Жёлтые цветы

Глава 1

Сознание – свет, бьющий наружу. Сознание – это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обратите их светом внутрь, и случится катастрофа.

Б. Пастернак

— Саша, милый...

Он поднял глаза на вошедшую девушку. Лицо ее до того исказилось, что ему стало тошно: и почему она всегда так искривляет рот? Он машинально посмотрел вокруг себя: вся комната как бы хранила еще дух протеста, который выразился в небольшом погроме. Так маленькие дети назло неизвестно чему наводят в комнате беспорядок и бьют угол шкафа, о который они больно ударились.

Перевернутый стол, как упавший на спину таракан, осознавая свою беспомощность, неуклюже растопырив длинные ножки, притягивал к себе взгляд; осколки граненого стакана в темнеющей луже чая несмело выглядывали из-под вороха безжизненных и, казалось, даже посеревших от осознания собственной никчемности исписанных листов.

Некоторые из них, по-видимому, самые раздражающие, были беспощадно скомканы и брошены в дальний угол комнаты, и теперь покорно и тихо лежали там, смирившись со своей участью.

Сквозь задернутые наглухо шторы все же просачивалась тонкая нить света и, воровато скользя по полу, разделяла маленькую комнату на две неравные части: в одной корчился опрокинутый стол и мертвенно белели листы бумаги, а в другой горделиво и как бы свысока смотря на них стоял старый выцветший диван с изодранной чьим-то котом спинкой. Рядом висело старое зеркало, неудачная попытка украсить комнату, а в углу ютился стеллаж с аккуратно расставленными книгами, выделяясь и приковывая взгляд (стеллаж будто знал и распространял на всю комнату знание о том, что он – вещь уникальная, потому что любимая).

Дивана не коснулся погром; он только с готовностью принял на себя первый удар: яростно брошенное пальто и перчатки (диван был благоразумен и все же сделал усилие над собой, чтобы снисходительно проигнорировать эту выходку).

Посередине, пряча лицо от слепящего и казавшегося таким неуместным в комнате луча света, то и дело бросая полный злобы взгляд на устроенный им погром, сидел, по-детски обхватив колени руками, мужчина лет тридцати. Вся его фигура вызывала жалость, но было все же что-то мученическое в этой естественной позе, в кистях рук, нервно сжимающих ткань рубашки.

—Саша, что же это… опять? – не смея войти, заговорила девушка.

Он молчал. Тупо гипнотизируя стену перед собой, лихорадочно перебирал в голове события последнего часа, пытаясь сформулировать ответ, который бы ее устроил.

Инна многое делала для него. Пару месяцев назад он изнывал от ожидания: вот-вот должен был выйти новый номер журнала «Аристотель», один из разделов которого ему наконец поручили редактировать. Целую неделю он мучился бессонницей, а когда засыпал, то видел разъяренного и брызжущего слюной главного редактора журнала, уверявшего всех, что бездарнее рецензий он еще не читал. Каждый такой сон заканчивался одинаково: редактор вдруг начинал увеличиваться в размерах, а комната, наоборот, уменьшаться, и вот Александр уже оказывался под его пыльной подошвой, с ужасом ожидая развязки. Журнал все не выходил.

Вера вдыхает жизнь и приводит за собой надежду. Ожидание же отравляет душу и медленно убивает ждущего. Александр не верил. Он ждал.

Он знал, что презентация состоится в конце декабря. Он знал, что соберется уважаемая публика, как знал и то, что его фамилии не будет в конце раздела. Но знание это ничего не стоило само по себе, и когда Александр, открыв нужную страницу и бегло просмотрев тексты, опустил взгляд в правый нижний угол и увидел там фамилию и инициалы Сальерова, его давнего конкурента, он ощутил, как все ухнуло внутри. После этого случая свет в его квартире не загорался, по словам наблюдательной соседки, дня четыре, а то и больше.

Инна привыкла к этим выходкам, к его вспыльчивости, быстро сменяющейся меланхоличностью. Она могла детально и в красках описать все, чем он занимался в эти дни, хотя мужчина упрямо не брал трубку.

