Записки суицидника

Глава 1

ЗАПИСКИ СУИДЦИДНИКА

Вокруг меня густая непроглядная тьма… она обволакивает, словно облако, уносит далеко от реальности, и я уже не понимаю, кто я и что со мной. Всё это становится неважно. Мне спокойно, мне хорошо. Эта тьма – благодать для меня.

Я не вижу ничего вокруг, не знаю, что меня окружает. Да и окружает ли вообще что-нибудь? Такая лёгкость, я будто в вакууме. Но…

Но тело моё сковано, движения невозможны, любая попытка овладеть собой – тщетна. Я в заточении, но этот плен меня не пугает, наоборот, успокаивает. Мне нравится здесь.

«Здесь». Но где это «здесь»? Где я?

Вдруг блаженное спокойствие сменяется неудержимой тревогой. Мне становится нестерпимо страшно. Грудь сдавливает безудержный панический ужас, я начинаю задыхаться в напрасных попытках выбраться и понять хоть что-то. Стараюсь встать – не получается, пошевелиться – безуспешно, тело моё меня не слушается или, точнее, что-то вокруг меня не даёт ему мне подчиняться. Хотел кричать, но рот, нос, глаза мои, весь я засыпан землёй. Она рыхлая, мягкая, тёплая… Ощущаю её всюду: в моих волосах, в глазах, на лице и теле. Она тяжёлым грузом давит на грудь, забивает рот, струится сквозь пальцы. Она везде! Она повсюду!

Я задыхаюсь, неспособный избавиться от неё! Я умираю ни столько от невозможности дышать, сколько от страха!

Я задыхаюсь! Я умираю!

Я задыхаюсь… Я… просыпаюсь…

Это был сон. Всего лишь сон. Снова этот сон. Почему я так часто стал видеть себя погребённым? Неужели оттого только, что в тайне об этом мечтаю?...

Впервые в жизни я ощутил в себе это нежелание жить, когда мне было восемь. Восемь… Ещё совсем дитя… такое чистое и наивное, но душа уже обезображена клеймом жажды смерти. Оно и по сей день со мной, хотя прошло уже 15 лет.

15 лет… 5479 дней… 328 740 часов… 19 724 400 минут… И не было ни одной из них, чтобы я не чувствовал себя чужим на этом свете.

«Какая это глупость, думать о смерти, когда ещё даже толком не знаешь, что это такое», - скажите вы мне и засмеётесь. Вы, те, что сейчас читают эти строки. И вы правы! Это глупость! Но вы эту глупость только читаете, а мне приходится её проживать.

… Я родился в обычном провинциальном городке России, в таком, которыми усыпана наша необъятная страна. Родители мои были обычные люди, самые обычные и потому совершенно ничем непримечательные.

В возрасте пяти лет, в тот самом, который принято считать детством и притом по всем правилам общества и морали счастливым, я ощутил сполна весь спектр человеческой эмоции, именуемой в народе «горечь утраты»…

- Кого мог потерять пятилетний мальчик, чтобы настолько возненавидеть свою жизнь? - Спросите вы, а я отвечу.

- Самого родного на свете человека. Того, кто обязан был быть со мной рядом всю жизнь… всю жизнь…

Я помню, не смотря на то, что был совсем мал, я запомнил тебя и помню до сих пор, мама…

Прошло уже много лет, около 20, должно быть… Но твои тёплые руки, что обнимали меня тогда, давным-давно, снятся мне и теперь. И мне кажется, будто и сейчас если бы ты была рядом, всё, что заставляет меня теперь думать о смерти, казалось бы мне ерундой.

Эта жизнь такая нелепая, мама… такая нелепая и бессмысленная без тебя…

Мне теперь 23. 23, мама. Да, прошло 18 лет. Я не оправдал твоих ожиданий, мама, не стал таким, каким ты мечтала меня видеть: мои руки не держат в руках смычок, мой подбородок не ложится на лакированное дерево и пальцы мои не творят чудес. Я обычный, мама, я не гений.

Мне часто говорили, что ты смотришь на меня откуда-то сверху, следишь за мной, защищаешь. Не надо, мама, я не хочу, чтобы ты видела того, кем стал твой некогда талантливый сын. Мне кажется, что ты одна меня любила, лишь ты одна, но так недолго. После твоей смерти, мама, моя жизнь превратилась в кошмарный сон, от которого я до сих пор не в силах пробудиться. Я устал, мама, невероятно устал. Спроси меня «отчего, дорогой?», а я отвечу – «жить».

