Здравствуйте Леонид Ильич

Глава 1

Владимир Кожевников выходил на своё первое рабочее утро так, будто его вели на расстрел. Чёрный портфель, купленный в подземном переходе, оттягивал руку, а в голове гремел такой оркестр из несданных экзаменов и педагогических наставлений, что хоть святых выноси.

Школа номер тринадцать, именуемая в народе «Бермудским сараем», стояла на месте бывшей бакалейной лавки и имела такую же планировку. Проходя сквозь турникет на входе, Кожевников услышал, как его пиджак нежно прошелестел о чью-то мокрую тряпку. Но это была вовсе не тряпка, а завуч по воспитательной работе, некая Клавдия Ефремовна, существо субтильное снаружи и бронебойное внутри.

— Кожевников? — спросила она, впиваясь глазами в его диплом. — Говорят, историк. А кто, извините, победил в Сталинградской битве?

— Наши, наверное — робко сказал Кождевников.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась завуч. — Пройдёмте. Только без этих ваших... предположений.

В учительской пахло хлоркой, валерьянкой и безнадёгой. У окна сидела молодая особа в оранжевом кардигане, перебирала какие-то контрольные и делала вид, что очень занята. На самом деле она уже три минуты рассматривала нового учителя, рассматривала так пристально, словно собиралась сравнивать его с равносторонним треугольником.

Кожевников направился к свободному столу, но путь ему преградила та самая оранжевая дама.

— Здравствуйте, — пропела она голосом, густо сдобренным мёдом и дидактическим умыслом. — Меня зовут Зоя Павловна. Можно просто Зоя. Я — математика, вторая смена. А вас как, позвольте узнать?

Кожевников потупился, подтянул галстук, который вдруг решил забраться ему под мышку, и сказал:

— Меня зовут, как Ленина.

Наступила пауза. Зоя Павловна зажмурилась одним глазом: видимо, в своей математической голове она лихорадочно перебирала выпуски киножурнала «Хочу всё знать» и какие-то обрывки из школьной программы по обществознанию.

— Леонид Ильич? — наконец выдавила она, и лицо её просияло торжеством узнавания. — Точно! Леонид Ильич! А я всё думаю, что-то знакомое!

Кожевников оторопел так, что портфель вывалился из его рук и со стуком отправился в путешествие по линолеуму. Он открыл было рот, чтобы разъяснить, что никакой он не Леонид Ильич, а у него самое что ни на есть обычное Ленинское имя, если не считать отчества, которого у него и вовсе не было, потому что папа записал его в роддоме под влиянием погоды и третьей кружки пива.

Но Зоя Павловна уже не слушала. Она вспорхнула, поправила причёску и сказала:

— Леонид Ильич, вы не стесняйтесь. У нас, знаете, как в геометрии: сначала кажется, что параллельные не сойдутся, а потом раз! — и сходятся в бесконечности. Я про помощь по хозяйству, — добавила она, томно закатывая глаза.

В эту самую минуту прозвенел звонок. Кожевников, схватив портфель и остатки своего достоинства, вылетел в коридор.

Класс 7-Б ожидал его как человека загадочного. В первом ряду сидел Лбов: мальчик с лицом, которое не выражало ничего, кроме сытого равнодушия к мирозданию. Во втором ряду расположилась компания девчонок, которые уже успели накрасить губы несмываемой помадой — для истории, так сказать, на века. В третьем ряду задремал Хрящёв, уронив голову на парту с такой силой, что во всём кабинете задрожали таблицы.

— Здравствуйте, товарищи... э-э... дети, — начал Кожевников и понял, что пропал окончательно. — Садитесь.

Сели не все. Лбов продолжал стоять. Он стоял с выражением человека, который обдумывает что-то важное, например, стоит ли вообще сегодня сидеть или лучше простоять весь урок, чтобы выразить протест против мирового капитализма.

— Садитесь, — повторил Кожевников.

— Я сяду, — вдруг сказал Лбов голосом дьякона с икотой, — если вы расскажете, зачем нужен этот ваш... резус-фактор.

— Э-э... фактор? — переспросил историк.

— Ну да. Крови.

Кожевников почувствовал, как под ним проваливается пол. Он-то собирался рассказать про древний Рим, показать карту и даже где-то раздобыл для наглядности копьё из пластика, оставшееся от утренника в соседней школе.

— Резус-фактор — это из биологии, — прошептал Кожевников.

— А мы из истории хотим, — заныли девчонки. — Вы к доске идите, чего вы там.

Кожевников подошёл к доске, взял мел, и в этот момент Хрящёв проснулся и заорал:

— Пожар! Я чувствую горелое!

Ничем не пахло. Просто у Хрящёва, как выяснилось позже, таким своеобразным образом выражалось утреннее пробуждение. Класс заржал. Девчонки заулюлюкали. Лбов достал из портфеля полбуханки хлеба и принялся методично его жевать.

— Т-тихо, — сказал Кожевников дрогнувшим голосом. — Тихо, я сказал. Сегодня мы будем изучать... — он лихорадочно завертел головой, ища спасение в журнале, — ...восстание Спартака.

— А Спартак — это футбольная команда или хоккейная? — спросил Хрящёв совершенно искренне. — Мой дядя за Спартак играл, пока его дисквалифицировали за удар судье в... ну, короче, за удар.