Инна знала, что он не ест, не может уснуть, боится самого себя и ненавидит журнал, в котором работает. Он ждет какого-то исхода, который будто бы должен произойти сам собой. Он невидящими глазами смотрит в стену, а в мозгу его то и дело вспыхивает эта уже ненавидимая им фамилия – Сальеров.

На следующий день Инна приехала, хотя и совсем не знала, что в этот раз станет ему говорить. Девушка робко позвонила в дверь, и Александр сразу же, как будто ждал, открыл ей.

—Инна! Они дураки все в этом журнале. На тебе лица нет. Что-то случилось? Статья моя, конечно, и правда, может, плоха, но это ничего. Я таких уже знаешь сколько написал? И еще столько же напишу. Что-нибудь да напечатают, куда им деться? Я ведь уже у них семь лет…

Инна грустно смотрела на своего милого Сашу, пока тот энергично тряс ее за плечи и с напускным весельем рассуждал о своем добросовестном многолетнем труде в журнале. Она знала, что он не видит и не слышит ее, что он говорит с самим собой, и что в общем-то мало верит своим словам. «Все повторяется, -- думали оба, - как повторялось уже сотни раз до этого»…

Инна очень хорошо помнила тот разговор между ними и сейчас ожидала чего-то подобного. Девушка поняла, что молчание становится невыносимым, и шагнула в полумрак комнаты. Александр молча наблюдал, как она медленно приближается к нему и равнодушно следил за движением ее платья. Взволнованное лицо Инны выражало страдание; она нервно поправляла край платья и то и дело касалась своих коротких светлых волос, убирая непослушную прядь, которая все время лезла в глаза. Ему казалось, что она шла очень долго. Вся ее фигура как будто сжалась от страха перед тем, что происходило в этой квартире, но еще больше от страха перед ним, перед тем, что было в нем самом.

Наконец она приблизилась к нему. Опустившись на колени, Инна коснулась лица Александра и вопросительно посмотрела ему в глаза, как бы прося начать говорить.

Он не любил ее и знал это с самого начала, но каждый раз, честно признаваясь в этом себе, не мог сказать правду ей. Инна была так детски непосредственна, так умела приносить с собой в его тусклую квартиру солнце, так любила жизнь, что и он сам на какие-то мгновения начинал верить, что любит. Любит жизнь, а не Инну. Инну любить он не мог, потому что она не любила себя. Она была жертвенна.

Александр не помнил, какого цвета ее глаза и как давно они вместе. Но он знал, что ее смешит, и любил, когда она смеется. Ему нравилась ее нежность, нравилось, как она смотрела на него, подняв глаза вверх, когда трогала его волосы и лицо. Но все-так он ее не любил.

Инна увидела его тексты случайно, когда впервые оказалась в его квартире. Он не мог вспомнить, как они познакомились, но точно знал, что предчувствие этой встречи преследовало его задолго до нее самой. Это была одна из тех встреч, которые не могут не произойти, потому что все к этому ведет: столкновение взглядов, необъяснимое притяжение и уверенность в том, что рано или поздно пространство между ними слишком сильно наэлектризуется. Инна была намного младше, училась на втором курсе филфака и мечтала о большом будущем. Такое же большое будущее она пророчила и ему.

— Вы станете известным, я знаю. Талант невозможно скрыть . А Вы давно в журнале? Знаете, а я ведь тоже пишу…

За невинными разговорами о творчестве они оба не заметили, как оказались в его квартире. Этот день почему-то очень отчетливо врезался ему в память.

Режущая глаз белизна простыни, белое худое плечо Инны, лунные квадраты на полу и капающий кран. Да, тогда так раздражающе капал кран, и каждая капля будто отдавала эхом в его мозгу. Он ненавидел этот кран.

— Так давно ты журналист?

Последнее слово эхом отдалось в голове Александра. Он поморщился, и девушка с недоумением посмотрела на него, не зная, как много он передумал о своем профессиональном пути за долгие семь лет работы.

