава 12

Асель вышла с родительского собрания в подавленном настроении – о её дочке, которая отлично училась и всем помогала, классная руководительница смогла сказать только: «На переменах с мальчиками шепчется. И как это она умудряется, бегая за мальчиками, так хорошо учиться?» Да знала Асель, знала, о чём её дочка шепчется на переменах – и не только с мальчиками…

Впрочем, классная руководительница всем родителям не преминула сказать что-нибудь плохое об их детях. Кроме матери Бибинур и домработницы Жараса. И учатся они, мол, прекрасно, и ведут себя отлично. Но если первое было, хоть и с огромной натяжкой, правильно (дорогих репетиторов родители наняли!), то второе истине абсолютно не соответствовало. Да чего не сделаешь, чтобы богатым угодить. У родителей Бибинур – четыре магазина, родители Жараса – собственники крупной фирмы.

Домой Асель шла в сопровождении Тулегена Килитаева – отца Усена, одноклассника Акботы. Он работал в мастерской по реставрации мебели и был, насколько Асель знала, активистом КНПК.

- Учат наших детей из рук вон плохо, - говорила Асель. – Так и норовят переложить всё на родителей.

- Да, - ответил Тулеген, - а многие из родителей не могут сами объяснить своим детям, что, да как, да почему. Усену я ещё могу объяснить. А старшей, Катиме – не могу! Или вот с языками: я в школе немецкий учил, жена – французский, а дети – английский. Как мы можем им помочь?

- Они сами репетиторством промышляют, - сказала Асель задумчиво. – Вот и учат так, чтобы цены повышались на их услуги.

- Значит, надо запретить действующим учителям заниматься репетиторством, - ответил Тулеген. – А пенсионерам – тем ещё можно…

- Да что вы! – горько проговорила Асель. – Никто в нашем государстве этого не запретит. Свобода предпринимательства – для нашей власти святыня. А то, что из-за этой свободы у нас жизнь развалилась и никак не наладится – это для неё ничего не значит. Так, побочное явление…

- Слушаю я вас и думаю: почему вы не в нашей партии? – задумчиво спросил Тулеген. - Рассуждаете, как настоящая народная коммунистка.

- Ваша партия – соглашательская!

Сколько раз Асель слышала такое предложение от Тали, но всегда решительно отказывалась. Она говорила о соглашательстве КНПК, о её отходе от принципов марксизма-ленинизма. Таля возражала, показывала другие статьи, в том числе свои. Асель тогда думала: Да, есть там такие, как ты, ну и что?» Тулегену она хотела ответить так же. Но, пока вспоминала примеры из вчерашней газеты, тот ответил:

- А вы думаете, я этого не замечаю? Сколько раз я хотел выйти из партии. Но всегда при этом вспоминаю фильм «Заговор обречённых». Там есть такая сцена: левый социал-демократ говорит коммунистке, что выходит из партии в знак несогласия с правым большинством, а она ему говорит: «И что, кому вы помогли? Вам надо было оставаться там и проводить нашу линию». Надеюсь, намёк понятен?

- Более чем понятен, - ответила Асель.

Они подошли к тому перекрёстку, на котором должны были разойтись. Попрощавшись, Тулеген повернул вправо, а Асель – ушла вперёд. Она шла и думала о том, что сказал Тулеген

«Вот почему и Таля в этой партии, - думала Асель. – Она прекрасно видит, что партия оппортунистическая, что там много агентов влияния. И, тем не менее, она надеется, что сможет как-то помочь левому крылу. А помочь она может, в том числе, привлекая в партию таких людей, как я».

Асель поняла, что нельзя сидеть в стороне и ждать, что кто-то создаст приемлемую партию. Её надо создавать. Хотя бы из такой партии, как КНПК. Для этого надо вступить туда, примкнуть к группе Холодкова, активно ей помогать.