Это книга – моё письмо тебе, я хочу рассказать тебе свою жизнь. Хочу, чтобы когда мы наконец встретимся, ты знала меня настоящего. Каждое слово, написанное здесь – чистейшая правда, каждое предложение пропитано болью, каждый абзац выстрадан и выплакан твоим сыном. Этот мир меня не принял…

Когда тебя не стало, мне было пять. Боже мой, как же это мало. Отец не сказал мне, что случилось, он сказал лишь ,что ты больше не придёшь, чтоб я не ждал тебя и чем скорее забуду ,тем будет лучше. Он сказал ,что ты ушла… навсегда. Но я не поверил. Я не поверил ему, мама. Я знал, что ты не могла так поступить, ты ведь лучше всех на свете.

О том, что ты умерла, я узнал от соседской девочки Соню, дочки тёти Гали. Но эти знания не дали мне ничего существенного, ведь я не знал, что такое «умерла», а Соня сказала, что это значит ,что ты теперь высоко-высоко на небе, сидишь на звёздочке и наблюдаешь, чтобы я не баловался и не пакостил. С тех пор я каждую ночь распахивал окно своей спальни, садился на подоконник и смотрел на звёздное небо, надеясь однажды хоть на одно мгновение сквозь миллиарды звёзд разглядеть твоё лицо. Мне хочется верить, что ты об этом знаешь и что ты меня видела, я до сих в это верю, хотя уже давно вырос.

Это единственное, что у меня было, и это единственное, что у меня есть теперь – невидимый твой образ.

Спустя полгода отец пришёл домой в сопровождении какой-то женщины: она была очень высокая и стройная, я как сейчас помню, её красное платье и огромные туфли. Её звали Дарья, «твоя новая мама» - сказал он мне. Мне было пять, мама, но я помню, как ты всегда мне говорила, что женщина – это венец природы и её надо уважать и любить. Я не последовал твоему наставлению тогда. Я в бешенстве на весь свет крикнул, что никогда в жизни эта ведьма не заменит мне тебя, мою настоящую мама. Она недовольно приподняла бровь и окинула меня холодным взглядом, и в тот момент я понял, что жизнь приготовила для меня в её лице нечто ужасное. Отец разозлился, приказал идти в свою комнату и не выходить до конца дня – я повиновался. Именно в тот день, сидя в свое комнате в полнейшем одиночестве, даже няне он запретил ко мне приходить, я вдруг впервые подумал о том, как хорошо было бы умереть и поселиться с тобой на одной звёздочке.

Но это была лишь детская глупость и обида, я ведь по сути своей не понимал, что думаю или говорю. Впервые осознанное и здравое решение покончить жизнь самоубийством пришло ко мне в возрасте восьми лет.

К восьми годам я был зажатым и молчаливым ребёнком. У меня не было ни друзей, ни подруг, ни желания их заводить. Единственный человек, который хоть изредка мог вызвать улыбку на моём лице, была Полина Николаевна, моя няня, я думаю, ты её помнишь. Эта золотая женщина всегда была рядом, защищала перед мачехой, вступалась перед отцом, она давала мне силы жить, когда они иссякали.

И это ужасно бесило Дарью: она видела в ней того, кто мог за меня постоять. Она видела в ней преграду, обозу, соперницу, но это я понял только сейчас. А тогда я лишь выслушал свою мачеху о том, что я достаточно взрослый и няня мне больше не нужна. Выслушал молча и отрешённо, опустив глаза в пол.

И этим же вечером я совершил первую попытку оставить этот мир навсегда. Мачеха каждый вечер принимала снотворное, мучаясь бессонницей. Доза из пяти украденных таблеток показалась мне достаточной для этого дела. Я прибежал в комнату, налил стакан воды и сел в кресло у окна. Солнце было высоко и меня это радовало: к ночи точно умру, а это значит, что с появлением звёзд на небе, мы с тобой будем уже вместе. Я раскрыл ладонь и посмотрел на яд в моей руке, улыбнулся, не знаю ,что радовало меня больше – конец моих мучений или разочарование мачехи оттого, что больше не над кем будет издеваться. Глубоко вздохнул и проглотил таблетки, обильно запив водой, чтобы наверняка растворились. Выпил и принялся ждать, счастливо вглядываясь в осеннее небо.

