Завтра будет завтра

ПРОЛОГ

Прежде чем продолжить чтение, задумайтесь на несколько секунд над одним вопросом: о чем мы думаем, когда заключаем брак? Ситуации и причины, по которым мы решаем связать свою жизнь с кем-то, различны. Но по себе могу сказать: мне так отчаянно хотелось верить, что наша любовь — это навсегда.

Брак — это не так красиво, как нам показывают. Нужно быть готовым к жестокой правде, прежде чем бежать в загс. Правда заключается в простом — во взрослении, возможности и невозможности принять изменения в себе и другом человеке. Нужно быть готовым и к тому, что любовь притупляется с годами, вместо нее появляется крепкая дружба и чувство привязанности.

Брак — это небольшое разочарование, потому как реальность совсем далека от мультфильмов «Диснея». Но в тоже время — это что-то прекрасное, потому как два человека открывают друг другу души, дарят свое тепло и время, а из этой любви может появиться нечто удивительное, то, что оставит след после нас, — дети.

Поэтому, вступая в брак, не стоит чего-то ждать и чем-то обязывать друг друга. Ваша главная задача — не забывать, что счастье кроется в нас самих и счастливыми или несчастными можем сделать друг друга только мы.

ЗНАКОМСТВО

Прежде чем рассказать историю, которая произошла со мной и кардинально изменила всю мою жизнь, думаю, что нам нужно будет познакомиться. Так вы лучше сможете представить, кто я.

Меня зовут Маша, и мне 25 лет. Я из Иваново. Росла в обычной семье: мои мама и папа всю жизнь проработали на заводе легкой промышленности. Образование они не получили, так как их молодость пришлась на 90-е. Поступить в те годы в институт возможности не было, нужно было как-то выживать, работать не для наживы, а быть бы живыми, конечно, шансы были, но они ничтожно малы. Поэтому, став жертвами глобальной политической мясорубки и оставив свои мечты о политехническом университете, оба помыкались по столице и, хлебнув все прелести общежития, вернулись из Москвы, были без особой радости встречены на заводе в родном городе. Пусть хоть так — зато при деле и в тепле. Сыграли «безалкогольную» свадебку, а через год после их свадьбы появилась я. Тогда они и вовсе потеряли надежду получить высшее образование. Не знаю каким чудом, но предприятие удержалось на плаву, и в те непростые годы родители получали какие-то копейки, умудрялись помогать своим родителям и растить меня.

С детства я слушала их мечты о том, что, когда вырасту, непременно поступлю в политех, приду к ним на завод и займу место главного инженера. Если не получится поступить на инженера, то тогда на бухгалтера. «А это еще лучше», — добавлял папа.

Поэтому, как можно догадаться, в школе я училась только на отлично, и о других оценках мне даже запрещали думать. Наверное, это происходило из-за неудачи в жизни моих родителей, другого объяснения я не вижу.

Особенно меня не баловали, но был в моей жизни подарок, который предопределил все. На Новый год Дед Мороз принес мне большой набор карандашей и фломастеров, в нем было 100 цветов. Его наверняка привез папа из Москвы, когда ездил на курсы повышения квалификации.

Я была влюблена в эти яркие и насыщенные цвета, то и дело рисовала. Получалось у меня довольно неплохо. Бабушка, обратив на это внимание, отвела меня в художественную школу и показала рисунки директору. Меня сразу зачислили в 1-й «Б» класс. Ходила я туда с пребольшим удовольствием, хотя многих ребят родители затаскивали на занятия с трудом. Кто-то относился к рисунку небрежно, кто-то скучал, а некоторые бедняжки просто терпели это. Кстати, в художественную школу и школу общеобразовательную я пошла в один и тот же год, поэтому сколько себя помню, столько и рисую.

С детства у меня не совсем получалось с кем-то дружить, только в школе посчастливилось — у меня появился друг.

Как это обычно бывает в первых классах, за парты сажают по двое — мальчика и девочку. Меня посадили за первую парту второго ряда из-за маленького роста, а Толю — из-за плохого зрения. Так сказать сошлись две «проблемы». Как в алгебре, когда минус на минус дает плюс, так и в реальной жизни получилось с нами. Поначалу мы не разговаривали, причем не только между собой, но и со всеми — были двумя интровертами.

Толя учился на отлично. С самого начала ему легко давалась математика, в дальнейшем так же легко физика, геометрия, черчение. Я же сидела часами над учебниками, чтобы хоть что-то понять в мудреной математике, а потом еще больше и еще страшнее — геометрия. Доходило до слез, но из моих родных этого никто и никогда не видел — я старалась, и, конечно, что-то получалось, но это были не те знания, какими обладал Толик. Наука мне давалась ой как нелегко. То, что я не технарь, было совершенно очевидно. Только благодаря Толе я окончила школу с золотой медалью. Так получилось, что он был не только моим товарищем, но и репетитором.

В школу и со школы мы всегда ходили вместе, у нас была какая-то связь друг с другом. Нет, мы не любили друг друга, хотя, если говорить честно, элементы влюбленности бывали, но почему-то быстро проходили. Это было похоже на аритмию, только вместо ударов сердца — наши чувства по отношению друг к другу: дружба, дружба, дружба, любовь, дружба, дружба, дружба… Единственное, на что я надеялась, так это на то, что во взаимоотношениях с Толей не будет изолинии, как на кардиограмме после наступления смерти. Меня ужасно пугала перспектива потерять его, потому что в этом случае я осталась бы совсем одна.

Я за эти годы не сошлась ни с кем из девочек-одноклассниц, как-то не получалось у нас общение. Я всегда держалась на расстоянии, да и мне было неинтересно ни то, о чем они говорят, ни то, как они это говорят. Все мне казалось пустым и глупым. Так, иногда могла посмеяться над какой-нибудь шуткой удачной (и не очень удачной), и все — снова отделяюсь. Вроде бы со всеми, но в то же самое время особнячком.

В девятом классе многие из наших одноклассников встречались с кем-то. Не знаю зачем, но нас постоянно дергали и подкладывали, что мы «сладкая парочка». Этот статус настолько прилип к нам, что мы и сами так стали думать. А как тут не поверить, если мы постоянно общаемся друг с другом? Он знает все обо мне, а я — о нем. Свободное время проводим вместе, интересы разные, но тем не менее находим точки соприкосновения, да еще в добавок гормоны, о которых уже говорилось. Одним словом, с нами что-то происходило, но мы так и не поняли что.

Если перейти поближе к сути, то после вручения аттестатов в 11 классе наши с Толей родители, выпив и закусив, прямо на выпускном решили, что мы идеальная пара и должны быть вместе. Нас это все дико смутило, но процесс был запущен.

Я до последнего считала это шуткой, даже когда на следующий день вместо того, чтобы снимать ксерокопии с аттестата и отправлять документы в университет, сидела в загсе с оплаченной госпошлиной, а рядом сидели Толя и его мама.

По блату (а иначе это не назвать, потому что заявление на тот момент подавали за год, а мы пришли за несколько недель) нам выбрали самую лучшую, на взгляд родителей, дату — 20 июля. Как сказала мама Толи тетя Алла: «Директриса загса — моя подруга. Все сделаем, как надо». Ну и, так сказать, понеслось.

Свадьба прошла в лучших традициях: с шумным выкупом, с криками под балконом «Маша, я люблю тебя», с рушниками, с речи от сотрудницы загса «Дорогие брачующиеся! В этот прекрасный день…» и всем подобным. Это было так клишировано, заштамповано и одновременно красиво, мило и иронично, что по сей день вызывает улыбку.

Но самое забавное в нашей росписи было то, что первый танец молодых мы танцевали под музыку из эротического фильма «Эммануэль». Тогда я не понимала, почему Толя едва сдерживает смех, но когда он рассказал об этом, мы еще долго смеялись вместе. Надеюсь, что сейчас подобную композицию в нашем загсе больше не ставят.

Свадебное платье было кипельно-белым, ужасно неудобным и безумно пышным. Мне казалось, что со стороны я была похожа на бабу с самовара. Помню, как выбирали его. Сначала заходили в свадебные салоны, где консультанты смотрели на нас будто с Эвереста, твердя с брезгливым видом: «За такие деньги вы ничего не найдете, разве что на каком-нибудь китайском рынке». Ну, что же, так сказать, их молитвами там и оказались. Взяли то, что больше по деньгам подходило, а о фасоне и о том, что нравится или не нравится, идет или не идет, думать не приходилось. Думаю, вы понимаете, почему я до сих пор не люблю смотреть на свадебные фото.

Что же касается Толика, то он покупал костюм с мамой на том же самом рынке, причем для выпускного. А потом в этом же костюме женился и выглядел, надо заметить, отвратительно. В те года в моде были костюмы темно-серого цвета с серебристым отливом. У Анатолия был именно такой «модный» костюм, и он в нем был похож, как мне казалось, на селедку.

Как только я его увидела, когда он зашел с букетом в руках, первая мысль, родившаяся в моей голове, была посвящена тому, чтобы побыстрее это все кончилось. Все плясали и веселились, только сами виновники торжества были лишними на этом празднике жизни. Но все же на свадьбе нам «подфортило».

Бабушка Толи жила в Москве, у нее была двухкомнатная квартира в пределах третьего кольца. Толя — ее единственный и любимый внук, который так быстро повзрослел, женился и которому нужно получать хорошее образование. Бабушка уже в почтенном возрасте, одной ей сложно, поэтому самым крутым подарком были ключи от ее квартиры. Сама она переехала в комнату внука, к своим детям, то есть к родителям Толика. Видимо, они решили это давно, только мы узнали об этом на свадьбе. Не скрою, что эта неожиданная новость была самой приятной в тот вечер. Мне даже стало как-то повеселее от нее.

Думаю, логично будет опустить подробности первой брачной ночи, поскольку ничего интересного там не было. Да и касается это только двоих — меня и Анатолия.

После свадьбы мы сразу переехали в Москву, где начали жизнь молодой студенческой семьи. Анатолий поступил в политех на факультет машиностроения, а я — в пед на преподавателя по рисованию, чем сильно расстроила родителей.

Жили мы неплохо, хотя с деньгами была напряженка. Мы выкручивались по-разному: иногда помогали родители, сами брали подработки в «Макдональдс». Было сложно, но мы впервые оказались вдали от родителей, которые наконец-то не диктовали, что и как нам делать. Правда, раз в месяц где-то на протяжении первого года совместной жизни нам регулярно звонили и спрашивали, не беременна ли я. Если это так, то просили не делать глупости, рожать и везти ребенка к родителям — мол, они воспитывать будут, пока мы учимся.

Я не особо даже представить могла — что такое дети, как за ними ухаживать, как воспитывать… Поэтому с Толей мы решили для себя, что никаких детей в ближайшее десять лет у нас не будет — мы к ним не готовы. И, как сказал Анатолий: «Дети — это не сорняк. Сами не вырастут, нужно вкладывать много любви и времени в воспитание, чтобы вырастить культурное растение, а не «дичку».

Первое время мы пребывали в какой-то эйфории от того, что женаты. Нам нравился наш новый статус, но особого понимания, что с ним делать дальше, у нас не было. После первого месяца совместной жизни начались притирки. Далее, если можно так выразиться, мы уже взрослели друг об друга — в прямом смысле этого слова. Понадобилось время, чтобы понять, что нужно разговаривать, а не отмалчиваться, копить обиды и уходить, хлопая дверью.

В связи с учебой и работой мы виделись редко, но чувствовали необходимость быть рядом. Каждый вечер проводили на кухне, за чашкой горячего чая разговаривая на темы о нашем прошлом, настоящем и будущем, обсуждая обычные житейские вопросы — кто раньше приедет домой, что будет готовить, как платить коммуналку и т. д. Еще Толя рассказывал, что происходит на учебе, что его раздражает там до крайности, и мы вместе с ним разносили в пух и прах саму кафедру и преподавательский состав. Это был наш семейный тимбилдинг. У меня же все было хорошо в университете, я занималась тем, что люблю, поэтому проблем практически не возникало.

Родители навещали нас редко, как правило, перед Новым годом или после него. В основном мы общались по «Скайпу» или телефону. У меня сложилось впечатление, что после того, как они распрощались с нами, у них в душе расцвела вторая молодость, причем не только у моих, но и у родителей Анатолия. Они стали планировать свой отпуск, подбирать удобное время для совместного отдыха, ездить в туры по городам России, рассказывать нам, где хотят побывать, и, что самое удивительное для меня, все чаще и чаще поднималась тема про заграничные страны! Это было на уровне фантастики, потому что раньше дальше дачи они нигде и не бывали, а тут вдруг счастливые лица на фото для загранпаспортов. Я думала, что это точно не про моих родителей, а вот и нет. Я не ожидала такого поворота, наверно, как и они сами. А дальше — больше: сделали евроремонт в квартире и купили новую мебель.

Говоря о Толе, в первую очередь хочу отметить, что он безумно добрый и отзывчивый, хорошо воспитанный человек. Толя умен, поэтому я практически никогда не слышала глупых вопросов, упреков и уж тем более оскорблений в свой адрес. Бывали, конечно, какие-то мелочи, когда что-то его не устраивало, но он доносил это до меня по-другому: то шуткой, то молча исправлял по-своему, а я это замечала и брала себе на заметку. Еще одно важное и сильное качество Анатолия (но скорее для работы, а не для личной жизни) — это перфекционизм и усидчивость. В целом, он замечательный, начитанный, умный, добрый, светлый, с потрясающим чувством юмора человек.

Внешне он очень приятный, всегда чистый, в отглаженной рубашечке. Из-за проблем со зрением он носил очки, и это придавало ему более важный вид. Рост у Анатолия для мужчины отличный — метр восемьдесят с небольшим. Худощавое телосложение, русые волосы, стриженные всегда под троечку.

В один год мы закончили университет и получили высшее образование. С одной стороны, нам было очень сложно — безденежье, постоянная экономия, но с другой стороны — было легко: мы вместе учились и учили, читали, писали, делали дипломные работы, помогали друг другу, как в школьные времена. Мы с нетерпением ждали дня окончания нашей учебы.

И вот этот день настал — дипломы у нас в руках! Толя окончил политех, а я свой любимый пед. Он тут же подал документы в магистратуру, а после ее окончания устроился в этот же университет. Его привлекала научная работа, он постоянно думал и говорил о ней, хотя я мало что понимала, но все равно кивала головой, чтобы он не сбился с мысли. Я не препятствовала ему ни в чем.

Когда Толя стал преподавать, он рассказывал о студентах, их способностях и неспособностях, об огорчениях из-за того, что многие сидят на занятиях с полным безразличием и не задумываются даже над темой занятия. Его это очень огорчало, потому что он горел своим делом и не понимал тех, кто попусту тратит время.

Я же после получения диплома сначала устроилась в детский центр развития и преподавала рисование. Ко мне дети ходили с удовольствием, и самой очень нравилось с ними работать. Вот только я не выдерживала долгой дороги от дома и обратно.

Был не менее интересный опыт работы графическим дизайнером в небольшой газете. Но эта работа мне нравилась недолго, быстро приелась, хотелось творческого дела. Я пробовала подать документы на должность мультипликатора, ждала место, но, к сожалению, так и не получила ответ.

Далее ход моего рассказа изменится, поскольку я приблизилась к событиям, перевернувшим мою жизнь.

ПЕРЕМЕНЫ

Моя знакомая утром позвонила с предложением: «Маша, а ты сейчас работаешь? Слышала, что уволилась, а у нас как раз есть вакансия, не хочешь попробовать? Ничего сложного, как раз для человека с фантазией. Нужно придумывать открытки, обложки тетрадей, альбомов, блокнотов… Что скажешь?» Это предложение мне очень понравилось, и я решила — а почему бы и нет?! Тем более, что ничего сложного здесь нет, офис довольно близко к дому, неплохой оклад да и работа в газете меня не устраивала ни по одному из вышеперечисленных критериев. Поэтому, взвесив все за и против, я тут же перезвонила Леночке и согласилась. Меня попросили после 12 часов подъехать в офис на собеседование.

Есть пословица, что встречают по одежке — с этим точно не поспоришь. Внешний вид Анатолия я описала, а вот свой — нет, поэтому приступим.

Рост у меня выше среднего, зеленые глаза, русые, средней длины волосы, вроде неплохое телосложение, но беда в том, что подавать себя правильно я не умею. Поэтому на собеседование я надела красный свитер, связанный бабушкой мужа, джинсы, кроссовки, завязала волосы в пучок, перекинула сумку через плечо, взяла несколько своих работ, рекомендации, диплом и отправилась.