Асель пришла домой. Акбота открыла ей дверь и сразу скрылась в детской. Оттуда послышались голоса её одноклассников – Жени и Гульмиры. Асель заглянула в комнату. Гости Акботы сидели с ней за столом и учились под её руководством. Акбота объясняла, как решать квадратные уравнения. Асель тихо прикрыла дверь.

Да, сейчас не в стиле жизни помогать другим. Власть целенаправленно создаёт культ семьи, в которой к детям относятся как к собственности. Культивируется такая семья, в том числе, и через гнилую систему образования, когда хорошо учатся те дети, которых натаскивают репетиторы (или те, с которыми занимаются родители). Женя рассказывал, как его мать попросила Жараса с ним позаниматься (а она, наивная, верила, что Жарас занимается сам), и тот ей ответил: «Я вам не репетитор. Нужны репетиторы – нанимайте». Если бы дело было только в подобных жарасах, беда была бы невелика. Настоящая беда – в том, что мироощущение жарасов перенимают их одноклассники. И перенимают тем охотнее, чем ярче выражено в их семьях отношение к ним как к собственности.

До того, как Акбота пошла в школу, Асель возмущалась, слыша сентенции вроде «Я дала своему сыну образование», «Он что, своей дочери образование дать не мог?» Образование, возражала Асель в мыслях, а иногда и открыто, должны давать не родители, а школа, детские общественные организации, вузы. Задача родителей только – привить тягу к знаниям, воспитать желание их получать. Теперь же, как следует ознакомившись с новыми условиями, она не возмущалась подобными сентенциями. Но тем более возмущали её сами новые условия Хотелось с ними бороться, и бороться как можно результативнее.

Асель написала заявление о вступлении в КНПК. Решила, что первым человеком, которому она его покажет, будет Таля.

Таля, увидев заявление, бросилась на шею Асель:

- Наконец-то! Наконец-то и вы с нами! – радостно сказала Таля. - Ну-ка, посмотрим… Вы написали не все данные о себе. Не указаны номер удостоверения, кем выдано и когда. А ещё надо указать дату.

Асель достала из сумочки удостоверение и переписала недостающие данные.

- Вы что, всегда удостоверение с собой носите?! – удивилась Таля.

- Да нет, я сегодня его взяла. Я же в обком пойду, вдруг там потребуют показать.

- Да нет, никто у вас этого не потребует, - Таля добродушно улыбнулась. - Вы только позвоните сначала, потому что наш первый секретарь не всегда же там.

Глава 13

Во время беременности Римма чувствовала себя хорошо. Настолько, что даже забывала порой о своём состоянии. Зинаида Тимофеевна поглядывала на Римму с двойным чувством. С одной стороны, ей хотелось, чтобы у неё, наконец, появился внук, но с другой – этот ребёнок навсегда привяжет Римму к Максиму. «Остаётся только смириться, - констатировала она факт, - и желать, чтобы ребёнок был похож на Римму»

Роды Риммы пришлись на дежурство Злихи Дурбаевой. Эта врач была принята на работу только потому, что приходилась родственницей директора роддома. Первоначально она была принята в платный отдел. Но там она не продержалась. Родство родством, но с теми, кто рожал в платном отделении, приходилось считаться. А у Злихи знаний было – с гулькин нос.

Когда Злиху поместили в бесплатное отделение роддома, она первоначально возмутилась. Злиха была противницей бесплатной медицины и особенно - бесплатного родовспоможения. Она думала: «Почему это я должна им помогать, а они мне платить не должны? Их это дети, сами производят – пусть и рожают своими средствами»

На практике это проявлялось довольно вульгарно – со всех своих пациенток Злиха вымогала взятки. Тем, кто не мог дать ей на лапу, она почти не уделяла внимания. Среди таких неплатёжеспособных была и Римма.

Римму сократили с обанкротившейся фирмы, когда она была на шестом месяце беременности. Максим получал мало, Зинаида Тимофеевна – ещё меньше. А расходы, как и во всех семьях, ожидающих ребёнка, были большими.

