Здесь (1939)

Глава 1

Наконец-то сел за парту; ноги начали дрожать. Из-за того, что в автобусе не было мест, все сидели, и настолько было жарко тогда, что аж сейчас чувствую на своей белой футболке — липкость. Кожа стала почти как футболка, и футболка была очень грязной — все в автобусе толкали и трогали меня (на самом деле хотели просто держаться за рукоятку), я хотел отпроситься, чтобы пойти в туалет и высморкаться, настолько беспрерывно бежал до колледжа…

— Нет, мы сейчас проходим важный урок.

Хочу просто… почувствовать запах свежести, и мне кажется, в кабинете очень душно и пахнет сильно дешевым парфюмом. Мои руки прилипли к телефону — потные руки. И каждый раз, когда я заходя в помещение, сразу слышится гул, не знаю именно, кто говорит…

— Это дифференциальное уравнение! Вы поняли?! — заорала учительница на того студента, который сидел в наушниках.

Все посмотрели на него и на учительницу. Я отвернулся и просто ждал, когда это закончится. Спать-то хочется; когда поднимаю голову, всё в моем окружении становится черным, и сразу мурашки идут по телу. Даже поднять не могу. Голова сразу падает в пол. Вниз…

— Поняли формулу Бернулли? — снова она пришла, и когда кричала, в голове гул усиливается.

Еще есть тридцать минут. А нам до сих пор объясняют один и тот же урок. Вот бы убежать, просто чтобы воздух был. Я попросил аккуратно своего одногруппника, чтобы он открыл окно. Он открыл, и…

— Встань, пожалуйста, Рэм, — попросила она.

В тот момент, когда свежий воздух идет и ветер чувствуется благодаря ногам. Она попросила, чтобы я вышел к доске, и воздух из окна дул только к ним, а когда я встал, уже было еще…

— Пиши, быстро!

Интересно, она устает? Или притворяется в чем-то? Похожа на мою маму чем-то.

Я дописал и сел, чтобы наконец-то подышать. Но вообще не пришел воздух.

Кто-то открыл дверь, и мужчина за дверью сказал:

— Не открывайте окно! Кондиционер работает же!

Мы все сказали «хорошо», но зная, что мы до сих пор сидим в бане.

Перед дверью услышал, как кто-то громко разговаривает и кто-то топчет. Когда открыл, там оказалось много гостей; я же представлял всю дорогу, что буду дома один сидеть. Почему много людей? Дети еще орут, и младенцы спят.

— Где ты был? — спросила мать.

Я хотел быстро собрать вещи и уйти, зашел в туалет и посмотрел на свое отражение и на туалетную бумагу, чтобы как-то посидеть тут, хотя бы не так громко тут. Опять тот гул.

Когда открыл дверь, сразу тетя сказала:

— Посмотри за моим малышом, пожалуйста, он там спит.

Действительно спит. Нужно собрать вещи.

Когда там моя мать разговаривала, тот же голос был у лектора в колледже, у учительницы точнее.

Потрогал свое лицо и свои волосы, которые сильно щекочут лоб.

Кто-то сильно заорал, опять дети играются. В футбол играют. И родители начали орать на своих детей.

Один младенец подошел и своими маслянистыми руками от спагетти потрогал мою белую (чуть грязную) футболку.

Мать уронила одну штуку спагетти, и мне также захотелось уйти.

— Собери, сынок, здесь в кухне.

Я бросил штуку спагетти в мусор. И сказал им что выйду на улицу чтобы вынести мусор с единственным штукой спагетти.

Вышел на улицу, небо было полностью закрыто облаками, и единственной луны, которую я хотел видеть, не было. На площадке играли дети, кто-то в такую ночь начал заниматься спортом; пока он подтягивался на турнике, его младший брат в коляске упал на асфальт так же, как спагетти упало. Я хотел помочь, но стоял и наблюдал, потом он заметил, что он кричит, полностью в грязи, как моя футболка. Было довольно жарко, и зря, конечно, надел спортивку; ноги не стоят, хочу сесть где-то, но нужно гулять на улице, чтобы, главное, не зайти в дом, потому что я потом начну убирать вещи. Начал ходить, асфальт очень серым был или грязным. Среди деревьев мигала уличная лампа, глаза начало раздражать; также и волосы были мокрые у меня, хочу помыть, но потом мать скажет: «Соседи спят!» Хотя у нас давно ушли все соседи, не знаю почему, кстати.