— Всю жизнь. Как только научился говорить, с блеском брал интервью у соседа-алкоголика, который почему-то бросался тапками, - мрачно ответил он.

Александру не хотелось говорить с ней об этом. В висках сильно стучало. Ему куда больше нравилось, когда она мило поправляет свои волосы и указательным пальцем слегка почесывает нос, когда стесняется. Разговоры с Инной о его работе почему-то всегда вызывали в нем непонятное раздражение. Ему казалось, что каждый ее вопрос об этом был намеком, претензией или укором.

С тех пор как девушка узнала, что Александр пишет, она как будто стала еще живее и громче. Иногда ему казалось, что она видит себя его Маргаритой, и любит себя в этом, а до него ему нет никакого дела. Хотя в ней всегда было так много жизни, что она иногда выливалась за край, топила в себе все, что попадалось на пути. Этот свет жизнелюбия часто ослеплял Александра, хотя он и понимал, что Инна очень старается для него. Старается развеять мрак, которым он намеренно окружил себя, как бы прячась в нем от настоящего, где он все еще всего лишь второсортный редакторишка провального журнала…

— Саша, ну что с тобой такое? Ты не слышишь меня будто, милый, - вид ее стал еще более встревоженным. Александр заметил в уголках глаз девушки капельки слез, которые она упорно сдерживала.

— Расскажи мне, что произошло? Почему ты не брал трубку? Саша, твои статьи…Сальеров сказал мне, что они не так удачны, как могли бы быть, но он уверен, что ты можешь лучше, и я…

Александр моментально вспыхнул:

— Ах Сальеров сказал тебе? Да идите вы все к черту! И Сальерову своему можешь передать, что мне нисколько не интересно его мнение, я не уважаю его как автора, а еще я в курсе, как он попал в редакторы и почему его фамилия красуется под разделом, хотя он и двух месяцев не работает, а ты…

— Саша!

Разгоряченный своими собственными словами, он не видел ничего перед собой, но когда Инна произнесла его имя, он остановил поток речи. Не умея скрыть своей злобы и открыто издеваясь, он не заметил, что эта перемена в нем сделала с ней.

Девушка отодвинулась от него в испуге и ее глаза вдруг резко прояснились, подбородок будто бы стал острее, а уголки губ поджались. Она боялась его.

— Я очень устал. Мои тексты не выходят. И никакой я не…

Александр запнулся. Он потратил семь лет своей жизни на дело, которое должно было принести ему славу, которое помогало бы ему говорить о том, что он думает, и голос бы его звучал сильно и уверенно, заставляя всех, даже самых темных и заблудившихся, очнуться. Но каждый день, шесть раз в неделю он ездил на метро, скрепя зубами и презирая толкающихся людей, его потенциальных читателей, ненавидя плачущих детей и их равнодушных матерей. Он до вечера просиживал в издательстве, пил отвратительный кофе и терпел компанию своих коллег, никчемных недописателей, строчащих тексты без остановки, цепляющихся за любой повод. Они умели любой заголовок, даже самый серый, превратить в «остроту»: это был коллективный талант, даже, можно сказать, обязательное условия при приеме на работу для журналистов «Аристотеля».

Его тексты и правда не выходили, по их меркам. Он не брался за темы, которые считал пустыми. Он мучительно искал свое, много читал и пытался докопаться до истины.

Однажды, лет 6 назад, когда он только начинал работу в журнале, Александру поручили написать статью о новом сквере в центре города. Мужчина пробыл в этом сквере целый день, общаясь с горожанами и делая заметки. Скучно, нудно, бесполезно.

Разочарованный днем, потраченным впустую, он собирался уже ехать домой, чтобы провести вечер, набирая безжизненный текст-отчет с комментариями достопочтенных граждан, как вдруг его внимание привлекла одна пожилая женщина.

— Милок, цветов купить не хочешь? Сто рублей букетик.

Александр оторвался от блокнота.

