Зеленый, а звенит

Глава 1

Сначала я решила, что это у соседей сверху.

Они люди затейливые: то фонарики на балконе, то вертушка, то вот эти китайские колокольчики — трубочки на верёвочках, которые качает ветер. Звон был тихий, еле слышный, и шёл он с улицы, в открытое окно. Я отложила вязание, высунулась в окно и минуты две искала глазами, не висит ли что-нибудь у них на балконе. Не нашла.

А потом ветер прошёл сильнее, звон стал длиннее, и я поняла, что звенит берёза.

Она растёт прямо напротив нашего окна, большая, раскидистая, вся ещё зелёная, ни одного жёлтого листа. А звенит.

Было начало седьмого, первые дни сентября, то самое бабье лето, когда обещают к обеду двадцать четыре, а люди говорят: вот и слава богу, ещё поживём. Я сидела у открытого окна и вязала шарф из мохера брусничного цвета. Третью неделю вязала, потому что вяжу я его по десять минут в день: утром, когда я уже встала, а сына будить ещё рано. Воздух с утра был прохладный и чистый, и ничего осеннего в нём не было.

Я сидела со спицами в руках и слушала. Так звенят только сухие листья. Пока лист живой и налитой, он шлёпает мягко, глухо, и в июне берёза шумит как вода. А этот звук был суховатый и стеклянный.

И получалось, что осень уже началась. Внутри листа, который с виду зелёный.

У меня защемило в груди, под ключицами. Так бывает, когда тебе скажут что-то про тебя, а ты не готовилась ни к атаке, ни к защите, ни к отшучиванию.

Я ведь ничего не заметила. Я эту берёзу вижу каждый день: утром из окна, со спицами, вечером, когда задёргиваю шторы. А ещё в пятницу стояла с кофе на балконе и разговаривала по телефону с сестрой минут двадцать. Листья сохли уже недели, воды в них становилось всё меньше, а я смотрела на них и видела лето.

Дальше у меня начался торг.

Сначала я сказала себе: ну и что. Всё течёт, всё меняется, сентябрь на то и сентябрь. Потом сказала: двадцать четыре градуса обещали, какая осень. Потом посмотрела на термометр за окном: он показывал девятнадцать с половиной.

Я довязала ряд, потом ещё один, потом поняла, что считаю петли вслух, лишь бы не слушать.

А потом перестала считать и стала слушать.

В апреле я сдавала кровь. Не потому, что что-то беспокоило, а так, перед отпуском, за компанию с коллегой. Результаты пришли на почту, я открыла их в маршрутке, посмотрела на две строчки, которые были выделены другим цветом, и закрыла. Потом сказала себе, что надо бы к врачу. Потом было лето, дача, тёплые дни, прогулки на велосипедах, сборы сына в лагерь… Файл с анализами до сих пор лежит в телефоне в загрузках.

И вес. Вес я списывала на жару: кто ж летом нормально ест. Утреннюю тяжесть и бессонницу — на духоту. То, что я с лета просыпаюсь в четыре и лежу до шести, — на возраст, потому что мне сорок два, и всем в сорок два не спится, у нас полдома не спит.

Я сидела у окна и считала всё это, как считают петли, и выходило, что я тоже звеню уже давно. С апреля, если по анализам. А может, и раньше, просто анализы у меня только с апреля.

На вид-то всё зелёное. Хожу, работаю, вяжу шарф, никто ничего не замечает. И я не замечаю.

В шесть тридцать я разбудила сына в школу, проводила, позавтракала, в восемь мне надо было уходить, и я ушла, и день был обыкновенный: звонки, таблицы, в обед я съела салат из доставки, потому что свой забыла, вечером зашла за хлебом и за кормом коту. И два раза за этот день, когда уходила и когда вернулась, я останавливалась под ней и слушала.

Вечером было двадцать три градуса, окна у всех открыты, где-то во дворе играли в мяч. Я помыла посуду, протёрла стол, развесила бельё и села заканчивать ряд, который не домотала утром.

И не смогла.

Тогда я встала, пошла на кухню и достала с верхней полки чай.

Чай был молочный улун, я купила его в феврале на развес в хорошем месте, где дают пробовать. Он лежал в плотном пакете с зажимом, чтобы не выдохся, и я его берегла. Не для гостей даже, а просто для какого-нибудь подходящего случая. За семь месяцев подходящий случай ни разу не наступил: то суета, то устала, то чего зря хороший чай тратить на обычный вечер.

Я заварила его в стеклянном заварнике, который выглядит как хрустальный, и тоже стоял без дела, подождала, пока осядет, и налила себе полную чашку.

Пахло сливками и чем-то цветочным. Вкус был мягкий, с молочной сладостью и держался долго, даже когда чашка опустела.

Я выпила две чашки, сидя у открытого окна, и слушала, как звенит берёза. Звон в темноте был слышнее, чем утром, или мне так казалось.

Ничего во мне не перевернулось. Я не решила начать новую жизнь и не дала себе никаких обещаний. А обещаний у меня целый ящик, и он, между прочим, уже не закрывается.

Я просто взяла телефон и записалась к врачу. На пятницу, на шестнадцать сорок, потому что в пятницу я работаю до шестнадцати. Там, где надо было выбрать специалиста, я выбрала первого из списка, чтобы не передумать, пока выбираю.

Потом убрала телефон, допила остывшее и довязала наконец этот ряд.

А в шкафу у меня, если разобраться, стоит ещё банка хорошего кофе с прошлой зимы, духи, которых я не открывала, и крем, подаренный в мае. Он видимо слишком хороший, чтобы мазать им руки просто так. То есть я жду, когда мои руки дорастут до крема. Логика, прямо скажем, безупречная.

Ничего, доживут до лучших времён.

Хотя теперь я, кажется, знаю, как это работает: сначала они доживают, потом выдыхаются, а ты всё ходишь мимо и думаешь, что ещё лето.

На следующее утро я встала раньше будильника, открыла окно и пила тот же улун уже без всякого повода, просто так, в среду.

Берёза звенела. Было плюс семнадцать. Первый жёлтый лист я увидела через неделю. Один, случайно попался на глаза среди зелёных. Он там, наверное, давно висел.