Собеседование прошло очень странно. Обычно меня всегда расспрашивали о том, где я училась, когда закончила, замужем или нет, есть ли дети и все такое, но здесь интервьюер сломал систему. Меня просто попросили рассказать о себе. Я по привычке стала перечислять весь список, приведенный выше, но была прервана настойчивой просьбой рассказать конкретно о себе, своих качествах, планах, увлечениях, слабых и сильных сторонах характера. Поначалу я немного растерялась, но потом исправила положение.

По окончании собеседования мне сказали, что я подхожу и меня принимают, попросили пройти в отдел кадров, подписать договор и предоставить пакет документов.

После того как были соблюдены все процедуры по оформлению с трудоустройством, мне показали рабочее место, познакомили с коллективом, выдали рабочий графический планшет и предупредили, что с завтрашнего дня я выхожу на работу.

Я была счастлива от того, что меня приняли на эту должность, поэтому решила приготовить праздничный ужин. В восемь вечера пришел Анатолий, мы посидели, и я сообщила о своем трудоустройстве. Он что-то пробормотал, что рад за меня, хотя не уверена, что он вообще меня слушал. Месяц назад Толя принялся за новую научную работу и из-за этого был постоянно в себе, где-то далеко в своих мыслях. Если раньше мы весело проводили время, то последние несколько недель его как будто подменили. Он, как правило, бросал какие-то фразы, чтобы я поняла, что сейчас не время и его не нужно отвлекать. Конечно, это было не особенно приятно, но я старалась войти в его положение и ни о чем не расспрашивала подробно. В его поведении и отношении ко мне проскакивал небольшой холодок, но я продолжала это связывать с углубленными мыслительными процессами.

После ужина Толя шел в кабинет — так мы называли одну из двух комнат нашей квартиры, потому как в ней был хороший рабочий стол, компьютер и книги. Именно в кабинете он проводил все свое свободное время, бесконечно делал какие-то расчеты и чертил. Вечерами я оставалась одна, и единственным моим спасением были книги — они хоть как-то отвлекали и успокаивали от ощущения растущей пропасти между нами.

Единственное, что осталось стабильным в нашей семейной жизни на тот момент, — сбор контейнеров с едой. Потому как у Толи был гастрит, необходимо было тщательно следить за его приемами пищи. А еще мы вместе ходили за ручку до остановки и разъезжались по своим работам.

Офис, в котором я работала, был достаточно светлым и просторным. Нас было человек десять — тех, кто занимался различными концепциями разработок. Мне доверили поначалу поздравительные открытки, позже я занималась дизайном тетрадей.

Коллектив был дружный, но каждый в нем был со своими странностями, а это и неудивительно, ведь мы — люди искусства. Может, и я кому-то кажусь странной, а сама этого не вижу. Вот, к примеру, на столе у Леры стоял плюшевый заяц, которого она брала к себе на колени и обнимала, когда рисовала. Аня безумно красилась — причем не только лицо, но и волосы. Иногда до абсурда было смешно: под каждое настроение у нее был новый образ. Полина в процессе работы смотрела, не прерываясь, турецкие сериалы, даже иногда плакала на печальных моментах. Егор обожал свою семерку и постоянно говорил о ее тюнинге. Я на их фоне была чистым листом — человеком, который практически ничем не увлекается, а просто живет себе тихонечко, и все. Но, к счастью, в коллективе я была такая не одна. Еще был Дима. Внешне он выглядел совершенно обычно, но, что действительно его выделяло среди всех, это здравомыслие. Ни один спор не обходился без него — он был как весы, всегда взвешивал за и против, а затем объявлял вердикт, возвращая всех в равновесие.

Оказалось, что мы с ним учились в одном университете и даже на одном факультете, но он был на курс старше меня. Дима, как только увидел меня за рабочим местом, подошел и спросил, так ли это. Меня сильно удивил этот факт, потому что я не помнила таких подробностей. Но он объяснил, что когда я подавала документы, лично он их и принимал у меня, так как подрабатывал тогда в приемной комиссии. На вопрос о том, как он меня запомнил, Дима ответил, что сильно удивился, что в 18 лет у меня уже было обручальное кольцо на пальце.

Мое рабочее место было рядом с рабочим местом Димы. Нам было очень легко общаться. Мы шутили и вспоминали студенческие годы, некоторых преподавателей, различных «выдающихся» личностей нашего факультета. Было очень забавно окунуться в прошлые, хотя и совсем недавние воспоминания. Когда учились, казалось, что так все тяжело и сложно, хотелось на работу, чтобы были деньги и позволить себе чуть-чуть больше. А сейчас — так бы бросить все и бегом туда, где было весело и просто. Но — увы и ах! Всему свое время: время собирать камни — и время их разбрасывать. Сейчас мы здесь, и мы работаем, получаем деньги, как мечтали тогда.

Ближе к обеду в наш кабинет зашла моя знакомая — та самая Леночка, которая порекомендовала мне эту работу, — подошла к моему рабочему месту и громко сказала:

— Здравствуй, Машенька! Рада видеть тебя! Как тебе здесь?

Лену я видела давно. Она очень сильно похудела, что было ей к лицу, как всегда изумительно выглядела, была со вкусом одета, сладко и вкусно пахла, а глаза, как и раньше, смеялись. Я так обрадовалась ей.

— Спасибо, что позвала меня! Это было очень неожиданно. В целом, все отлично, мне здесь нравится. А ты где здесь работаешь?

Она рассмеялась, как будто я задала очень глупый вопрос:

— Маша, я здесь везде работаю. Я управляю всем этим! Ты что, серьезно не знала об этом? Мне муж подарил эту старенькую типографию. Видишь, как я ее подняла!

— Надо же, я и не знала.

То, что я удивилась, — мало сказать. Для меня это было каким-то открытием. Лена — мой директор!

— А откуда ты узнала, что я уволилась из редакции?

— Я видела Анатолия, он мне и рассказал. Он тебе не говорил, что мы виделись?

— Нет, не говорил. Видимо, забыл.

Она улыбнулась своей неотразимой улыбкой и сказала:

— Ну, не буду тебя отвлекать, работай. Рада, что ты в моей команде.

Лена, а при выясненных обстоятельствах — Елена Сергеевна, ушла, постукивая каблучками.

Потрясающе! Как же переменчива бывает наша жизнь. Вот только как будто вчера я ей за небольшое вознаграждение помогала доделывать зачетные работы, а сейчас эта оторва — моя начальница. Удивительно!

На обед было принято ходить всем коллективом в местную столовую. Коллегами мы собирались за столом, рассказывали истории из жизни, вспоминали интересные статьи из журналов, спорили о чем-то. Несложно догадаться, что в первый рабочий день я была объектом для изучения. Всех интересовало, как мы познакомились с мужем, где я живу, снимаю ли я квартиру, зарабатываю ли я дополнительно. Вместо того чтобы поесть, мне пришлось отвечать на бесконечный поток вопросов. Но жаловаться на это не следует, поскольку так случается всегда, когда в коллектив приходит новый человек, — его как бы прощупывают, чтобы понять, каков он и составить к нему «инструкцию по эксплуатации».

— Так выходит, ты не пишешь на заказ работы? — поинтересовался Дима, когда мы выходили из столовой.

— Нет. А ты?

— Пишу. У меня даже есть своя мастерская, я там нахожусь после работы. Правда, она не большая. Здесь я работаю, потому что какой-никакой стабильный заработок. А с продажей картин — это лотерея. В один месяц пусто, в другой густо. Каждая работа должна дождаться своего клиента. Я могу тебе как-нибудь показать свои работы и мастерскую, если, разумеется, тебе будет интересно.

Мне и вправду было интересно. Это сложно объяснить, но уверена, многие поймут. Когда смотришь на работы художника и его отношение к своему творению, можно легко сделать вывод о человеке. Даже прочувствовать натуру через полотна, увидеть, насколько он глубок или поверхностен. Потому что те, кто занимается творчеством всерьез, вкладывают самого себя в работу, и она является неким отражением человека.

— Я с удовольствием приму твое приглашение.

— Тебе будет удобно встретиться на выходных?

У меня на выходные были всегда какие-то бытовые дела, такие как постирать, погладить, убраться, приготовить, сходить за продуктами. Я не считала нужным привлекать к этому Анатолия. Мне казалось, ему нужно работать, что-то чертить и считать. Но это мне только казалось.

— Да, удобно, — легко согласилась я.

— Отлично. Я тебя добавлю «Вконтакте» в «Друзья», и мне нужен твой телефон, чтобы добавить в общий чат.

Так, по дороге к рабочему месту мы обменялись контактами, подписались во всех социальных сетях — официально для всего мира зарегистрировали таким образом нашу дружбу.

В коллективе было много тех, кто курит, но я к ним не относилась, поэтому сразу после обеда вернулась на рабочее место, а остальные остались на улице «подышать».

Примерно минут через десять кто-то из-за спины положил на мой стол маленький букетик бархатцев, связанный грубой бечевкой. Не знаю, как другим, но мне букет не только понравился, но и поднял настроение. Когда я убрала наушники и посмотрела назад, то увидела Диму. Он улыбнулся мне и сказал:

— Это так, для поднятия настроения.

Я его поблагодарила — мне и впрямь было приятно оказанное внимание.

В четыре часа дня все стали собираться домой — как-никак, а рабочий день окончен. Я вышла из офиса, но меня тут же догнал Дима.

— Тебя подвезти?

— Нет, спасибо. Я хочу прогуляться — погода хорошая, да и красиво сейчас.

Он улыбнулся и попрощался со мной.

Когда пришла домой, меня встретил Толя. Он был в домашней одежде, и вид был у него взволнованный. Когда я спросила, что случилось, Анатолий ответил:

— Просто неудачный день.

На последующие мои расспросы он уходил от ответа, а когда заметил маленький букетик, спросил:

— А что у тебя в руках?

Я просмотрела на него, потом на цветы, и оказалась в небольшом замешательстве. Что говорить — правду или соврать? Но все же (не знаю почему) ответила так:

— Мне коллега подарил в честь первого рабочего дня.

Это было и правдой, и не совсем. Однако Толя все равно очень внимательно и очень недоверчиво посмотрел на этот букетик. Такой реакции я от него не ожидала, ведь мне всегда казалось, что он не очень-то ревнивый.

— Ты, наверно, голодная? Я картошку пожарил и салат нарезал. Пойдем за стол, а то я так проголодался, когда тебя ждал.

Мы сели за стол и молча стали ужинать. Все, на первый взгляд, было, как обычно, но Толя был другим. Он сидел весь красный, как будто у него давление. С ним такое, как правило, бывало, когда он злился. А что меня поразило еще больше, так это пустая бутылка из-под пива рядом с мусорным ведром. Видимо, у него выдался совсем неудачный день, раз этот невозмутимый борец с алкоголем все же его употребил.

Когда мы закончили нашу трапезу, он сказал:

— Маша, ты иди, а я сам все уберу.

— Толя, — тихо произнесла я. — Может, давай поговорим? Что у тебя произошло?

Он встал, снял очки и протер глаза. Затем посмотрел на меня и сказал:

— Я устал, я не хочу ни о чем говорить. Прости, сейчас мне надо побыть одному.

Я кивнула головой, мол, поняла. Но с ним явно было что-то не так. Его боль я чувствовала как свою, но вот в чем причина?

После того как Толя закончил мыть посуду, он не пошел, как обычно, в свой кабинет заниматься «научкой», а пришел ко мне в комнату с бутылкой пива и включил телевизор. Меня это потрясло окончательно — ни разу я не видела своего мужа таким, поэтому даже представить боялась масштаб катастрофы, произошедшей в его жизни.

Мы смотрели канал Discovery, там шла передача про семью с Аляски, которая пытается выжить в диких условиях своими силами. Все это время мы не говорили. Потом он посмотрел на время и сказал:

— Надо уже ложиться.

Выключил телевизор, свет, обнял меня и уснул.

Наутро будильник заиграл только у меня, а со стороны Толи было тихо. Я разбудила его, но он пробормотал, что у него сегодня выходной и никуда ему не надо. Тут-то я и поняла, что проблемы у него на работе, но вот какого рода — это вопрос открытый.

Рабочий день прошел тихо. Все время, что я рисовала, думала о нашей совместной жизни в последнее время. Мне не нравились такие перемены, но и повлиять на них я не находила возможности. Пока рисовала, пыталась восстановить хронологию событий. Май и июнь Толя принимал зачеты и экзамены, а также проверял вступительные работы абитуриентов. В июле мы отдыхали на море. Август мы проводили вместе, много гуляли, читали книги, ходили в кино. Это было идеальное лето. Мы оба были счастливы. Что же сейчас происходит? Почему между нами появился холод?

Когда рабочий день был окончен, все разошлись по домам. По обыкновению после работы я зашла в магазин и купила нам с Толей продуктов. Рядом с кассой была кондитерская лавочка. Чтобы как-то приподнять настроение моему мужу, решила взять его любимое пирожное — картошку — и пару трубочек с кремом безе.

Как и ожидалось, Толя встретил меня дома, помог разобрать сумки, накрыл на стол, и мы поужинали. Мой мини-сюрприз приободрил его, но в глазах так и оставалась печаль.

Я попыталась завести разговор с упором на то, что мне нужно знать, что происходит с ним, ведь я — часть его жизни, но, к сожалению, мне не удалось его разговорить. Он спрятался в свой панцирь и не высовывался.

На следующий день мы проснулись, приготовили завтрак, привели себя в порядок и отправились на работу. Толя изъявил желание меня проводить до работы, а я не отказалась. По дороге он мне заявил:

— Знаешь Маша, я тут долго думал и решил уйти из университета.

Это заявление было как гром среди ясного неба. Чтобы вы понимали, Анатолий по своей природе человек постоянный, терпеливый, очень любит и уважает науку, у него на самом деле золотая голова. Резкие и поспешные решения, выводы он никогда не делал. Чем могла быть вызвана такая перемена в его сознании? Что за внутренний катарсис? Что я упустила? Чего я не знаю? Что произошло такого глобального, чем он не может поделиться со мной?

— Может, мы все-таки поговорим, и ты не будешь отнекиваться? Расскажи, что произошло с тобой.

— Маша, я не хочу больше этим заниматься. Мне это все кажется бесполезным.

— Подожди, а как же твоя «научка»? Ты столько сделал!

— Да, сделал. Теперь не хочу ничего.

Последние слова он сказал с такой горечью, что я не стала его больше расспрашивать.

Мы подходили к месту, где я работаю, как вдруг из-за угла вышел Дима с подарочной коробкой в руках.

Все бы ничего, но он шел прямо к нам навстречу и улыбался. Толя как-то инстинктивно сильнее сжал мою руку и внимательно стал всматривался в лицо Димы — это было особо хорошо заметно, потому как из-за близорукости муж сильно щурился.

Дима приветливо улыбнулся, поздоровался, пожал руку Толе и протянул мне коробку со словами:

— Это тебе. Теперь будет из чего чай пить.

— Как мило! Совсем неожиданно, — с язвительностью произнес Толя, затем повернулся ко мне и сказал: — Ну, я пошел. Люблю тебя, — потом поцеловал меня в щеку и зашагал, то и дело оглядываясь на нас.

— Как-то я совсем не вовремя. Извини, очень неловко получилось. Наверное, теперь вопросов будет много, — произнес Дима.

Но по его выражению на лице и интонации в голосе было понятно, что ему совершенно все равно на чувства Толи.

— Да, не вовремя это получилось. Но Толя не будет устраивать сцен, он не такой.

Но вот какой он оказался на самом деле, я узнала только тогда, когда пришла домой после работы.

Анатолий уже ждал меня дома. Он был немного раздражен и взвинчен, но при этом пытался сохранять спокойное выражение лица.

— Как дела на работе? — спросил он.

Стало еще более заметно его раздражение. Я сказала, что все хорошо, рассказала о новом проекте, который хочет ввести Лена, и о том, что она приглашает в нем поучаствовать. Он все очень внимательно выслушал, затем сказал, что отпросился пораньше с работы и пришел домой приготовить поесть, а также купил мне мои любимые конфеты и зеленый чай. Меня даже посетила мысль о том, что при каждом приступе ревности ставка на подарки жене повышается. Может ли это привести к покупке посудомойки? Смешно, конечно, но я и вправду так подумала.

В тот вечер Толя был очень обходителен, разговаривал со мной, не смотрел на время, как обычно и проявлял интерес к тому, о чем я думаю. Но все же при вопросе о том, что у него стряслось на работе, сказал, что все хорошо, и попросил идти отдыхать, пока он прибирается на кухне.

