Жало пророчеств
1. Олеся
Так и не дослушав напутствие из кухни, Олеся круто повернулась на каблуках, распахнула дверь и вынырнула в этот искрящийся магией, свежий утренний мир. Нет, свежо в подъезде не было, но из душной квартиры она так же легко выпорхнула на лестничную площадку, как птичка – из одной клетки в другую. Простучав шестнадцатыми длительностями дюжину ступенек, Олеся перепрыгнула последнюю, ловко ухватилась за перила для разворота и продолжила ритмичный спуск. Нетерпеливо она навалилась на дверь, ткнула кнопку, и под жалобный писк домофона будто какая-то невидимая пружина вытолкнула крышку громадной бетонной шкатулки, из которой должен был выскочить Петрушка. Но вместо него раскинула в стороны руки Олеся, жадно вдыхая грядущий день.
«Сука, айкос забыла…»
Она едва успела одёрнуть себя, машинально поведя плечи вправо, замерла на месте – и очень быстро двинулась вперёд.
«Некогда, Олесь. Сколько время? 9:15, чтоб тебя!.. хоть бы этот боров спал ещё. Минут десять, если поторопиться… В прошлый раз дверь заклинило, будильник тоже был. Может, ключи забыла? Вы, Олесенька, чаще ключи забываете, чем я – ваши опоздания. У меня терпение не резиновое, знаете ли… Извините, Пал Ссаныч, больше не повторится. Это случайно вышло. Вы смеяться будете… Оле–сень–ка! Вы работу работать приходите, так повзрослейте уже… Повзрослейте. Какое нелепое слово. По–в–з–р–ослейте. В–з–р как взрыв, получается… по–взра–слейте, играя на флейте… По. Взр. Ос лейте. Ну да, лей – лейте, правильно. Ос лейте, на флейте, не пейте. А тебе чего?»
У Соборной площади за ней увязалась беленькая дворняга, то и дело собака отвлекалась на свой судорожно виляющий распушенный хвост.
– Ты уже здесь, Седой? Да успокойся, тише, джинсы мне испачкаешь. Принесла я, принесла.
Она достала из рюкзака пакетик с ломтиками ветчины и стала подбрасывать их с детским восклицанием «О-па». Седой ловил угощение, но не отводил тревожные глаза от кормящих рук.
– Ну всё, мой хороший, больше у меня нет. Я бы поболтала с тобой, но я ужасно опаздываю, прости…
«Как мне повезло с тобой. Встретить собаку – добрая примета, верная. Ну это, наверное, если случайно встретить, хмм… а этот меня каждый раз поджидает. А, так вот почему меня ещё не уволили. Мой ты оберег. Было бы совсем неплохо тебя надрессировать как-нибудь так, чтоб ты цапал Ссаныча у входа, а он возвращался бы домой менять штаны. Возвращаться – плохая примета. Такая плохая, что даже баба Нина о ней не говорит. Или это слишком очевидная примета? – даже дети о ней знают. Очевидная, значит, плохая? Да нет, тарелки же бьют на счастье... А дети её знают потому, что надо в зеркале кривляться… Им это, наверное, нравится, хотя нет. Мне вот никогда не нравилось. Помню, как-то раз… а, ладно. Значит, всё-таки ключи. Да, это по-детски, конечно, а значит, хорошо… Когда они успели это вывесить?»
Над входом в загс во всю длину лилово-розового баннера змеилась надпись:
ПИКМИ + КРАШ = СВАДЕБНЫЙ МАРШ
«Какой кринж! Ещё этот курсив, боже мой… Закос под молодёжь? Ещё бы блёстками обсыпали, как на открытках в вацапе… Краш – марш. Марш – фарш. Палаш. Пикми плюс краш равно свеженький фарш. Так было бы получше. Эх, мне бы в копирайтинг пойти… Впрочем, если намеренно фиглярить, дрянь выходит. Зато деньги дают. Не–а, за такое не дадут, это надо на строгую диету Идеи садиться. Диета Идеи. Лучше – Идей. Да, диета Идей. По слогам хорошо и – ритмично. Как же оно называется? Ассонанс вроде… а то, что и «д» повторяется, оно как? О, меня встречают уже. Сми-ирно!
– Чего? – лязгнул начальствующий голос, – вы кому это «смирно» командуете?
– Эээ… Так я себе, Павл Алексаныч. Выправка у вас о-го-го, генеральская! Думаю, вы – не вы, а на всякий случай…
– Вы мне это перестаньте! Балагуры не в чести у нас. Страна болеет, а вам всё хиханьки-хаханьки, не стыдно?
– Стыдно, очень стыдно, – Олеся принялась шутливо заламывать руки, – я бы никогда, вы же знаете…
– Уж я-то знаю, это да. Вы, Олесенька, снова по гибкому графику работаете? Одна. Из всего ведомства.
– Честно, это вышло по-дурацки смешно…
Вдруг Павел Александрович так внимательно присмотрелся к своей подчинённой, так сосредоточенно нахмурился, что Олеся и договорить не смогла.
– Олесенька, милая, с вами всё в порядке? Вы выглядите очень нехорошо... ваши глаза.
– Ох, простите, – она потёрла глаза, которые неясно отчего заслезились, – я немного того… приболела.
– Вот оно что?
– Да-да, но это совсем не страшно. Вот утром что было, о!
– А что утром было?
– Слабость такая, знаете? Всё тело ломит, голова гудит, в глазах резь страшная. А только подумала, как там Павл Алексаныч рвёт и мечет – где эта негодяйка? подать сюда Олеську, немедленно! – так меня как током дёрнуло. Вот что страх с человеком делает, ммм?
– Да что ж я, по-вашему, совсем изверг, что ли?
– Нет, конечно! – быстро-быстро замотала головой плутовка, – Это, знаете, как отца бояться. Боишься его, трепещешь от каждого сердитого шага, а в душе – любовь к нему, любовь неизбывная.
– Вона как!
Павел Александрович замер на мгновение – он даже перестал игриво покачивать тяжёленьким офисным портфелем – и тут же разразился густым здоровым смехом. Олеся только растерянно улыбнулась, но сразу помрачнела, стараясь как можно чётче изобразить детскую обиду. Для пущего эффекта она припомнила, как учительница в младших классах вот так же расхохоталась над её весьма дельным замечанием: «От мятной конфеты бывает сквознячок во рту. Просто добавь воды». Обида вышла настолько убедительной, что в неё поверила и сама Олеся.
– Вот так фантазия, а! – лицо начальника одобродушело, он подошёл ближе и прибавил чуть серьёзней, – вам-то откуда знать о любви к отцу, сирота казанская?
«Козлина» – сверкнули глаза Олеси.
– Чего?
– А чего?
– Это ты мне, что ли?
«Я что, это вслух сказала? Сука!»
– Да нет, конечно. Это-о… отцу, кто бы он ни был. Надо быть редким подонком, чтобы…
– Ну-ну, вы с этим поаккуратнее! Как бы там ни было, отец есть отец, даже если не видали вы его ни разу. Вот как мать могла…? – подобно мыслителю, Павел Александрович увёл многозначительный взгляд в сторону. Только вцепился этот взгляд в ядовито оранжевый флаер, выглядывающий из урны по ту сторону улицы. Вот-вот ветер должен был вырвать листовку из мусорной пучины, но сопротивление оказалось настолько упорным и зрелищным, что увлечённый им начальник смолк поневоле.
«Ах да! Овнов ждёт неприятный разговор, который может задеть чувства или поставить перед нелёгким выбором. Звёзды предостерегают вас от чрезмерных эмоций в спорах. Будьте вежливы и тактичны с вашим собеседником. Помните: терпя и камень треснет. А нет, это не отсюда. Но там тоже какая-то поговорка была. Или я это позавчера вычитала? Как будто вчера, не?».
– … А всё-таки болеть плохо. Вот заразите кого-нибудь – всё ведомство под нож, этот заболел, тот простудился… – Олеся не поймала момент, когда начальник снова принялся говорить, – А знаете что? Идите-ка домой, отлежитесь, отдохнёте как следует. Нам здесь только повальной пандемии не хватало. Страна болеет, а мы здравствуем!
«Ну и лиса же ты, Олеся! Всё вышло как нельзя лучше»
– В этом портфеле собраны очень важные документы по одному моему проекту. Олесенька, вы должны понять, что я курирую его лично, а значит, спрошу со всей строгостью, вы это понимаете? Вам нужно будет проверить все участки по индексам, мне сказали, в прошлом отчёте была сплошная путаница с ними. Все отделы таскали его друг к другу: никто не знал, кто отвечает за индексацию. А я теперь знаю – вы отвечаете, Олесенька. Так что с этого дня до самого выздоровления вы работаете удалённо. И не думайте, что это привилегия, я спрошу с вас втрое! Это ясно?
«Ну надо же, какая мразь!»
– Как днём.
– Выздоравливайте, Олесенька.
– Спасибо большое.
Олеся масштабировала свою благодарность широким размахом рук, но начальник уже не видел этого: он всё пытался взглядом найти пропавший флаер: куда же унёс его победоносный ветер? Скорее всего, буклет просто забросали другим мусором.
2. Марина
– Алло, Мариш, привет. Я тебя не отвлекаю?
– Привет, Леся, зайка моя. Что ты говоришь? Нет, конечно! Ты, меня, наоборот, привлекаешь…
– Скажешь тоже (с лёгким смехом)! Перестань, ты меня смущаешь.
– Я только с пары, и ты позвонила даже очень кстати, потому что я на взводе! Надо выговориться, а кругом – учёные ослы. Им что с кафедры ни скажи, всё просветление ума. Ну хоть бы сами пораскинули чуток, а нет, сидят стенографируют и кивают, кивают и стенографируют.
– Что у тебя там произошло (через смех)? Это должно быть интересно.
– Вот смотри. Онегин любит Татьяну, Татьяна любит Онегина, а между ними – стена общественных запретов. Онегин и рад бы ответить взаимностью Татьяне, да только светские устои требуют от него порядочности, нравственного покровительства над влюбчивой, но неокрепшей душой. А раз уж порядочность и любовь в высшем свете так же далеки друг от друга, как солнце и луна, он вынужден наставлять Татьяну, а не любить её.