Ей было лет 70, но во взгляде было так много молодости, как будто эти глаза принадлежат еще совсем молодой женщине, может быть, даже влюбленной, и самое главное, очень счастливой.

— Ты бери, сто рублей разве деньги? Порадуешь свою милую. Ты не думай, что желтые, ну разве желтые – плохо?

— Так жёлтые, говорят, к разлуке, бабуль, - ответил Александр, внимательно разглядывая ее живое лицо и молодые глаза.

— А ты слушай больше. Я-то вот 40 лет назад несла точно такие же в руках, вот в этом же сквере, и прямо у этого фонаря его и повстречала – Мишу-то моего. Даже от Валерки ушла, хоть он и был аж начальник цеха!

Александр просиял. Каково! Он заулыбался бабушке и, купив у нее букетик, мигом отправился в свою квартиру – набирать текст.

Закончив работу поздно ночью, он был очень доволен и уже предвкушал зависть коллег и похвалы редактора.

Он как сейчас помнит излишне слащавый тон редактора, который снисходительно обведя глазами журналиста, глуповато улыбался, читая текст.

— Сашенька, у нас здесь не творческая мастерская. Это что за школьное сочинение по литературе ты мне принес? Суть где? Сколько денег вбухали на это сквер, ты в курсе? Где цифры, Саша? Где данные? Ты каждый раз удивляешь меня все больше и больше. Приноси на следующей неделе нормальный текст, а этот оставь для чтения девочкам-поэтессам, которых будешь приглашать на кофе», - говорил редактор, от души смеясь своей шутке и дружески похлопывая Александра по плечу…

— Никакой я не журналист, - наконец выдохнул Александр, - я не журналист и никогда им не был. Я ненавижу это издательство и презираю всех этих людей. И тебя я… не люблю.

После этих слов Александр снова запнулся и поднял глаза на Инну. Он знал, что делает ей очень больно, но уже не мог остановиться.

Инна сидела неподвижно, ее лицо снова было очень близко, и Александр видел, как слегка подрагивают ее губы. Он ненавидел, когда она плакала. Девушка прекрасно знала, но сдерживать слезы уже казалось ей невозможным.

Александр всегда испытывал почти физическое удовольствие, когда смотрел на нее. Эстетическое наслаждение вызывали в нем ее всегда смеющиеся, почти искрящиеся жизнелюбием глаза; округлые черты и чуть вздернутый нос придавали ее лицу детское, слегка наивное выражение, которое так подкупало его. Девушка всегда нервно покусывала внутреннюю часть губ, когда задумывалась; взгляд ее становился отсутствующим, а лоб разрезали две чуть заметные складки.

Но сейчас она была некрасива. Потухший взгляд, почти умоляющий его остановиться и не быть таким жестоким. Покрасневший нос с раздувающимися ноздрями, как у всех людей, сдерживающих рыдания. Прыгающий подбородок. Растрепавшиеся волосы. Она выглядела жалкой.

Он вдруг очень захотел, чтобы она ушла.

— Посмотри, — Александр обвел рукой комнату, и лицо его скривила ироничная улыбка, — зачем тебе все это? Зачем тебе… я?

Последние слова он проговорил громче остальных. Инна медленно поднялась.

— Саша, ты… не помнишь себя. Ты не понимаешь, что говоришь. С тобой что-то происходит, и я не понимаю, что. Где ты настоящий? В тебе как будто – два человека…Позвони мне завтра, хорошо?

Инна машинально провела рукой по волосам, убирая прядь за ухо, резко встала и почти бегом вышла из комнаты, забыв на стуле свой плащ, который она сняла при входе, и свежий номер «Аристотеля».

Они оба знали, что он не позвонит.

Только сейчас Александр заметил рядом с оставленными вещами маленький букетик желтых цветов. «Не к разлуке значит?», - почти с ненавистью подумал он.

Вечерняя звенящая тишина постепенно расползалась по углам, оставляя незримый отпечаток на всем, чего она касалась. Вокруг белели ненавистные и будто впитавшие все, что говорил он Инне, листы бумаги. Александр ненавидел каждую строчку, каждую букву; они глупо чернели своей бессмысленностью и пошлостью. В этих бесконечных текстах не было одного – жизни.