Чешу свою голову и застреваю в волосах, как луна на небе застряла между облаками. Когда поднял голову наверх, увидел, как фейерверк начинает взлетать. В один момент бахнуло, передо мной группа подростков испугалась и засмеялась. Вспышка была очень сильной, и сразу вспомнил своего дядю. Не знаю почему, но он показывал взрывы из тестированных мест, как взрывают бомбы; однажды он принес мне военную форму, конечно, она была очень громадной, и она до сих пор стоит в доме. Видео было показано: где на суше взрывают огромные бомбы, и тогда, как гриб, он был очень огромным. Мать говорит, что он работает в Семее. Даже шутил, что когда-то мне это покажет. Но потом я удивился, когда он сказал, что видео, которое он показал, на самом деле нереально, а просто проверял меня; я сначала не поверил, но он говорит, что такие бомбы в реальности не так сильно взрываются. Мать тогда еще испугалась, она и так боялась за своего сына, когда увидела такое видео.

— Действительно такие огромные?

— Да, — ответил брат, последний раз он был в форме военного, и сейчас мы все ждем, когда он приедет.

— На самом деле, мам, они не такие устрашающие на взгляд, вот, когда мы действительно тестировали, то тогда не было такого, как на видео.

— Зачем тогда такие видео существуют?

— Чтобы наверняка запугать, особенно в кино это так показывают.

— Ужасно.

1939.

Почему в действительности человек боится ошибок? Почему, когда я нахожусь в своей группе, начинают потеть руки?

— Рэм, встань, пожалуйста, — спокойно спрашивает Учитель, который одет в свой тёмно-синий пиджак, — в каком году началась Вторая мировая война?

— Тысяча девятьсот тридцать девятый год? — встаю я, быстро ответив, и смотрю на своих одногруппников, которые пристально смотрят мне в глаза.

Кто-то на задней парте сильно смеется. Так, что некоторые однокурсницы разом притихают.

— Ха-ха, — смеется он, и Учитель сразу замечает Александра, но Учитель ничего не отвечает.

— Ты действительно говоришь: в тысяча девятьсот тридцать девятом году? — быстро говорит Александр.

У Александра футболка очень разноцветная, хочу увидеть точный цвет, блин, хотя бы белого. Но я только вижу, как его волосы блестят и выглядят маслянисто.

Мои пальцы прилипают к парте, и брюки становятся мокрыми. Почему так жарко?

Наконец Александр говорит:

— Тысяча девятьсот сорок один. Вот когда началось.

Рядом с ним сидит девушка, которая, скорее всего, его спутница, и я каждый день вижу, как они вместе ходят. И она так поворачивается к нему и гордо улыбается. Его друг и другие одногруппники поддерживают его. Я не знаю, не знаю, что сказать. Хочется им объяснить и доказать, но мне кажется, они просто не заметят мои слова. Хотя, и может быть, я ошибаюсь, ведь даже не даю много значения вопросу, просто отвечаю интуитивно, что у меня плохо получается. Учитель снимает свои очки и начинает протирать их о рубашку; я смотрю, как он это делает, и ноги уже затекли, но теперь начинаю смотреть на пол, хочу просто посидеть и замолкнуть, забыть поскорее. Не знать, когда началась война, — вот досада какая! Наверное, я даже не знаю своего дня рождения, ведь я не вспоминаю тогда, когда у друга был день рождения; хочу посмотреть на свое лицо через зеркало, наверное, я становлюсь как помидор? Снова смотрю на Учителя, теперь на его туфли, теперь на пол, который полностью серый, и стены, которые экспрессивно (много разных, белых и черных цветов размешалось) — до сих пор жду, чтобы они остановились, время сильно замедляется, или может, так только мне кажется? В моем индивидуальном зрении? Он кричит мое имя и добавляет грубое слово, я слышу, но не запоминаю что-то. Поднимаю свои руки, замечаю, как кожа стала очень бледной, и кладу в карман. Быстро. Он когда-то плакал в туалете, спрашивал почему, как-то раз неожиданно всё ответил: «Если я не получу ту оценку, то меня дома убьют, понимаешь? Буквально».

Учитель наконец-то встает, и мы оба стоим, через разбитое окно просачивается свет солнца, он мешает Учителю, прожигая его лицо.

— Вот, Александр, ты что хочешь в этой жизни? — спрашивает Учитель.

— Наверное… быть безупречным в чем-то.

Он же в музыкальной группе, там он наверняка достигает безупречного исполнения.

— А зачем спросили, Учитель? Так неожиданно.