По правде говоря, такие изменения в моем муже порадовали меня. Мне не хватало его заботы. Просто поразительно, на что способен мужчина, когда начинает чувствовать хоть какую-то конкуренцию со стороны! Он может годами не проявлять активность, но стоит на горизонте появиться новому человеку — как тут же берет свое животный инстинкт, который твердит: «Мое!»

ПЕЛЕНА С ГЛАЗ

Проснувшись рано утром не от будильника, а от завываний ветра за окнами, я, как говорится, тупо уставилась в потолок. Рядом лежал мой муж, но ощущение было, будто мы вчера где-то познакомились мельком, выпили, пришли домой и «изучили физиологию» друг друга. То есть он стал чужим, и от этого было не по себе.

Заварив чашечку кофе и расположившись на подоконнике в кухне, я стала вспоминать, как и почему мы поженились. Тут я вспомнила, что особой любви-то у нас и не было.

Ну хорошо, а что тогда это было? Просьба, приказ, привычка, привязанность? Что из этого списка подходит? Пожалуй, все понемногу. Просто вначале была близкая дружба, которая переросла в привязанность, а когда поженились, появилось и чувство любви — по крайней мере у меня было так. Толя же всегда утверждал, что с первого школьного дня был влюблен в меня.

На кухне стоял старый радиоприемник. Я включила «Русское радио», где Земфира пела «Ариведерчи», открыла форточку и впервые за всю жизнь захотела покурить. Самое интересное, что до этого я сигареты и в руки не брала, а тут, собственно, повод появился — как-никак пришла к осознанию, что в нашей семье начинается разлад.

Это ужасное ощущение. Кто хоть раз испытывал, тот поймет. Такое и врагу не пожелаешь. Вроде бы и СССР нет, но такое гнетущее чувство, растущее день ото дня. Вся композиция моей жизни напоминала мне затишье перед бурей в пустыне: я одна, вокруг ни души, вижу, как надвигается буря, но у меня нет ничего с собой, что бы уберегло меня от этого ненастья. Я не готова к этой буре и совсем не хочу ее.

Толя встал из-за моего будильника на телефоне, потому что я забыла его отключить, когда проснулась. Он, сонный, прошествовал на кухню, посмотрел, так сказать, на антураж, окружавший меня, затем подошел, погладил меня по голове и спросил:

— Как спалось? — это впервые за очень долгое время было хоть какое-то живое проявление чувств с его стороны.

Я посмотрела на него, затем сказала:

— Сон страшный приснился, поэтому проснулась.

— А почему меня не разбудила? Я бы тебя обнял или по плечику погладил, и вместе бы дальше спали. Все-таки супруг должен о жене и во время сна беспокоиться. Как ты думаешь?

— Будить не хотела, — сухо ответила я.

— Ну, в следующий раз будь добра — обязательно разбуди меня. Договорились?

Я кивнула головой.

— Ну вот и славно. Я пойду приведу себя в порядок.

Что за странное ощущение меня накрыло? Он сейчас впервые за столько недель проявил ко мне внимание и заботу, а мне захотелось просто спрятаться, чтобы ее не чувствовать. Казалось бы, все должно быть по-другому, я должна быть рада этим переменам, но во мне будто все переворачивалось.

И все же мы мило поговорили за завтраком, однако он продолжал молчать о своих проблемах, как партизан. Я решила, что узнаю — чего бы это мне не стоило — и придумала своего рода хитрость.

Толя всегда забывал брать обед на работу, если я не напоминала ему взять его с собой. Вот я и не напомнила в этот раз. Мы разошлись по своим работам. У Лены я попросила разрешение задержаться на час после обеда и в 12 дня поехала к Толе в университет.

Я решила наведаться внезапно, без предупреждения, чтобы застать врасплох — может, хоть так получу ответ. Меня впустили очень неохотно, я показала паспорт, сказала, что здесь работает мой муж и я принесла ему обед, а он не может встретить, потому что у него сейчас пара. Далее, кое-как разобравшись, я нашла кафедру, на которой он преподает.

В лаборантской я уточнила, где может находиться Анатолий, но почему-то лаборант сильно удивился, когда узнал, чья я жена. Он несколько раз переспросил у меня, того ли самого Анатолия Германовича я имею в виду или какого-то другого. Хотя, по-моему, Анатолиев с отчеством Иванович куда больше, чем с отчеством Германович. В общем, из-за этих расспросов и уточнений я даже усомнилась, что нахожусь именно в том вузе, где преподает мой муж. После нескольких минут баталий меня все же любезно соизволили проводить до комнаты аспирантов. Я постучалась и вошла в кабинет.

Многое я ожидала увидеть, но не то, что предстало перед моими глазами. Мой муж очень любезно разговаривал с какой-то девицей и настолько был ею увлечен, что даже не понял, кто зашел, и потому прикрикнул:

— Закройте дверь! Я не разрешал войти!

Поначалу я даже опешила от такого напора и от увиденного, но единственное, что вырвалось, это было:

— Толя!

Нужно было видеть, с какой скоростью он и эта девчонка переменились в лице. Как ошпаренный, Анатолий Германович вскочил со своего места и побежал в мою сторону, аккуратным движением вывел меня из кабинета в коридор и затараторил:

— Прости, я просто не ожидал тебя здесь увидеть. А зачем ты пришла?

Я заглянула за его спину, на нас смущенно и с интересом посматривала молодая девушка, с которой он так мило ворковал до моего прихода. У меня подкосились ноги, потому что видела, какими глазами он и она смотрели друг на друга в тот момент. Когда-то и на меня он так смотрел, но уже не сейчас. Теперь он просто был напуган, потому что я застала его с поличным.

Я знала, как это выглядит, точнее, этот взгляд, когда ты словно растворяешься в человеке, потому как тебя неумолимо тянет к нему. А знала я это, потому что этот же взгляд всегда присутствовал у моих родителей. Они очень искренне и очень сильно любили друг друга. Ссоры присутствовали в нашей семье, но при любом раскладе и при любой погоде папа оставался любимым мужчиной мамы, а она — его королевой, которую он так нежно почитал и берег. Наконец-то стало понятно, что именно происходит с моим мужем.

Единственное, что я смогла из себя выцедить, это было одно предложение, произнесенное совершенно бесцветным голосом:

— Ты свой обед забыл, я его тебе принесла.

Видимо, у меня был совсем опустошенный взгляд в тот момент, потому что он спросил:

— Ты в порядке? Что-то случилось?

«Случилось, Толя, и ощущение такое, будто меня головой о стену ударили». Разумеется, этого он не услышал.

— Все в порядке. Мне на работу надо.

После этих слов я развернулась и будто на ватных ногах пошла той же дорогой, по которой пришла сюда. Он ничего мне не сказал, не стал меня догонять, чтобы проводить. И от того, что он не сделал ни одного движения в мою сторону, не сказал ни одного слова вдогонку, ощущение было еще более ужасное.

На улице шел дождь, но поняла я это только тогда, когда села в автобус, потому что вся одежда намокла и мне внезапно стало холодно. Голова была пуста от мыслей. Предо мной все мелькало, суетилось, колготилось, но я ничего не видела. Казалось, что я смотрю сквозь людей, как будто город опустел, оставив меня одну в нем.

Подобное чувство опустошенности было в моем детстве, когда не стало бабушки и дедушки по папиной линии. Такой любви и внимания к себе я больше ни от кого не испытывала. Для них я была центром вселенной. Когда я приезжала в деревню, меня сажали в красный угол, угощали самым лучшим. С дедом мы осенью ходили за грибами, летом на рыбалку. А еще он научил меня плавать. Бабушка меня учила стряпать пироги, а по вечерам дедушка играл на губной гармошке, и мы пели песни. Это было очень хорошее время, доброе и искреннее. Мне было лет 6, когда их не стало. Домик вместе с коровой Машкой, гусями, котом Рыжиком, собакой Бароном, а также другим хозяйством и добром родители продали соседскому парню почти даром. Впервые за столько лет я опять почувствовала, как это тяжело — перестать быть центром чьей-то вселенной.

Настроение было нерабочим. Нужно было себя как-то взбодрить и начать корректировать эскизы, но я не могла. Все сразу навалилось на меня: голод, злость, дрожь не только от эмоций, но и из-за холода. Еще, как на зло, отопление отключили, и мне было очень холодно. Дима принес мне плед, но я не могла согреться. Тогда он завел машину, прогрел ее, вернулся и увел меня греться. Затем, чуть позже, принес термос Полины, и, как оказалось, эта тихушница пьет далеко не чай, а глинтвейн. Понемногу я стала приходить в себя, а когда согрелась, мне так стало тепло, мягко и «пьяненько».

— Что-то случилось? — спросил Дима, сидя рядом со мной на водительском месте.

— А почему ты спрашиваешь?

— Ну, с утра ты была более живая, чем сейчас.

Я посмотрела на него и подумала, стоит ли ему вообще говорить о произошедшем. Но с другой стороны, поговорить мне больше не с кем — единственной моей подружкой был Толя.

— Меня муж разлюбил.

Так коротко и ясно я дала понять о своей трагедии.

— И как ты это поняла? — удивленно спросил Дима.

— Увидела, как он смотрит на ту девицу, — он немного помолчал, раздумывая над сказанным.

— А ты вообще уверена в этом? Что ты там такого увидела?

— Когда я пришла, они были очень увлечены друг другом, даже не заметили меня, — Дима с ужасом и жалостью смотрел на меня, и я догадалась, что он не так себе представил эту картину, поэтому поспешила добавить: — Они просто разговаривали, не больше. Но он так смотрел на нее… как раньше смотрел на меня. Мы с ним в последнее время не разговариваем, он постоянно ускользает от меня, а здесь все было видно.

Он выдержал значительную паузу, подбирая слова.

— Ты уверена, что тебе не показалось?

— Такое не кажется, — с упавшим сердцем произнесла я.

— Что делать будешь?

— Не знаю.

Мы долго сидели и молчали. Он прервал тишину первым:

— Хочешь, после работы поедем в мою мастерскую? Поможешь доделать мне работу.

— Поехали.

После мы еще немного посидели в машине, затем поднялись на рабочие места и принялись за эскизы. Я никогда до этого не была подшофе на работе, но у меня в тот момент словно открылось второе дыхание. Так легко мне еще ни когда не работалось! После четырех, как мы и договорились, поехали в мастерскую.

Мастерская была расположена недалеко от офиса, на территории бывшего склада одного из предприятий. Теперь же здесь снимали помещение для своего ремесла мебельщики, еще пару художников (помимо Димы), скульптор, предприимчивая девушка, которая занималась пошивом одежды и нижнего белья, а также многие другие, кто находил здесь прибежище для своего творческого удовлетворения и — иногда — приличного заработка.

Помещение, в котором работал Дима, было не большим — от силы квадратов тридцать. Около стен стояло много холстов различной формы и размеров. Работ было много. Все они были выполнены в разной технике и разными материалами.

Чтобы вы понимали: как правило, художник выбирает себе один материал, одно направление и один стиль, в котором он двигается дальше. А связано это с тем, что с каждой новой работой происходит четкая отработка своих навыков и доведения их до совершенства. Да и потом — очень сложно, чтобы у тебя получалось все (в смысле писать в различной стилистике и различным материалом). А глядя на работы Димы, было видно, что он прекрасно знал свои сильные и слабые стороны и благодаря этому легко обходил «острые» углы, доводя работу до достаточно высокого уровня, будь то графика или акварель.

Мне было интересно рассматривать картины, а ему было интересно мое мнение. Дима показывал и рассказывал о судьбе той или иной работы, из-за этого я отвлекалась от проблем взаимоотношений с мужем.

— Посмотри на эту работу, пожалуйста, и скажи, чего, на твой взгляд, не хватает?

Дима подвел меня к мольберту, на котором стоял большой холст на подрамнике размером метр на полтора. На нем была изображена абстракция, но не в теплых тонах, как я часто видела, а наоборот, в холодных. Данная работа была очень занимательна. Я рассмотрела ее с разных ракурсов, с каждого из них она выглядела по-разному — за счет подбора цвета и манеры нанесения. Но Дима был прав — чего-то этой картине и впрямь не хватало, был какой-то недостающий пазл. Понадобилось значительное количество времени, прежде чем понять.

Я предложила нанести мастихином глубокий синий цвет, так называемый «берлинский синий», или в простонародье «цвет морской волны». Диме понравилось мое предложение, но он настоял, чтобы я сама сделала эти заключительные штрихи. Не хочу хвалить себя, но с моей помощью работа приобрела законченный вид и засияла. Когда этот бриллиант был огранен, мы повесили его на стену, чтобы свежая краска подсохла.

Дима сфотографировал работу и отправил ее своему заказчику. Как я поняла, после сушки она должна была отправиться в Италию. Далее мы стали опять просматривать незаконченные работы. Он советовался со мной, что лучше добавить или подправить. Мне нравилось в тот момент все: место, где нахожусь, дело, которым занимаюсь, картины, на которые смотрю.

Мы поработали часов до девяти вечера. Дима не хотел меня отпускать, все уговаривал попить кофе, но я отказалась. Как бы там не было, мне нужно было вернуться в квартиру, где наверняка меня ждал разговор с мужем. Но он взял с меня слово, что в эти выходные мы идем гулять, причем программу составляет он.

Когда я вошла в квартиру, меня сразу же встретил Толя со своими вопросами.

— Ты на работе задержалась? Я тебе звонил, ты не отвечала. Ты какая-то странная сегодня была — зачем-то пришла в университет, потом непонятно как-то ушла. В чем дело?

Все это Анатолий тараторил, пока я медленно разувалась. Закончив, я выпрямилась и внимательно посмотрела ему в лицо. Оно было не таким спокойным как обычно, глаза его бегали, он то и дело поправлял очки.

— Да. На работе задержалась, своего рода «научку» писала с молодым аспирантом, — неожиданно для самой себя с язвительностью произнесла я.

Особо в тот момент не думала, мне просто хотелось жестко и наотмашь отвечать ему. Толя же, видимо, не ожидал такого напора, потому как в таком расположении духа меня еще не видел и не слышал. Он ошарашенно смотрел на меня.

— Это как понимать?! — вдруг ни с того ни с сего с крайней степенью возмущения закричал он, что даже визг появился в его голосе.

Я сохраняла всю ту же невозмутимость, что и прежде, — кажется, благодаря алкоголю в крови.

— Как хочешь, так и понимай.

После сказанного я прошла мимо него, будто мимо пустой стеклянной витрины, и зашла в ванну, чтобы помыть руки и умыться.

— Нет, так не пойдет! Что это значит: «Как хочешь, так и понимай»?! Ты поругаться захотела?

Здесь мое равновесие пошатнулось. Выбесило меня то, что в этой ситуации он захотел сделать меня виноватой.

— Поругаться! — уже на тон выше произнесла я, а потом у меня, что называется, «сорвало крышу»: — Все, что я хотела, так это выяснить, почему мой муж так угрюм в последнее время, что даже не обращает на меня внимание! И потом, что плохого в том, что я решила принести тебе обед? У тебя гастрит! Если ты не помнишь, мне твои бабушка с мамой все уши прожужжали: «За Толенькой нужно следить, Толеньку нужно хорошо кормить»! А как оказывается, Толенька себя вполне не так и плохо чувствует. Везде удобно устроился: на работе у него шуры-муры, а дома Хюррем, которая приберет, накормит и на квартплату скинется. Вот бы мне так!

— Ты какого мнения обо мне и Настеньке?! И потом, помнится, на работе у тебя воздыхатели тоже имеются, так что не переживай, может, и с ним скоро квартплату платить будете вместе.

С этими словами он развернулся и хотел было идти, но я сделала то, что совсем не свойственно моей натуре. Его слова настолько задели, что внутри меня будто спящий вулкан проснулся.

Первое, что я швырнула в него, — это кусок хозяйственного мыла, которое я держала в тот момент. Далее полетели в ход полотенца и тряпки, а потом все, что попадалось под руку, кроме, разумеется, острых предметов и сковородок. Толя бегал по всей квартире, пока не закрылся в ванной. Только тогда я поняла, до какого безумия дошла и что кругом беспорядок. Еще никогда в жизни мы так не ругались и тем более ничего не крушили.

— Как выйдешь, прибери здесь все! — прикрикнула ему я.

Он ничего не ответил мне. Поначалу мне хотелось запереться в комнате, выключить свет и плакать. Но, подумав, я решила не отказывать себе в удовольствии просмотра художественного фильма «Анатолий и уборка», поэтому удобно расположилась на стуле в кухне, заварила себе чашечку чая и наблюдала, как мой подданный прибирался во дворце.

