Жалко

Глава 1

Григорий прошел войну, потерял руку, получил осколочное ранение в живот. Он видел, как соседских ребят увозили на строительство узкоколейки и как женщины вели своих и чужих детей в лес, в землянки; как партизаны, ожидая приказа, сутками лежали в болоте неподалеку и как снарядом убило его мать и брата, а дед долго лежал в грязи полуживой, пока его не оттянули к хмызу и там, наверное, похоронили. Ужасы войны не отпускали его, он вечно бубнел что-то себе под нос, кричал во сне, сердито махал прохожим оставшейся невредимой рукой. Но те не обижались. Быстро состарился Григорий. Искореженный телом и душой, почти незрячий он иногда, как в молодости, юморил и подшучивал над школотой. Херел, но не ждал сострадания. Участия ждал. За столько лет никто не спросил его, может чего надо, не подставил плеча, не предложил клюки. Будь он помоложе, хлестал бы всех подряд от мала до велика для профилактики равнодушия. Вчера его чуть курсант на "Учебной" не сбил, не заметил видите ли. Словно его, Григория, и не было вовсе у той дороги, словно он призрак и крест на нем поставили. Заранее. А жить Григорий не то слово, как хотел!

Аллин возраст не предвещал скорых перемен. Она знала каждый закоулок в своем районе, но не была счастливой. В отличие от большинства своих низкорослых сверстниц она могла выбирать: куда смотреть, с кем общаться, на кого положиться. Но не стремилась выделяться. Из сочувствия. Ходила в черно-белом, оправдывая работой, и много болтала, ссылаясь на темперамент. Алла считала себя посредственной, несуразной и даже уродиной, и все же каждое утро улыбалась: солнцу (если оно выглядывало) и покрывалась новыми веснушками или всем подряд (если взгляд кого-то из этих ''всех'' цеплялся за Аллу). Ее привезли сюда чужие люди — она не знала своих родителей. Может поэтому винила в изъянах своей внешности именно их, мол, гены подвели. Но была одна вещь, отличавшая ее от похожих один на одного, как бордюрные камни, соседей по улице: оранжевый с зелено-желтыми полосками и синими снежинками шарф. Его Алле подарила незнакомка, когда город отмечал свой день. Алла как обычно стояла на остановке, когда молодая женщина подошла к ней и просто обернула ее этим шерстяным ожерельем. Она с минуту расправляла складки, щуря один глаз, а потом, улыбнувшись, сказала Алле "Красота". Алла бормотала благодарности, но девушка вряд ли различила их. Было ветрено, и слышался только шелест листьев. Она посмотрела на Аллу через объектив фотоаппарата, щелкнула кнопкой и нырнула во дворы.

Ярик еще ребенок. Хрупкие кости, неуверенность в движениях, там и тут запреты. Мир размером с детскую площадку. Вчера, сегодня, завтра одно и то же — бесконечное повторение пройденного. Такие, как он, малыши, всегда под опекой взрослых и на расстоянии. Чтоб не заболел. Толика самостоятельности, вагон повиновения. Скучная жизнь: поворачивайся на голос, наклоняйся, куда велят, бери, что дают. Летом — надень капюшон, зимой — сними шарфик. Странные правила. Излишняя, показная забота. А еще эти кепки, которые то и дело улетают, и варежки, которые постоянно теряются? Никому нет дела: пожалуешься — засмеют. Зато поят вдоволь — свои и чужие, водой и чем-то горьким. И птицы Ярика любят, хоть и кричат громко и гадят часто, зато друзья. Ярик изо всех сил старается вырасти и мечтает о собственном гнезде, но даже друзья облетают его стороной — мал еще, окрепни, орут.

В этом году их всех не стало. Урбанизация по закону жизни, уплотнение по генплану, баловство подростков. Жалко деревьев.