— Просто… ведь я когда-то тоже хотел быть идеальным. И сейчас даже не знаю, есть ли такое желание быть таким.

— Представьте, вы же буквально станете сверхчеловеком! Новой идеей?! Это же прекрасно! Создать такую симфонию, которая будет звучать точно и красиво, видели мой стиль футболки? Такой крутой!

Вроде этот урок истории, но почему они сменили тему? Дайте мне сесть, пожалуйста. Может, сказать? Или просто сесть. Не могу посмотреть на лицо Александра.

— А ты знаешь, Александр… что человек, когда двигается, то он как-то заходит в обстоятельства и пытается вырваться. Словно он зря прошел эти проблемы.

— Да… Вы правы, он просто прошел.

— Как думаешь, завтра он решится зайти в такие же обстоятельства?

Он задумывается, соседи его тоже думают и смотрят то на пол, то на потолок.

— Думаю… наверное. Нет. Конечно, нет! Зачем? Он же просто был там в ситуации и ушел.

— А-а-а… значит, если он изначально не был бы в ситуации, то он не знал бы и всё равно обратно пришлось бы заходить.

— На что вы намекаете? И пусть тот бедняк не стоит зря. Посадите его обратно за парту.

Учитель посмотрел на меня. Я опустил глаза.

Телефон на парте Учителя вибрирует, и он отводит взгляд от Александра и велит, чтобы мы сидели тихо. В тот самый раз, когда он уходит, я наконец сажусь и не знаю вовсе, зачем слушаю такой разговор и зачем было отвечать? Мне нужно контролировать, кажется, мой сосед смотрит на мне с другим взглядом. Облако закрывает вид солнца, и наконец презентация на электронном экране начинает виднеться. Мой сосед без усилий начинает видеть картину (ведь солнце до этого мешало сильно для него, и даже спрашивал меня отснять).

Александр ничего мне не говорит, я даже понимаю его, ведь тот разговор не был просто так, думаю. Не зря же мы разговаривали, да?

На экране видны даты, и все начинают писать, потому что Учитель должен проверить потом.

«Дата: В 1939 году началась Вторая мировая война.

Следующая дата: В 1941 году началась Отечественная война».

Все пишут молча. Я тоже.

— Мне нужно купить джинсы, понимаешь, как у всех моих подруг! И завтра надо ложиться пораньше! Иногда хочу, чтобы мои процессы дали результаты в том, чтобы я смогла купить больше вещей и наслаждаться жизнью. Смотри! Какие красивые кроссовки, голубые и с логотипом, который ты всегда носишь! Я хочу, чтобы ты понял меня: мы же просто устали, всегда устаем и иногда улыбаемся, ссоримся, делаем вид, что любим друг друга. Какая остановка, кстати?

— Через две остановки.

— Хорошо, будь готов. Вот знаешь, что еще интересно: мы ненавидим друг друга и любим друг друга. Мне кажется, любовь — это вовсе не чувство. Любовь просится, когда ты вспоминаешь тот момент, когда ты чувствовал. Это момент, когда ты вспоминаешь и навязываешь себе каждый раз то, когда действительно получал какое-то удовлетворение. В нем нет ничего особенного. Это просто какой-то пик момента. Пик момента проживания. Или когда твой процесс выживания становится таким уникальным — это называется любовь. Также мы любим говорить одно, оговаривать одно и то же действие и ждать такого же момента. Мы не отпускаем его, этот ценный момент. И каждый раз придумываем новые версии этой цены. Интересно то, будешь ли ты продолжать думать о том, что тот момент будет повторяться или нет.

— Ты сегодня слишком много кофе пила…

Хочу ли я слушать этот разговор или нет, я обречен. И сидеть в метро, смотреть, задаваться вопросом: почему все стали такими одинаковыми? Хочешь дать подарки? Я хочу, но не хочу, чтобы кто-то заставлял.

Она говорила очень серьезным тоном, мне стало одновременно смешно и грустно оттого, что все мы такие. Зависимы от быта, и мне кажется — это выигрыш! Ведь меньше человечество будет страдать, быт будет заменять и спать, чтобы забыть. Смотря на себя через отражение окна, мое лицо стало серьезным, и мне ужасно смешно, но не могу улыбнуться себе. Ведь это серьезно? Или нет. Она была в гриме, и каждый раз, когда свет попадал на её лицо, виднелись её шрамы. Заметил синяк. Еле заметный, может быть, скрыла от всех нас.