Равнодушие Злихи так и бросалось в глаза. Сравнение с Асель так и напрашивалось, но Римма всякий раз прогоняла его. Всякий раз, как на память приходило озабоченное лицо Асель, Римма усилием воли вспоминала Анну Емельянову, которая недавно родила седьмого ребёнка. Во время родов Римма даже пробормотала её имя. Любопытная акушерка спросила:

- Вы тут какую-то Анну звали. Кто она такая?

- Это я так дочку хочу назвать, - ответила Римма.

Ребёнок у Риммы родился абсолютно здоровым. Но уже на вторые сутки он начал плакать. Злиха, с абсолютно равнодушным видом, сказала:

- Это со всеми бывает. Покачайте-укачайте…

Но укачивание не помогало. Римма пробовала кормить дочку, но она выплёвывала грудь. Римма обратилась к врачу. Та с недовольным видом взяла девочку и ушла.

«А к Асель и обращаться бы не пришлось», - подумала Римма против воли. Но тотчас же отбросила эту мысль, вызвав из памяти образ ненавистной соседки.

Злиха, всё с тем же недовольным видом, вернулась и сказала Римме:

- Грудь перед кормлением надо мыть, вы этого не знаете? Стоматит у вашего ребёнка.

- Так сделайте же что-нибудь! – Римма умоляюще посмотрела на Злиху.

- Я уже смазала ему рот, - сообщила Злиха.

От волнения Римма не могла даже сообразить, что на самом делена всегда очень тщательно мыла грудь. Не могла она обратить внимание и на тон Злихи. Она вскочила, взяла ребёнка на руки и стала ходить по палате, унимая волнение.

А Злихе действительно было всё равно, как себя чувствует Риммина дочка. Врач думала: «Заплатить не можешь – это твои проблемы. Что ты их на меня перекладываешь? Почему я должна возиться с твоим ребёнком?»

Ребёнок всё не утихал. Римма встревоженно обратилась к Злихе. Та, не скрывая своего недовольства, молча взяла девочку и унесла. Вернулась через пять минут, сунула Римме посиневшего от страха, хрипящего ребёнка.

- Вот, ещё раз смазала, - сообщила Злиха.

- А передозировки не будет? – нервно кусая губы, спросила Римма.

- Нет, - ответила Злиха тоном «Ну что ты ко мне пристала?

Ребёнок Риммы умер накануне выписки из роддома. Вскрытие показало, что стоматитом там и не пахло, а плохо себя чувствовал ребёнок из-за заражения, которым заболел по вине врача и акушерки.

Римма ворвалась, как фурия, в кабинет главврача, она хотела потребовать увольнения Злихи. Но главврач посмотрел на неё так, что Римма поняла: за Дурбаеву он горой встанет! Всё же она нашла в себе силы сказать:

- Дурбаева убила моего ребёнка! Я подам на вас в суд, если не уволите её!

- Она вашего ребёнка убить не могла, - сухо ответил главврач, смерив Римму таким взглядом, что она задрожала и опустила голову. – Я в ней уверен. Она опытный, грамотный врач.

- Она поставила моему ребёнку неверный диагноз, - смущённо ответила Римма. – А потом…

- Сейчас же убирайтесь вон! – сказал главврач негромко, но таким тоном, что у Риммы мурашки по коже побежали.

Ни о каком суде не может идти и речи – это Римма поняла, когда столкнулась со Злихой и увидела на её лице непрошибаемую уверенность в своей правоте. Они смерили друг друга взглядами и разошлись. Через полминуты Римма услышала, как Злиха говорит какой-то акушерке:

- Эта – Злиха выругалась, - ещё и жаловаться на меня вздумала! Ей из милости помогли разродиться, а она…

- Не из милости! – не выдержала Римма. – Вам платят за это!

Злиха посмотрела на Римму, как на надоедливую муху, и сквозь зубы процедила:

- Ты мне ничего не заплатила.