– Та-ак…
– Теперь обратное: и Татьяна не дура любить Онегина, но она другому отдана и будет век ему верна. Отдана, понимаешь? Как вещь, её отдало общество замуж, а она-то любит – к чему лукавить? – Евгения. И вот тут доцент кафедры русского языка и литературы, Арсений Арнольдович Трипич, выводит нечто совершенно замечательное! Я, конечно, цитирую его не дословно, но посыл должен быть ясен. «Таким образом (понизив голос), метасемантическим эпиграфом к роману АэС Пушкина «Евгений Онегин» с известной степенью осторожности научного исследования следует обозначить библейское изречение: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Тебе вот, кстати, известна степень научной осторожности? Мне – нет.
– Судя по тону, я должна не согласиться с этим?
– А разве ты не понимаешь?
– Не совсем уверена… Что не так?
– А, точно. Я же главного не рассказала. Всё это, с позволения сказать, исследование прямо-таки распрошито цитатами Лотмана.
– Так это же другое дело! Тогда всё ясно.
– Правда?
– Да нет, конечно.
– Хорошо (с шумным выдохом). Ну смотри. Есть же в литературоведении концепция ненадёжного рассказчика, так?
– Так.
– Стоит только перечитать письма и Татьяны, и Онегина, как ненадёжных рассказчиков, чтобы прийти к простому выводу: чувства их есть что угодно, кроме любви. Одна начиталась французских романов, придумала себе соблазнителя – и ну его любить на дюжине страниц уже своего романа. А этот тоже хорош! Что он знает о Татьяне, увидев её – после стольких лет? – один раз на балу? Придумал себе роль ловеласа, уверился в ней – и давай донимать бедняжку письмами о себе. И всё это говорю не я, это пишет Лотман. Как можно цитировать его труды и так безбожно обзывать «Евгения Онегина» романом об абсолютной любви, расцветшей не благодаря, а вопреки? Уж если ты ставишь эпиграфом библейскую мудрость, то наверняка любовь в романе должна быть абсолютной, разве нет?
– Ну подожди. В самой Библии ты не найдёшь абсолютной любви: разве что мы должны принять на веру, что хотя бы любовь Христа такая и есть.
– Именно. Боже мой, какая же ты у меня умница! Любовь не выразить никак иначе, чем апофатическим методом. И это не я тебе говорю, это вся мировая литература доказывает ещё со времён Гомера.
– Ну надо же! Тебе в ловкости не занимать. Только я понять не могу: если любовь (всё медленнее) – это не то, что любовью не является, то где она, любовь?
– …
– Ладно, извини. Я и сама не совсем поняла, что хотела сказать. А ты разве овен?
– Нет, конечно. Я стрелец! Ты забыла?
– Я помню, ты чего? Просто странно получается: всё у нас сейчас как по гороскопу, а ни я, ни ты не овны.
– Не поняла.
– Сегодня у овнов тяжёлый разговор. И вроде только у них, настолько я помню.
– Что ты такое говоришь? Я совсем не расположена сегодня ругаться: стрельцам, между прочим, вечер готовит приятный сюрприз. Так что мы должны быть паиньками с тобой, даже если дело касается Трипича.
– Ну Ссаныч уж точно должен быть овном…
– Что?
– Да это я так, про себя… О, слышу звонок, у тебя сейчас будет пара?
– Да, но я, пожалуй, могу опоздать. Мы так давно не общались…
– Какая ты хорошая! Это так невероятно!
– Нет-нет, это ты у меня лапочка. Я бы так и болтала, хоть до вечернего зарева.
– Да перестань. Кста-ати, я кое-что тебе зачитаю, это чудо как хорошо. Та-ак, секундочку, сейчас найду… Вот. «Запомните, Набоков проговаривается не тогда, когда описывает запретную прелесть нимфетки. Страницами не проговариваются, страницами сочиняют. Он проговаривается тогда, когда скупо, почти намёком упоминает о внушительных средствах Гумберта, позволяющих ему колесить с Лолитой по Америке. О том, что на сердце – всегда украдкой…» Как тебе?
– И впрямь хорошо. А кто это?
– Твой любимчик (с весёлой игривостью).
– Ну нет! Ты меня поймала?!
– А как хорош (хихикает), а?
– Это подло с твоей стороны, слышишь? Хорошо. А я ведь тоже подготовилась, даже на память зачитаю, не то что ты. Итак, ты внимаешь?
– Угу.
– Бороздикт небо птитч,
Не горикт в доме петч…
По асфалькту бежикт
Бенедикт Камбербетч.
– …
– … (начинает смеяться)
– Разве можно такое читать в стенах филфака (смеётся)?
– Будет очень даже не лишним. Сбить спесь, так сказать. Я недавно видела пост: там один завсегдатай культурных мероприятий как-то посетовал на то, что однажды стал свидетелем Страшного Упадка Культуры. Или даже жертвой этого С – У – Ка. Ой, простите!
– Доиграешься ты!
– Да он вроде с психфака: должен понимать. Так вот. Он как-то раз в филармонии перед симфонией Малера услышал наидичайшую непристойность в своей жизни. Какой-то скрипач решил разыграться так, что его было слышно в зале, – и разыгрывался мотивами блатной Мурки около двух минут. «Это непременно была вторая скрипка (передразнивая), а может, даже альт!» – видимо, он очень хотел, чтобы руководство филары выдало ему своего подельничка. И это в двадцать первом веке, в интернете. Неплохо, да?
– Да ладно тебе, экая невидаль! Я вот видела, как в одном очень литературном паблике один аккаунт, подписанный «критик, сценарист, писатель» учил другие десять тысяч аккаунтов писать рассказы на основе фильмов Хичкока и Нолана. Вот – это! – мощь.
– Тут согласна, ты победила. А что ты сейчас читаешь? Надеюсь, не Пелевина?
– Нет.
– Славно. Что тогда?
– Смерть читателя.
– Какая умница, просто обожаю! Но меня так просто не возьмёшь (хохочет)!
– А-а, так ты знаешь уже?
– Весь читающий мир знает. Второй раз ты меня не подловишь!.. А ты как будто не на работе?
– Нет, я сегодня выходная. Ссанычу показалось, что я выгляжу больной. Боже мой, да разве можно такое говорить девушке? Хотя что с него взять? Отпустил домой, но вместе с работой.
– В смысле?
– Да запряг так, что за неделю можно не разгрести. Только сессию закрыла, тут ещё это.
– Как прошло? У нас лютовали страшно. Тут такая история вышла, закачаешься.
– Да не, что с заочников взять? Особо не третировали… Что за история?
– Короче, у Острóва один студент на экзамене выдал, что называется, базу. Оказывается, «Война и мир» о том, как легко найти противника в реальном бою, и как недостижима задача выявить врага в мирное время. Не случайно же всё начинается в салоне Анны Шерер, и даже больше – всё заканчивается этим салоном. Последние пятьдесят страниц Толстой не пишет вовсе, а вещает всё это публике точно такого же салона. Ну что за персонаж! Теперь в универе только и разговоров что о «Войне и мире».
– Весело у вас.
– Так давай уже к нам. Зачем тебе это кадастровое дело? А у нас, смотри – не филфак, а книжный клуб какой-то. Эти размышляют, те мечтают, остальные фантазируют – и никто не исследует. Вот уж точно, над вымыслом слезами обольюсь (смеётся)!
– Умоляю. Если б мне платили каждый раз (напевая), каждый раз, когда я бы читала или писала – это одно дело. Но за книги денег не дадут, а за чтение ещё и тебе платить придётся. Эх, мне бы поместье, душ триста и какой-нибудь доход – всю жизнь читала бы.
– Слушай, у тебя же выходной? Я придумала потрясающую вещь!
– Это ты умеешь. Смотри, ты скоро всю пару прогуляешь. А мне неловко тебя отрывать от учёбы. Тем более, когда она пробуждает столько рассуждений в тебе.
– Это да, надо бы хоть заглянуть, что они там. Так вот, у тебя есть планы на сегодня?
– Пока никаких, а что?
– Ты можешь ко мне добраться? После двух.
– В принципе, да. Что будем делать?
– Помнишь, я тебе рассказывала, что Наташа узнала, откуда у подруги её знакомой какая-то странная колода появилась?
– Эмм… Кажется, припоминаю. А что не так с колодой?
– Да она какие-то расклады делает с ней – странные. Вроде императрица выпадает, а рисунок такой, что не то, что гармонии, там даже женское начало трудно угадать. А трактовки – хоть святых выноси! Как, вот скажи, прямое положение колесницы может указывать на заблуждение или обман? Это же какой-то нонсенс, апория Зенона.
– В общем-то, оно и так может быть. Мало ли, что там в сочетании с колесницей выпадет. Скажет жрец – услышит лжец, как говорится…
– Кем же это так говорится?
– Отстань. Лучше скажи, откуда у неё эта колода?
– Какая-то гадалка дала, она в Северном практикует. Я давно собиралась к ней заскочить, а сегодня такой подходящий случай.
– Извини, я совсем на мели сейчас…
– Перестань, я всё оплачу, это не проблема.
– Наверное, нужно было записаться к ней заранее, вряд ли у неё получится сегодня нас принять.
– Да, ты права, это нужно проверить. Я посмотрю на сайте, повиси пока… Есть окошко, в шесть.
– Поздновато, конечно, но я свободна.
– Отлично. Давай в ТЦ встретимся, доболтаем. Когда ещё у тебя получится вырваться с твоей каторги? Часам к двум получится? – я сейчас на парах.
– Да, давай. Тогда в «Рио» к двум.
– Буду ждать, пока. Будь умницей.
– Обязательно. Пока.
3. Пиковая дама
Чуть посеревший от наплывших к окну сумерек просторный кабинет Северной прорицательницы окутан был запахом шоколадного бисквита. Стен не было, вместо них скребли потолок массивные шкафы: по левую сторону они составляли как будто декоративную библиотеку, а справа вся мебель скрывалась за неприступными дверцами и дюжиной крайних створок. По центру в глубине кабинета покоилась приземистая мировая черепаха – это был широкий стол из тяжёлого массива. Позади него панорамное окно уходило в пол, а за стеклом – ещё дальше – чернел поселковый пустырь, с виду только недавно подготовленный под стройку.
– Будьте добры, включите свет. – произнесла женщина. Голос сразу выдал её возраст.
Олеся немного замешкалась, но Марина быстро нашла выключатель, резко щёлкнула по нему, и в глаза ударил белесый больничный свет. Подруги одновременно двинулись вперёд.
