Зарисовки

Единственно верный маршрут

Я живу от одной маленькой радости до другой… Жизнь, конечно, не сахар, и порой бьет так, что мало не покажется. Да и мелких неприятностей хватает: то лихач на дороге подрежет, то на пешеходном переходе чуть не задавят, то надушатся сверх всякой меры и сядут со мной в один лифт…

Но я не пускаю все это в сердце, отряхиваю с себя, как собака отряхивает воду. И живу от одной маленькой радости до другой. Гоняю с молодежью во дворе в футбол и радуюсь каждой удачной передаче. Читаю в метро интересную книгу и радуюсь, открывая нужную страницу. Любуюсь на улице красивой молодой девушкой, которая, кажется, несет с собой весну… Радуюсь не очень большой и полученной с двухмесячным опозданием зарплате, понимая, что мне ее вполне хватит на месяц, и даже удастся что-то отложить прозапас. Радуюсь, что накупил на Апрашке на 800 рублей 5-6 полезных вещей и, что могу повторять этот шопинг хоть каждую неделю почти без ущерба семейному бюджету. Радуюсь, идя вечером домой, где ждет любимая жена. И с радостью целую ее уже 37-й год. Радуюсь, разговаривая по скайпу с дочерью и внуком, радуюсь его новым звукам и зубам, его первому шагу. Радуюсь грибам ранней осенью, малине и бруснике летом. Радуюсь березам и елям, виду лесного, почти полностью заросшего озера. Радуюсь шмелю, перелетающему с цветка на цветок…

Кто-то скажет: — Это же скучно! А где достижения, преодоление и борьба? Где заработанные или присвоенные миллионы? Где подхалимы, заглядывающие тебе в рот?

Было. Было и преодоление, и борьба, были и кое-какие достижения и подчиненные. Но и тогда в этой бесконечной суете я находил маленькие радости и шел по ним, как моряк по створным знакам.

И чем дольше живу, тем яснее понимаю, что живу единственно верно. Можно сказать — душевно…

Вот почему только давление все время высокое?

2014 г.

Детское лакомство

Все детство у меня были слабые кости, видимо не хватало кальция. Ломал кости на руках, ногах, даже ключицу умудрился сломать месяцев в восемь. Видимо поэтому, я ел мел с печек. У нас в квартире было две печи и кухонная плита. Вот с них я отдирал куски штукатурки, покрашенные мелом и ел их, пока не отнимали взрослые.

Вот с одним из таких случаев и связаны мои первые детские воспоминания.

Хорошо помню, как мне удалось отковырять от печки особенно большой кусок штукатурки. Уже понимая, что его сразу же отберут, я решил спрятаться. Квартира была небольшая, метров сорок квадратных: две комнаты, кухня и туалет. Большая комната, при этом, была проходной. Где тут спрячешься?

Но ведь хватило ума у трехлетнего малыша не просто залезть под кровать, но и забраться за большие фанерные чемоданы, стоящие там. В них хранились запасы белья, которые не помещались в единственный шкаф.

Хорошо помню, как брат с бабушкой ходили по квартире и звали меня. Я лежал, кусая кусок штукатурки и молчал, как партизан. Много раз брат, которому было уже пять лет, заглядывал под кровать. Мне было видно его из-за чемодана, а он меня не видел из-за царящих под кроватью сумерек. А я лежал и радовался, что не отбирают мое лакомство! И так сильна была эта эмоция, что запомнилась на всю жизнь.

Конечно, потом меня нашли. Видимо, брат понял, что больше негде спрятаться, кроме как под кроватью. И вытащил чемоданы. А там я лежу потихоньку со своим лакомством.

Но это была уже привычная эмоция расставания, и она не запомнилась так ярко.

Бог электричества

Я не люблю электротехнику. И эта нелюбовь взаимна. И самое обидное, что я не являюсь полным неумехой, руки растут, откуда надо. А вот с электричеством у меня с самого начала сложные отношения.