Закончив, Анатолий пришел ко мне на кухню и сел за стол напротив меня.

— Прости меня.

Должна сказать, в его голосе действительно было раскаяние.

— И ты меня прости за то, что швыряла в тебя все, что попало. Но извиняться за сказанное я не собираюсь.

Он выдержал паузу, затем спросил:

— Так кто такой этот Дима? Вы с ним раньше были знакомы?

— А кто такая Настенька? Это она тебе с расчетами помогает для твоей «научки»? И не из-за нее ли ты, Анатолий Германович, решил уволиться? — не растерявшись, парировала я.

— Ты сейчас просто невыносима, — опять с бешенством произнес Толя.

— Это почему же? Может, потому что правду говорю, а она тебе глазки колит?

Он встал из-за стола, со злостью посмотрел на меня через очки, но ничего не сказал и просто ушел в свой кабинет.

Подчеркну еще раз: мы никогда с Толей не ругались до этого дня. Нам это было и не нужно, поскольку чувствовали уверенность друг в друге, а сейчас она пошатнулась.

В ту ночь мы разошлись по разным комнатам. И я, и он не спали всю ночь. Было слышно, как за стенкой Толя ходил туда-сюда, затем присаживался, отдыхал, снова вставал и начинал ходить, как зверь в клетке. Мне было очень неприятно от всей сложившейся ситуации. Слишком многое мы себе позволили в этот вечер. Он попытался сделать первый шаг к примирению — пусть и не совсем удачно, но это хоть что-то. А теперь моя очередь.

Прежде чем войти в комнату, я решила постучать — все-таки сказывалась наша культура общения за долгие годы, а осторожный стук в дверь в данной ситуации был как белый флаг. Толя сразу открыл. Нам обоим было стыдно смотреть друг другу в глаза.

— Пойдем чай попьем? — предложила я, потому что ничего более уместного не нашлось в моей голове.

— Пойдем, — тихо и спокойно ответил Толя.

Чайник быстро вскипел, мы сели друг напротив друга, принялись, не отводя глаз, смотреть и ждать продолжения сюжета. Было видно, он боится спрашивать на счет Димы, потому как я задам ответный вопрос на счет Настеньки. Нужно было как-то вывести нашу беседу в другое русло.

— Так что у тебя в университете произошло?

В его глазах читалось облегчение и даже благодарность за то, что я не стала вновь поднимать эту муть со дна.

— Меня обвинили, что я беру взятки.

— Чего? — произнесла я с недоумением.

— Ты услышала.

— А это действительно так?

Толя поколебался, затем ответил:

— Не совсем. Я делал чертежи и расчеты двум дипломникам, не больше. И то — будет громко сказано, что я их им делал. Делали все они, а я только смотрел и поправлял ошибки, потому что их научный руководитель был постоянно занят. Они у меня учились, неплохие ребята, смышленые. Обратились ко мне за помощью. Ну, я и помог.

— Тогда в чем тебя обвинили?

— Когда по моей части мы все закончили с расчетами, они решили меня отблагодарить, а в этот момент, как на зло, зашел ректор. Его очень сильно заинтересовал подарочный пакет, он попросил его открыть. Там был коньяк, и все бы нечего, но под ним лежала купюра номиналом пять тысяч рублей. Досталось всем. В первую очередь мне, двум студентам и куратору их дипломной работы. Сначала даже шел разговор о моем увольнении по статье, но повезло, что кафедра, на которой я преподаю, стала за меня горой. За меня даже поручился профессор заведующий кафедрой, с которым я работаю, сказав, что это все недоразумение. В общем, скандал был сильный, все на ушах стояли — и студенты, и преподаватели. Было так мерзко, Маша. В аудиторию заходишь и ловишь лукавые взгляды да презрительные улыбочки.

— А почему нельзя было мне раньше рассказать?

— Потому что дома я не хотел думать об этом.

Он и вправду был очень подавлен. Толе и так было непросто, ведь для молодого преподавателя очень важен авторитет, а исходя из рассказа, он его утратил. Да и само обвинение это мерзкое.

— Сейчас все утряслось?

— Понемногу. Об этом еще долго говорить будут.

Мне не хотелось его добивать, но не спросить я уже тоже не могла:

— Ты что-то чувствуешь к той девушке?

— Маша, прошу тебя, — он хотел было встать, но я поймала его за руку и крепко ее сжала, удержав на месте.

Пожалуй, в этот момент слова были излишни. Все было понятно и без них. Я смотрела в его лицо и видела, какой жгучей болью оно пылает. Он не мог смотреть мне в глаза, поэтому отвел их и уставился на задрипанный кухонный гарнитур.

— Толя, — тихо позвала его я. — Ты же помнишь наш уговор?

— Какой именно? — упавшим голосом спросил он.

— Что мы признаемся друг другу, если полюбим кого-то другого.

Неожиданно для самой себя голос мой дрогнул и к горлу подкатил ком. Он наконец-таки повернулся и посмотрел на меня.

— Я не знаю, как тебе на это ответить, потому, что я сам не разобрался.

Глаза мои намокли. Мертвая хватка, которой держала его за руку, ослабла. Все тело как будто раскисло, а голова одеревенела.

— Маша, прости. Я знал, что тебе будет больно, поэтому и не говорил.

Я молчала. В тот момент я почувствовала, как песочная буря накрывает меня с головой, а мелкие песчинки бьют с такой силой, что возникает невозможное ощущение боли. Мне тяжело дышать. Меня поглотила тьма.

Разумеется, описанное является лишь метафорой. Но, черт возьми, как она прекрасно описывает мое состояние в тот момент!

— Маша, не молчи, — жалобно обратился ко мне пока еще муж.

— Я сейчас тебя ненавижу, — спокойно произнесла я. — Я лучше промолчу, потому что могу наговорить того, о чем потом пожалею. Но сейчас я тебя ненавижу.

Он выдержал значительную паузу, опустился на стул, снял очки и протер глаза. После чего с горечью сказал:

— Прости меня.

Глубоко он зацепил меня своим признанием. Правда была слишком горькой на вкус. Мне было невыносимо тяжело находиться сейчас рядом с ним. Я ушла в кабинет, укуталась в плед и легла на диван.

Не знаю, сколько прошло времени, но дверь в кабинет открылась, прорезав тонкой полоской света темную комнату.

Толя зашел и сел на пол рядом с диваном.

— Ты вообще помнишь, как мы с тобой подружились, поженились и стали жить вместе? — спросил он.

— Конечно.

— Когда я тебя первый раз увидел, ты мне сразу понравилась. Еще помнишь, у всех девчонок такие банты были, больше головы, и у тебя такой был. Мне нравилось, что мы с тобой общались, дружили, делали домашку. Когда я шел за тобой по лестничным проемам в день свадьбы во время выкупа, все думал: «Вот бы тебя поскорее увидеть». Хоть ты и говоришь, что платье было на тебе дурацкое, а я этого и не заметил, ты была такая красивая. А со временем я стал понимать и другое. Нам было лет по 18, родители сказали, что надо жениться. Вроде как договорились в загсе… Вроде как что-то испытываем друг к другу… А по сути, в нашу жизнь была совершена экспансия. Мне очень жаль, что нам не дали еще времени. Тогда бы я сам сделал предложение в тот момент, когда мы бы поняли, что уже не можем друг без друга. Нас с тобой поженили, потому что, по мнению родителей, мы неплохая пара. А если глубже посмотреть, то окажется все еще проще. Я — их единственный сын, жил как в аквариуме. Только учился. Всю работу по дому делала мама, я даже посуду в жизни не мыл — только после свадьбы стал. Помнишь, ты меня учила? А родители думали: «Толе нужно учиться в другом городе, а столько соблазнов его будет поджидать в Москве! Он же ничего не видел, а вот если его женить, он будет чувствовать ответственность и не кинется в омут разврата». Твои родители тоже видели выгоду, ты ведь тоже ребенок из аквариума, тоже хочешь познать жизнь, а тут я, неплохой парень, к тому же с перспективой недвижимости в Москве, а тебе учиться надо. Вот наши родители и скооперировались.

Он нащупал мою руку под пледом, взял ее, затем прислонил к своим губам.

— Прости меня. Прости, что не сказал про скандал и про Настю. Я правда не знаю, что это. Это не то, что чувствую к тебе. Там совсем другое.

Сложную смесь из чувств я ощущала. Все, что я любила и уважала в этом человеке, теперь ненавидела, хотя он и не сделал ничего плохого. Во мне будто все кричало: «Посмотри на меня! Разве ты не видишь, как я тебя люблю?! Зачем тебе еще кто-то?!»

При этом он был прав. Нас действительно с ним поженили, но все это время, что мы были рядом, я чувствовала себя хорошо. Мне нравилось быть с этим человеком. Нравилось заботиться о нем. Я полюбила Анатолия, как саму себя. И тут он меня разлюбил.

Толя все так же не отпускал моей руки и держал ее возле своих губ. Я вылезла из под пледа и села подле него.

— Как жить дальше будем? — спросила я.

— Я не хочу тебя потерять.

— И ее ты тоже не хочешь отпустить?

Он молчал. Ответ был очевиден.

— Ты оставайся в кабинете, а я пойду спать в комнату. Подушка и плед здесь есть.

— Маша, зачем ты так?!

— Я хочу побыть одна, — с этими словами я вышла из комнаты.

КАК ПО НАКАТАННОЙ

Перед тем как отправиться в спальню, я зашла в ванну, чтобы привести себя в порядок. Над умывальником висело зеркало, я долго стояла перед ним и смотрела на свое отражение. Оно было противно мне.

Я отчаянно пыталась вспомнить лицо этой девушки, в которую теперь влюблен мой супруг, чем добивала себя еще сильнее. Почему-то в голове всплывал идеальный кукольный образ. Она была хорошенькая: голубые глаза, шатенка, длинные волосы, кожа белая, как молоко. А я смотрела в зеркало и понимала, что совсем не такая. Конечно, глупо сравнивать внешность, но в тот момент моя самооценка, как старый зверь, залезла в темный, дальний угол.

Мне было больно принять тот факт, что теперь на небосклоне Анатолия Германовича взошла новая звезда и сияет она ярче, чем я.

На следующий день на работу я не пошла. Меня подкосила болезнь, а виной всему нервы и переохлаждение. Толя несколько раз порывался поговорить со мной утром, но я не захотела. Я даже не вышла из комнаты, пока он не ушел на работу.

Елена Сергеевна, моя непосредственная начальница, предложила не брать больничный, а продолжать работать на дому. Меня это вполне устроило, потому что ничего не делать, сидя в пустой, угрюмой квартире, было более чем ужасно.

Во время обеденного перерыва приехал Дима. Он привез мне рабочий компьютер и графический планшет, а также вок из «My box».

— Как с мужем дела, поговорили? — осторожно спросил он, пока устанавливал компьютер.

— Да, поговорили.

— Все нормально? Не так, как тебе показалось? — продолжал он, словно человек, идущий в темноте и осторожно нащупывающий дорогу.

— Такое не кажется, а чувствуется всеми фибрами души, — почему-то с усмешкой произнесла я.

Мне было и больно и в то же время радостно оттого, что все прояснилось.

— И как теперь?

В его взгляде читалось недоумение и жалость ко мне. Но ведь он ничего толком не знает. Как он может в принципе судить о ситуации, а тем более жалеть меня? Признаюсь честно, данный момент был очень напряженный и весьма неприятный. Мне хотелось поскорее закончить разговор на тему чувств и моих взаимоотношений с мужем, и я очень нелепо пошутила, сказав очень серьезно, как будто это правда:

— А вот так. Шведская семья у нас будет. Ты тоже присоединяйся, если хочешь.

— Маша, это очень глупая шутка.

После этого в комнате повисло молчание. Немного подождав, я сказала:

— Мы не поговорили толком и ни о чем не договаривались. Я не смогла выслушать его. Меня очень сильно задели его слова.

Дима очень серьезно и внимательно посмотрел на меня.

— На мой взгляд, перестать кого-то любить очень сложно, для этого, как правило, веская причина нужна. Просто даже сам образ из головы этого человека трудно выбить, уже не говоря о каких-то его особенностях. Конечно, такое происходит и это печально, но всегда нужно разговаривать. Может, все не так запущенно, как тебе кажется.

— Ты так говоришь, будто пережил что-то похожее.

— Пережил не что-то похожее, а нечто похуже. Измену.

Он принялся дальше работать с подключением и настройкой компьютера. Я же молча стояла и сверлила взглядом его спину. Я понимала, что он сказал правду. Все до мельчайших подробностей будешь помнить и искать похожих, если только ты любил.

Я уважала и ненавидела его за то, что он сказал мне правду в лицо. Мне она была нужна, но я о ней не просила.

— Можно спросить?

— Спрашивай, — спокойно отозвался он.

— Ты ее простил?

— Да, простил, но как человека. Как пара мы не вместе, хотя я ее очень любил. Ненависть — не самое лучшее чувство, которое сжирает изнутри. Поэтому я ее простил и отпустил. Просто поговори с мужем, и все встанет на свои места.

Мы вновь замолчали. Мне нужно было переварить услышанное.

— У тебя обеденный перерыв, а ты со мной возишься. Давай я тебя покормлю?

— Ну, я только один вок принес.

— Очень не дальновидно с твоей стороны. Но это не проблема. У меня есть суп гороховый, а вок пополам поделим.

Он засмеялся.

— Вот это сочетание.

Атмосфера немного разрядилась. Пока я накрывала на стол, мой гость решил все проблемы с компьютером и пришел на кухню. Дима сел за стол и молча наблюдала за мной, пока я хлопотала.

Несмотря на странное сочетание блюд, обед был очень вкусным. Правда, особо много есть я не могла из-за больного горла, так что за двоих ел Дима.

— Значит, мероприятия на выходные отменяются из-за болезни, — жестко констатировал он, когда мы пили чай.

Я промолчала.

— Ты какие пирожные любишь? — Дима неожиданно направил разговор в другое русло.

— Трубочки с кремом безе. А ты?

— Наполеон. У меня бабушка очень вкусно его печет. Она туда секретный ингредиент добавляет, только ты никому не говори: это «Бейлис».

Я невольно оторвала взгляд от чашки и посмотрела на него. Дима улыбнулся мне, а ему ответила взаимной улыбкой.

— Ты с бабушкой живешь?

— Да, — с горькой улыбкой произнес он. — Все детство провел с ней, потом отдельно жили, а сейчас снова переехал, чтобы помогать ей. Мама родила меня в 16, вышла замуж по залету. Я, так скажем, неудачная версия — первые блин, который вышел комом. А сейчас у нее все хорошо, другая семья, другой ребенок, другой мужчина. Я — лишний элемент в ее нынешней жизни.

Я не хотела его задеть ни в коем случае. Но, к сожалению, уж очень неудачный вопрос задала. Он увидел мое смятение и поспешил успокоить:

— Да не переживай ты так. Зато сейчас у меня все в порядке. Правда, вчера вечером бабулю в больницу положили. Доктор сказал, что ничего серьезного, поэтому жди — как только она выпишется, я угощу тебя ее фирменным наполеоном.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты тут не виновата. Я, наверное, поеду уже, а то засиделся.

Проводив Диму, я осталась одна.

Должна сказать, работа дома для меня менее продуктивна, чем в офисе. Слишком много соблазнов: то покушать, то поспать, то посмотреть телевизор, то приготовить ужин… И все это при моем недомогании. Но я честно выполняла и обрабатывала свои эскизы, готовые варианты отправляла в типографию согласно графику.

С Димой мы не переписывались и не созванивались. Толя особых шагов на сближение не принимал — то ли не хотел, то ли не понимал, как их делать. Да и я поостыла. Мне как-то стало все равно — общается он с Настей или нет, разобрался он в своих чувствах или так же не понимает ничего, наладилась ли у него неразбериха на работе. Откровенное безразличие посетило меня. Если раньше я заботилась о нем, о том, как прошел его день, то сейчас для меня было достаточно знать, что Толя просто пришел домой, сыт, отдыхает в своей комнате или делает свои непонятные чертежи.

С чем можно было это связать, ума не приложу. Может, с тем, что мне очень плохо из-за разыгравшейся ангины. Или из-за увиденного в аспирантской университета, где преподает мой благоверный. Фиг его знает. Главным для меня было то, что меня никто не трогал в те дни, и это было замечательно.