Римма и до того догадывалась, что дело в этом. У неё уже вертелся на языке ответ: «Тебе государство платит». Но от следующей мысли её бросило в дрожь.

Злиха довела до логического конца те самые мысли, которыми руководствовалась она, когда плела интриги против Асель!

Глава 14

Ресторан «Афродита» в городе считался элитным. Без знания иностранных языков в нём невозможно было устроиться даже уборщицей. Чтобы работать в нём официантом, требовалось знать как минимум два иностранных языка, уметь пользоваться компьютером, обладать красивой внешностью и быть выносливым.

Римма устроилась в «Афродиту» официанткой через два месяца после выписки из роддома. Горе надломило её, но не отразилось на её внешности. Никто больше не видел улыбку на её лице, она была грустна, мрачна, замкнута в себе, но всё так же прекрасна.

Следить за собой Римма была теперь вынуждена ещё больше. Каждый день она вырывала у себя 2-3 седых волоска, натирала лицо кремом от морщин и на ночь ополаскивала специальным раствором.

Всё это она проделывала механически, не вникая в свои действия. Так же, как стирала, убирала (готовку взял на себя Максим, а всё остальное – посуду мыла, гладила и шила Зинаида Тимофеевна). И только на работе она включала сознание и усилием воли отгоняла от себя тяжёлые мысли.

Площадка возле ресторана была облюбована влюблёнными парочками. Их привлекало и название ресторана, и его элитарность. Предприимчивые хозяева ресторана открыли близ него ларёк с парфюмерией, косметикой, семечками, мороженым.

Римма, как всегда, пришла на работу на 5 минут раньше. Вчера администраторша сказала официантам, что сегодня будет банкет, заказанный фирмой «Нурбаев и Ко», отмечающей пятилетие. Для Риммы было всё равно, кого обслуживать – отдельных лиц или банкет, новость эту она выслушала равнодушно. Не знала она, что в эту фирму устроился Денис!

Римма работала как всегда. Вдруг она ненароком выглянула в окно и увидела знакомую фигуру, проходящую мимо ресторана. Римма присмотрелась… Сомнений не было – это была Асель!

Решение пришло сразу. Римма, поставив поднос на столик клиента, стремглав бросилась к администраторше. Та сначала испугалась, увидев, в каком состоянии прибежала официантка.

- Что случилось, Римма? – вскрикнула она.

- Я… - лихорадочно начала Римма и замерла, не зная, как продолжить.

- Ну что ты? – успокоившись (драки между клиентами такое начало обозначать не могло), спросила администраторша. – Посуду разбила?

- Нет, нет, - ответила Римма, взяв себя в руки. – Просто мне нужен небольшой отгул… на день… Я потом отработаю… в свой выходной.

- А, ладно, бери, - улыбнулась администраторша. – Всё равно ты в таком состоянии работать не сможешь.

Римма вышла из ресторана, встала на пороге и стала всматриваться в ту сторону, куда ушла Асель. Она никак не могла придумать, что сказать той. Волнение не давало думать, оно мутило логику, сердце билось, заглушая всё. В таком состоянии Римма не могла даже понять, как мала вероятность того, что обратно Асель пойдёт той же дорогой.

Такой, в напряжённом ожидании, её увидел Денис, спешащий на банкет. Он не знал, что бывшая жена работает в «Афродите» и, увидев, что она стоит у ресторана, подумал, что она ждёт любовника. Недолго думая, он заснял её на сотовый, решив, что её можно будет шантажировать.

Но вот Римма увидела Асель. Та шла, задумавшись, опустив голову, навстречу Римме. Римма, недолго думая, бросилась перед Асель на колени, схватила за руку... Рыдая, она повторяла, как заведённая: «Прости»!

Асель не сразу справилась с изумлением. Она принюхалась – не пьяна ли Римма? Нет, спиртным от неё не пахло. Тогда Асель подняла её, повела к скамейке, усадила… Римма ничего не чувствовала, она едва передвигала ноги. Когда Римма немного успокоилась, Асель сказала:

- Римма, я тогда была не виновата.