Я до сих пор очень хорошо помню, то блаженство и тепло, которое расплывалось по телу по мере того, как кровь поглощала принятый мною яд. Я наслаждался этим даже тогда, когда пальцы мои онемели. Когда я больше не мог владеть своим телом, когда сознание моё меня покидало, медленно растворяясь в пространстве. Я наслаждался этим так сильно, как никогда больше не довелось мне насладиться ничем…

Медленно открывая глаза, я ожидал увидеть под ногами миллиарды огней ночного города, я ожидал, что ты сидишь рядом, и ничего на свете больше не волнует моё сердце. Я ждал успокоения, но вместо него получил очередную дозу разочарований.

Я лежал в абсолютно белой комнате, сам воздух, казалось, в ней был до тошноты стерильный. Руки и ноги мой онемели, я не в силах был пошевелиться, изо рта и носа торчали какие-то трубки. Я медленно обвёл глазами палату и вновь провалился вникуда.

3 года спустя…

Анна Николаевна протянула мне абсолютно белый лист бумаги.

- Нарисуй то, с чем ассоциируется у тебя дом, - мелодично протянула она, ставя передо мной стакан с карандашами.

- Я не умею рисовать, - коротко бросил я, сцепив на груди руки.

- Ты даже не попробовал.

Эта женщина понимала меня лучше, чем кто бы то ни было на всём этом белом свете. Сколько бы я ни противился, ни вредничал, она всегда умела найти ко мне подход, и я всегда делал так, как она просила.

Она была моим психологом. Да, попытка суицида не прошла для меня даром: отец оплатил психолога и вот уже два года мы каждые выходные встречаемся с Анной Николаевной примерно на два часа в день. И это лучшее время за всю неделю.

- Ну, так ты попробуешь нарисовать или нет?

- Попробую, - я взял карандаш и принялся чертить какие-то линии, вырисовывая крышу.

- Молодец, - сказала она, улыбаясь.

Мне нравилась её манера говорить со мной. Этот лёгкий, успокаивающий полушепот, милая улыбка и всегда безупречный, вычурный внешний вид. Она была идеальна. И это не бред влюблённого мальчишки, это правда. Идеальна во всех отношениях. И я любил её. великой любовью.

Я считал её доброй матерью, красивой женщиной, прекрасным человеком. Она единственный человек, кто внушал мне чувство собственной значимости. Только рядом с ней мне казалось, что я ещё кому-то нужен.

И это, конечно де не нравилось Дарье. Однажды я услышал, как мачеха говорила отцу, что сеансы терапии пора прекращать.

- Она очень плохо на него влияет, Эдуард, - она всегда звала отца именно так. Эдуард. Будто они коллеги или мало знакомые руг другу люди. В любом случае, из её уст это звучало отвратительно.

- Мне казалось, он наоборот повеселел за последнее время, - удивился отец. Но Дарья настаивала и говорила, что всё это пора прекращать.

Ты не можешь себе представить, мама, как самозабвенно, стоя у приоткрытой двери, я мысленно умолял его оставить мне хотя бы это. Не отнимать у меня единственное, ради чего я проживаю всю ту неделю, нетерпеливо ожидая выходных.

«Не отнимай у меня её, пожалуйста. Я прощу тебе всё, я буду тебе безмерно благодарен до конца своих дней, только оставь мне её».

- Что ж, возможно ты и права, - сдался, наконец, отец. В груди у меня что-то оборвалось. Я готов был кричать от боли прямо там, упасть и кричать, как ненормальный.

ЗА ЧТО, ЗА ЧТО, ЗА ЧТО ТЫ ТАК СО МНОЙ!!!

А она всё лепетала что-то на ухо отцу, своим змеиным шёпотом. Я слушал её, и голос этот вызывал во мне крайнюю степень отвращения. Мне было противно всё, что она говорила об Анне Николаевне. Всё это была такая дикая ложь, что у меня возникло непреодолимое желание ворваться к ним в спальню, вцепиться ей в волосы и закричать, чтобы она убиралась из этого дома, что она чёртова лгунья, обманщица, идиотка! Но я не посмел.

Не знаю почему, но перед мачехой я всегда цепенел, страх перед ней меня буквально парализовывал. Я был не в силах ей перечить не то, что противостоять. И она это прекрасно знала, умело пользовалась своим на меня влиянием.