– Вы одеты совсем не по погоде, милочки! – всё ближе подкрадывался чарующий голос, становясь при этом как будто моложе.
– Мы оставили верх в гардеробе, – ответила Марина.
– Но у нас здесь нет гардероба.
– Как это – нет? На первом этаже, возле лестницы…
– Ах, это, – голос стал ещё мягче, – это совсем не… Хотя одежду там можно оставить, я думаю. Итак?
Пиковая дама – так вблизи представилась Олесе провидица – пригласила жестом их сесть. Черты её лица, лишённые привычной красоты, внушали учительскую строгость: нос с горбинкой, узкие губы, высокие скулы. Ещё больше впечатляли её глаза: трудно было распознать, что именно заставило душу Олеси притаиться – то ли карие зрачки имели слишком тёмную радужку, то ли глаза, в целом, были низко посажены, – а только тревогу и напряжение внушала гадалка, с интересом посматривая то на одну, то на другую посетительницу.
– С чего бы начать? – улыбнулась Марина. Как очаровательно у неё это получилось – кажется, не только у этой ведьмы есть свои фокусы. – Мы с моей подругой так много слышали о вас…
– Да? И что же вы слышали обо мне?
– Эээ… По большей части о ваших методах… гадания, так сказать. – Лицо Марины приняло совсем уж невинное выражение. М-да, с таким талантом грех прозябать на филфаке. – Видите ли, мы тоже увлекаемся и Таро, и астрологией. Я много раз сама составляла натальные карты – и они попадали точно в цель! Вот Олеся не даст соврать. Помнишь, я говорила Марику, что у него в этом году Марс перейдёт в восьмой дом? И – знаешь, что? Ему повестка пришла! Но это ещё полбеды – он не то, что в академ собрался, он документы хочет забрать. Конечно, родители ему не позволят, но разве это…
– Извини, – мягко, но настойчиво оборвала гадалка. Большую часть времени этого рассказа она смотрела в монитор компьютера, а теперь отвлеклась на Марину. – но что же вы хотите от меня?
– Мы только…
– Насколько я могу судить, – твёрдо продолжила она, – вы обе можете предсказать судьбы этого мира и без моей помощи. На твоей страничке, Марина, так много гороскопов и раскладов, что один из них непременно должен сбыться. А ты…
Гадалка даже не успела перевести взгляд на Олесю, а Марина уже поторопилась что-нибудь возразить.
– Конечно, мои гороскопы не такие подробные, как ваши анкеты предварительной записи. Наверняка вы уже собрали собственный архив.
Марина смолкла под гнётом тяжёлого выжидающего взгляда, который она не выдержала.
– Если вы не из астрологической полиции, нам стоит закончить с этим. Не так ли?
Она всё-таки посмотрела на Олесю. Не стоило так быстро раскрывать капюшон, пока ещё солнце играло сизыми переливами на скользких чешуйках. Теперь к аромату бисквита как будто примешался ореховый запах, а вместе с ним вязло в воздухе и немое напряжение. Пиковая дама ждала.
– Простите нас. Марина немного раздражена, мы толклись в автобусе целую вечность, пока добирались сюда. Она совсем измотана…
– Ты лжёшь мне, деточка. Вы приехали на такси.
– Да, но таксист был так груб! А ещё пахло от него ну точно, как от переполненной маршрутки. Наверное, поэтому я и перепутала.
Гадалка слегка улыбнулась. Нужно было срочно отвлечь разговор.
– А вы случайно не овен?
– Точно нет. Но не волнуйся так, дорогая, своего овна ты сегодня ещё встретишь.
– У вас здесь уютно, – соврала Олеся ещё раз, – пахнет шоколадом.
– Мне больше какао напоминает, – кротко отозвалась Марина.
– Это аромасвечи. Они горят во-он в тех нишах. Мне привёз их из Карелии один знакомый. Уверял, что они заряжены каким-то шаманом и что пришлось их втридорога выкупить ради подарка мне. Вот оно где шарлатанство! Небось, ему просто всучили их на какой-нибудь распродаже.
Стало отчётливо слышно, как орех и шоколадный бисквит будто бы пролили горячим молоком. Болезненный свет с потолка теперь тоже потеплел, да и сама пророчица – дай то бог – смягчилась. Конечно, сюда примешался и запах остывшего какао: только сейчас Олеся могла точно распознать его.
– Я не стану гадать вам, – выдохнула гадалка.
Подруги переглянулись.
– Я не стану гадать вам, – повторила она, – по своей колоде. Я понимаю, что со специалистами нужно что-нибудь посерьёзнее. Выбирать вам: Зеркало судьбы, марсельское Таро, Декамерон, Таро Папюса или Уэйта?
– Уэйт подойдёт, – тихо согласилась Марина.
– Разумеется, – хитро и ласково протянула гадалка. Она не глядя взяла с края стола колоду, а на удивление Олеси с усмешкой добавила:
– Всё очень просто, деточка: расклады в ваших профилях. Там другой колоды-то и нет.
Кто с кем игрался, стало ещё понятнее, но сейчас Олесе гораздо интереснее показалась роль марионетки, а не кукловода.
– Итак, – гадалка с вызовом протянула колоду Марине, – сними колоду и возьми две карты. Этого хватит. Мысленно задай вопрос, а я постараюсь ответить тебе. Ну?
Послушно Марина положила на стол сперва перевёрнутый туз пентаклей, затем, нахмурившись, добавила тройку мечей.
– Может, ещё одну? – сказала она неуверенно.
– Она здесь совсем ни к чему, моя хорошая. Ясно же: тебя отчислят из университета, но будет это не так скоро, как ты этого хочешь.
Марина резко повернулась к Олесе, в изумлении подняв брови, и весело заговорила:
– Видишь? Я ведь то же самое по наталке рассчитала. Близнецы в шестом доме в августе! Теперь-то понятно, к чему это всё.
– Какое отчисление? Ты чего? В августе ты уже пройдёшь экватор – таких не отчисляют.
– Случаи бывали. Вот, например, ты знаешь…
– Насчёт вашей дружбы я тебе не отвечу, – прервала гадалка, – слишком широкое толкование. Но могу сказать точно: ты потеряешь так много друзей, сколько уже не приобретёшь никогда. Ну а ты? – она протянула перетасованную колоду Олесе, – Всё ещё хочешь заглянуть в свою судьбу, деточка?
Молочный шоколад сменился на элитный Бабаевский 75%, воздух будто физически загустел, и Олеся с трудом заставила себя взять две верхних карты, не снимая колоду. На стол случайно упала третья – перевёрнутая башня.
– Ну держись, подруга.
Гадалка строго посмотрела на Марину (та быстро стушевалась), затем – на две первые карты. Рыцарь кубков лежал на столе, краем цепляясь шута. Пиковая дама о чём-то крепко задумалась, затем очень медленно подняла нерадостный взгляд.
– Наверное, тебя я и ждала сегодня… Погоди-ка минутку.
Она встала из-за стола и направилась к шкафам, затем начала искать в них что-то.
– Не переживай так, Олесь, – прошептала подруга, слегка наклонившись, – уверена, не всё так плохо…
– Не всё так плохо? – только повторила Олеся.
– Хочешь, мы просто уйдём отсюда?
– Да, пойдём.
– Извините нас, – суетливо заговорила Марина в полный голос, приподнимаясь с кресла. Олеся тоже встала и забрала три карты со стола, стараясь как можно незаметнее положить их в карман, – мы совершенно потеряли счёт времени, а между тем уже почти семь! Нам стоит поторопиться, если не хотим…
– Я понимаю. – подхватил чарующий голос сзади. Вместе с ним прозвенели крохотные бубенцы. – Вот, возьми это.
Гадалка протянула Олесе трёхцветный шутовской колпак.
– Ну же, бери!
Запах жжёного шоколада в кабинете стал совсем невыносим. Олеся быстро спрятала непрошеный дар в рюкзак и сделала первые шаги к выходу. Раздался стук в дверь.
– Слышите? – с презрительной улыбкой обвела взглядом обеих подруг пиковая дама, – так Судьба стучится в дверь.
«Та-та-та тааа. Та-та-та тааа.» – услышала Олеся где-то в затылке.
Дверь как будто открылась сама собой, и – в тёмном проёме – застигнутый люминесцентным освещением, в чёрном кожаном плаще а-ля Матрица, занявший собой всё пространство так вовремя возникшего выхода – возник Бетховен.
– Наш сеанс окончен, – схолодевшим голосом произнесла пророчица, – отзыв вы можете оставить на моём сайте.
4. Дмитрий
По тёмному стеклу проплывали мимо жёлтые пятна фонарей, о чём плакали они? Кап-кап: слёзы стекали вниз; а впереди шумел город в кипящем свете рекламной улицы, заставленной щитами витрин и окнами высоток. Грязная хлюпкая весна осталась далеко позади, в Северном.
– Как же не вовремя этот дождь! – заговорила Марина. – Ты так и будешь молчать, Олесь? Не будь ребёнком. Если бы я знала, что из всего этого выйдет, никогда бы не потащилась туда. Между прочим, и мне досталось не меньше твоего. Но, поверь, будь у нас больше времени, я бы сама разложила этой тётке такой расклад, у-у!
Олеся перестала рисовать на тонированном стекле невидимку, внимательно посмотрела на подругу и, не выдержав, улыбнулась.
– Совсем другое дело. И не стоит тебе так переживать. Башня, конечно, карта неприятная, – а если перевёрнута, так и вообще ужас! – но все люди проходят через это. Бывают вещи и пострашнее. Гнев Божий, Страшный Суд – ты читала Апокалипсис?
– Ты умеешь приободрить, Марина.
– А если серьёзно, прочитать твои карты можно совсем по-разному. Башня – повод начать всё заново, перестроиться и сменить планы; дурак – начало пути, обновление. А третья была… рыцарь кубков?
– Да.
– Ну тут надо подумать. Да и вообще, она же тебе и не предсказала ничего.
– Я и так всё поняла. Нечего тут предсказывать.
Олеся отвернулась к двери такси и продолжила свой рисунок.
– Ну вот, всегда ты так. Я просто хочу помочь.
– Ладно, извини, – ответила она, – просто я, видимо, слишком мнительная. Ещё этот тип.
– Надеюсь, он из налоговой. Хотя, – Марина мечтательно запрокинула голову, – больше похож на НКВДэшника.
– Ты фильмов пересмотрела? – рассмеялась Олеся. – Я вообще подумала, что это… эмм…
– Ну кто?