- Я знаю, - вымученно ответила Римма и разрыдалась.

Асель поняла, что начала не с того, с чего надо было. Она полагала, будто Римма уверенна в том, что виновата она, Асель. Конечно, Асель растерялась, увидев Римму. «Значит, кто-то настроил её против меня, а теперь тот, кто это сделал, как-то её обидел. Не исключено, что Злиха», - подумала Асель. Подождав, когда Римма придёт в себя, Асель спросила:

- Кто же тебе сказал, что виновата я?

- Это я сама придумала, - сказала Римма, нервно дрожа.

Дело явно запутывалось. Что могло заставить Римму придумать такое? Асель посмотрела на неё и поняла, что в таком состоянии от неё ничего путного не добьёшься.

- Вот что, - сказала Асель со всей решительностью, на которую была способна, - сейчас мы поедем ко мне. Там вы всё мне расскажете. Согласны?

- Римма была согласна на всё, что скажет Асель. Та повела её к остановке.

Дома Асель дала Римме валерьянку, которую та выпила, стуча зубами о край стакана. Успокаивающим тоном Асель начала говорить:

- Римма, объясните мне, наконец…

- Да, да, я понимаю, что вы хотите сказать – перебила Римма, но опять расплакалась, бросилась на колени перед Асель. Та подняла Римму и, смотря прямо в глаза, медленно и чётко произнесла:

- Вот вы хотите, чтобы я вас простила. Но как я могу простить вас вслепую, не зная ни мотива вашего поступка, ни мотива вашего раскаяния? Не могу твёрдо обещать, что прощу, если узнаю – вдруг это связано с идеологией, принёсшей много зла нашей стране? Как там у Рылеева –

Забыв вражду великодушно,

Движенью тайному послушный

Быть может, я ещё могу

Дать руку личному врагу.

Но вековые оскорбленья

Тирану родины прощать

И стыд обиды оставлять

Без справедливого отмщенья

Не в силах я – один лишь раб

Так может быть и подл, и слаб…

- Я… мне просто не понравилось ваше выступление в суде. Ну, когда детоубийцу судили. Вы тогда сказали, что дети не должны принадлежать родителям. А я, по глупости, с вами не согласилась. А потом, когда я второй раз вышла замуж, я родила абсолютно здорового ребёнка, которого загубила другая врач, Оказалось, она думает, как я тогда. Я попыталась подать на неё в суд, но она так себя держала… Только тогда я всё поняла.

- Непонятно, - ответила Асель. – Почему моё выступление так сильно задело вас?

- Римма потупилась. Не хотелось распространяться насчёт своих отношений с Емельяновыми, Но придумать она ничего не могла, а не ответить – тем более.

- Среди наших соседей по дому, - вымученно начала Римма, - есть две многодетные семьи. Мне казалось, что они, получая пособия, живут за наш счёт.

- Какие глупости вам казались, - тщетно пытаясь придать своему голосу максимум иронии, ответила Асель. – Да разве у нас такая бедная страна из-за этих пособий несчастных? А как живут чинуши, причём в подавляющем большинстве – не на одну зарплату? Сколько воруют у народа бизнесмены?

Асель не понимала, что всё дело в том, что Римма не может «посмотреть» на это. Для таких, как Римма, существует только то, на что можно «посмотреть», а остальное для них – абстракции. Абстракции, как известно, могут влиять на разум, но не на эмоции. А поступки таких, как Римма, определяют именно эмоции.

А Римма была поражена словами Асель. Да, она читала про доходы чиновников, но это проходило как-то мимо её головы. Что толку было ей негодовать на них, если она с ними не встречалась? А Емельяновы, Елюбаевы – под боком.

Асель думала, как быть с Риммой. С одной стороны, она причинила ей много горя, и причинила, исходя из идей, принёсших много горя стране. Но, с другой стороны, она, Римма, сама стала жертвой этих идей.