Он судорожно вздохнул, чувствуя, как в его груди разливается тоска и усиливается злоба на все вокруг, а больше всего – на себя самого.

Мужчина резко поднялся и в порыве какой-то нелепой обиды начал лихорадочно, быстро поднимать с пола черновики статей, неопубликованные работы, наброски стихов, заметки и небольшие зарисовки.

«Сжечь, избавиться прямо сейчас, спрятать ото всех, и никогда, никогда больше…» Лицо Александра снова тронула ироничная, злая ухмылка, и он остановился, уронив все обратно на пол. «Или рукописи не горят?»

Не понимая, что делать дальше, он зачем-то вплотную подошел к висящему на стене большому зеркалу в старой, с облезлой позолотой раме, которое давно покрылось каплями и разводами непонятного происхождения.

Из отражения на него смотрел уставшими глазами измученный собственными душевными терзаниями, бесконечными неудачами и разочарования человек. Волосы у висков уже чуть тронула седина, щетину на лице следовало бы уже привести в порядок. Мужчина только сейчас заметил под глазами явные следы усталости и отчетливо ощущал непонятное давление во всем теле. Завернутые внутрь плечи не хотели расправляться, и Александр показался себе вдруг ничтожным и жалким. «Почти как Инна», - вдруг подумалось ему. Он отогнал эту мысль.

Двадцать девять. Ему уже двадцать девять лет, а все, чем он может гордиться – это парочка не совсем никчемных статей, которые все-таки напечатали. О чем они? Он не помнит и едва ли хочет вспоминать.

Семь. Семь лет он потратил на то, чтобы доказать сначала самому себе, потом, редактору, Инне, что он перспективный молодой журналист, которому всегда не хватает чего-то, одной маленькой детали для громкого успеха. Пары строк, нескольких дней кропотливой работы, опыта или таланта, оригинальности или усидчивости.

Он слишком устал. Головная боль усилилась, и тишину вдруг снова как назло стал монотонно разрезать звук капающего крана.

Очередной внезапный приступ ненависти ко всему вокруг и к самому себе в этот раз заставил Александра со всей силы ударить кулаком по стоящему рядом стеллажу с книгами, которые мгновенно попадали на пол. Острая боль пронзила всю руку от пальцев до локтя, и костяшки тут же заныли. Боль ненадолго привела мужчину в чувство, и он, сжимая и разжимая кулак с кровавым подтеком, уронил взгляд на упавшие книги.

На полу неуклюже, как подстреленные солдаты, раненные подлым выстрелом в спину, лежали самые разные книги, сборники, журналы, ежедневники. На Александра печально смотрел Достоевский с обложки «Идиота», как бы призывая закончить его мучения; бестолковая беллетристика, которой его задаривали коллеги, смиренно ждала, когда ее вернут на место, чтобы она могла и дальше спокойно пылиться на полке; тонкие книжицы нон-фикшн, в основном по журналистике, издевательски пестрели пустыми, ни у кого не вызывающие приступов мотивации, как должны были, фразами; были среди прочего и несколько сборников стихов, самый любимый из которых – «Серебряный век русской поэзии», - Александр тут же бережно поднял и поставил на место. Мужчина сразу даже не заметил маленькой потрепанной записной книжки, которая смотрела не него унылыми геометрическими рисунками, теряясь среди разношерстной литературы, художественной и не очень. Александр силился вспомнить, для чего им использовалась эта записная книжка: цитаты из понравившихся книг, содержащие мысли, которые были ответами на волнующие его вопросы? Или, может, списки дел или покупок? Уставший мозг не хотел напрягать память, и вместо этого в голове у него почему-то оказались строчки какой-то новой глупенькой песенки, которую он случайно услышал по радио вчера вечером.

Прежде по привычке загадав страницу, Александр открыл записную книжку.