Мой покой был нарушен субботним утром. В 4 часа утра зазвонил сотовый телефон. Сон был настолько глубокий и сладкий, что не хотелось его останавливать. Тем более у меня была задолженность ко сну, потому что несколько дней я не могла спать нормально из-за сильной боли в горле. А еще за окном лил дождь. Поэтому я просто сбросила вызов, но вскоре подскочила с кровати — мало ли чего приключилось у родителей? Ведь у отца больное сердце. Да и звонить в такое раннее время просто так никто не станет.

Пропущенный звонок оказался от Димы. Первоначально я подумала, что он, наверное, случайно позвонил, но потом у меня закралось подозрение и я перезвонила.

Дима моментально принял вызов.

— Дима, привет.

Он ничего не ответил, хотя я почувствовала, что он слышит меня.

— Дим?

На том конце провода ничего не отвечали, но я слышала дыхание и не понимала, что происходит. Звонок сбрасывать не стала, продолжала ждать, пока кто-то ответит.

— Маш, — наконец произнес он таким бесцветным голосом, что я даже не узнала.

— Не будет наполеона. Бабушки полчаса назад не стало.

Самое ужасное — это слышать дрожь в голосе сильного и улыбчивого человека перед тем, как у него начнется истерика. Это такой маленький филиал ада на земле для того, кто, по сути, является сторонним наблюдателем, но несмотря на это, чувствует всю глубину боли и, к сожалению, слов утешения подобрать не может. Не только потому, что они не помогут, но и потому, что их просто-напросто нет. Бросать дежурные фразы из разряда «Все пройдет», «Все будет хорошо», «Время лечит» — это все равно, что бить веслом по голове утопающего в своем горе, чтобы он побыстрее в нем захлебнулся.

— Где ты сейчас? — спросила я.

Дима не ответил сразу, точнее не смог сразу ответить, потому что его душили слезы.

— В больнице. Рядом с отделением реанимации. Жду, когда мне вынесут ее вещи. Сказали, что тело не отдадут, пока вскрытие не произведут.

Я чувствовала его боль, сердце мое сжималось.

— К тебе подъехать?

— Да, — после длительной паузы ответил он. — Я тебе сейчас сам закажу такси, просто приезжай, пожалуйста.

— Хорошо, я приеду. Ты сбрось номер машины и позвони, когда водитель будет ожидать на месте. Адрес помнишь?

— Да, помню. Я тебе SMS пришлю, когда машина будет ожидать.

Он положил трубку, а я стала быстро собираться. В сумку бросила кошелек и носовые бумажные платки, успела сделать два бутерброда с колбасой и заварить чай в термос.

Собиралась я не только быстро, но и шумно, чем разбудила Толю.

— Сколько время? Куда ты так торопишься? — выйдя из своего кабинета и едва ворочая языком после сна, проговорил он.

— Еду в больницу, у Димы бабушка умерла, — буркнула ему быстро, пока натягивала носки.

— А причем ты здесь? — искренне недоумевая, спросил Толя.

Более глупого вопроса я еще ни разу не получала от своего супруга, поэтому, пожалуй, сегодняшний день можно обвести в календаре.

— При том, что у человека горе.

— Ну, там же есть родственники, а ты ему кто? — не унимался Толя.

— Анатолий Германович, у человека горе! Раз он попросил приехать, я приеду.

— А может, ты просто хочешь его увидеть? — с издевкой спросил супруг.

Единственное, что сорвалось у меня с языка:

— Ты дурак?

Он хотел было что-то ответить, но зазвонил телефон.

— Маша, за тобой подъехала машина, номер 567. Выходи.

Я молча взяла сумку и вышла из комнаты обуваться в прихожую. Толя вышел вслед за мной.

— Прости, я не подумав ляпнул.

— Обычно ты так не делаешь, — подметила я.

— Я сегодня хотел провести день с тобой, а завтра встретиться с парнями, пойти в пивбар. Ты не против?

Я окинула его взглядом, и у меня закралось подозрение, что он меня обманывает. Есть у Толи такая привычка — в глаза не смотреть, когда говорит неправду.

Но я ответила:

— Конечно, иди. Вы давно не виделись.

Как на зло, водитель машины припарковался и ожидал меня возле другого дома, в результате чего пришлось минут 10 бегать и искать его. Может, Дима назвал не тот адрес, или таксист сделал это нарочно, чтобы списать плату за вызов… Отношения я выяснять не стала, села да поехала. Главное, добраться побыстрее.

Самое неприятное в больнице, помимо манипуляций медперсонала, — это специфический запах, который встречает тебя при входе и как бы говорит: «Ну что, попал голубчик». Причем неважно, в какой ты роли — больной или навещающий. Ничего хорошего, как правило, он не сулит. Может, кто-то и реагирует спокойно на него, но меня всегда начинало от него потрясывать.

Дима вышел к проходной и встретил меня. Глаза его были красные и опухшие. Он крепко обнял меня. Мы стояли так несколько минут. Мне было очень больно от его боли, я чувствовала ее. Судьба нанесла ему огромную рану, края ее зияли, она обильно кровоточила. Мы не говорили друг другу ни слова, все было понятно без них. Да, наверное, и не смогли бы, потому как обоих душили слезы.

Уже вместе мы продолжили ждать вещи из реанимации, их нам вынесли минут через тридцать и попросили прощение за долгое ожидание — как оказалось, у медработников тоже выдалась тяжелая смена. Нам искренне выразили глубочайшие соболезнования и объяснили дальнейшие действия.

Дима плохо соображал в тот момент, да и я не особо могла усваивать информацию, поэтому нам все продиктовали под запись. Чтобы немного перевести дух, мы зашли в буфет перекусить. Буфетчица злобно метала молнии глазами в нашу сторону, ведь «Со своим нельзя», но не сказала нам ни слова — видимо, из-за наших зареванных лиц.

Нам посоветовали обратиться в недорогое, но хорошее ритуальное агентство. Решили сперва позвонить туда по телефону. Дима набрал номер, но не смог говорить, передал трубку мне, чтобы я все уточнила. Я не хочу описывать подробно момент дальнейшей волокиты, потому как мероприятие это не из приятных и морально угнетающее. Похороны договорились проводить в воскресенье, то есть на следующий день.

Ближе к вечеру мы приехали в квартиру, где Дима жил со своей бабушкой. Помещение было очень чистое и опрятное — как говорится, ни одной соринки, ни одной пылинки. В каждой салфеточке, аккуратно вышитой гладью, в каждой накрахмаленной скатерке читалась такая сильная любовь и такое тепло, что это ощущалось стороннему человеку.

Мы аккуратно занавесили все зеркала, поставили заранее купленные гвоздики в воду, не знаю зачем, но еще раз вымыли пол — видимо, нам просто нужно было что-то делать, чтобы немного отвлечься. Затем я поджарила яичницу, мы поели.

Было поздно, но мы молча сидели за кухонным столом, смотрели друг другу в глаза и держась за руки. Я не хотела его оставлять, но нужно было возвращаться домой. Дима решил не за вызывать такси и отвезти меня.

Мы уже попрощались, и я вышла из машины, но он внезапно выскочил, догнал и крепко обнял меня. Нам обоим было плохо. У нас двоих было разбито сердце. Диме было сложнее, ведь его любимого человека не стало. Мне тоже было тяжело, но по-другому. Мой любимый человек, слава Богу, был здоров, но просто перестал меня любить. Это катастрофически тяжело.

Долго мы так стояли и не могли друг друга отпустить. Как-то очень давно я слышала знаменитое высказывание, которое принадлежало Владимиру Андреевичу Алмазову: «Сердце можно лечить только сердцем». Эти объятия были терапевтически необходимы нам обоим. Мы не хотели друг друга отпускать, но все же сделали это.

В квартиру я поднималась на ватных ногах, мне не хотелось идти домой, но больше некуда. Толя встретил меня, предложил поесть, но я отказалась. Он был странно возбужден, что-то постоянно говорил, но я его не особо слышала, просто кивала головой или говорила то «Да», то «Нет» в зависимости от ситуации. Когда наконец добралась до кровати, сразу же уснула.

Наутро я еле встала. Голова раскалывалась от боли. Чтобы как-то взбодриться, я выпила таблетку аспирина, приняла теплый душ, позавтракала и поняла, что пора собираться. Толя то и дело ходил за мной и требовал найти ему определенную рубашку и выгладить ее, чем выводил меня из равновесия.

Его поведение было странным. Он гладко выбрил щетину, которую не трогал уже неделю, воспользовался одеколоном, что даже пришлось открыть все форточки на проветривание — от его благоухания можно было задохнуться.

Я смотрела на своего мужа и не узнавала его. Может, нужно выглянуть в окно, ибо там весна наступила, а не осень золотая? В итоге я не стала спрашивать и уточнять у него ничего, потому что в глубине души понимала, в чем дело, но слышать ложь и понуждать к ней Анатолия мне вовсе не хотелось. Поэтому я как сторонний наблюдатель смотрела и думала: к чему приведет все это нашу семью?

Но все же самым культовым моментом в его сборах было то, как он искал гребень с частыми зубцами, а затем причесывал непослушные волосы, которые обычно по утрам удостаивались лишь вниманию руки, когда приглаживались ею перед зеркалом.

Он ушел в десятом часу из дома, а к 11 за мной приехал Дима, и вместе мы отправились сначала в квартиру, чтобы все подготовить к приходу людей, которые придут проститься с его ныне покойной бабушкой. Мы быстро нарезали небольшие закуски и разлили напитки по графинам. Первой пришла мама Димы. Она была в хорошей форме, с ухоженным лицом, приятной внешностью, точеной фигурой. Одета, как и полагается, во все черное. Но в ней не было главного — искренности. Все ее слова сожаления и соболезнования были пустыми. Мне вообще показалось, что она пришла сюда только из уважения, ну и узнать, оставила ли свекровь завещание или нет. Как оказалось позже, первое мнение зачастую бывает верным.

Диму это подкосило еще сильнее — было видно, что он на пределе эмоций и едва сдерживается, чтобы не наговорить лишнего, потому как в квартиру стали стекаться люди, а им не нужно слышать подобные разговоры и разборки родственников. Мама Димы, видя настрой сына, сразу же осеклась задавать вопросы, но вся ее натура как бы говорила: «Мы вернемся к этому вопросу позднее».

К 12 часам, как и планировалось, подъехал катафалк, все желающие покинули квартиру и вышли попрощаться с покойной возле подъезда.

Далее мы отравились на кладбище, где и завершили весь обряд отпевания и погребения.

Морально мы чувствовали себя выжатыми. Все это мероприятие далось нам очень тяжело. Когда мы вернулись в квартиру — я, Дима и его мама, — из нас троих бодрой была только она. Тут то и началась вакханалия.

— Дима, ты не воспринимай все в штыки. Это же житейский вопрос. Она же тебе отписала квартиру? Ты же можешь сказать об этом своей маме?

Дима сидел на табурете за столом, прислонившись головой к стене. Не поднимая глаз от старой скатерти, он бесцветным голосом произнес:

— Мам, уйди, пожалуйста.

— Димочка, сынок. Ну, ты должен понять… Мы всей семьей ютимся в однокомнатной квартирке, а эта — трехкомнатная. Мы можем поменяться. Ты перепишешь ее на меня, а на свою я сделаю тебе дарственную. Давай как-то договоримся?

Он очень долго молчал, а затем сказал:

— Я, видимо, твоим сыном считаться только сейчас стал, когда квадратных метров прибавилось. Я ни-че-го отписывать никому не буду. Бабушка полжизни потратила на мое воспитание, образование и заботу. Ты свое время потратила на создание нового, более приоритетного проекта — семьи с новым мужчиной. Все, что не было связанно с твоей новой сказкой, тебя не интересовало. Я не хочу читать тебе нотации, я просто прошу тебя: уйди, пожалуйста. Не надо портить и без того наши хлипкие отношения. Если тебе нужны деньги, я их дам, но не квартиру.

Она стояла молча и смотрела на сына, пытаясь подобрать слова.

— Сына… — начала было она, но ее тут же прервал Дима.

Он встал из-за стола и направился к матери.

— Пожалуй, на этом все. Хватит. Вот твое пальто, вот дверь — она открыта. И я прошу тебя выйти. На сегодня лимит исчерпан, больше этого слышать я не могу и не хочу. Я всегда себя чувствовал щенком, которого выбросили за ненадобностью. Если бы не отец и бабушка, где бы я был? В приюте? — здесь его голос сорвался, и он перешел со спокойного тона на крик: — Ты ничем не интересовалась. Ты — эгоистка! Жила в свое удовольствие все эти годы, а сейчас смеешь являться сюда и давить на жалость?! Тебе пора! Больше не обращайся ко мне с квартирным вопросом.

Мама Димы молчала, потому что, видимо, в глубине души понимала свою вину. Она вышла из квартиры, и Дима сразу за ней закрыл дверь, несколько секунд постоял, тупо пялясь в нее, затем зашел в ванну, открыл кран и стал умываться.

Когда он вошел обратно на кухню, цвет его кожи был багряно-красный. Я понимала, что ему, мягко говоря, было неприятно мое присутствие при данном разговоре, но в большей степени ему было плохо из-за предмета диалога и поведения близкого человека.

— Хлеба нет, — вдруг неожиданно подметил он.

— Так бутербродов полно, хочешь? — всполошилась я.

— Ты не поняла. Уток хочу покормить, а хлеба нет.

Я действительно ничего не понимала.

— Одевайся, пойдем.

Он протянул мне мою куртку, я взяла ее, одела и вышла из квартиры.

Мы зашли в продуктовый, взяли сайку белого и пошли в парк — действительно кормить уток.

Мы долго молчали. Просто тупо отрывали кусочки хлеба и бросали их уточкам, а они лакомились. В тот момент было так тихо и спокойно, как никогда до этого. Это было не оттого, что мы молчали, а оттого, что оба переживали катарсис.

— Давай в кафе зайдем? Погреться нужно, да и выпить хочется, — предложил Дима.

— Давай, — согласилась я.

Мы зашли без разбора в самое ближайшее заведение. Как оказалось, в нем была представлена украинская кухня. Дима заказал борщ с пампушками, сало и горилки. Пока наш заказ готовили, мы отогревались.

— Мне очень жаль, что ты это видела и слышала.

— Ты о чем?

— О квартирном вопросе.

Мне и впрямь было неудобно, что я оказалась невольным свидетелем этой разборки, но соврала, чтобы как-то сгладить ситуацию:

— Я уже и забыла об этом. Не извиняйся.

— Все равно ситуация мерзкая. Знаешь, я уток всегда приходил кормить, когда мать что-то подобное выкидывала. Я понимал, что я ей не нужен, да и бабушке было нелегко со мной, а им, этим уткам, я вроде как нужен — они мне рады. Я себя очень долго ненавидел, за то, что я — это я, не такой хорошенький, не такой красивенький, не такой умненький. Мне так отчаянно хотелось понравиться маме, но я не знал, как это сделать. Как может быть такое безразличие к своей же плоти и крови? Не понимаю… Сначала я ненавидел себя, потом ненавидел ее. Особенно сильно стал ненавидеть, когда увидел, с какой нежностью и любовью она относится к своему новорожденному сыну. Я очень сильно тогда заболел, жар был несколько дней. Бабушка меня выходила и строго-настрого запретила заходить в гости без приглашения к новой маминой семье. Я ненавидел их всем сердцем, но в то же время так сильно скучал, что приходил на детскую площадку и издалека смотрел, как она играет с моим сводным братом. Как можно любить и ненавидеть одновременно — в 8 лет я не понимал. Бабушка поняла, где я после школы пропадаю, и поэтому отдала меня в художественную школу, чтобы занять все мое свободное время. Благодаря этому я отвлекся. А потом то ли перерос, то ли поумнел. Мне стало как-то все равно.

Договорив, он тяжело вздохнул. Нам принесли заказ. Дима налил по стопке мне и себе.

— Я не хочу печальных тостов. Я хочу сказать большое спасибо бабушке за то, что помогла мне в становлении моей личности и за все, что я сейчас имею.

Мы поели, но после нескольких стопок все же окосели и безумно захотели спать. Дима предложил мне пойти в мастерскую и немного поработать, но я так обмякла, что совсем ничего не хотела, как будто все силы мои куда-то утекли. Поэтому я вежливо отказалась и попросила проводить меня до дома.

Выйдя на приятный и прохладный осенний воздух, мы немного взбодрились и решили не заказывать такси, а пройтись пешком, тем более, что путь до дома занимал минут сорок от силы. Шли мы медленно, ни о чем не говорили, только время от времени переглядывались да обходили скопившиеся лужи. Когда, наконец, дошли до дома, в котором я жила, попрощались, пожав друг другу руки, и разошлись.

