Зарезали.

Глава 1

Темнело. По пустой, лишь только кое-где покрытой жёлтыми листьями улице Григоров шёл домой, подёргиваясь от холода. Летнее пальто — почти единственная вещь в его гардеробе — совсем не грело, и он иногда останавливался с тем, чтобы растереть себе предплечья, пытаясь унять так и не ставшее привычным жжение. Григоров шёл долго, шёл из ломбарда после получки. В ломбарде он выкупил дорогую для себя вещь — золотые часы, что остались ему от умершей матери. Заложил он их на пьянство — ничего другого в доме не было. По дороге из ломбарда от переживаний у него разболелась голова: «Как так? Единственный сын и ни одной надежды не оправдал? Да лучше бы я умер!» - думал он, ежась от холода. «Ну зачем, зачем я запил снова?» - спрашивал он, не получая от себя никакого ответа. Начал пить он очень давно, с самой юности, но в последнее время запои становились всё страшнее и страшнее: пропивались вещи, забывались дни. Остановиться Григоров не мог. То ли не хватало силы воли, то ли просто не хотел — он не знал. В кармане у него, кроме часов, лежало пятьдесят полученных рублей — треть его месячного жалованья. Две трети он сразу же раздал в счёт долгов своим коллегам. Так на заводе происходило каждую зарплату — естественный круговорот денег на производстве. Рабочие занимали друг у друга, тотчас всё тратили на водку, а потом отдавали друг другу те же суммы при зарплате, которую вновь тратили; и так далее и так далее. Всё это продолжалось не один десяток лет, если не несколько поколений. Мимо Григорова проехал, ударив в небо искрами, трамвай. Он хотел было сесть в него и доехать до дома, но потом сообразил, что там нет спичек; тем более идти оставалось недалеко. По пути ему встретился знакомый. Испытывая радость вместе с скорбью от того, что он выкупил эти часы, Григоров чуть ли не плакал и желал показать, похвастать тем, что он пересилил себя, не запил, а выкупил ценность. Он подошёл к знакомому: - Здарова, Егор! Ты как?

-Здарова, водку будешь? — спросил его товарищ, придерживая одной рукой выступающую из внутреннего кармана бутылку. У Григорова перехватило в горле при слове «водка» так сильно, что он чуть не подавился. Ведь обещал же себе хотя бы сегодня не пить! - Нет, не сегодня, - ответил Григоров, помолчав. — смотри, что я выкупил! — протянул он ему золотые часы — это мамы моей часы, из ломбарда сейчас иду. Думал, что так их там и оставлю. Да как пить сегодня, скажи? Нельзя сегодня пить. - Как пить? А вот так! — и товарищ его, закинув голову, залпом начал глотать водку из бутылки. Когда оставалось чуть меньше половины, он, вытерев губы грубым спецовочным рукавом, протянул её Григорову — «пей!». Сам не зная, что он делает, Григоров бессознательно протянул руки к водке и, обхватив всеми пальцами бутылку, присосался к ней как в последний раз. На кисти у него висели материнские часы, которые он не убрал в карман. Он допил оставшееся:

- Ещё есть? — спросил он робко у своего товарища по цеху. - Найдём. — уверенно ответил тот. И они пошли вниз по улице, усеянной жёлтыми осенними листьями. Холодный ветер задувал их и оба они тряслись. «Неужели потрачу всю зарплату сейчас?» - испуганно думал Григоров, не веря, не желая верить тому, что ноги его сами несутся к магазину без какого-либо усилия воли. Товарищ же запел какую-то мрачную, грустную рабочую песню на мотив марсельёзы, слов было не разобрать: ветер разносил их далеко по улице.

Они дошли до находившегося в подвале магазина, перед которым уже собралась очередь из рабочих. Своих знакомых они не нашли и поэтому расслабленно выдохнули, ведь алкоголизм был таким секретом, о котором знали все, но в котором упорно ни себе, ни другим не признавались. Всегда то последнее, что ещё оставалось от получки, пропивалось в таких очередях. Сначала без сожаления, даже с некоторой бравадой, мол, смотрите — всё трачу! Ничего не жалко! Но на следующее утро наступало самое нелепое сожаление — да как опять-то, а? В магазин вошел собутыльник Григорова, оставив его стоять на улице. И Григоров испуганно пытался прийти в себя: «А если сейчас убежать и не пить? Так ведь на работе за человека считать перестанут!» - говорил он про себя, дрожа на холодном ветру. Он закурил сигарету и тупо, опьянев, уставился на бледную лампу фонаря, часы так и висели у него на запястье, он уже и забыл про них. Тут чья-то рука грубо тронула его за плечо, он повернулся. Перед ним стояли двое таких же, как он рабочих. Один из них курил сигарету. - Водка есть? — спросили они Григорова. Григоров отвечал: - Товарищ только что в магазин зашёл. - Ну мы тогда с вами, если не возражаешь. - Я? Нет. Только второй может быть против. - А что это у тебя на руке висит? — с прищуром спросил тот, что курил. - Это часы матушкины, из ломбарда только что выкупил…

Не успел он договорить, как ему в грудь больно вонзили тупой нож с размаху. Григоров упал на спину в листву. Тут же неловкие, грубые, рабочие руки сняли с него часы. И двое, посмеиваясь, ушли вниз по улице прочь от магазина. Григоров смотрел в ночное небо, покрытое звёздами. В голове его проносились кучей разные мысли, главной из которых была: «Неужели это всё?». Он вспоминал детство, вспоминал разную чепуху и нелепости, за которые было стыдно. «Неужели о такой чуши думаешь в такой момент?» - подумал он и вспомнил руки матери, какие они были нежные, когда она мыла его ещё маленького в тазу на полу коммунальной квартиры. Из магазина вышел его товарищ с не открытой бутылкой и подошёл к нему, умирающему на асфальте. Щёлкнув крышкой, он открыл бутылку и принялся жадно залповать жидкость. Когда он выпил полбутылки, он, хихикнув и наклонившись к лицу Григорова, принялся лить тому водку на сухие посиневшие губы. - Чтобы ты сухо не помирал, Федя! — сказал он и пошёл вниз по улице.