– Бетховен.
– Кто? Бетховен?
– Ну да. Он и впрямь очень похож.
– Да не.
– Да точно тебе говорю!
– Да не похож он ни разу!
– Ладно, ты это специально мне голову морочишь. Мы, кстати, аэропорт проехали. Тебе скоро выходить.
– Ну надо же, Бетховен! Это ты лихо взяла. Кто в наши дни вообще на него может быть похож?
– Всё, отстань.
За лобовым окном широкая полоса асфальта свернула в тёмную пасть низвергнутого бетонного титана о тысячи глаз, всё ещё горящих, пусть и электрическим, но огнём: такси въехало во двор.
– А-а, – щёлкнула пальцами Марина, – ты покажешь мне тот колпак?
– Давай потом?
– Скинь хоть фотку. А лучше надень его и сфоткайся так. Я поставлю на твой звонок.
Смеясь, она ловко выпрыгнула из такси и, заглянув на прощание в салон, добавила:
– Будь умницей, Олеся. А меня ещё ждёт сюрприз! Это я про гороскоп, если что… До встречи! Передавай привет Мише.
– До свидания.
Таксист немного прибавил звук, и за окном лениво двинулся плачущий многоэтажный мир. Может ли Таро, спекулирующее на самом обобщённом чтении карт, каждая из которых содержит по целой главе из учебника по семиотике, предельно конкретно указать на отчисление студентки филологического факультета на втором курсе бакалавриата? Глупый вопрос. Тогда, несомненно, предсказание принадлежит самой гадалке; карты – реквизит, насмешливо представленный публике. А если зритель покинул театр в антракте, стоит ли ему верить декорациям второго отделения на фото, опубликованном на новостном сайте с заголовком «Премьера покорила премьера»? Гадалка всё-таки ничего не успела сказать, а любые сочетания в Таро можно толковать как угодно. Сквозь мысли донёсся знакомый мотив:
Луна не знает пути, но летит,
Но летит к этим звёздам,
Она не знает этажей и стучит
С вопросом «Кто там?» –
Снова видно миражи и облака
Высокого полёта.
Она кричит звезде «Помоги!»,
Но это не её забота.
Небо голубое…
– Можно остановить здесь? Я дойду сама.
– Да, конечно. Только найду место…
На улице, если не обращать внимания на редкую изморось, было гораздо лучше: подкатывающая тошнота прошла, Олеся глубоко дышала свежим воздухом. Хотелось дослушать песню, и она достала телефон. Дисплей загорелся укороченным списком уведомлений, их оказалось тревожно много. Олеся отключила беззвучный режим и начала пролистывать развёрнутую шторку: пропущенных 3 от Любимый, голосовое сообщение – прослушать полностью…, сообщения 2 входящих, пропущенный вызов от Добролюбов… Добролюбов? Это интересно.
Динамик выдал пять протяжённых гудков, Олеся успела включить айкос и зарядить в него стик.
– Алло?
– Алло. Дмитрий, вы звонили мне, это Олеся из кадастров…
– Да-да, вы записаны у меня. Здравствуйте, Олеся.
– Здравствуйте. Чем могу?
– Извините за беспокойство, я бы не решился отвлекать вас без особого повода.
– Без особого повода? Тогда говорите.
– Даже не знаю, с чего начать. Я постараюсь, конечно, высказаться предельно ясно, но, боюсь, в таком положении дел, как бы это сказать-то…
– Сократите до смысла, Дмитрий.
– Извините. Я немного волнуюсь…
– Это вы зря. Говорите как есть.
– В общем, Славчанский сегодня был на вашем этаже.
– Славчанский? Аудит же только что был на прошлой неделе, что ему ещё надо?
– Был. А вот опосля кое-что нашли. В кадастровом резерве.
– Я этим не занимаюсь, не знаю. Моё дело отчёты.
– Извините, конечно, но по всем резервам вы заявлены как ответственное лицо.
– Такого не может быть, вы что-то путаете. Моё дело отчёты. Причём здесь резервный фонд?
– Я знаю, Олеся, и хорошо понимаю ваше раздражение. Но по всем бумагам вы проходите гарантом эксплуатации, учёта и выкупа резервного земельного фонда. Вы понимаете, к чему я?
– Выкупа?
– Вот именно. Самой сделки ещё не было, но Славчанский получил инсайд. Поэтому и проверку устроил так неожиданно. Только, видать, кто-то предупредил Громыко: мы не нашли пакет по этой сделке.
– Я не понимаю, как это возможно? Не могу же я быть гарантом выкупа, не зная вообще ничего об этом деле.
– Я думаю, это, наоборот, очень распространённая схема. Во всяком случае, Славчанский её на раз-два раскусил. Документы арестованы, завтра продолжат искать, но я боюсь, что не найдут.
– Не найдут.
– Послушайте, вам нужно завтра же подняться к нам. Если удастся, я устрою вам прём у Славчанского, он в курсе, что вы тут совсем не при чём. Но по времени я не могу вас точно сориентировать, простите. Только ни в коем случае не связывайтесь с Громыко. Он наверняка поймёт, что вы теперь всё знаете. Нам сообщили, что вы работаете удалённо в связи с простудой, и это очень кстати – избегайте, как только можете, контактов с Громыко. Мы поможем вам.
– Спасибо, Дмитрий.
– Поверьте, мне очень жаль, что приношу вам такие вести.
– Не стоит.
– Я желаю вам доброй ночи, Олеся. Ещё раз, простите за беспокойство.
– До свидания.
Впереди блестела промокшая Соборная площадь, по левую сторону улицы высилось здание загса. Баннер уже убрали, и, хотя Олеся ещё не привыкла к этой вывеске, его отсутствие сделалось каким-то трогательным. Чуть выше проводов, подсечённая тремя бетонными арками загса, в мути расплывчатых туч показалась жёлтая – как фонарь в зимнем сквере, как лампочка в чулане под лестницей, как отблеск затухающей свечи в окне – луна.
5. Миша
– Олеся, это ты?
– Да, – лязгнул дверной замок.
– Ты сегодня поздно. Как дела на работе?
– Нормально, – упал уставший рюкзак.
– Мой руки, я пока разогрею. Сегодня у нас рис с овощами. Есть ещё суп, вроде ветчина была. Нет, ветчины нет, хмм… Я чайник поставлю пока.
– Хорошо, – глухо отозвался туалет.
– Твой портфель я положил возле кресла в комнате. Такой тяжёлый, добротная кожа. У тебя в нём акции Газпрома?
– Угу, – зашумела вода.
– Ты не поверишь, я сегодня чёрными обыграл Мурду в испанской. Ему стоило лучше изучить Берлин, а ещё подтянуть эндшпильные позиции. Я, конечно, понимаю, что и моя игра не была сильной, но, уверен, я не терял перевес во всей партии. Обязательно нужно прогнать её через движок. Тренеру не нравится моя испанка в Берлине, но могу поспорить, что в этой партии я вёл себя прилично. Я как-нибудь покажу тебе позицию – это просто песня, готовый этюд: Троицкий просто забыл его опубликовать, ну а я разыграл. Само собой, Мурда просто не выспался, устал – жалкие оправдания. Ты сегодня выбрал не того соперника, дружок – вот что! И недосып тут совсем не при чём. Кстати, я звонил тебе раз семь…
– Три раза, – скрипнул стул.
– Да кто считает-то? Вот. Приятного аппетита…
– Спасибо.
– Я как раз досмотрел «Натальную карту», новогодний выпуск. А знаешь, ничего.
– Цирк.
– Так ты же сама… Посмотри на меня. У тебя всё в порядке?
– Да, – проскребла ложка.
– Я наведу тебе чай. Мне кажется, это очень удачный формат, когда гость рассказывает о себе, занятый каким-то делом. Готовит, например, как было в «Смаке», или презентует первую научную монографию у Урганта. А тут и разбор астрологический – прям попунктно, – и подкаст: очень толково придумано.
– Угу.
– Что-то случилось на работе? Ты сама не своя, что произошло?
– Я же сказала…
– Олесь, – Миша мягко, но требовательно положил руку на её запястье.
Олеся резко посмотрела на него. В глазах напротив оказалось так много внимания, тепла и какой-то радушной простоты, что ей, на мгновение потерявшей голос от злости, не хватило дыхания – оно в миг пресеклось – одного вдоха ей не хватило, чтобы уже прошло это предательское жжение в глазах. Лицо, грустнеющее вместе с ней, начало расплываться, воздуха как будто уже и не было, а рядом, совсем близко к щеке, качался его голос, прячущий слова за матовым стеклом. Олеся поняла, что плачет, и, вконец обессилевшая, упала головой на плечо Миши. Он что-то монотонно приговаривал, обнимая её дрожащие плечи, а она настолько устала за этот день – и вот сейчас обмякла на нём, безвольная и бессильная, – что ни одного слова уже не смогла разобрать. Это было впервые: Олеся физически ощутила, как замирает время, как жизнь, стремящаяся в одну точку и – из неё уходящая, оказалась в этой самой точке сейчас.
Первым проснулся голод: её живот непристойно заурчал. Миша немного отстранился, и теперь Олеся почувствовала тяжесть его рук на себе, когда их уже не было. В голову врезалась внезапная трезвость, и она услышала свой всхлип. Боги, зачем вы придумали стыд? Олеся принялась старательно вытирать глаза, мысленно приказывая себе не всхлипывать больше ни разу в этой жизни. Не вышло.
– Вот, выпей.
Вода помогла. Олеся ушла в ванную и посмотрела на себя в зеркало – не стоило этого делать хотя бы до утра. Она села на бортик ванны и, так бывает, совсем перестала думать.
Прошло минут пятнадцать, когда Олеся вышла из ванной с мокрым раскрасневшимся лицом. На кухне горел свет, на столе её верно ждал оставшийся суп, рис и крепко пахнущий чай, ещё дымящийся робко и зыбко. Она быстро принялась за еду.
Значит, Ссаныч не по великодушию своему дал ей рабочий больничный. Конечно, если хочешь сделать кого-то крайним, так и держать его надо с краю. Но когда же она могла подписать хоть что-нибудь, отдалённо напоминающее документы по земельным резервам? А, впрочем, если подумать, любой текст может отдалённо напоминать документ по земельным резервам. Но подписать такой текст, значит, поставить ещё один маркер в своей памяти, которого Олеся никак не могла обнаружить. Да и вообще, много ли подписей ставит делопроизводитель? Ни одной. Это живая печатная машинка + верстальщик + офисный скоросшиватель. Вряд ли в ведомстве, в принципе, есть свидетельство хотя бы даже наклона её почерка. Нужно больше вводных.