- Ладно, Римма, - примирительно сказала Асель, - вам я прощу. Но идее, которая вами двигала, я прощать не собираюсь. Не простите ей и вы! Вы же сами стали её жертвой. Значит, вы должны с ней бороться – где можно и как можно.

- Да какая это идея?! – воскликнула Римма. – Догма это!

Римма ушла от Асель успокоенная. Небо было редкого для зимы нежно-голубого цвета. «Будет мороз» - подумала Римма и вспомнила, как раньше она любила поехать в мороз на речку и бегать там на коньках час-полтора. Денис это, правда, не одобрял, но плевала она на его мнение! А вот Максим, наверное, одобрит… «Надо будет ему сказать, чтобы он с Леной и со мной на дачу поехал. Пусть она там свой ящик посмотрит» - подумала Римма.

Приехав домой и раздевшись, Римма глянула на себя в зеркало и, ужаснувшись, застыла. Её гордость – густые светло-каштановые волосы нежно-матового оттенка пронизывали десятки белых паутинок!

Глава 15

Весь следующий день на работе Римма думала о том, как завтра, в свой выходной, поедет с Максимом и Леной на дачу. Морозы, судя по сообщениям синоптиков, должны пролиться долго. Римма не замечала, как Айнара шепчется с Ирой, искоса поглядывая на неё – ведь она думала, что краска на её волосах незаметна.

Уже в гардеробе Римма услышала, как Айнара сказала Ире:

- Ты читала в «Мире», как раскрыли банду, похищавшую детей и продававшую их?

- Да, читала, - ответила Ира. – Это родители виноваты – что они десятилетних детей одних во двор отпускают?

Раньше Римма безоговорочно согласилась бы с Ирой. Но теперь она не могла ей не возразить:

- Ты так говоришь, как будто этих бандитов оправдываешь! И тех правоохранителей, что их так долго не могли поймать! Родители, знаешь ли, если и виноваты, то только в том, что не протестуют против государства, позволяющего преступникам распоясываться.

Ира испуганно посмотрела на Римму и поспешно отошла. Айнара вся задрожала от страха. «Вот слизни, - подумала Римма с презрением, - даже слушать это боятся». Как Римма теперь гордилась своим мужем и его семьёй!

Вечером в квартире у Риммы зазвенел телефон. Римма подняла трубку. Звонил Денис.

- Римма, - вкрадчиво сказал он, - нам надо встретиться.

- Насчёт чего нам встречаться, Денис? Между нами всё кончено, - ответила Римма.

- Я видел тебя возле «Афродиты» и могу сказать об этом твоему мужу. А могу и не сказать, если выполнишь моё условие…

-Мой муж знает, что я там работаю, - выпалила Римма.

- А что ты стояла у ресторана, кого-то ждала – это он тоже знает? Я тебя заснял.

- Узнает, - твёрдо ответила Римма и положила трубку.

Максим подошёл к Римме, взял её за локоть и сказал:

- Римма, не хочешь ли погулять?

- Нет, Максим, об этом мы поговорим здесь. Мама должна узнать, какой он подлец!

Рима была настолько возбуждена, что не заметила, как выдала тайну. Не должно была знать Зинаида Тимофеевна, что скрывалось за фразой «Не хочешь ли погулять?» Но, к счастью, она не обратила на это внимания.

- Это кто – подлец? – спросила Зинаида Тимофеевна недоумённо-растерянно.

- Подлец – твой протеже, Денис! – всё так же возбуждённо, с блеском в глазах, ответила Римма. – Он заснял меня на сотовый возле «Афродиты» и теперь шантажирует, требует, чтобы я выполнила какое-то его условие.

Зинаида Тимофеевна тяжело вздохнула. «Это же надо, как меняются люди, - подумала она. – Какой человек был! Ко мне обратился, не к ней»… Ей и в голову прийти не могло, чтобы её единомышленник оказался таким подлым шантажистом.