17 мая. Суббота

Снова был у озера. Чувствую в себе силу неимоверную. О.В. говорит, что последнее отличается от прежнего: много тонкости и чувства. Просит не бросать и обязательно отправить Покровскому, чтобы он одобрил. Видел сегодня Н. Прекрасна в своей печали, как и всегда.

«Назло предубеждениям и шепоту тоски» (по-моему, хорошо). Будет что-то о фатализме.

Александр быстро отвел взгляд от исписанной неровным, суетливым почерком страницы. В груди щемило, в висках стучала кровь, а в памяти мигом всплыла двадцатая весна его жизни. Вдохновленная, нежная, полная света и любви ко всему живому.

Внутри него что-то поднималось, волнами проходя от сердца по всему телу. В эту ночь он не спал, а под утро, когда последняя страница записной книжки была жадно прочитана, он без сил повалился на диван. Последние слова, записанные им двадцатилетним, он проговорил вслух:

И правь судьбой, Влияй собой На ход Событий.

***

Майское солнце играло лучами в зеркалах заднего вида и больно резало глаза, но Александр уверенно вел машину по знакомому маршруту. Бессонная ночь давала о себе знать, и мужчина иногда путался в километрах, но, завидя знакомую раскидистую березу, круто повернул направо.

В его голове упрямо сидела какая-то неясная, еле уловимая мысль, которая резко выступала на фоне остальных, беспорядочно роившихся мыслей, не покидавших его с самого утра. Александр думал о том, что Инна наверняка не спала всю ночь и сейчас упрямо ждет его звонка; о том, что сегодня ему нужно было привести в издательство окончательный вариант статьи, который вчера он так безжалостно порвал на куски; о том, что следовало бы еще неделю назад оплатить счета, а маме неплохо было бы отправить цветов; снова об Инне и о том, что она часа через два приедет сама в его квартиру, со свежими цветами и удивительно плохим кофе из дешевой кофейни, куда девушка часто заходит перед началом занятий в университете.

Александр резко выжал тормоза. Он чуть было не пропустил съезд. Мысленно ругая себя за невнимательность, мужчина аккуратно выехал к месту, о котором думал со вчерашней ночи. Голова его, еще пару минут назад переполненная невообразимым количеством не связанных между собой мыслей, сейчас была абсолютно пуста. В груди ныло, а желудок почему-то резко скрутило. Мужчина чуть успокоил частое дыхание и вышел из машины.

И вот он снова здесь. Это место из его снов, место, к которому он бессознательно обращался, бросая тоскующий взор на далекое, смутное, но такое счастливое прошлое, покрытое бестелесной молочной дымкой воспоминаний.

Александр с легкостью спустился с покатого выступа и оказался на берегу озера. Спокойная гладь воды только изредка покрывалась легкой рябью от теплого майского ветра, который то и дело с отеческой нежностью касался ее поверхности. Во всем, как и двадцать лет назад, было разлито умиротворение и царил чарующий покой. Мужчина не верил, что от пыльного города его отделяют какие-то тридцать минут быстрой езды по трассе. Александр вдыхал пьянящий запах свежескошенной травы, который, наполняя грудь, кружил голову. Мужчина с силой зажмурил глаза, так что перед ними в темноте заплясали цветные пятна.

Солнце уже прощалось с землей, и последние его лучи, пробираясь сквозь стену деревьев на том берегу, чуть золотили все, чего касались. Вечер здесь ощущался совсем иначе. Он будто медленно убавлял яркость и шум всего вокруг, смягчал краски, разливал в воздухе тихое мерцание, и тонкие очертания предметов растворялись, становясь еле уловимыми.