Началось это еще в глубоком детстве, когда я уронил новую радиолу «Рекорд» на своего брата. Радиола стояла на широкой тумбочке, у которой были к тому же высокие ножки. Внутри тумбочки стояли пластинки. Мы с братом открыли дверки тумбочки и стали эти пластинки рассматривать. Его спина заслонила весь вид, я сместился вправо чтобы тоже разглядеть пластинки и оперся на открытую дверку. Мне тогда было лет 5, в школе я еще не учился, понятия о рычаге не имел, но, как говорится: незнание законов не освобождает от наказания. Тумбочке вполне хватило моего веса, приложенного к концу открытой дверки, и вся конструкция наклонилась в нашу сторону. Содержимое тумбочки так увлекло нас, что на это движение мы внимания не обратили. И совсем напрасно: тумбочка стала падать, радиола сдвинулась по наклонной полочке и упала прямо на моего 7-летнего брата.

Последствия, слава Богу, были не столь страшными, как сам момент аварии. Все выжили, и даже радиола продолжала работать. Но электричество, похоже, это запомнило.

Все детство мы мастерили руками всевозможные игрушки. У нас на всей улице стояли дома с печным отоплением. Для хранения дров были выстроены сараи. Часть дров, так называемые «стульчики», были обрезками досок. Доски шли на экспорт по определенной номенклатуре размеров. Все, что превышало стандартный размер отпиливалось и шло на дрова. Вот из этих «стульчиков» мы и строгали свои пистолета, автоматы, кинжалы и шпаги.

Руки постоянно были в порезах, ссадинах и синяках, так набирался опыт работы с инструментом.

Потом в школе классе в шестом нас позвал строить модели кораблей Вадик Жаворонков. Он учился всего на год старше нас, но имел опыт работы с моделями, полученный во дворце пионеров. И под его руководством мы построили каждый по 3 модели судов и участвовали с ними в городских соревнованиях. Что мы там только ни делали: выпиливали лобзиком силуэты кораблей, готовили винты из жести и навивали резиновые моторы, красили корабли для силуэтных моделей. Выбирали из бревнышка лишнюю древесину и формировали внешние обводы для объемных моделей. Клеили корпуса из реек для моделей яхт. Делали клей из целлулоидных игрушек и ацетона. Ставили мачты и такелаж. Формировали из жести или фанеры рубки кораблей. Врезали в корпуса электромоторчики. И снова красили, и наводили красоту. Моя яхта долгое время была потом экспонатом школьного музея.

А с электричеством дружбы так и не получилось. Я разбирался в схемах, решал задачи на электротехнике, но все мои попытки что-то электрическое отремонтировать, заканчивались новыми поломками через непродолжительное время. А сколько я мучился с электросистемой моей «восьмерки»! Менял по несколько раз трамблер, катушку, коммутатор, высоковольтные провода. Мучился с блоком приборов. У меня в этом блоке реле, отвечающее за мигание поворотных огней, было подоткнуто комом бумажек потому, что в другом положении оно категорически отказывалось работать.

И только один раз мне удалось создать долгоживущее электрическое творение: я провел свет в пристройку тещиной дачи, где располагался туалет. Дачей почти уже не пользуемся, а свет в туалете все еще есть!

Подозреваю, что на этом и закончилась та фора, которую мне предоставил Бог электричества, так как все остальные контакты с этой капризной сферой заканчивались неизменной неудачей.

А может потому у меня не сложились отношения с электричеством, что я вместе со всем нашим клубом бардовской песни «Вертикаль» вдохновенно подпевал песне Виктора Байрака про электрика?

Несчастливое число 13

Так получилось, что никто из моих близких не воевал: дед и дядя умерли в 1940-м году, а отец не успел на войну. В апреле 1941-го ему исполнилось только 13 лет. В 1945-м, правда, его забрали на сборы, готовили, и если бы война продлилась еще год, то и ему пришлось бы повоевать.