— Нет, — мучительно выдавил Кожевников. — Это такой гладиатор.

— Что-то типа бойца без правил? — оживился Лбов, прекращая жевать. — А кто он был — наш или не наш?

— Он... раб был.

В классе повисла тишина, которую можно было потрогать руками. Потом Лбов медленно перевёл взгляд на портрет президента, висевший рядом с доской, потом снова на учителя.

— А кто его поработил? — спросил Лбов голосом оперативника из уголовного розыска.

Кожевников понял, что ещё пять минут таких расспросов, и его самого посадят в карцер с двойным листом бумаги для объяснительной. Он откашлялся, собрал в кулак всё, что осталось от его трёх университетских курсов, и начал:

— Итак, Римская империя. Представьте себе: жарко, пальмы, все в тогах, а под тогами — одни кинжалы.

— О, — сказали девчонки с неожиданным интересом. — А они загорали тогда? На пляжи ходили? А женщины - топлесс, да?

Кожевников закрыл глаза. Перед его внутренним взором проплыла идеальная картина учительской: мягкое кресло, горячий чай и полное отсутствие Лбова, Хрящёва и Зои Павловны, которая, кстати, просунула голову в щель двери и сделала ему — Леониду Ильичу! — странный знак: подмигнула и что-то показала руками, похожее на чайную чашку.

— К делу! — заорал не своим голосом Кожевников, и сам испугался своего крика. Класс притих. — Гладиаторы сражались на арене. Их заставляли биться друг с другом. А Спартак сказал: «Хватит!» и поднял восстание.

— Герой, — сказал Хрящёв с уважением. — У нас такой же есть — дядя Олег из пятого подъезда. Он тоже против всех пошёл. Даже против участкового.

В этот момент случилось то, чего Кожевников боялся больше всего. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Клавдия Ефремовна, завуч. За ней маячила Зоя Павловна: видимо, пришла демонстрировать свою теорему о сходящихся параллельных.

— У вас шум, — ледяным голосом сказала завуч. — Дикий, неорганизованный шум. Вы, Кожевников... простите, Кожевников или Кочевников?

— Кожевников, — поправил учитель совсем погребальным голосом.

— Неважно. Вы почему дали классу право голоса? На уроке истории голоса нет! Есть факты, даты и диалектика. Извольте продолжать, но тихо.

Кожевников снова взял мел, развернулся к доске и написал: «74 год до нашей эры. Восстание Спартака». В этот момент сзади послышалось чавканье. Лбов перешёл от хлеба к варёной колбасе, которую извлёк из того же портфеля.

— Лбов, что это такое? — спросил Кожевников, сам понимая всю бессмысленность вопроса.

— Завтрак, — сказал Лбов. — Уставом не запрещено.

Кожевников открыл было рот для возражений, но тут Зоя Павловна окончательно потеряла терпение. Она просочилась в класс, села на свободную парту в третьем ряду (Хрящёв тотчас проснулся и уставился на неё как баран на новые ворота) и громким шёпотом сказала:

— Лёня, вы сегодня после обеда свободны? Я вам помогу с отчётами. У меня есть свежезаваренный кофе. И печенье, между прочим.

Кожевников растерялся окончательно. Лбов перестал жевать колбасу. Класс замер в ожидании зрелища более захватывающего, чем восстание рабов.

— Зоя Павловна, — прохрипел Кожевников, — я, право...

— Зоя! — поправила она.

— Зоя, — сдался Кожевников, — я не Леонид Ильич. Меня зовут Владимир. Владимир, как Ленина. Ульянова-Ленина.

Зоя Павловна изменилась в лице. Сначала оно стало розовым, потом алым, потом багровым, а потом приобрело тот особый цвет, какой бывает у чебурека, остывшего на сквозняке. Она медленно встала, взяла свою педагогическую папку и, не сказав ни слова, вышла из класса, аккуратно, но с металлическим уханьем притворив дверь.

Тишина стояла гробовая.

— А вот это, — сказал вдруг Лбов, облизывая колбасные пальцы, — это интересно. Это вы ей выдали. Как исторический факт. Можно, я запишу?

— Записывайте, — устало махнул рукой Кожевников. И, набрав в грудь воздуха, добавил: — Итак, продолжим. Рим. Юлий Цезарь. Между прочим, его убили свои же...

— И правильно они это сделали? — спросил Хрящёв. И спросил это таким тоном, будто речь шла об участковом и дяде Олеге.

Кожевников посмотрел на часы. До конца первого рабочего дня оставалось ещё шесть часов. И, кажется, целая вечность до той минуты, когда он, наконец, поймёт, как совместить Лбова, колбасу, Зою Павловну и Куликовскую битву в одной плоскости, не сойдя при этом с ума.

Кожевников взял мел и написал на доске крупно: «ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ».

— Это, — сказал он, — ваш новый знакомый. Сегодня мы будем изучать его опыт по захвату власти. Кому интересно — прошу к разговору. А кто будет жевать, курить или играть свадьбу — выйдет за дверь и будет объяснять Клавдии Ефремовне, почему историческая наука вас не догнала.

Лбов задумался, потом аккуратно убрал колбасу в портфель.

— Зажигайте, Владимир Ленинович, — сказал он. — Жгите.

И Кожевников, чувствуя, как где-то глубоко внутри загорается крошечная-крошечная искра педагогического безумия, начал рассказывать.