Когда солнце своими скупыми лучами Обнимает, прощаясь, пустой горизонт, Когда месяц, слегка пожимая плечами, Освещает случайно края образов…

Александр так ясно вспомнил строчки из своих наивных юношеских стихов, как будто не было этой пропасти длиною в годы, и они с силой резанули его по сердцу своей естественностью. Как будто не было журнала, пустых статей, ожидания успеха, разочарований. Не было ничего: только он, чарующее ощущение жизни в себе и во всем, невыразимое желание описать каждый шелест и каждое волнение души, откликающееся на этот шелест. Опустившись на устеленный мягкой, что-то невнятно шепчущей травой берег, он позволил пестрому хороводу звуков, ощущений и запахов наполнить все его существо. Он силился вновь поймать хотя бы на миг то едва уловимое чувство, которое раньше так часто посещало его в этом месте.

Перед его глазами – до боли знакомая картина, которая так волновала его детскую душу много лет назад, от которой щемило сердце и перехватывало дыхание.

Трава уже не такая высокая, да и небо не кажется таким близким, но в памяти воскресают наивные мечты о том, что большая-большая лестница доставит тебя прямо на мягкое облако.

Александр откинулся на спину. Трава приятно щекотала его лицо, а в нос тут же ударил запах клевера, душицы и почему-то мяты. Мужчина не моргая смотрел на высокий купол неба и думал о том, какое неизмеримо огромное расстояние отделяет сейчас его, лежащего на земле человека, такого масштабного в рамках своего «Я» и такого крохотного в пределах Вселенной, от звезды, ознаменовавшей его рождение. Отец в детстве часто говорил маленькому Саше, что одновременно с ним, с новым человеком, пришедшим в мир, где-то на небе, в далеком космосе родилась новая звезда. И пока человек жив, она живет тоже и мерцает так ярко, что ее свет, преодолевая необоззимые расстояния, становится виден с земли.

Александр смотрел на начинающее темнеть полотно неба и почти физически ощущал, как оно занимает все пространство: оно теперь не только сверху, но и вокруг, даже под ним. Он больше не чувствовал себя чужим этому месту; и это острое чувство отчужденности теперь сменилось радостным, почти детским ощущением гармонии. Мужчина всем существом ощущал свою органичность и цельность мира, он знал, что сейчас происходит в его душе, и любовался этим как бы со стороны. Сейчас он снова поэт.

Как мог он променять внутреннюю легкость и умиротворенность, счастье созидания, рождающего новые строчки, так точно передающие все, что простым словом не выразить, не передать, не описать, на погоню за маячащим где-то впереди, но всегда одинаково недосягаемым успехом? Существовал ли этот успех когда-нибудь в самом деле? Раздраженный постоянным напряженным ожиданием мозг Александра часто рисовал ему картинки красивой, богатой, но неестественной, как он теперь понимал, жизни. В каких бы красках Александр не представлял себе эту жизнь, в ней никогда не было главного – его самого. Он не видел свою свободолюбивую, сомневающуюся, мечущуюся фигуру в той идеальной, светящейся холодным светом картинке, которую с таким упоением каждый раз описывала ему Инна в те моменты, когда ее белое плечо было особо притягательно, а лунные квадраты на полу все ближе перемещались к краю комнаты. Инна хотела влюбить Александра в образ такой жизни, в которой он будет упиваться своим журналистским успехом, тщеславно пожимая руки важным издателям и признанным мастерам слова, а она – любоваться им, ее милым Сашей, которого именно она вытащила, вдохновила, направила, спасла.

Он повернул голову направо и только сейчас заметил, что его окружали маленькие чашечки многолетника. Их было так много, что издалека бы показалось, что траву кто-то выкрасил в желтый цвет. Луговые цветы так по-особенному пахли и, как будто вобрав в себя свет уходящего майского солнца, еще сохраняли его лучи в себе и разливали этот свет вокруг себя. «Не к разлуке. К обретению», - с улыбкой подумал Александр.

Он лежал на берегу, окруженный свежими, живыми запахами травы, слушал убаюкивающие переклички сверчков и с наслаждением ощущал, как медленно, но верно разливается по всему его телу уже позабытое им спокойствие. Его страсти усмирялись, и даже об Инне он не думал с такой горечью. В его теперь уже ясной голове постепенно зарождалась уверенная, новая, волнующая мысль.

Двадцать девять. Ему еще только двадцать девять