Стоит ли говорить, что в этот день я второй раз решил покончить с этой ужасной жизнью?...

И стоит ли говорить, что вновь неудачно. Отец вошёл в комнату именно тогда, когда я готов был перерезать вены. Рука моя с огромным кухонным ножом, крепко стиснутым, слабой детской ладонью, мелко дрожала.

Мне было по-настоящему страшно в тот раз, возможно, оттого, что я знал, что не окажусь ни на какой звёздочке подле тебя, оттого, что тогда уже понимал, что такое смерть и что это навсегда.

В любом случае тогда отец меня остановил. Мне тогда сильно влетело, мама. Он бил меня всем, что попадалось ему под руку, книги, тетради, шнур от зарядного устройства, всё летело в меня. Он был в ярости. Следы той ночи до сих пор кое-где остаются на моём теле, до сих пор не затянусь, и остались в виде шрамов.

Я стараюсь не вспоминать того, что было, мама. Мне сейчас двадцать три, в жизни моей хорошего мало, но мыслям о том, чтобы её оставить, я стараюсь не придаваться.

Надеюсь, когда мы всё же встретимся, ты сможешь простить меня за все эти ошибки…

12 лет спустя…

Сегодня мой очередной день рождения, мне сегодня тридцать пять, мама. Представляешь! Твой сын совсем уже взрослый. Я стал очень часто смотреть на себя в зеркало, правда, провожу подле него часы напролёт. Оттого ли, что перестал себя узнавать, оттого ли, что наоборот, только начинаю это делать.

Совсем недавно, буквально пару месяцев назад, умер отец. Да, умер, но ты вряд ли с ним теперь встретишься: он не в твоём прекрасном мире. Он там, где заслужил быть. На его похоронах собралось много народа, некоторые даже плакали, мне это непонятно, мама. Я совсем не плакал. Мне было всё равно: и когда крышка ярко-красного бархатного гроба навсегда затворилась, и когда четыре лопаты засыпали могилу тяжёлой землёй. Душа моя не дрогнула, сердце не забилось чаще.

Я не могу оплакивать того, кто уничтожил моё детство, растоптал меня, кто каждый божий день становился виновником моей ненависти к этому миру. Нет, не могу. Мне теперь легче дышать, когда его не стало. Я знаю, что так говорить нельзя, и ты, конечно, это не одобришь, но это правда: я рад, что его больше нет, потому что он причина всех моих несчастий.

Когда его хоронили, я лишь оглядывался и не понимал, меня заботил лишь один вопрос: почему люди, собравшиеся здесь, грустят. Он не достоин их любви, их жалости. Он не достоин, мама, даже теперь, когда его нет. Не достоин!

Кира говорит, что это оттого, что я не умею прощать. Возможно, что она права, и я, действительно, на это не способен.

Кира – моя невеста, мама, она очень хорошая. Тебе она бы наверняка понравилась. Я, знаешь, люблю её очень…

15 лет спустя…

Внезапно осознал, что мне уже сорок лет. Я женат, у меня двое замечательных детей. Я по всем критериям современного общества вполне себе счастливый человек. Теперь мне есть ради чего жить, мама. Я этому несказанно счастлив. Прошло уже много лет, прошла целая жизнь, которую я прожил вполне сносно.

Знаешь, мама, меня любят. Впервые в жизни я чувствую, что это, действительно, так. Да, я счастливый человек, мама, потому что счастье, оно ни где-то вокруг нас, ни в ком-то другом, счастье оно лишь в моей голове. Я понял одну простую истину: если я решу быть счастливым, никто в целом мире не сможет мне помешать…

40 лет спустя…

Сижу, склонясь над своими черновиками, восьмидесятилетний старик. Мне больно перечитывать некоторые моменты своей жизни, но я хотел сделать это, дабы вспомнить всю её напоследок.

Память моя сильно ослабла, и некоторые строки кажутся мне теперь фантазией, будто бы этого со мной никогда не случалось, хотя я знаю, что это не так и каждая строка, каждое слово – чистейшая правда.

В жизни будет бесконечное количество моментов, переживая которые, тебе захочется опустить руки. Но ты не опускай! Никогда! Потому что какой бы ужасной не была твоя жизнь, каким бы никчёмным ничтожеством ты себя ни считал, всё равно существует кто-то, для кого ты – целый мир, кто готов ради тебя умереть…

P.S. Ты намного лучше, чем привык о себе думать…

КОНЕЦ…