Три звонка спустя (один без ответа, а третий слишком короткий) Олеся пришла к однозначному выводу: против неё плетёт заговор весь отдел. Теперь это стало ясно. Секретарша Ссаныча, Любовь Захаровна, та ещё змея, с натужной непринуждённостью понукала её за лёгкую одежду в самый разгар простудных заболеваний. Мало того, она нарочно тянула разговор, хотя и говорить-то было не о чем, а в конце прибавила (и тут надо ещё услышать правильную интонацию), чтобы Олеся побереглась впредь, мол, даже самая ничтожная простуда может повлечь за собой риски и неприятные осложнения. Скажите, пожалуйста! Нет сомнений, эта подколодная тварь заодно со всеми ними. А голос-то, боже мой! Такой участливый, сердобольный… Да никогда у живого человека такого голоса не возникнет, это факт. Но что было куда хуже, следующий звонок точно и конкретно дал понять: тебя подставят, Олеся, всем этажом – чтоб он рухнул! – подставят.
Долгаев, её офисный визави, болван и неряха (наверное, все противники кажутся такими), сделал вид, что отвечает спросонья. Это тут же насторожило Олесю – она с подозрительным прищуром вела весь дальнейший, нужно сказать, допрос. Он отвечал коротко, чаще всего односложно и – никогда – не быстро. Ну разве станет человек, которому нечего скрывать (конечно, каждому есть что скрывать, но тем не менее), аккуратно обдумывать каждый, даже самый простой, вопрос? Очевидно же, что весь отдел был вовлечён в этот подлый заговор, раз уж и Долгаев оказался в курсе дела.
Мало того, Олеся уловила нечто общее во всём обзвоне:
никто первым не проговорился о проверке на этаже, и только Олеся использовала её как новостной повод для звонка;каждый отвечал буднично, слишком буднично – это только выдавало их вместо того, чтобы пускать пыль в глаза;о самой проверке старались сообщать только самые уклончивые детали: что-то просмотрели, что-то забрали, «пустяки, не бери в голову», «да не важно»;они с самого начала…И тут ей припомнилось, как недавно (недели, может быть, две назад) Казарцева, документовед или кем она там числилась в штате, притащила целую кипу служебных приказов и распоряжений на подпись. Якобы, в результате выявленных ошибок нумерации все эти бумаги следовало перепечатать заново, а значит, и подписать всему отделу по-новому. Только вот, странное дело, Олеся была уверена (и уверенность всё возрастала), что ей Казарцева принесла всю эту кипу первой, а все остальные (да-да, точно!) справлялись с подписями гораздо быстрее неё. И, конечно же, вчитываться в приказы Олесе было недосуг.
Пазл, что называется, сложился. Наступал одиннадцатый час, снаружи исчезли почти все зеркальца её окна. Окончив расследование, Олеся забрала рюкзак из прихожей, нашла в нём наушники и включила плейлист «Любимое». Она, обводя потерянным взглядом потолок кухни, вдела руки в карманы худи и нащупала что-то. Помрачнев (она вспомнила, что это было), Олеся достала три карты и выложила их на стол. Даже сейчас они сами по себе легли точно так же, как и в Северном: шут и рыцарь – в прямом положении, башня – в перевёрнутом. Теперь Олеся как будто допрашивала и их.
6. Анна Иоанновна
В истерике кружилась мама Валя,
На заднем фоне замер папа Толя.
В радиусе метра воцарился жесточайший хаос,
Когда всем понятно стало: сын остался без диплома.
Мама, не кричи…
Да, её всё-таки отчислят. Марина совсем не умеет спрятать своё, лишь бы только неудобное для всех, мнение куда поглубже; нет, она лезет на рожон. Но вот вопрос: а можно ли к этому прийти, тщательно изучив её публикации в профиле? Она совсем не аккуратна с ними: её страничка – сплошная свалка гороскопов, раскладов, разоблачений нумерологов и – если не потеряться в не-так-понятых предсказаниях Жириновского – смелых репостов. Можно ли по этим репостам понять, что Марина так и хочет, чтоб её поскорее оставили без шанса получить диплом филологического образования? Как будто да. Можно ли определить, что это будет «не так скоро, как она этого хочет»? Тоже да.
Это же когда ещё замдекан по воспитательной работе получит анонимку? Когда вызовет Марину? Когда решит оказать действенное давление? Сколько времени пройдёт, пока он наконец не признает поражение и бешено опрокинет доску, накатав внушительную докладную наверх? И, в итоге, когда на стенде вывесят приказ с позорным приговором «отчислить»? Если прибавить к этому, что Марина значительно ускорит весь процесс, возможно, лично составив на себя донос, станет понятно одно: гадалка не стала бы рассуждать так много.
Ты будешь на берегу океана
Смотреть, как звёзды близко,
С кем-то очень искренним,
А пока кровоточит рана,
Давай ещё по виски.
Он твоё небо…
Олеся клюнула носом, чуть не упав с высокой скалы над тёмными водами, в которых затонули ночные светила. Она встряхнула головой, и сон прошёл, оставив лёгкий солёный запах бриза. Ещё немного отдавало лавандой. Олеся потёрла раздражённые глаза: спать было нельзя. Она взяла в руки первую карту с башней, поверженной молнией. Слом, разрушение, низвержение, катастрофа, потрясение, облом, бедствие (нужное – а не всё ли? – подчеркнуть). Карта почему-то показалась тяжёлой, и Олеся поменяла её на шута. Неизвестность, опрометчивость, перемена, эксперимент, ноль, обновление. Немного лучше, но рядом с башней читалось хуже: глупость, неосторожность, эксцентричность, передряга, упадок, опустошение. Рыцарь пока что хранил молчание.
Какая же всё это глупость! Олеся так резко вскочила на ноги, что в голове помутнело, собрала карты вместе и разорвала надвое.
Даже дышать стало легче, стены кухни как будто немного отступили назад, в голове прояснилось. Нужно просмотреть бумаги в портфеле, да. С этого и нужно было начать, пустая твоя голова!
… пахну оголённым проводом,
паникой без повода,
депрессивным городом.
А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина.
Ты как десять часов непрерывного сна,
ты четверг, ты 16:00,
ты ромашковый чай и покой…
Олеся тихонько открыла дверь в комнату, наполненной запахом лаванды и шафрана с едва заметным цитрусом, а ещё – отчётливо различимым – топлённым воском. Полоска света застала Мишу спящим в широком тюльпане свежего постельного белья, рядом стоял столик с початой бутылкой вина, двумя бокалами (пустым и пустым наполовину) и тремя холодными свечами. Олеся включила настольную лампу, и холодное серебристое электричество расползлось по стенам, шкафу, занавескам и книжным полкам. Она села в кресло, включила компьютер и подняла с пола тяжёлый портфель.
Краем глаза она увидела на полу возле постели два небольших снежка салфеток и медленно выдохнула. Зубы её непроизвольно сжались, и Олеся выложила документы на стол. Как ни старалась она вникнуть в текст, буквы проплывали строчка за строчкой мимо внимания, печати двоились, и, отвлекаясь на салфеточные комки, Олеся перебирала бумаги без толку. Она остановилась.
Поджав губы, она принялась шумно и неторопливо складывать документы обратно, затем с портфелем вышла на кухню, а вернулась уже с зажигалкой для газовой плиты в руке, побелевшей от напряжения. Олеся подняла с пола уже высохшую, как будто накрахмаленную, салфетку, положила возле безмятежного сновидца и с коротким щелчком подожгла её. Пока огонёк медленно расползался по нетканке, Миша только нервно сморщил нос, как будто собирался чихнуть. Но резко салфетка вспыхнула, и он проснулся. Он отпрянул от огня, и через два мгновения (одно – круглые глаза на Олесю, второе – на маленький пожар) схватил подушку и придушил растекавшееся пламя.
– Ты совсем дура? Ты что творишь, а?
– Я сколько раз предупреждала тебя?
– Что?
– Я же просила тебя раз сто, наверное – убирай за собой. Почему я должна смотреть на это?
– Я… я не понимаю, ты совсем уже рехнулась? Из-за этого?
– Да, из-за этого. Слов ты не понимаешь. Почему нельзя было хотя бы уйти в туалет?
Миша густо покраснел.
– Там же была ты. Да и при чём здесь это? Ты могла нас просто сжечь! Голову включи. Тут же всё, как спичка, могло вспыхнуть, ты это хоть понимаешь?
– А ты понимаешь?
– Что понимаю?
– Ничего.
– Что значит – ничего? Объясни уже наконец, в чём дело?
– Если нужно объяснять, то и объяснять не нужно.
– Ну уж конечно! Чуть не спалила квартиру – и правда – что тут объяснять?
– Знаешь, я на минуту подумала…
– Если бы ты подумала хоть на минуту, то не подожгла бы меня во сне. Что с тобой не так?
Тут Олеся вспомнила, что день рождения Миши как раз в конце марта: она наконец встретилась сегодня со своим овном.
– О, а что же со мной не так?
– Да тише ты! Все же спят…
– Плевать мне на всех. Что не так, говори. Ну?
– Олеся, я не знаю, что у тебя там произошло на работе, но почему ты срываешь зло на мне?
– Почему? И ты ещё спрашиваешь?
– Ну накосячил, с кем не бывает? Разве это повод сжечь меня?
– Ты не понимаешь…
– Не понимаю. А разве ты не можешь пояснить мне? Что я такого сделал, чтобы сжигать меня заживо?
– Да не хотела я тебя сжигать, сдался ты мне…
– Ясно.
– Что же тебе ясно?
– ПМС.
Олеся только рассмеялась. Если в конфликтах пары есть точка, способная развести по сторонам оппонентов, то это, конечно, аргумент в три буквы – ПМС. Мужчина остаётся прав (большего ему и не требуется), а женщина понимает, что мужчина уже останется прав до самого конца. Она ушла на кухню, даже не хлопнув дверью. Как можно, играя в шахматы, улавливать замысел противника, рассчитывать вариант за вариантом, вникать в самый рискованный замысел соперника и – не понять её? Ведь её мотивы гораздо проще даже учебных партий, желания куда понятнее дебютных схем, чувства прозрачнее и доступнее многих теоретических окончаний.