В квартире меня никто не встретил. Тогда я подумала, что Толя пришел и уже спит. Быстренько мелькнула в ванну, умылась, почистила зубы и на цыпочках пробралась в спальню. Вот тут-то сюрприз — кровать пуста. Я прошлась по квартире, но никого не нашла.

Первая мысль — позвонить мужу. На первый звонок он не ответил, во второй и третий раз — сбросил трубку, а потом прислал SMS: «Все хорошо, немного засиживаемся». Как-то меня это насторожило. Почему же нельзя было сразу ответить на звонок? Хотя, может, зря я придираюсь. Они в баре, там шумно — вот и не взял трубку.

Я решила не грузить свою голову всякими мыслями, ведь и так много всего произошло за сегодня. Лучше поскорее лечь спать.

Открыв глаза, я отправилась в рейд. Туфли Анатолия стояли на месте, в прихожей, а пиджак висел на спинке стула в кухне. Толя мирно спал в своем кабинете, укрывшись пледом с головой.

Зайдя в ванную, чтобы привести себя в порядок, я обнаружила очень интересную вещь, которая стала пищей для раздумья на целый день. В тазике в отбеливателе лежала рубашка мужа.

Какой пьяный человек по прибытию домой поздно вечером захочет заниматься стиркой? Хотя на пьяную голову может прийти и не такое… Но это показалось мне странным.

Я накрыла на стол и пошла будить мужа. Встал он легко, как будто вчера и не пил вовсе. Вел себя Толя как-то странно: ходил весь в восторженных чувствах, от вопросов уклонялся, а про рубашку сказал, что пиво пролил, вот сразу и застирал. Затем он очень ловко стал забрасывать меня вопросами о том, как вчера все прошло.

Я стала рассказывать — разумеется, опустив подробности семейного скандала из-за квартиры. Во время моего повествования было видно, что Толя телом прибывает со мной, а душой — где-то далеко в своих мечтах.

Неожиданно пришло сообщение от Димы: «Доброе утро. Ты сегодня на работу выходишь? Если да, то во сколько подъехать за тобой, чтобы помочь перевести компьютер и поговорить?»

— Кто тебе пишет? — неожиданно осведомился супруг, к которому, видимо, в тело вернулась душа из облаков, когда он услышал оповещение на телефоне.

— На работе спрашивают, выйду ли я сегодня, — кратко отозвалась я.

Ведь Толя мне не раскрывает свои секреты, вот и я свои попридержу.

— Ну и как? Когда выйдешь?

— Сегодня. Во сколько тебе в университет?

— К двенадцати.

— Замечательно. Поможешь мне на такси отвезти рабочий компьютер.

— Ну ладно, — словно сделал одолжение Анатолий.

Допив чай, я пошла собираться в комнату, где и ответила на сообщение Димы: «Доброе утро. Приезжать не нужно, мне поможет Толя. Спасибо за беспокойство». Дима сразу прочел, но ничего не ответил.

Толя очень ловко разобрал компьютер, у него это заняло минут 10. Далее мы вызвали такси и оделись. Когда машина подъехала, погрузили все оборудование, и отправились ко мне на работу.

Как только мы подъехали, я заметила машину Димы. Он стоял рядом. Мне показалось, что он специально задержался и не пошел сразу в офис, потому что нервно покуривал и пристально смотрел на остановившуюся машину, из которой выходили мы с мужем. Увидев нас, он тут же направился навстречу.

— Привет, — поздоровался Дима с нами обоими и протянул руку Толе.

Муж ответил на рукопожатие неохотно и подозрительно.

— Вам помочь?

— Ну, неплохо бы было, — протяжно, как будто нараспев, ответил Толя.

Дима с Анатолием забрали крупные комплектующие, а я взяла мелкие составляющие компьютера. Когда все было доставлено до моего рабочего стола, Толя сказал:

— Спасибо большое за помощь, дальше я сам. Уж собрать то, поверь, сумею. А тебя отвлекать неудобно. И кстати, приношу тебе соболезнования в связи с утратой.

Все это муж сказал каким-то совершенно ровным, незнакомым мне голосом. Раньше я не придавала значение тому, как он говорит с другими людьми, но сегодня обратила на это внимание. Должна сказать, со мной его голос был очень мягкий и домашний, а тут — совершенно другое.

— Спасибо за соболезнования. Если ты лучше разбираешься и для тебя нет трудностей в подключении, то, конечно, лучше ты собери компьютер для Машеньки, — таким же холодным и ровным тоном парировал Дима.

Толя напрягся, ноздри его расширились, он стал учащенно и шумно дышать, но ничего не ответил.

Дима сел за свое рабочее место, спокойно включил компьютер и стал что-то рисовать на планшете. Толя лазил под столом и подключал провода. Все остальные с удивлением и интересом наблюдали за происходящим.

Когда Толя все сделал, он подошел, поцеловал меня в лоб и сказал:

— Ну, ты не задерживайся. Я жду тебя дома после работы.

— Хорошо, — растерянно ответила я. — Тебя проводить?

— Нет-нет. Сиди, спокойно включайся в работу. Я сам дорогу найду.

После этого он еще раз поцеловал меня в лоб и пошел к выходу. Дима, сидевший напротив, то и дело отрывал глаза от своего планшета и посматривал на нас.

— Ой, Маша, как романтично. У тебя такие теплые отношения с мужем. Он тебя так любит! — сказала Полина, подойдя ко мне после ухода Толи.

Готова поклясться, но в тот момент мне хотелось под землю провалиться, чтобы меня никто не видел и не слышал, а все потому, что я чувствовала наигранность чувств со стороны Анатолия. Я прекрасно понимала, как и где он провел вчера свой день. Конечно, Толя был вовсе не с друзьями, а с ней… Мне было это понятно еще утром, но боль я почувствовала именно сейчас, потому что вынуждена была поддерживать этот фарс, чтобы избежать вопросов со стороны.

— Я так люблю смотреть на счастливые пары! — продолжала восторженно щебетать Полина. — А ты, Дима?

— Ой, а я то как люблю это, Поля. Ты даже себе не представляешь, — сказал он холодно и глядя мне в глаза. — Смотрю, и душа радуется, — еще на тон ниже произнес Дима.

Полина кинула быстрый взгляд на меня, затем на Диму, потом опять на меня… И так несколько раз. Затем, ничего не поняв (или, наоборот, догадавшись, в чем дело), развернулась и ушла за свой рабочий стол.

Меня будто холодной водой окатили. О какой счастливой семье идет речь? С сегодняшнего дня все наверняка станут обсуждать эту непонятную перепалку, начнутся переглядывания и перешептывания со стороны… Как же все-таки это неприятно.

В 12 часов все стали собираться на обед, а я во избежание ненужных расспросов решила остаться на месте и продолжить работать, сославшись на то, что не голодна. Но Дима тоже отказался идти, из-за чего все с еще большим интересом стали присматриваться к нашим взаимоотношениям. Когда все ушли, мы минут пять сидели молча и время от времени переглядывались.

— Поговорили с мужем? — аккуратно спросил Дима.

— Нет. Не поговорили, — голос мой дрогнул, глаза заслезились.

— Пойдем в машину посидим? — предложил Дима, увидев мое состояние.

— Пойдем. Только давай лучше уток кормить?

— Давай.

На природе я немного успокоилась. На удивление был приятный осенний (не дождливый, не холодный и не ветреный!) день. Было тихо и спокойно.

Мы не говорили. Молчали. Отрывали кусочки хлеба и бросали их уточкам, ждавшим лакомства. Мне нужна была эта оглушительная тишина и спокойствие.

Перед окончанием перерыва мы собрались и поехали на работу. Молчание прервал Дима:

— Я не хочу давать никаких советов в подобных ситуациях, но все же поговори с мужем. Если почувствуешь, что он за тебя все еще держится и чувства у вас есть, то работайте над отношениями, не опускай руки раньше времени. А если все перегорело, то отпустите друг друга. Сожительствовать ты можешь с кем угодно, а жить так, чтобы тебя любили и ты любила, — это дорогого стоит.

Я ничего не ответила на это, разве только помотала головой в знак согласия. Безусловно, мой новый друг был прав.

— Пойдем. Нужно уже идти. Обед закончился.

После окончания рабочего дня Дима отвез меня домой, потому как чувствовала себя я неважно.

Войдя в подъезд, мне на встречу вышла соседка с первого этажа — Нина Александровна. Вообще сложилось такое впечатление, что она специально поджидала меня.

— Машенька, здравствуй! — привычным для нее образом, как бы нараспев, голосом невинной овечки произнесла она.

— Здравствуйте! — ответила я.

— Машенька, а ты почему за мужем не следишь? — ехидно улыбаясь, спросила она.

— В каком смысле?

— Ну, Толю твоего какая-то девушка сегодня утром довозила, а потом они лобызались.

Я ушам своим не верила. От стыда мне хотелось на месте провалиться, хотя мне стыдно и не должно быть вовсе.

— А-а-а… так ты ничего не знала! Ой, извини ты меня, дуру старую, не надо было лезть, — все так же ехидно говорила она, видя мои стеклянные глаза.

Я ничего не ответила. Мне физически стало дурно: не хватало воздуха, голова пустая, ноги ватные, ком в горле от душивших слез.

Я знала, что как только поднимусь на свой этаж и открою дверь, тут же появиться Толя, а мне не хочется видеть его. Он обязательно спросит: «В чем дело?», а я потеряю самообладание и начну реветь. Но оставаться на лестничной клетке — тоже не вариант. Слишком сыро, холодно и темно.

Как я и думала, стоило мне открыть дверь — появился Толя и стал спрашивать, что со мной такое. Мне стало еще хуже. Я сползла по стене, села на низенькую обувницу, которая стояла рядом с дверью, и вытянула ватные ноги вперед. Толя быстро перешагнул через них, закрыл входную дверь, подошел ко мне и, опустившись на корточки, спросил:

— Маша, у тебя неприятности?

В этот момент я не выдержала и разрыдалась. Вся ситуация напоминала сход лавины со склонов, мирно покоящихся под снегом гор.

Толя поспешно соскочил, побежал на кухню и принес мне стакан воды.

— Маша. Господи, что-то с родителями?!

— Нет, не с родителями! — сквозь истерику прорвалось у меня.

— А что? Что такое случилось? Почему ты так сильно плачешь? Пожалуйста, объясни мне! Тебя может кто-то обидел?

Я подняла на него глаза, буквально на секунду успокоившись, но от этой милой, трогательной и напускной заботы мое сердце сжалось еще сильнее, и я разрыдалась больше прежнего.

— Ну-ка, выпей водички и успокойся, — он поднес стакан к моим губам и как маленькую заставил пить воду. — Вот, вот так. Умница моя. Теперь расскажи, что произошло.

Я помотала головой из стороны в сторону — мол, не скажу ничего.

— Ну как же это?! Ты возвращаешься, рыдаешь на пороге, задержалась после работы. Я уже боюсь представить себе причину твоих слез.

— Я дура! — с завыванием произнесла я.

— Господи! Да объясни же ты уже, наконец, что с тобой произошло! Никакая ты не дура. Перестань так говорить про себя. У тебя в принципе интеллект выше среднего, а в наше время это уже очень хорошо.

— Я знаю, что ты мне врешь. Знаю, что встречаешься с этой Настей.

Он очень внимательно и многозначительно посмотрел на меня. Затем присел на пол, допил воду из моего стакана, которую сам принес, и произнес:

— Откуда ты знаешь, что я с ней продолжаю встречаться? — он это сказал ровным и бесцветным голосом, а в зеркале, что висело напротив, я видела его глаза — в них застыл ужас.

Толя понял, что попался. Как я ранее говорила, он чертовски умен и прекрасно понимал, что блеф сейчас был не уместен. Поэтому его вопрос звучал как признание.

— Уже весь подъезд об этом знает.

Он глубоко и шумно выдохнул, после чего снял очки, потер глаза и посмотрел на меня такими глазами, как щенок смотрит на своего хозяина.

— Мне нужно было убедиться.

— В чем убедится?

— В своих чувствах.

Мне стало так мерзко. Никогда такого отвращения я к нему не испытывала. Но постаралась сохранить спокойствие и степенность.

— Ну и? Убедился? Живем дальше, или мне собирать вещи?

— Живем дальше, — сказал он твердо, после чего поднялся и протянул мне руку.

Я не спешила протягивать ему свою.

— Позволь поинтересоваться, как ты в этом убедился?

— Просто убедился, и все!

— Нет. Так не пойдет, — не унималась я. — Подскажи мне этот секретный способ! Может, я тоже хочу убедиться.

Он молчал. При этом лицо его краснело, но продолжало оставаться каменным.

— Помнится, ты зачем-то застирал рубашку после своего крестового похода. Поэтому мне бы хотелось знать, с кем ты там сражался, рыцарь-тамплиер?

— Она просто пахла ее духами, — вдруг быстро, словно скороговорку, выговорил он, поправляя очки.

— Да ну? — с издевкой произнесла я и выдержала паузу.

Его нервы натянулись — да с такой силой, что их можно было использовать как струны. А сам он заерзал, стоя у стены.

— Ладно. Я не хочу этого слышать. Все это мерзко, и то, что ты так поступил… — я замолчала, потому что не могла дать определение этому поступку.

— Мне очень стыдно перед тобой, — говоря это, он отвел глаза — видимо, ему действительно было стыдно.

— Интеллект выше среднего, говоришь? — с вызовом произнесла я.

— О чем ты? — с недоумением в голосе сказал Толя.

— Ну, ты мне сказал буквально недавно, что у меня интеллект выше среднего. Так?

— Ну да.

— Так вот. Он не выше, а явно ниже среднего, раз я здесь с тобой мотаю сопли на кулак.

С этими словами я встала и пошла приводить себя в порядок. Толя остался на месте и пытался разгадать оставленный мною ребус. Но так и не понял, о чем я говорила. Это в свою очередь дало мне понять: его интеллект в плане чувств близок к нулю.

Какая я глупая! Сама из себя сделала жертву и сама же продолжаю себя жалеть, сидя в этой ванной комнате! Все в тартарары уже давным-давно полетело! Чего я жду?

Тут мои мысли прервал стук в дверь, и Анатолий почти певуче сказал:

— Машуля! Пойдем поедим и чай попьем. Я твои пирожные любимые купил и картошки нажарил.

Как это ужасно. Он знает, что нашкодил, будто кот, добравшийся до сливок, которому, конечно, всыпали потом за это, а теперь он топчется под ногами, ластится и мурлычет.

Перед выходом я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, взяла себя в руки и решила дожать своего мужа до конца. Если уж пошла такая карта, то буду играть по крупному!

Я села за кухонный стол и стала пристально наблюдать за тем, как пока еще мой муж суетится, нарезая хлеб, выкладывает салат в салатник и жареную картошку порционно себе и мне, заваривает чай.

— А ты не пропадешь, Толя! Я раньше думала, что ты более беспомощный, а тут вон как оказывается. Любовь скрытые таланты пробуждает! Поэтому, когда разведемся, можно с легкостью сказать, что у тебя все будет хорошо, мне не стоит переживать за твое дальнейшее благополучие.

— Зачем нам разводиться? Я же сказал, что твердо убедился во всем. Будем жить дальше, как и до этого.

— Да? — игриво спросила я.

Я решила пойти ва-банк, чтобы уже раз и навсегда расставить точки над «i». Дедушка, когда я гостила в деревне, меня научил очень полезным вещам, помимо плаванья, дойки коров, сепарирования, рыбалки… Он обучил меня игре в шашки, нарды и карты. Дедушка мне тогда преподал хороший урок, объяснив, что если терять уже нечего, то нужно идти до конца. В этом случае ты либо сорвешь куш, либо просто будешь знать, что хотя бы попытался что-то сделать. Впервые узнала, что такое блеф, я тоже именно во время наших с ним уроков.

— Мне твоя Настенька позвонила в воскресенье вечером с твоего телефона и объявила, что вы собираетесь жить вместе, что у вас там родство душ, общие интересы, все так фантастически ванильно и я не вписываюсь в концепцию вашего романа. Поэтому она чисто по-женски просит меня это понять, принять и отпустить тебя.

— Ты же сейчас это несерьезно? — в замешательстве произнес он.

— Как это несерьезно? Вполне себе серьезно. Молодая, импульсивная и, что самое главное, влюбленная в тебя по уши, она решилась и позвонила, как только возможность представилась.

Разумеется, я блефовала. Мне хотелось его прижать к стенке и заставить помучиться. Если до этого я избегала данной процедуры, то сейчас она действовала как бальзам на душу. Тем более после его глупых оправданий из разряда «Я просто хотел убедиться» эта сцена была мне просто необходима, а в наказание за то, что задел мою гордость, сравнивая меня с Настенькой, мы доиграем этот спектакль до конца.