Но и у него была своя война. Как только начались боевые действия, оказалось, что шоссе Няндома-Каргополь имеет стратегическое значение для снабжения Северного (позже преобразован в Карельский) фронта. В 13 лет вдвоем с другом на колхозной телеге с лошадью они отправились за 50 км от дома ремонтировать эту стратегическую магистраль.

Я в школе, классе в девятом написал сочинение с таким же названием, как этот пост. И уже тогда не мог себя представить на месте отца: два тринадцатилетних пацана без взрослых, без жилья и кухни 2 месяца возили песок и заравнивали ямы. Да я бы и в 16 лет не справился с такой задачей, стал бы требовать еды, просить хотя бы палатку, робу и рабочие рукавицы. А деревенские ребята смогли!

А потом всю войну летом занимались крестьянским трудом, а зимами валили лес для армии. И никто не заглядывал в паспорт, не требовал соблюдения техники безопасности. У всех в головах было одно: это нужно для победы!

И так деревня обнищала за войну, что к 1970-м годам вся волость (5 деревень по одной речке) практически вымерла. В каждой деревне оставалось по одному пенсионеру. Отец перебрался в Архангельск где-то в 1952–1953 году, бабушку забрал в 1955-м году водиться с моим старшим братом. Тогда же продали на вывоз и дом. А вывезли его в соседнее село Нокола, которое стояло на берегу озера Лача, и было вполне сытым и успешным. Оно и до сих пор процветает. Но это уже не про войну, а про мирную жизнь.

Архангельский вулкан

Вторая половина девяностых годов двадцатого века прошла в Архангельске под аккомпанемент душераздирающих газетных статей, теле- и радиорепортажей о нехватке топлива на Архангельской ТЭЦ. Особенно ситуация обострилась в 1997–1998 годах. После августовского дефолта, правда, ситуация начала выравниваться, заработали лесоэкспортные предприятия, появились какие-то деньги в бюджете…

Но до этих светлых дней предстояло еще дожить. Доходило до того, что губернатор лично заверял журналистов, что ожидает скорого поступления трех цистерн с мазутом. Но проходила неделя и кризис повторялся.

Я тогда написал такое пессимистическое стихотворение:

Промозглый ветер, голые деревья,

Пустынный Троицкий, и пусто на душе,

И вслед за птицами на юг ушли кочевья…

Все это будет вскорости уже.

Чубайсом, правда, город не натопишь,

Ну а «буржуйки» — где их доставать?

Сожжем леса в зеленой зоне — дальше топи…

Нет, путь один — на юг откочевать!

И вот уже сбиваются в кочевья

Все те, кто может выжить в шалаше,

И оставляют голые деревья,

Пустынный Троицкий и пустоту в душе.

Но кризис миновал, прошли и следующие кризисы, а город живет. Правда моя семья перебралась в новом веке в Санкт-Петербург: надоело жить на вулкане.

Школа вождения

Доводилось ли вам когда-то подвозить пассажиров на своей автомашине? А за деньги? В сытые 80-е годы это был вполне достойный приработок: государственных такси катастрофически не хватало, а потребность на быстрое передвижение по городу оставалась высокой. Вот и были благодарны пассажиры, если какой-нибудь частник останавливался по его сигналу, которым считалась вытянутая над дорогой рука.

Но в восьмидесятых о покупке машины я не мог даже и мечтать. Они оставались страшным дефицитом, распределялись через предприятия по квотам. Эти квоты рассчитывались на 1000 человек работающих, а в нашем Облводхозе на всю Архангельскую область было их, наверное, не более 500. Да и зарплата в 200 рублей в месяц не позволяла надеяться накопить необходимые 5-6 тысяч раньше, чем к пенсии.