Любовь – это когда тебя понимают? Наверное, так и есть. Олеся закурила, нехотя прислушиваясь к возне за стеной. Дышать становилось труднее, слезились глаза, что-то сдавило грудь, и немного закружилась голова. Она стала чаще и глубже дышать, затем открыла окно. Но воздуха было слишком мало. Подступала паника. Она ухватила рюкзак и поспешила покинуть душную квартиру.
… Дальше от них, дальше от дома!
Ночь-проводник, спрячь наши тени
За облака, за облаками
Нас не найдут, нас не изменят:
Им не достать звёзды руками!
Небо уронит ночь на ладони –
Нас не догонят…
На улице Олеся понемногу пришла в себя. В широкой луже лежало чистое звёздное небо. Где-то в соседних дворах рычал двигатель, редко горели окна квартир, и даже со стороны улицы Победы не слышно было машин. Город засыпал.
Вдруг в арке противоположного дома зазвенел колокольчик и послышался смех. Стало интересно – Олеся стала вглядываться внимательнее и различила невысокий силуэт в шутовском колпаке. Он подпрыгивал с ноги на ногу и зазывал её – а кого же ещё? – коротким нетерпеливым жестом. Колпак? В ином случае Олеся ни за что в жизни даже и вида бы не подала, что намерена следовать к незнакомцу в тёмной подворотне. Но сейчас, приметив знакомый атрибут, тут же достала свой колпак – пароль/отзыв – и надела его, направляясь к арке.
Что-то пошло не так. Силуэт попятился и начал убегать, правда, не слишком быстро.
– Куда же ты, ну?
– Началось! Уже всё началось…
Олеся как будто не всерьёз ринулась за ним, но улица побежала ей навстречу. Арка – поворот – пустая улица. Незнакомец оглянулся и – прибавил. Олеся что-то хотела выкрикнуть, но дыхания не хватило. Она уже прямо-таки гналась за беглецом. А тот словно почувствовал это и – круто свернул во двор. Олеся – за ним. Ещё арка – ступени – проспект Славы. Незнакомца не было, только тень скользнула за угол на перекрёстке. Оторвался.
Олеся упёрлась руками в колени, стараясь восстановить дыхание – медленный вдох, короткий выдох. Бубенчики тарахтели: «отдышись! отдышись!», в ногах приятно заныло. Недалеко, со стороны перекрёстка, уловив самый безмолвный момент для насмешки, звякнул колокольчик. Олеся увидела за углом дома только руку наглеца, да и то мельком. Она тут же рванулась вперёд и – завязла в воздухе.
Мимо проскочил первый встречный автомобиль. С его крыши кошкой спрыгнул нахальный незнакомец, подбежал к застывшей Олесе и больно щёлкнул по носу.
– Ты чего это за мной гонишься, балда?
Всё пришло в норму, и Олеся упала так же стремительно, как хотелось бы ей чуть раньше бежать.
– Эй, я тебя спрашиваю. А ну-ка живо поднимайся!
Незнакомец только для вида пнул Олесю, а она, как мячик, покатилась по тротуару и оказалась на дороге.
– Ты это прекрати дурака валять. Переехать же могут.
– Ну и хорошо, ну и пусть!
– Дело хозяйское.
– Ты хоть руку подай, что ли… Видишь, сама подняться не могу.
– Некогда мне, понимаешь?
– Куда же ты так спешишь?
– В министерство.
– В министерство?
– Да, – злобно отрезал незнакомец, – не твоих собачьих дел.
– Ой, да не очень-то и хотелось знать. Так ты поможешь или как?
– Ладно. Вот, держись.
Олеся крепко схватила его за руку, с силой притянула к себе и, немного оскалившись, одной левой щёлкнула незнакомца по носу. От неожиданности тот заскулил, закрыв лицо обеими руками, и упал на колени. Олеся самостоятельно встала на ноги и хорошенько пнула его под зад. Скулёж стал громче, и на него со всех углов и поворотов сбежались сперва причудливые тени, потом уже шуты всех мастей.
Один из них, предводитель на ходулях, указал рукой на Олесю, и со всех сторон хромые кучки двинулись разом в центр. Совсем рядом, откуда ни возьмись, возникли двое: толстяк и карлик. Олеся не придумала ничего другого, как заломить руку незнакомцу.
– Останови их, живо! Ну же, останови…
… Падают звёзды. Ах, поймать бы хоть одну.
Бомбы, ракеты летят – не знаю, куда-откуда…
Я хочу сделать настоящее тату,
Я посвящу его женщине из клуба.
Я хочу велосипед…
И тут он взвыл, как военная сирена, запрокинув голову к молчаливым звёздам. Всё замерло. С крыш административных зданий и жилых высоток вдруг возникшие гаргульи затянули хором: «Внимание! Внимание! Ракетная опасность! Оставайтесь дома – или – спуститесь в подземное пространство».
Все до одного шуты стали торопливо проваливаться сквозь землю. Незнакомца уже не было, но его вой так и остался отскакивать, как мячик пинг-понга, от одного фасада к другому. Сверху гаргульи принялись запускать фейерверки, бросать вниз шутихи и петарды. Улица погрузилась в бесшабашный грохот, но даже не проснулась. Олеся побежала вперёд, выискивая укрытие. Витрина «Спортмастера» лежала по частям на тротуаре: мячи, физкультурные манекены, кеды-разведёнки, куски стекла. Олеся подобрала по пути горный велик и покатилась на нём вниз по спящей пустой улице.
На остановке «Родина» она свернула на Стометровку и быстро доехала до шумной Соборной площади. По центру, куда обычно ставили высоченный хвойный конструктор, теперь расположился широкий подиум. Вокруг него толклись всё те же уродцы: кто с ослиными ушами, кто с лошадкой на палке, а кто-то и вовсе в ночной рубахе да пёстрых гольфах. На самом подиуме происходила какая-то возня: одни дрались, другие толкались, остальные мешались. Со стороны все они, вместе взятые, и толпу не составили бы.
– Не помочь ли вам спешиться, моя госпожа? – возник сбоку сначала голос, а потом и весь незнакомец.
– Да кто ты такой есть? Чёрт бы тебя побрал!
– А он и побрал, ей-богу, побрал.
– Отвечай же!
– Квасник, ваша светлость.
– Вот что, Квасник, – Олеся встала с седла, – ты давай заканчивай это дело. На-ка, держи. Припаркуй где-нибудь. А я пока гляну, чем там народ тешится.
– Слушаю-с.
… Этой ночью всё так мило, так аутентично.
Ты такой милый, ты такой симпатичный.
Глаза в глаза, басы по низам.
Да хоть вылези из кожи, но тебе не по зубам.
У девочек от зависти перекосило лица,
Ведь в этом зале каждый в курсе, кто тут царица,
Царица, царица.
И на этой dance-площадке…
Сзади послышался нагоняющий бег, и, не успела Олеся обернуться, как по голове ей зарядили такую затрещину, что её колпак только так и слетел.
– Держи её, братцы, – заверещал Квасник, что есть сил заламывая ей руки.
Несколько неказистых фигур прибежали на помощь шуту. Квасник бесцеремонно нацепил вонючий парик времён Людовика XIV на голову пленницы.
– На эшафот её! На эшафот!
На помосте, в самой гуще борьбы стоял ослепительно белый, огромного размера фаянсовый унитаз с непривычно высоким бачком для слива. Каждый так и норовил сесть на него, но схватка за это место разыгралась жестокая.
– А ну-ка разошлись, псы позорные! Дорогу самодержице шутов и балагуров!
Олесю усадили на стульчак трона, расшаркиваясь в нелепых реверансах с противнейшими улыбками.
– Не угодно ли слоников с горящей нефтью, ваше величество? – растеклось слева.
– А как насчёт рябчиков пострелять? – подползло справа.
– Можно разбудить фрейлин, пусть бы спели вашему величеству, – разлилось в ногах.
– Мороженое хочу, – зевнула Олеся.
– Ван сэконд, плиз, – засуетился Квасник, – а ну, ребята, расступитесь-ка!
Он воздел руки к небу и тяжело бросил их вниз. Сверху на площадь упала железная холодильная камера, распахнувшая от удара крышку, и из неё повалил пар. Квасник заглянул внутрь и жалобно воскликнул:
– Тут только буженина, ваше высочество!
Олеся нахмурилась, и этого было достаточно. Квасника тут же подняли за ноги и опрокинули в камеру. Он, побиваемый осьминожкой кулаков, пытался выбраться из ловушки, пока крышка с грохотом не рухнула ему на голову.
– Облава! Надзор! Уходим! – закричали со всех сторон.
К шутовскому престолу с разных концов площади шагали косплееры Матрицы или НКВД.
… самолётом из дворов простых
Прочь унесёт, и сотрётся табуреточка,
На которой трёхлетняя девочка маме читает стих.
Ты поёшь так, что сносишь бошки им,
Но покачнёшься и – уже очнёшься внизу.
Проснись, крошка…
Олеся открыла глаза. Она стащила с себя наушники, коснулась телефона – 8:27. Ей нельзя опоздать, только не сегодня. Вскочив на ноги, Олеся на минуту задержала взгляд на столе. Всё так же лежали три карты, целёхонькие и нагловатые: башня – в перевёрнутом положении, рыцарь и шут – в прямом.
7. Бетховен
«Ты ещё увязался, отстань уже. Что за негодный пёс? Нет у меня ничего с собой. Ты посмотри, он ещё и лает! Джинсы мне не порви! Взбесился ты сегодня, что ли? Нужно хорошенько проверить замок портфеля, не подвёл бы».
Издали фигура Славчанского не внушала ни почтения, ни трепета. Но, чем ближе приближалась к нему Олеся, тем больше крупнел его живот, поднимались плечи и густела борода.
– Чего? – рявкнул он совсем рядом.
– Я только… ах, какая неловкость!
Славчанский, сердито засопев, только перешагнул разлетевшиеся листы.
«Его нельзя так просто отпускать. Давай же, Олеся, придумай что-нибудь!»
– Могли бы и помочь, милостивый государь! – бросила она вслед толстяку.
Ничего не вышло. Он только слегка повернул голову назад, даже не замедлив шаг.
– Если хоть одна бумажка промокнет, Громыко мне голову оторвёт!
Подействовало. Славчанский тут же оказался возле неё, с трудом и усердием подбирая документы и перечитывая их по диагонали.