— Она на меня была рассержена, поэтому так поступила, — оправдывался Толя за придуманный мною эпизод.

— Голос ее звучал убедительно и твердо, и потом — ты такое количество спагетти приготовил для моих ушей, что я охотнее верю ей, чем тебе.

— Я не знаю, как это все объяснить и доказать.

Было забавно наблюдать, как Анатолий Германович мучается.

— Ну, а ты подумай и сделай. У тебя же интеллект в разы выше среднего.

— Давай уже закончим. Все это бессмысленно…

Тут я его резко оборвала:

— Мы только начали, Толя. У нас семейная проблема. А я экономлю нам деньги, чтобы не ходить к психологу.

— Лучше бы к психологу пошли! Ты меня сейчас до бешенства доведешь! Ощущение, что ты меня в угол загоняешь, — взъерепенился он.

— Смотри-ка, загнанный шибко! Сколько раз до этого я из тебя выжать правду пыталась?

— Это было один раз!

— Мне кажется, ты что-то путаешь!

В воздухе к этому моменту скопилось достаточное количество заряженных частиц. Еще бы немного, и со светского ехидного тона мы бы перешли на ивановский крепкий говор. Но в тот момент, когда мы уже оба открыли рты, но еще не успели ничего произнести, раздался звонок в дверь.

Злость сменилась смятением и испугом. Каждый из нас подумал о том, что человеком, звонившим в дверь, была Настенька.

— Я открою, — подскочил Толя.

— Я с тобой, — не отставала я.

Толя глянул в глазок и с ошарашенными глазами уставился на меня. Затем шепотом сказал:

— Там мои родители! Они приехали!

— Они тебе не сообщили?! — так же шепотом и с благоговейным ужасом спросила я.

— Нет! А тебе?

— Тоже нет!

— Бляха-муха, как не вовремя! — выругался он, с ужасом представляя продолжение этого вечера.

— У нас же грязно, сейчас начнется! — с ужасом произнесла я. — И твоя эта картошка жаренная. Твоя мать меня сейчас сожрет с потрохами, что ты ее ешь с этим долбанным гастритом.

Пока мы рядились перед дверью, раздался повторный звонок в дверь и послышался голос бабушки мужа Сарры Йосефовны:

— Наконец-то планету заселить решили и правнуков мне, наверное, стругают.

— Ну, мама, успокойтесь, — робко произнес отец Толи Герман Осипович.

— А шо «мамо»?! Я им квартиру в центре подарила, а они мне что?! Ты представляешь, сколько бы мы уже деньжат отложили, если бы эту квартирку по комнатке сдавали?! Я бы уже себе другую квартирку купила, но не в Москве, а в Крыму. Вино бы уже крымское пила с лучших виноградников и в этой же квартирке бы комнатку сдавала. Вот это жизнь! А я где? А вы «мамо-мамо»! Не надо вот это мне слушать. Я хочу видеть, ощущать и вкусно кушать.

— Ага, как же! Детей стругаем! Только «полено», о которое стругать надо, я уже месяц не видела, язвительно прыснула я Толе.

— А может, ты чужим «поленом» уже пользуешься?! — жестко и наотмашь бросил Анатолий.

— Я — пуританка в сравнении с тобой. Это ты, скорее всего, с Настькой «люли-люли, березу золомати»!

— Ой, все! Успокойся! Надо открыть дверь уже и впустить их. Сделай счастливое лицо!

Толя замер возле двери в нерешительности, потому что он прекрасно знал, что значит быть единственным любимым внуком у еврейской бабушки. А я, в свою очередь, прекрасно знала инструкцию по эксплуатации к любимому внуку еврейской бабушки, и проблема в том, что ее нарушила. Сейчас мне за это будет «ой-вей».

— Ладно, я открою, — сказала я, скрепив сердце, и отодвинула Толю в сторону, потому как он не решался повернуть замок.

Мне уже терять было нечего.

Как уже можно догадаться, семья у Толи была очень интересная, с ними было просто невозможно соскучиться. Предками Анатолия Германовича были коренные одесские евреи. Бабушка — Сарра Йосифовна — в молодости удачно вышла замуж, как она любила говорить: «За блестящего московского пластического хирурга с золотыми руками, но невозможно влюбчивого». Будучи очень умной и потрясающе хитрой женщиной, все имущество своего благоверного Осипа Давидовича (пусть земля ему будет пухом!), перешло ей. Долгие годы она жила очень благополучно, но, как известно, все заканчивается, и деньги, немалые по тем временам, тоже иссякли. Вот только и осталась эта квартирка, в которой сейчас живет ее внук с невесткой. Хорошо, что хоть она осталась. Когда-то у бабушки была очень большая трехкомнатная квартира в хорошем районе Москвы, после смерти мужа она прожила там недолго. Один раз сделала вроде бы выгодный размен на две квартиры, немного позже одну из этих квартир пришлось продать.

Отец Толи — Герман Осипович — был добрейшей души человек. Он пошел по стопам своего отца, но только областью его практики являлась стоматология. Сарра Йосефовна очень долго негодовала, когда ее сын оставил московскую стоматологию и перебрался в Иваново ради своей любви — Аллочки. Наверное, ему нужно было много мужества, чтобы пойти на этот шаг, потому что мама в их семье командовала парадом.

Герман Осипович влюбился в молоденькую студентку факультета иностранных языков педагогического университета, когда та пришла к нему с острой зубной болью на прием. Даже имя своей возлюбленной он произносил мягко, нежно и с придыханием. Должна сказать, что до сих пор он ее имя так произносит и всегда ласково называет свою жену именно Аллочкой.

Алла не могла уехать из родного города, так как нужно было доучиться и ухаживать за мамой, а в Москве она была вместе со студенческой командой КВН, в которой выступала.

Сарра Йосефовна была, мягко говоря, не в восторге от выбора сына, поскольку уж очень ей нравилась дочь ее подруги Эфочка, которую она уже присмотрела в невестки. Но, взяв себя в руки, она все-таки не стала мучить сердце своего горячо любимого сына и отпустила к юной особе — разумеется, проведя предварительную беседу с Аллой. Как позже призналась Алла Евгеньевна, ее так даже на экзаменах не допрашивали. По окончании их первой беседы Сарра Йосефовна подарила шелковый платок будущей невестке.

Через год родился Анатолий Германович — единственный, любимый и неповторимый, самый лучший мальчик, по версии Сарры Йосефовны. Стоит отдать ей должное, она первая разглядела математические способности мальчика и стала их развивать, сначала покупая ему головоломки, задачники, а далее нанимала учителей и педагогов — лучших из тех, кого можно было найти в маленьком городке. Единственное, что не давало ей покоя, так это опасение, что дурные амурные гены деда передадутся внуку.

Прежде чем отдать в мои руки своего драгоценного внука, Сарра Йосефовна и меня допросила с пристрастием: о родителях, их месте работы и образовании, бабушках, дедушках, прабабушках и прадедушках, генетических заболеваниях, возможном наследстве. Делала она это, конечно же, мягко, но мне в силу возраста и зашоренности было очень неловко. Тем не менее бабушка Сарра дала добро и благословила нас.

— Шалом! — радостно и улыбаясь произнесла я, открыв дверь.

— Шалом-шалом, дорогая моя! — подалась вперед радостная Сарра Йосефовна, а затем принялась обнимать и целовать меня. — А где моя радость, моя любовь всей жизни?

— Я тут, бабуля, — сказал Толя с другого конца прихожей.

Передняя наша была узкой и длинной, поэтому он ретировался подальше, чтобы освободить место для гостей.

Следом зашли родители Анатолия, мы в качестве приветствия поцеловались трижды в обе щеки и обнялись.

— А вы к нам по какому поводу? — неаккуратно начала я.

— А мы едем отдыхать! Вот взяли путевки и решили вас навестить, сделать сюрприз, — не выпуская из объятий любимого внука, объяснила Сарра Йосефовна.

— Вы, наверное, в Крым едете, к самым лучшим виноградникам? — поинтересовалась я.

Родители Толи быстро поняли, что мы слышали разговор на лестничной клетке и, смутившись, стали переглядываться, но Сарра Йосефовна и бровью не повела. Толя метал молнии глазами — мол, ну зачем я это начинаю.

— Нет, не в Крым, деточка. Крым — это на потом, в другой раз. А сейчас мы летим в Париж! Я так мечтала об этом! Ой, прям не могу, как рада!

— А я думал, вы летите в Израиль, — сухо сказал Толя.

— Внучок, я пока не планирую умирать. На святую землю я прибуду только тогда, когда буду понимать, что конец близко. Сейчас я пожить хочу. Как у вас дела с детьми?

Мы сверлили друг друга взглядом. Как бы мы не злились, нужно было делать вид, что у нас все хорошо, мы любим друг друга… Иначе придется объясняться.

— Мы работаем над этим, — ответил Толя после продолжительной паузы.

— Ой, как хорошо! Дети еще больше укрепляют семью. Какое счастье было, когда Герман появился! Осип сразу все внимание только нам уделять стал.

— Да. Нам не помешает укрепление, — сказала я. — Ну, пройдемте все к столу. Анатолий сегодня был поваром, картошки нажарил. Видимо, как чувствовал, что приедете.

— Как твой желудок? — поинтересовалась бабушка.

— Гораздо лучше. Маша очень старается, кормит меня только тем, что можно. Но сегодня я захотел картошки, вот и настоял, что приготовлю ужин сам.

— Моя ты душа, как бабушка соскучилась! Герман, где там банки для Толика?

Герман Осипович молча указал на тяжелую спортивную сумку. Как оказалось, Сарра Йосефовна из Иваново заставила тащить банки с угощениями для внука: соленые огурцы, пару пол-литровых банок малинового и сливового варенья, две трехлитровые банки томатного и яблочного сока.

После нескольких минут толканий и обниманий в прихожей мы все дружно отправились на кухню, где быстро накрыли стол, вместе поужинали, отметив приезд. Много о чем разговаривали, но мы старались не подавать виду и играли роль счастливой семьи. Общение наше длилось до часу ночи, далее, сославшись на ранний подъем на работу и усталость, предложили расходиться по комнатам и отдыхать.

— Пока перемирие или дальше отношения выяснять будем? — спросил Толя шепотом, когда мы остались наедине в нашей спальне.

— Перемирие. Я так устала за сегодня, что даже сейчас злиться на тебя не могу. А если опять начнем сотрясать воздух, то наверняка вмешается Сарра Йосефовна, тогда уж точно нам не поздоровится. Давай как-то разобраться сами, без посторонних.

— Согласен с тобой.

— Толя, сделай одолжение.

— Какое?

— Сегодня на софе возле батареи поспи. Я тебе постелю.

— Это еще зачем?

— Затем, что мы и так уже живем не как супруги. И еще из-за твоих выкидонов с Анастасией… Мне неприятно с тобой делить кровать. И потом, ты часто в кабинете спал, а я здесь. Что тебя смутило в моей просьбе?

— Ладно, как хочешь. В конце-концов имеешь на это право.

Когда мы выключили свет и улеглись каждый на свое место, Толя неожиданно сказал:

— Если ты думаешь, что нас связывают еще более близкие отношения с ней, то это не так. Мы не спали. Я не могу так поступить с тобой.

После этого он умолк — видимо, ждал ответа от меня, но отвечать я не стала. Мне в какой-то степени стало легче от его признания. Я была благодарна ему за сказанное. Но все равно меня коробило от мысли, что он к ней что-то чувствует.

На следующее утро Толя разбудил меня и позвал завтракать. С утра на кухне принялась хозяйничать Сарра Йосефовна. Она приготовила яичницу, овсяную кашу на молоке, нарезала салат из помидоров и огурцов, заварила чай.

— Мы сегодня вечером улетаем. До какого времени вы работаете? — осведомилась бабушка Толи.

— Мы сегодня заканчиваем в четыре — и я, и Маша. А во сколько у вас самолет?

— В восемь. Пока будете работать, мы пойдем погуляем. Потом вас дождемся и поедем в аэропорт.

— Хорошо, так и сделаем, — ответил Толя.

— У вас двоих все хорошо? — спросила Сарра Йосефовна и пристально посмотрела на нас.

— Да, все хорошо, — ответил Толя, не смотря в глаза бабушке.

— А мне кажется, что вы оба напряжены. Или только кажется?

Я чувствовала на себе пристальный взгляд Сарры Йосефовны, который будто прожигал меня, а сама при этом мертвой хваткой вцепилась в Анатолия, сидящего напротив с невинным лицом.

— Все хорошо, Сарра Йосефовна. Вам только показалось, — ответила я.

— Это не мои правила — лезть в отношения, но как вы оба видите дальше совместную жизнь? — прервав нависшую паузу, обратилась к нам Сарра Йосефовна.

— Мы плывем по течению. Конкретного плана у нас нет, — ответил Толя.

— Что-то я вам двоим не верю. У меня такое ощущение, что сквозняки между вами летают. А мне говорите, что все хорошо.

Мы молчали и не планировали сдаваться.

— Я была у соседки. У Нины. Она на первом этаже живет, в нашем же подъезде. Мы с ней так замечательно общались, когда я жила в этом доме. Я ее сегодня уже успела проведать — она жаворонок, поэтому рано встает… Она мне рассказала пару интересных историй. Сказала, что видела, как тебя, Толя, девушка на машине подвозила не один раз. И тебя, Машенька, тоже привозит молодой человек. Это вы так плаваете по течению или что?

— Это коллеги по работе, — быстро отреагировал Анатолий.

— Да-а-а? А мне сказали, что там жаркие поцелуи и объятия на прощание были. Это так, Толя?

Не знаю, как у Толи, но у меня в тот момент земля из под ног ушла, а сердце замерло. Я смотрела на мужа и мысленно просила, чтобы он как-то разрешил эту ситуацию.

— Бабуль, ничего страшного не произошло. Мы разберемся. Нам нужно время, — поспешил успокоить ее внук.

— Анатолий, если это есть, значит, это есть. Переживать мне лично есть за что. На кону дальнейшее благополучие моего внука. Я не хочу внедряться в подробности этого романа. Мы сейчас обойдем его стороной. Но вы говорите об этом так, будто ничего страшного в этом не видите, будто это игра какая-то. Да у вас же все рушится! Или сейчас это норма в молодых семьях? Никогда этому не поверю! Вы точно такие же, как и мы: те же руки, те же ноги. Ничего нового вам природа не дала. Ты — мой внук — напоминаешь моего покойного супруга. Пришлось вспомнить… Он был горазд на эти левые дела. Это так?

Мы молчали. Нам было нечего сказать.

— Да, ребятки. Удивили вы меня, конечно. Я узнала об этом случайно и не хочу лезть, но так же нельзя! Вы как-то разберитесь с этим. Сложности бывают во взаимоотношениях, они и у нас с твоим дедом были, но как-то их решать пора, иначе конец семье, — после этих слов она встала. — Вы завтракайте и думайте над моими словами.

Она удалилась, оставив нас наедине. Было стыдно и неприятно до жути. Все-таки нечего не утаишь от старой добродушной еврейской бабушки Сарры.

На работу мы собрались и отправились вместе. Вышли из дома пораньше, так как находиться в квартире было морально тяжело. Толя проводил меня, мы договорились, что сразу после четырех едем домой.

Коллеги на работе что-то бурно обсуждали, Дима был на своем рабочем месте. Он был весь помятый и не такой опрятный как обычно. Волосы были взъерошены, а вид уставший.

— Привет, — поздоровалась я с ним.

— Привет, — спокойно ответил он.

— В мастерской всю ночь работал?

— Да, попросили написать копию или что-то похожее на ту абстракцию, которую ты мне помогла доработать.

— И что решил? Будешь писать копию или что-то новое?

— Копия у меня не вышла вчера, получилась полная белиберда. Поэтому попробую что-то новенькое сообразить.

Мы оба умолкли, потому как стали чувствовать на себе пристальные взгляды окружающих, и принялись за работу. То и дело мы переглядывались, но до конца рабочего дня так и не заговорили.

День прошел легче обычного, я быстро собралась домой, как и договаривались с мужем, и по дороге мы встретились. Вид у него был хмурый.

— Хоть бы сейчас все спокойно прошло, — молил Анатолий.

Молитвы были услышаны. Никто с нами не заговорил о морали нашего поведения и проступках, хотя было видно по лицам родителей Толи, что бабушка Сарра все им доложила. Видимо, они посчитали, что вмешиваться в наши взаимоотношения не имеют права, за что в глубине души мы с Толей им очень благодарны.