А Римма пожалела, что не узнала, какое именно условие задумал поставить Денис. «Если бы я узнала, может быть показала бы его ещё большим подлецом», - подумала она.

Минуту спустя у Максима зазвонил сотовый. Это Денис прислал ему фотографию Риммы. Максим посмотрел, показал Римме.

- Вид у тебя здесь такой, будто ты и вправду ждёшь кого-то, - прокомментировал Максим.

Максим сказал это безо всякой задней мысли. Он был уверен, что Денис сфотографировал Римму, когда та выходила из ресторана. В верности жены он не сомневался. «Не для того же она преодолевала сопротивление матери, чтобы мне изменять?» - думал он.

А Римма, не колеблясь, твёрдо решила рассказать Максиму всё, что тогда произошло. Если бы не случилось ей вступит в перепалку с Ирой, она побоялась бы признаться в своём проступке. Но теперь, после того, как она возразила Ире, она чувствовала себя более чем уверенно. Нет, чувство вины не проходило, но теперь появилось нечто, уравновешивающее его. Теперь уже её абсолютного спокойствия не могла поколебать никакая реакция Максима.

- А ты знаешь, Максим, это так и есть, - сказала Римма, прищурив глаза. – Я тогда действительно ждала. Только не того, о ком подумал Денис.

Римма остановилась. Она подумала, что её рассказ должен быть максимально сухим и коротким. Никаких эмоций, одни факты.

- Когда-то одна женщина убила своего ребёнка. На суде она сказала, что не понимает, в чём её вина. Её, мол, ребёнок, она родила – значит, по её мнению, может делать с ним всё, что хочет. Случилось так, что моя мама была свидетельницей. Я её сопровождала. И увидела, как врач, принимавшая роды и вызванная как свидетельница, сказала: «Ребёнок, пусть даже новорождённый – это человек, который не может кому-то принадлежать. Человек – это не отдельная особь, а часть общества». Мне это не понравилось, я стала плести против неё интриги. В результате её выгнали с работы.

Римма рассказывала отстранённо, как о ком-то другом. Максим не перебивал, но слушал заинтересованно.

А когда Злиха Дурбаева погубила моего ребёнка, а потом сказала открытым текстом, что дело было в том, что я не заплатила ей, я поняла всё. Она действовала, как моя единомышленница. И только тогда я возненавидела ту идею, ради которой интриговала против Камалиевой.

- А что же ты против Дурбаевой не интриговала? – спросил Максим тоном человека, заранее знающего ответ.

- Пыталась я интриговать и против неё, - ответила Римма, - но ничего у меня не получилось.

- Так, так, - сказал Максим, - об этом мы ещё поговорим. Но вот какое отношение всё это имеет к этому? – он показал ей сотовый с фотографией.

- Я работала, увидела в окно Камалиеву. Она куда-то шла. Я отпросилась и вышла. Хотела её встретить, попросить прощения.

- И тебе это удалось?

- да.

- И она простила?

Она-то простил, но сказала, что я должна бороться против той идеологии, которой руководствовалась. И первое боевое крещение состоялось сегодня! Ты о нём уже знаешь. И свою новую жизнь я буду считать именно с него! А теперь, - Римма посмотрела на часы, - пора спать. Завтра нам надо будет рано встать. Ты уже звонил Лене?

- Ты же сама ей звонила, - удивился Максим.

- Разве? Ах да, вспомнила. Она ещё сказала, что сможет отпроситься с работы, а Василий Алексеевич – нет.

Конечно, Римма помнила, что она звонила Лене. Она спросила так из желания показать Максиму своё полное преображение. Но она забыла, что своё отношение к занятиям Лены от Максима скрывала.

А Максим думал, как это он упустил Римму. «Моя любовь к ней была слепой – думал он, - я и предположить не мог, что она способна на такую подлость, что она во власти такой подлой догмы. Что ж, теперь моя любовь к ней будет зрячей».