– Вы, милочка, простите мне такую беспардонность. С самого утра разыгралась мигрень, вот до сих пор не отпускает.
– Пришла мигрень – закончен день.
– Это вы точно подметили. А ну пошёл отсюда, фу, кому сказал? – он топнул ногой. – Что же это вы такое несёте Пал Ссанычу? Я вижу сделки по резервам, а ведь только вчера запрашивал их в отделе. И знаете, что? Мне обещали их передать сегодня же, если таковые имеются.
– О, я и не знала! Наверное, мне стоит передать Павлу Алексанычу…
– Не трудитесь, милочка. – Славчанский похлопал по портфелю. – Я как раз собирался заскочить к вам на этаж. Можете быть уверены: я доведу ваше дело до самого конца.
– Это было бы чудесно! – Олеся от радости захлопала в ладоши. – Я бы не прочь отлучиться на стаканчик кофе. Ой, только не говорите Павлу Алексанычу…
– Он ничего не узнает, будьте уверены.
– Какой вы славный! Я-то сперва подумала: «что за невоспитанный пузан?», а теперь-то ясно вижу, что вы самых честных правил. Я тогда за кофе, а это вам, держите!
– Скажите только, – скрывая обиду, медленно выговорил Славчанский, – как же вас зовут? От кого мне передать эти бумаги?
– Любонька, – засмущалась Олеся и вдруг оправилась, – ну кому – Любонька, а кому – Любовь Захаровна, секретарь.
– Прощайте, Любовь Захаровна.
Как после дебоша, город призвал оранжевые жилетки прибирать осколки вдребезги разбитых окон. Около драмтеатра строители уже ставили леса, возле Стадиона волонтёры разбирали витрину, выброшенную на тротуар, на Соколе периметр раскуроченной остановки обмотан был полосатой лентой. А за городом, ещё без единой проталины, лежали под бледно-серым покрывалом поле за полем.
Спустя час Олеся была в Северном, а через несколько минут – у закрытых дверей офиса астрологических консультаций «ОКО». Спустившись на первый этаж, она подошла к стойке химчистки и сладким голосом протянула, чуть дыша:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – ответил сперва хохлатый начёс, позолоченные дужки очков, опущенные уголки бордовых губ, а потом уже и вся, резко сменившая тон, пенсионерка, – опять ты?
– Вы простите за вчерашнее, мы, правда, перепутали…
– А не пошли бы вы в жопу с такими приколами? Ты и твоя подружка. Вы даже понятия не имеете, каких люлей мне хозяин прописал! Вон пошла отсюда!
– Да что такого-то? Мы же не специально…
– Знала бы, что под такую раздачу попаду, ни за что бы ваши тряпки назад не вернула бы. Чтоб вам пусто стало, будьте вы прокляты и землёй, и небом, и всем, что в воде, и всем, что в воздухе!
– Вы это бросьте, мамаша, разве можно так людей клясть за пустяки?
– Пустяки? Посидела бы сама до двенадцати под такой ревизией! Я-то в церковь схожу, свечку поставлю, мне боженька простит. А вас, мандавошек малолетних, даже черти в котёл побрезгуют бросать! Как падаль есть, так и останетесь ею, когда сдохнете.
Олеся даже и не нашла, что сказать. В кармане зазвонил телефон – она сбросила не глядя.
– Что тут было из-за вас, а-а! Как увидел в журнале – пришло-ушло за час, а стоимости нет – да как давай мне мозг выносить, у-у! Ты что это, Петровна, говорит, опять мимо кассы чистку сдаёшь? А как мне ему доказать, что вы две дуры тупые, если он и слышать ничего не хочет? Записи с камер часа два пересматривал, как только глазёнки не лопнули? Теперь, говорит, ты под строгим контролем, смотри у меня! Грозился по камерам следить всю неделю…
– А она разве не пишет звук?
– Пишет-пишет. Только он же меня вчера слушать не стал, пусть сегодня послушает. Пусть ему правда глаза поколет. А вообще и уволить мог, но вам-то что? А вам – ничего. Стоишь вот, кукла потасканная, глазами хлопаешь. Чего тебе тут надо?
– Я хотела узнать, – бедняжка с трудом подбирала слова, – вы не в курсе, почему сегодня закрыто на третьем этаже? Там, где гадалка.
– Я тебе тут что, справочное бюро? Видать, закрыли её, лет на десять, дай бог. После вас как раз служивый один наверх поднимался. Импозантный такой мужчина. Ни здрасьте, ни до свиданья – сразу видно, деловой человек. Ну точно к этой шарлатанке, думаю. А вид у него, знаешь, весь такой… ну следак он, это ежу понятно. Точно закрыли, как пить дать. Если б не вы со своим шмотьём, я бы разузнала как следует. А так, сама должна понимать своей пустой башкой, не до этого было.
– Ясно, – Олеся порылась в переднем отделе рюкзака и продолжила значительно громче, – дальше хозяин слушать не станет, я думаю.
– Что слушать?
– Ну спектакль этот. Вот тебе за вчерашнюю чистку. Как и договаривались, две сотни.
– Чего-о?
– Что, уже три? Не по чину берёте, тётенька!
– Ах ты ж сука!
– Ну тогда я вообще ничего платить не буду. Договор дороже денег! И ещё всем нашим скажу, что у тебя тарифы скачут. Будешь на одну зарплату работать, всё!
Олеся оставила деньги на стойке и как можно скорее покинула радиус поражения самых непристойных проклятий. Телефон зазвонил снова, уже настойчивее.
– Да, алло?
– Ты хоть понимаешь, что натворила? – затрещал динамик. – Решила подставить меня, <…>?
– А что такое, Пал Ссаныч?
– Ссаныч? Ты что там, пьяная?
– Пьяная, ага. Без вины и без вина я одним тобой пьяна.
– А ну-ка заткнись! И вот что послушай: не знаю, какая моча тебе в голову ударила отнести сделки Славчанскому, но сухой из воды ты не выйдешь. Дела не за один день делаются, не за неделю и даже не за месяц. Я на тебя столько ещё повесить успею, что до конца жизни не отмоешься. И никакой Славчанский, богом клянусь, тебе не поможет…
Олеся сбросила звонок и включила авиарежим.
Слева от офисного здания парой лавочек и хвостиком дорожки начинался сквер. На скамейке в лёгком пальто и без головного убора, закинув нога на ногу, сидела пиковая дама и внимательно следила за Олесей. Когда та подошла ближе, гадалка только отвернулась, сказав в сторону:
– Я сегодня не принимаю посетителей.
– Простите, я только хотела вернуть вам это.
Олеся достала из рюкзака тенькающий колпак в широкую трёхцветную клетку. Гадалка медленно встала, взяла его и покрутила в руках.
– Он тебе так быстро надоел?
– Нет, дело не в этом. Просто… он мне ни к чему.
– Как знать, деточка, как знать, – гадалка покачала головой.
– Ну правда. Он же… даже не пойдёт мне.
– А примерь-ка, я на тебя посмотрю, – она быстро околпачила Олесю, не дожидаясь ответа. – Ты права, тебе ужасно не идёт. Но вот что я тебе скажу: важно только то, что спрятано под шутовским колпаком. Скоро ты поймёшь, а сейчас тебе лучше уйти.
– Послушайте, я не могу взять его. – Олеся сняла колпак. – Он как-то дурно на меня влияет, я чувствую это.
– Ну что ж, немного времени у нас есть. Пройдёмся? Что именно тебя беспокоит? Говори как есть.
– Я видела сон, жуткий сон.
– Неужели?
– Сперва я чуть не сожгла квартиру, потом гналась за кем-то. Меня окружили и пытались схватить какие-то уродцы, но я умотала на велике. А на площади меня посадили на унитаз и предлагали мороженое.
– Странный сон. Как и большинство снов, между прочим. Ты уже сверилась по соннику, что значат пожар – погоня – велик – унитаз?
– Не успела.
– Это хорошо.
– А что в этом хорошего?
– Хорошо, что ты не успела напугать себя ещё больше. Но ты утаила самое главное.
– Что же?
– Тебя короновали, деточка. Или ты забыла?
– Я помню это. Но какая разница, если это всего лишь сон?.. Это же всего лишь сон?
– Да, так и есть, всего лишь сон. А вчера ты поверила – всего лишь – картам.
– Это другое, вы не понимаете. Карты здорово помогли мне всё понять.
– И что же ты поняла?
– Ну вот карта шута показывала, что меня хотят одурачить, подставить всем отделом. Только представьте, все они сговорились за моей спиной и подстроили так, будто я провела земельные сделки обманным путём. А башня подсказывала, как все их планы разрушить, чтоб камня на камне не осталось от их мутных схем. Рыцарь, эмм… рыцарем был Миша, наверное.
– По-твоему, Таро предсказывает земельные сделки и схемы аферистов? Моя хорошая, твои карты ещё не сбылись.
– А то как же не сбылись! Как по написанному, слово в слово.
– Как по написанному, говоришь? Позволь, я покажу тебе один фокус.
– Фокус?
– Да. Достань свои карты.
– Ну вот, держите. Мне стыдно, что я их взяла, просто…
– О, это же твои карты, деточка! Мне они больше не принадлежат. Смотри внимательно.
Гадалка порвала карты, одну за другой, сжала обрывки в кулак, сделала пас свободной рукой и – развернула веер из невредимых шута, башни и рыцаря.
– Ловко, – воскликнула Олеся, – как же вы это провернули?
– Это очень простой фокус, – гадалка вернула карты. – Но научиться ему порой не хватает целой жизни.
– И в чём же уловка?
– Никакой уловки нет. Тебе не избавиться от карт: ни порвать, ни сжечь, ни закопать, ни потерять… Они будут с тобой, пока не исполнятся. Да-да, я понимаю, как это звучит. Но так уж оно работает, тут ничего не поделаешь. Рано или поздно ты сама всё поймёшь, когда придёт время. Кстати, насчёт времени. Оно поджимает, да и мы уже пришли.
– Куда пришли?
Гадалка не отвечала, глядя далеко перед собой. В сквере было немного людей, но среди них в смутном отдалении мелькнули чёрные тени плащей.
– Кто это? Я видела их во сне на площади, их было ещё больше.
– Это Надзор.
– Надзор, – повторила Олеся. – Это они приходили к вам вчера?