Толя себя вел очень активно: рассказывал о своем проекте, о работе, о смешных и нелепых ситуациях, не упустив даже историю с обвинением во взяточничестве, чтобы немного отвлечь семью от наших семейных проблем. Я что-то иногда добавляла, но это было несущественно.

Проводы прошли тихо и спокойно. Мы вызвали родителям и бабушке Толи такси в аэропорт, посидели на дорожку, помогли спустить вещи, обнялись и поцеловались на прощание.

— У нас выпить есть? — неожиданно спросил Толя, как только отъехало такси.

— Нет. У нас ничего нет из алкоголя.

— Очень жаль. Что-то прям тошно на душе. Выпить хочется.

— У тебя на работе опять проблемы?

— Нет. С личной жизнью.

— Аналогично. Пойдем в магазин?

— Пошли лучше в бар.

— Пошли.

Заведение находилось недалеко от нашего дома в помещении подвального типа. Это было достаточно уютное место. Мы заказали себе по кружке пива и закуски.

— Раз уже все известно, тогда мы можем говорить начистоту? — осведомилась я.

— Да. Я тоже хотел тебе это предложить.

— Когда ты понял что влюбился в нее?

Я спросила это спокойно, но внутри у меня все дрожало. Почему-то мне было очень больно.

Толя ответил не сразу, ему понадобилось время, чтобы прокрутить в памяти всю хронологию событий.

— Это было не сразу. Мы познакомились в сентябре. Она только пришла на нашу кафедру и стала преподавать. У нас очень похожие научные работы. Темы разные, но принцип расчетов, графиков, чертежей похож. У нее очень сильные базисные знания в области высшей математики, мы частенько стали общаться, она мне помогала, а я ей. Это сложно объяснить. Мы общались только как коллеги и чем чаще, тем больше я видел в ней не только умную, но и красивую девушку. Поначалу это была только симпатия, потом мне стало приятно и уютно находиться с ней рядом. От рабочих тем мы стали переходить к личным, долго болтали. Я стал задерживаться на работе, но ты не расспрашивала, и было ощущение, что ты живешь своей жизнью, а я своей. Прийти к тебе домой и сказать, что я, кажется, влюбился, просто не мог. Мне и сейчас не особо приятно говорить об этом.

Пока он говорил, у меня было ощущение, что меня режут ножом без анестезии. Сердце будто сжалось, съежилось от обиды, стараясь, защитится от перспективы быть разбитым. Я держала себя в руках, чтобы не дать волю чувствам и не разреветься. Мне дико не хотелось, чтобы Толя успокаивал и жалел меня.

— Мне было не все равно, где ты. Когда я спрашивала, почему ты задержался, ответ был один и тот же: работа и «научка». Ты очень дорожил тем, что делал. Мне было приятно от того, что ты нашел себя, свое призвание, но я и подумать не могла, что ты нашел новую любовь. Мы не особо много разговаривали, и так было всегда, но при этом я была уверена в тебе и доверяла всему, что ты говоришь.

Повисла долгая пауза. Нам нужно было время, чтобы проглотить пока еще мелкий, но уже очень горький на вкус кусок от большого торта под названием «Правда».

— Что в ней тебе нравится? — видимо, решив окончательно себя добить, спросила я.

— Мне есть, о чем с ней поговорить, — недолго думая, ответил Толя.

— А со мной тебе неинтересно говорить?

— Ты не так меня поняла. Я имел в виду, что нам есть, о чем поговорить на научные темы. В этом плане.

— Значит, у нее интеллект тоже гораздо выше среднего, — жестко констатировала я.

— Маша, не надо так. Просто она мне очень понравилась как женщина.

Я ушам своим не верила: «Просто она мне очень понравилась как женщина». А я тогда кто?!

Вновь повисла долгая пауза. Прежде чем продолжить разговор, мне нужно было выпить.

— Я не думала, что ты так сильно влюблен в нее. Я все еще надеялась, что мы как-то можем поправить сложившую ситуацию, но она оказалась в запущенном состоянии. Знаешь, после услышанного я не понимаю, почему ты просил попробовать дать еще шанс нашему браку, когда ты уже понимал, что по уши втрескался и я не тот человек, с которым ты хочешь проводить время.

— Сказать, что я к тебе перестал что-то чувствовать, нельзя. Когда ты обо всем догадалась, мне было страшно и плохо одновременно. Страшно от непонимания того, что будет дальше, а плохо оттого, что чувствовал свою вину перед тобой. Тебе было больно от внезапно открывшейся правды. Да и сейчас ты выглядишь как раненный зверь, и, глядя на тебя, уже больно мне. Это ужасно глупо и непонятно, но отпустить тебя мне катастрофически тяжело. Если я это сделаю, то половина меня просто умрет, вместо нее останется пустота.

— Толя, я всегда искренне уважала и поддерживала тебя. Не все до конца понимала, о чем ты говоришь на научные темы, но я старалась. Старалась во всем. Во всех сферах нашей совместной жизни. Ты говоришь о том, что она более умна, более женственна и изящна, чем я. А может, все дело в том, что ты забыл обо мне, о том, какая я? Ты так был занят собой, что перестал меня замечать, перестал думать, что мне нужна твоя помощь и поддержка. Я для тебя стала, как приложение в смартфоне: устарело, значит, скачаю новую версию, и все станет вновь хорошо. Но только я — живой человек, который тупо хотел поддержки, заботы и любви в ответ. А по итогу это была игра в одни ворота.

— Ты права. Я безусловно виноват перед тобой.

— Мне кажется, что нам нужно отпустить друг друга. У нас не получится как-то починить наш брак. Слишком большая пробоина. Наш «Титаник» идет ко дну.

— Может, не будем так торопиться, а просто попробуем пожить отдельно?

— Я не думаю, что это как-то переубедит нас. Скорее еще больше подтолкнет к тому, что и так неизбежно.

— Ты сейчас говоришь так, потому что очень злишься на меня или потому что считаешь это правильным?

— Я злюсь на тебя, но говорю то, что считаю правильным.

— Маш. Я не знаю, слышала ли ты меня вчера и нужно ли тебе это знать, но я не спал с ней.

— Толя, ты правда думаешь, что измена — это только тогда, когда кто-то переспит с кем-то другим? Достаточно того, что ты уже думаешь о ней, о ваших разговорах, походах и так далее. Мне неприятно было слышать, что на твоем небосклоне взошла новая звезда, которая затмила меня умом, красотой и обаянием. Но я понимаю, что это неконтролируемый процесс. Мы все живые, мы все влюбляемся.

— Да. Неконтролируемый. Если мы разведемся, что ты будешь делать?

— Когда мы разведемся, я сниму квартиру поближе к работе и буду жить одна.

— Я тебя сильно обидел все-таки? — виновато спросил он.

— Я сейчас злюсь на тебя, Толя, за то, что не рассказал мне все сразу. Злюсь за то, что ты самоустранялся. Я и на себя злюсь за то, что так слепа была, а когда стала догадываться, то пустила все на самотек. Но самое болезненное — понимание, что мы отпускаем друг друга. Мы были столько лет вместе, а теперь даже не знаю, останемся ли друзьями в конечном итоге. Ты правильно сказал. Будет очень пусто, когда мы расстанемся.

Нам было страшно сделать этот шаг навстречу неизвестности и нестабильности, но вернуть все было уже невозможно.

Мы хорошенько поднакидались с ним в тот вечер. Наутро нам было очень плохо. Толя открыл расписание работы ближайшего загса, и мы договорились, что сразу после работы идем подавать заявление. Не знаю, как ему, но мне было очень плохо и страшно от происходящего.

После завтрака я собрала Анатолию обед с собой. Как обычно, мы дошли вместе до остановки, но за руки уже не держались.

На работе, как и всегда, все что-то весело обсуждали за выполнением проектов. Дима сидел за своим столом и делал наброски.

— Привет, — поздоровался он.

— Привет.

— У тебя все в порядке? Выглядишь встревожено.

— Мы поговорили с мужем и решили отпустить друг друга.

Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня.

— Все настолько запущенно?

— Да, он ее любит. Все-таки ты был прав — лучше остаться двумя счастливыми людьми, чем одной несчастливой парой.

— А может, вы не будете так торопиться? Это же не шутки.

— Он за завтраком сегодня сам открыл интернет, посмотрел время работы загса и предложил вечером подать заявление. Это все, баста.

Дима пристально посмотрел на меня и, переварив услышанное, спросил:

— А кто предложил развестись?

— Я предложила.

— Так а чего ты ожидала тогда?

— Наверное, того, что он остановит меня. Не захочет даже слышать об этом, скажет, что все будет хорошо, что это период такой, а не полезет в интернет искать ближайший загс.

— Поведи он себя так, ты бы смогла поверить его словам?

— Я не могу ответить даже сама себе на этот вопрос.

Больше Дима меня ничего не стал спрашивать. Он только покачал головой и принялся дальше за работу. Я последовала его примеру.

Весь день я пыталась отвлечься от переживаний, но выходило плохо. Ко всему прочему казалось, что время тянется бесконечно. Минуты превращались в вечность. После четырех Дима попросил меня остаться и поговорить.

— Если вы сейчас разведетесь, тебе есть куда идти?

— Нет. Мне нужно заняться поиском квартиры.

— Не пойми неправильно, но я хочу тебе предложить пожить у меня. Плата — чисто символическая за комнату. Но у меня к тебе условие.

— Какое?

— Ты будешь помогать мне в мастерской и сама начнешь писать работы. Поверь, тебе так легче будет.

— Я подумаю.

— Отлично.

После этого мы попрощались и разошлись по своим делам.

БАСТА

Как и договаривались, мы встретились с Толей возле загса.

Оказавшись внутри, я ощутила дежавю. Когда мы подавали заявление на регистрацию брака, я не понимала, что делаю и зачем. Теперь мы пришли подавать заявление на расторжение брака, и я опять не понимала, что делаю и зачем. Я даже не могла дать оценку своим действиям. Верно ли поступаю или ошибаюсь?

Толя оплатил госпошлину, помог заполнить заявление и подать его на рассмотрение. За все это время он ни разу не задумался и не выразил сомнений в правильности наших действий. Наоборот, он был очень спокоен и любезен. Для него это был приемлемый выход из ситуации. Для меня это была боль.

После того вечера все стремительно завертелось. Толя взял на себя обязанность сообщить родителям о нашем решении разойтись. Его родные отреагировали более менее спокойно, мои — бурно. Все до последнего были уверены, что мы вновь сойдемся и нарожаем еще кучу детей, но в одну реку дважды не войти.

На следующий день я согласилась на предложение Димы, и он предложил помочь мне с вещами.

В день переезда в квартире стояла звенящая тишина. Толя тихо сидел в своей комнате, где раньше работал над своим проектом, а я собирала вещи. Рассматривая предметы, я вспоминала, как они появлялись в этой квартире и расставлялись по полкам, как заказывались рамы для картин, как я их писала.

Ком стоял в горле. Я смотрела и понимала, сколько на самом деле было приложено сил и трудов к «семейному счастью», хотя до этого момента все казалось мелочью.

Чемодан был собран, внизу ждал Дима, а за стенкой сидел один из самых дорогих и по-настоящему родных мне людей. Мой муж. Только теперь с одной поправочкой — мой почти бывший муж. Я не знаю, что он чувствует сейчас — радость или разочарование, предвкушение свободы или боль от нашего разрыва. Конечно, я была зла на него, но в то же время, вспоминая, сколько всего мы вместе прошли и сколько всего хорошего было между нами, я уважала его решение и любила. Поэтому уйти не попрощавшись не могла.

Войти к нему в комнату было невообразимо тяжело, даже стало казаться, что ноги свинцом налились. Но, пересилив себя, я все же постучала в дверь и открыла ее.

Он стоял возле окна, слегка отодвинув занавеску, и смотрел вниз.

— Дима уже приехал и ждет тебя, — произнес Толя бесцветным голосом.

Когда я это услышала, не поняла почему, но из глаз полились слезы. Анатолий подошел ко мне и крепко обнял.

— Прости меня. Просто прости.

Он говорил это искренне и от всего сердца. Я понимала, что, переступив порог этой квартиры, обратной дороги не будет, что до сегодняшнего дня в моей жизни была стабильность, а сейчас я делаю шаг в неизвестность. Нас ничего не связывает с ним — ни дети, ни даже кошка или собака. Только 11 лет школы и 7 лет, прожитых вместе. Это были на самом деле очень яркие и очень важные моменты в жизни каждого из нас, но более остро и по-настоящему это чувствуется только сейчас.

Может, это женская жадность во мне говорила, что Толя больше не мой. Толя будет Толей или Толечкой для другой девушки, папой и дедушкой не для наших с ним детей и внуков… А для меня он станет Анатолий Германович.

Через месяц, как и положено по закону, Анатолий Германович и Мария Александровна официально расторгнут брак и пойдут дальше — каждый своей дорогой.

Первое время после развода мне было катастрофически тяжело. У меня была самая настоящая ломка по человеку, которого любила, но отпустила, чтобы он был счастлив. Мне очень хотелось ему написать или позвонить, узнать, как он себя чувствует, все ли у него хорошо. Но я держала себя в руках и не делала этого.

Затем моя тоска по человеку сменилась яростью — в тот момент, когда Толя выставил совместные фото с той самой Настенькой. А еще через какое-то время он удалил меня из всех соцсетей. Смешно, конечно, но такая глупость вызвала у меня волну негодования.

Дима меня все время поддерживал: находил заказчиков на мои работы, не давал раскиснуть, заставлял даже в выходные идти в мастерскую и писать новые работы или помогать ему закончить его полотна.

Я еще долго приходила в себя. Но настоящей встряской стал переезд в Питер.

Дима устал от постоянных настойчивых просьб о помощи с квартирным вопросом своей матери и решил разменять свою трехкомнатную квартиру на две двухкомнатные с доплатой, чтобы от него отстали. Но это помогло ненадолго.

Он предложил пожить в Питере, чтобы сменить обстановку. Я согласилась. Мне это тоже было необходимо.

Работу на удивление мы нашли легко. Дима устроился графическим редактором, а я в детский центр развития. Мы очень удачно сняли двухкомнатную квартиру в хорошем районе и рядом с метро. Чтобы выбраться из депрессии, мы много гуляли в свободное время, разговаривали и лучше узнавали друг друга.

Депрессивное состояние покинуло меня тогда, когда пришла весна. Она пришла не только в город, но и в душу. Своими цепкими руками обхватила за плечи и крепко прижала к себе, давая понять, что я необходима этому миру, что он отчаянно нуждается именно во мне и не в ком другом. Из года в год люди живут в ожидании этого чувства, когда в душе ты обретаешь покой, свободу и легкость своего бытия, а самое главное — осознание своей роли в этой жизни.

С приходом весны я окончательно отпустила Анатолия. Я перестала злиться на него. Наоборот, я желаю ему только счастья!

Диме тоже стало легче. Ему наконец-таки престали сниться кошмары, в которых мать оставляет его в темноте и уходит без оглядки. Ему перестали звонить родственники с требованиями, мольбами, угрозами и просьбами в помощи с жилищным вопросом. Вы спросите, как это произошло? Все просто: я подарила ему новую SIM-карту.

Со временем наша дружба постепенно переросла в нечто большее. Наши чувства по отношению друг к другу очень искренние, а главное — взаимные и крепкие.

Знаете ли вы, как понять, тот ли это человек, с которым вам следует быть рядом? Ответ прост: вам никому не захочется рассказывать, как вы счастливы, и уж тем более вы не будете задаваться вопросом «А чем она лучше?», как я когда-то, потому что его взгляд всегда будет обращен на вас.

ЭПИЛОГ

Нам очень хотелось верить, что наш брак — это навсегда. Потихонечку мы дойдем до цели вместе. Мы дошли только до определенной точки, а потом разминулись и сами этого не заметили, а когда поняли, что произошло, обернувшись назад, увидели между нами пропасть. Мы разлюбили друг друга. И нам было очень больно это констатировать.

Эта книга не о пользе развода и уж тем более не его популяризации. Это просто моя история. Возможно, она послужит уроком для кого-то и поможет избежать таких элементарных, но таких катастрофических по значимости для брака ошибок, которые в свое время не смогла увидеть я.

Не будьте слепы, глухи и немы. Выражение чувств — не слабость, а доказательство чувств и участия в жизни дорогого вам человека.

Поэтому БЕРЕГИТЕ ДРУГ ДРУГА и почаще говорите искренне и от всего сердца три самых заветных слова: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.