Но в начале 1989 года моя жизнь резко изменилась: я поехал в Армению восстанавливать город Ленинакан после Спитакского землетрясения. А там и зарплаты доходили до тысячи рублей в месяц, и очередь льготная на машину, оказывается, была. Правда, узнал я об этом поздно, очередь была уже сформирована, да и о машине я тогда еще не задумывался. Но летом 1990 года пришло из министерства разъяснение о порядке формирования этой очереди. Оказалось, что место в очереди должно определяться не временем подачи заявления, а датой начала работы по восстановлению разрушенного. А я был одним из первых работников нашего СМП-8 «Арменияархангельскстрой». И место мое в очереди оказалось в первой десятке.

Казалось бы, дают — бери, но и тогда я еще не сразу решился подать заявление на покупку машины. Меня уговорил на этот шаг начальник предприятия, сказав, что ее всегда можно продать, если не понадобится. Вот я и стал обладателем заветного номерка в очереди на машину.

Но работа в Ленинакане закончилась в мае 1991 года, а фонды на машины так и не пришли. Летом, правда, прошел слух, что первым пяти очередникам машины достались. Но страна стремительно катилась в пропасть, и уже становилось понятно, что со всеми планами и надеждами на получение машин пора распрощаться.

Но в самом конце ноября позвонил бывший мой начальник и обрадовал, что машины пришли. Ехать за ними предстояло в Северодвинск.

Начались экстренные поиски денег, ведь мы, потеряв все надежды, стали их тратить, боясь потерять все накопленное при неизбежной уже либерализации цен. Также срочно требовался водитель, потому что ни я сам, ни брат, ни отец с машинами связаны не были. Выручил свояк брата, большой любитель погонять, но не имевший своей машины.

Наконец, второго декабря 1991 года я стал обладателем ВАЗ-2108 или по-простому «восьмерки». Даже порулить дали перед самым домом: метров пятьдесят сам проехал.

Машину оформил, как полагается, надо было учиться водить. Целый месяц я внушал себе:

— Я сяду и поеду!

Договорился с одноклассником, у которого уже два года имелся «Москвич-2141», что поездим в субботу с ним. Маршрут наметили по пустым дорогам через Маймаксу до порта Экономия. В назначенный день встретились на стоянке, нацепили знаки «Ученик», он сел на место водителя, и мы тронулись. Проехали метров пятьсот, и я запросился за руль. Пересели. Ехать оказалось не очень трудно, уверенность во мне зашкаливала. Так и откатались весь день. На обратном пути одноклассник вышел из машины по дороге возле своего дома, а я доехал до стоянки и припарковался.

Через неделю договорились повторить поездку. Только на этот раз мне предстояло доехать самостоятельно до его дома. Но на Московском проспекте сразу после выезда со стоянки стоял работник ГАИ, а на моей машине при наличии знака «Ученик» инструктора не было. Пришлось объезжать милиционера: я углубился в район частных домов по улице П. Усова до улицы Стрелковая, свернул на нее и доехал до железнодорожной насыпи. Вдоль нее собирался по плохой дороге доехать до того же Московского проспекта, только далеко за гаишником.

Но дорога оказалась перекрыта двумя бетонными блоками. Только с краю по деревянному тротуару натоптана пешеходная дорожка шириной едва ли в метр. Можно было бы рискнуть, но надо было убедиться, что ширины для машины будет достаточно. Для более удобных замеров я подъехал к началу тротуара и, выйдя из машины, начал примеряться на глазок. Выходило, что ширины хватает впритык. По деревянному тротуару был твердо утоптанный слой снега толщиной сантиметров 20. И проехать надо было метров пятнадцать. Колеса при этом вставали на самый край утоптанного снега. А тротуар был приподнят над землей, примерно, на полметра. То есть, если промахнуться, то сразу сядешь на брюхо и самому уже будет не выехать.

Но инструктор ждал, и пришлось рискнуть. На удивление, операция удалась.

Даже сейчас, с более чем тридцатилетним опытом вождения, я не рискнул бы там проехать. Мог обвалиться слой снега под колесом, могло оно просто соскользнуть, мог я элементарно промахнуться мимо дороги. А тогда был один только задор, и никакой опыт не тормозил меня, потому все и получилось.

Так и продолжились мои поездки по выходным до самого лета. А летом у моего директора разбили машину, и пришлось возить его по городу на моей. И к августу 1992 года, когда я пошел сдавать экзамены на право вождения в ГАИ, у меня на спидометре красовалось более двух тысяч километров пробега. Естественно, что экзамены получилось сдать за один день, и получить заветное водительское удостоверение.

Кормилица

Году в 1993 или 1994 по Архангельску поползли зловещие слухи, что кто-то убивает водителей, занимающихся частным извозом. Нашлось сразу много свидетелей, которые слышали, а некоторые, даже видели собственными глазами подтверждения этих слухов.

А я тогда начал активно заниматься этим самым извозом. Время было трудное, приходилось выживать, поэтому после дня на работе вечером я ехал на своей «восьмерке» на дополнительные заработки. Все выходные также были отданы этому новому для меня занятию.

А тут, некстати, пошли эти слухи. Стало очень тревожно. Любой из пассажиров мог ткнуть тебя вместо оплаты ножом и убежать. А ты будешь умирать от потери крови, и никто этого даже не увидит. Но нужда звала, и приходилось снова и снова выезжать в ночь на улицы.

Напряжение требовало выхода, и родилось такое печальное стихотворение:

Не мой черед — и слава богу!

Прошла слепая стороной…

Вновь вывожу я на дорогу

Мою «восьмерку» в час ночной.

А смерть все так же бродит где-то,

И, может, в сто какой-то раз

Махнет косой направо слепо,

И разлучит с «восьмеркой» нас.

И все фатальные исходы

Всех континентов, всех веков

Мне будут пропуском для входа

В тот мир, где больше нет оков.

Нужда где утром не разбудит,

За горло страх не станет брать…

Но я боюсь, что мне там будет

Моей «восьмерки» не хватать!

А вскоре, новые слухи донесли, что поймана банда убийц, именно тех, которые резали водителей. А позже даже была заметка, что их осудили на крупные сроки.

Жить стало лучше, жить стало веселей.

Только заработки от извоза все уменьшались. И загибалась потихоньку экономика Архангельской области, теряя вполне ранее успешные предприятия, пока дефолт 1998 года не вдохнул в ее руины новую жизнь.

Кража или жертва политических репрессий

В далеком уже 1996 году я остался без работы. Надо было как-то выживать, чему помогало наличие автомашины ВАЗ-2108 или попросту «восьмерки», которая позволяла иногда заработать немного денег, подвозя пассажиров.

Но тут подошли очередные выборы губернаторов, и меня, как знакомого с командой одного из кандидатов, позвали в качестве извозчика. Надо было возить кандидата по области, доставлять до райцентров агитки. В общем, я оказался в нужное время в нужном месте.

Помню, как отправлялись в первую поездку. Машину и пассажиров благословил знакомый батюшка из бывших замполитов, пообещав твердым голосом, что препонов на нашем пути точно не будет. Поездка, и правда, получилась на удивление удачной, в том смысле, что ничего не ломалось, колеса не протыкались, а все запланированные встречи состоялись. Не мне судить о результативности этих встреч, но свою часть работы я выполнил вполне успешно.

Но оказалось, что соседство с кандидатом в губернаторы, это, своего рода, криминал. Ведь за старого губернатора включился, так называемый, административный ресурс. И по возвращении из поездки, я сразу это ощутил: за моей машиной обнаружился «хвост». Отнесся я к этому философски, так как жить и зарабатывать этот «хвост» мне не мешал.

Однажды, после, кажется, уже второй поездки с кандидатом в область я ехал по городу в поиске пассажиров и был остановлен экипажем автомашины ГАИ на перекрестке довольно далеко от дома. На просьбу предъявить документы я полез в карман куртки, где всегда их возил, и с ужасом понял, что, сменив утром одежду, забыл переложить бумажник. А последствием езды без документов могла стать эвакуация автомашины на штрафстоянку с солидными финансовыми потерями по ее вызволению. Пришлось выходить из машины и вступать в диалог с бравыми работниками ГАИ. Я начал объяснять, что могу оставить машину на перекрестке и сгонять домой за документами на общественном транспорте…

Но тут, на мое счастье, к гаишникам подъехал мой «хвост», шепотом переговорил со старшим, видимо, объяснив, что у меня все в порядке с документами, и меня тут же отпустили, слегка пожурив.

А вскоре я отправился в третью поездку в область. А поутру они проснулись по возвращении из поездки оказалось, что нашу квартиру обокрали. Выбили хлипкую дверь и забрали куртку импортную замшевую три импортные телевизор, видеомагнитофон, кухонный комбайн и стационарный телефон, оставив все отечественные аналоги. Я даже по итогам кражи написал шутливое четверостишие:

Зря вы вновь с иностранцем затеете

Спор о том, чей весомее труд:

Покупайте советскую технику -

Даже воры ее не берут!

Кроме того, воры забрали лежащие на полочке деньги на новые колеса и газовый револьвер, который мне вручил как-то один из пассажиров, которому срочно требовалась физическая защита (эпизод с вручением револьвера описан в моей повести «Перст Божий?»). А больше ничего не было тронуто, хотя, по мнению окружающих, при подобных кражах вываливается на пол все белье из шкафов, пачкается, а могут еще что-нибудь и поломать.

Подозрение сразу же пало на мой «хвост»: они точно отследили, что я уехал из города, и могли навести воров. А если сами вскрыли квартиру, то могли и не устраивать бардака, понимая, что большого достатка там быть не должно.

Но понятно, что рассказывать об этом следователю не имело смысла, так как доказательств не имелось. А вскоре я понял, что и при наличии доказательств что-либо говорить смысла не было. Дело в том, что примерно через неделю после кражи я увидел по телевизору репортаж о раскрытии серии квартирных краж. Пострадавших приглашали в отделение на опознание пропавших вещей. Я решил, что и наши вещи могут находиться в этой куче, и пошел в милицию.

Дежурный по отделению долго допрашивал меня, к кому я иду. Рассказы про репортаж и опознание вещей не смогли сподвигнуть его понять мои устремления. В конце концов, он послал меня на четвертый этаж к следователю, занимающемуся кражами. Следователь оказался не мой, про найденные вещи ничего не слышал. Долго пытался хоть что-то выяснить, и, наконец, сказал, что найденные вещи были украдены давным-давно, и моими быть не могут.

Хождение по этажам отделения милиции показало всю тщетность наших ожиданий по раскрытию кражи. Такого бардака я не ожидал.

Однако, страховка позволила купить новый телевизор и видеомагнитофон. Вот только денег на колеса и револьвера (пусть и газового) я больше не увидел.

А еще меня терзает сомнение: могу ли я считаться жертвой политических репрессий?

Игра в волейбол с футболистами

В те благословенные времена, когда деревья были большими, а я собирался встретить свой еще только пятидесятилетний юбилей, мы с женой решили поехать в ОАЭ. Выбрали отель «Океаник» в Кор-Факане, что на побережье Индийского океана, а не Персидского залива. Ноябрь по всем источникам там обещался теплым, муссонов с пассатами тоже не ожидалось. И, что самое главное, деньги на поездку были!

Вот и поехали. В аэропорту Шарджи нас встретили на микроавтобусе и повезли через стокилометровую пустыню в отель. Заселились мы уже поздно ночью, выспались и после завтрака вышли на пляж. Бескрайняя гладь океана завораживала изумрудной зеленью. Вода накатывала на берег ласковыми мелким волнами, а почти по горизонту выстроилась цепочка морских сухогрузов, стоящих на рейде в ожидании разгрузки.

Пляж с зонтиками вытянулся узкой полоской вдоль воды, дальше шли кусты местных тропических растений. Нашлась и площадка для волейбола, но желающих поиграть видно не было.

Я вдоволь наплавался и нанырялся, разглядывая красивых рыбок, оккупировавших искусственный риф или волнолом, прикрывающий бухту отеля, позагорал… Не могу я лежать долго без дела, мне хватило пяти минут. На волейбольной площадке так никто и не появился.

— Пора брать это дело в свои руки, — понял я.

На пляже народу было еще немного, но несколько потенциальных игроков разглядеть удалось. Пришлось ходить от одной кучки к другой и уговаривать поиграть немного в волейбол, предварительно взяв у аниматора мяч.

Успехи оказались скромными. Удалось поднять четырех человек, с которыми поиграли минут десять в кружок. Надежда была, что к играющим подтянутся более осторожные отдыхающие, но она не оправдалась. Так и прошел мой первый день отпуска в купании и бестолковом лежании на пляже.

Зато на следующее утро я был вознагражден сполна. На пляж высыпала целая футбольная команда «Шинник», выигравшая в тот год первую лигу, и отправленная руководством на восстановительный сбор в наш отель.

Молодые, спортивные, полные сил ребята, накупавшись, решили занять волейбольную площадку. Нашлось место и мне.

Надо сказать, что я к тому времени был футбольным болельщиком со стажем. Особенно вдохновил меня в студенческие годы Ленинградский «Зенит», ставший впервые бронзовым призером чемпионата страны в 1980 году. Я в тот сезон был на феерических домашних матчах с Тбилисским «Динамо» (счет 3:2 в пользу «Зенита») и Ереванским «Араратом» (счет 5:3).

Да и сам постоянно играл в минифутбол. Поэтому из игроков «Шинника» сразу узнал нападающего Антона Хазова, бывшего игрока Московского «Динамо» и полузащитника Александра Павленко, бывшего ранее спартаковцем. А еще узнал их тренера Сергея Юрана.

Вот от Антона Хазова мне и прилетело. Сетка на площадке была низкой, но все равно атакующие игроки прыгали перед ударом. Защитники тоже прыгали, стараясь поставить блок. Подошла и моя очередь играть под сеткой. Не помню, чья атака была, но прыгнули сразу двое: я со своей стороны, и Антон со своей. Только он при этом выставил вперед ногу и, опускаясь, шипами содрал кожу с моей голени. Игру остановили, народ стал выражать сочувствие. Антон даже пообещал подарить мне свои запасные щитки. Но я отказался, так как не считал свою травму серьезной. Я же тоже футболист, а игра ни разу не обходилась без синяков. Однажды даже заработал перелом стопы. А тут, всего-то ободрали кожу.

Дома, правда, пожалел потом, что отказался, была бы память.

Так и играли каждый день в волейбол до отъезда домой. Хорошие ребята, компанейские, хотя и не волейболисты.

А еще удалось поиграть с ними в настольный теннис. Правда, играть со мной согласились только три человека: Александр Павленко, сын Юрана, подросток лет десяти, и единственный в «Шиннике» Балканский легионер. Я, конечно, не большой мастер настольного тенниса, но Юрана младшего и легионера обыграл, а Павленко проиграл матч из трех партий. Но зато долго после отпуска всем заявлял с гордостью, что я вице-чемпион «Шинника» по настольному теннису. Так и вспоминаются бессмертные слова Владимира Высоцкого из песни «Честь шахматной короны»:

Мы сыграли с Талем десять партий -

В преферанс, в очко и на биллиарде, -

Таль сказал: «Такой не подведет!»

Если кто забыл, то Михаил Таль на момент написания песни был экс-чемпионом мира по шахматам.

Вот таким выдался мой первый пятидесятилетний юбилей. Ну, дай Бог, не последний!

2025 г.