– Неважно теперь. Вы вчера здорово пошумели в городе, так что спрячь колпак. Не стоит привлекать лишнее внимание. Слушай, – гадалка положила руку ей на плечо, – тебе нужно уходить и как можно скорее. Они пришли не за мной, но есть шанс, что они этого ещё не знают. И помни, самое важное – под колпаком.
Метрах в двадцати от них – облачённый в кожаный плащ, с растрёпанной гривой в редкой проседи, твёрдо и уверенно глядя прямо перед собой – остановился Бетховен. Сейчас он стал совсем не похож на знаменитого композитора. Он что-то произнёс.
– Властью Надзора, … – его голос оказался где-то рядом. Но Олеся услышала не всё: гадалка, увлекаемая гипнозом, резко толкнула её от себя.
– Не слушай его, уходи. – сквозь зубы сказала она. Её глаза скрылись за какой-то поволокой, рот чуть приоткрылся, и пиковая дама медленно повернулась в сторону Бетховена. Она послушно шла к нему, не оборачиваясь.
Оцепенение прошло, и Олеся, накинув капюшон, быстро покинула сквер.
8. Джеда
Всю дорогу до дома её как будто преследовала невидимая тень, но щелчок стального язычка дал ясное ощущение: всё позади, Олеся – там, за дверью, – можешь выдохнуть.
Квартира была безвидна и пуста. В комнате ещё слабо пахло лавандой, на столике возле постели теперь разложилась шахматная доска. Фигуры, затаив дыхание, ждали миттельшпиль. С правой стороны следил за партией равный размен, две разноцветные пешки:
e4 – e5♘f3 – ♞c6♗b5 – ♞f60-0 – ♞: e4♖e1 – ♞d6♘: e5 – …
Это было несложно: Миша много раз показывал берлинскую защиту в испанской партии, так что Олесе было легко распознать этот дебют по расстановке фигур. У чёрных два продолжения, и только одно – хорошее. Миша уверял, что единственно эта защита наиболее устойчива в современной теории.
Постельное бельё аккуратно было перестелено. Откинув покрывало и простыню, Олеся увидела то, чего по-настоящему боялась: густую чёрную пропалину на матрасе. Так, значит, вчерашнее ей вовсе не приснилось. Скорее всего, она уснула уже потом, на кухне.
– Симулякры! – бодро крикнул корешок Бодрийяра с верхней полки за креслом. – и симуляция, к тому же.
Действительно, спала ли она или спит до сих пор? Олеся решила как можно скорее отвлечься, чтобы не пришлось отвечать путанно и безнадёжно бессмысленно. Она достала телефон, опустила шторку и нажала на кружок с самолётом. Чуть погодя пришли первые уведомления.
1 пропущенный вызов – Марина. Это не кликбейт – скидки до 70% на всю парфюмерию линейки «Мадам де Фруа». Сообщество «Надзор» одобрило вашу заявку. С нами выгодно – забирай бонус и получи шанс…
Надзор? Олеся смахнула уведомление. Марине нужно перезвонить. Что там в ленте?
«План-капкан современных медиа…»
«Как правильно распознать сочетания карт – на примерах.
В раскладах частенько выпадают самые неожиданные сочетания. Императрица и король мечей, к примеру. А бывает даже, невероятный триплет – дурак, башня и рыцарь – может ввести в ступор даже самого опытного таролога. Что же делать, как же быть? За ответом мы обратились к потомственной ясновидящей Таисии… ссылка в комментариях под постом»
«Спи спокойно, любимый город.
Этой ночью совершён ракетный обстрел в центре города, предположительно, из мобильных установок Vampire. По предварительным данным пострадавших нет. Восстановительные работы планируют закончить к концу недели. Губернатор призвал граждан быть стойкими в это непростое время – на официальной странице опубликован полный текст его обращения»
«Съёмки второго сезона нашумевшего сериала «Король и Шут»
«Не-тайны авторского стиля: закончи писать там, где смысл уже понятен»
«Что может быть проще онлайн-расчёта натальной карты?
А если я скажу вам, что мы неправильно понимали все расшифровки? В этой статье я постараюсь как можно детальнее обозначить все аспекты домов, от первого до двенадцатого. Начнём с последнего…»
«Ловит даже на парковке – слышно даже на Петровке»
«Пожалуй, хватит на сегодня Интернета: в Госдуме внесли новый законопроект… показать полностью»
Действительно, хватит.
– Алло, Марина? Привет.
– Привет, Олесь. Ты там как?
– Ничего. Ты звонила?
– Да… тут такое дело, понимаешь. Ты случайно не видела, брала я те карты вчера?
– Какие карты?
– У гадалки, помнишь?
– Не знаю. А что?
– Я их походу стащила. Сама не понимаю, как так вышло. Надо бы вернуть, вдруг они заговорённые. Кстати, меня и правда вчера поджидал сюрприз…
Олесе показалось, что на доске шевельнулся слон.
6. … – ♝e7
– Извини, Марин. Я тебе перезвоню.
Ну давай поиграем. Следовало убрать своего слона: конь больше не мог отскочить с шахом, а чёрные догоняли в развитии. Следующим ходом чёрные готовы рокировать.
♗f1 – ♞: e5♖: e5 – 0-0
Размен, значит? Так сыграть мог Миша, не позволяя ей укрепиться в центре. Она решительно двинула пешку вперёд, а чёрный слон напал на ладью – нужно ещё тратить время на отступление. Миша продолжал давить на неё:
d4 – ♝f6♖e1 – ♜e8
Меняйся-ка ты сам. Стройный ряд фигур по первой горизонтали – с этим что-то нужно делать, но что? Олеся опаздывала, а у Миши вот-вот спрячется конь, уступая место пешкам, найдётся место слону, двинется ферзь – и сдвоятся тяжёлые ладьи.
♗f4 – ♜: e1
Не сдвоятся тяжёлые ладьи. Он решил упрощать. Идти в эндшпиль Олесе было никак нельзя, но и для манёвра не находилось ни одной предпосылки.
♕: e1 – ♞e8c3 – d5♘d2 – ♝f5♕e3 – …
В моменте, конечно, белые стоят лучше, но, выскочи только конь с края доски, преимущество отойдёт чёрным. Раздражение очень мешало сосредоточиться: Олеся пробегала глазами от одной фигуры к другой, не видя их перспектив. Ничего не оставалось, как просто хорошо поставить ладью и слона.
15. … – c6
16. ♖e1 – h6
Хитрый лис! Он видел, куда смотрели её фигуры, он подло выжидал, когда они соберутся все вместе, чтобы ударить внезапно и сильно. Он всё это просчитал, чтобы сделать аккуратный шажок ничтожной пешкой. О, презренный! Что за сила ведёт тебя такими трусливыми тропками? Сражайся, трус!
17. ♕f3 – ♝g5
18. ♘b3 – …
– Чума! – саркастично подметил Камю в золотистом тиснении, – ну просто чума!
– Отвали. Может, сам сыграешь, раз такой умный?
Конечно, играть Камю побоялся.
– Ну то-то же.
18. … – ♝: f4
19. ♕: f4 – ♛g5
20. ♕e5 – b6
21. h4 – ♛f6
22. ♗e2 – ♚f8
23. ♕: f6 – ♞: f6
– Что делать? – в панике вскричал Чернышевский.
Делать, и правда, было нечего. Без ферзей шансы на какой-нибудь эдакий выпад пропали бесследно. Ещё один-два размена – и Олеся сдаст эндшпиль, будь у неё даже две лишние пешки.
– Недоросль потому что, – съязвил Фонвизин с края полки.
– Недоросль, значит? Вот вам!
Олеся опрокинула доску и бросила белую пешку в обидчика. Соседям тоже прилетело чёрной ладьёй и только что обменянными ферзями.
– Обыкновенная история, – грустно вздохнул Гончаров.
– Ну вы у меня сейчас получите!
Она принялась бросать книги на пол, отрывая по несколько листов там, где у книги (по её представлению) располагался язык. Поверженные классики у её ног жалобно зашуршали что-то невразумительное.
– Я вам покажу, как насмехаться надо мной!
Шкаф толкнул её в плечо, и это разозлило Олесю ещё больше.
– Что, заступаешься за этих сорванцов? Так и тебе достанется!
Она распахнула двери шкафа и попыталась выломать одну из них. Неудача только подлила масла в огонь.
– Ах, вот ты как? Ну держись…
Олеся выдвинула нижний ящик и что было сил ударила по нему ногой. Нахал был наказан: ящик с громким треском провалился вниз. И вот Олеся увидела себя в зеркале с внутренней стороны качающейся дверцы.
– Посмотри на себя, – укорял её шкаф.
Не выйдет, дружок. Она вцепилась в одежду, словно в его внутренности, и стала разбрасывать её по сторонам, безумно хохоча от удовольствия. Она вам не Олесенька. Не милочка и не деточка. Она королева шутов, мать вашу!
В дверь постучали.
– Что у вас там происходит? Я сейчас полицию вызову!
– Шла бы ты отсюда, мать, – закричала Олеся, – пока и тебе не досталось!
– Да вы что там, озверели? Ну погоди… Дурдом какой-то.
Королеве полагается корона.
– Нет, не отдам, – затрещал по швам рюкзак, – не отдам, сказано же!
В гневе Олеся одним движением распорола его набитый живот и вытащила испуганно звякнувший колпак.
– Ой, это ты! – обрадовался он.
Колпак весь затрепетал, зазвенел и торжественно поднялся чуть не к потолку, а потом плавно и мягко сел на чудесную голову своей хозяйки. «Важно то, что под колпаком» – прогудел важный церемониальный голос откуда-то свыше.
Под колпаком. Мутная догадка пронеслась так быстро, что Олеся едва успела её понять. Она сняла колпак, просунула руку в него и что-то нащупала под мягкой подкладкой.
Снова раздался стук в дверь.
– Отвяжитесь вы! У нас ремонт сегодня.
– Властью Надзора, – повелел строгий женский голос, – открой дверь!
Колпак выпал из онемевших рук. Почему-то Олеся услышала голос ещё раз, потом он повторился, но всё это – только в голове. Она как будто оказалась на дне сухого колодца, и всё, что было тут живым и свободным, это один только голос из верхнего мира. Светлый круг ширится, высокое небо опускается ниже, – или это она поднимается к нему? – и подъём всё продолжается, небо всё падает, а верить хочется только этому голосу вблизи.
Щёлкнул дверной замок, и морок с Олеси спал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге