Записки по памяти / байки коронавирусного сидельца/

Пролог

Я пока не знаю, во что это всё выльется.

Начать писать эти записки, а скорее всё-таки байки, меня вынудило, появившееся в весьма значительном количестве свободное время. А его источником стал небезызвестный коронавирус CОVID -19, посадивший почти весь этот мир в режим предписанного карантина, весьма хитро поименованный властными структурами режимом самоизоляции.

Оспаривать необходимость такого карантина я, ни в коем случае, не буду - необходим жизненно, но и лукавство властей никуда не делось. Всё весьма изящно – не карантин, не военное положение с комендантским часом и вытекающими отсюда последствиями, а изящненькая такая САМОизоляция.

Ну вот скажите сами себе, мог ли кто полгодика назад даже представить себе, что наша страна, я не буду сейчас про весь мир говорить, давайте о том, что в окошко видно, притихнет как мышка под веником, остановит большинство строек и заводов, пообещав устами президента, платить всем зарплату из государственной, или не очень государственной, кубышки. Правда, умолчав, пока, размер этой зарплаты, бросит свои военно-строительные силы на возведение реально современных инфекционных центров по всей стране, сняв тем самым и силы и средства с военных объектов, а, каков сам факт?

Но ведь свершилось, значит реально, опасность сравнима с военной угрозой, когда финансовые потери становятся менее значимыми, чем потеря такого ресурса, как население. Значит, угроза реальна, и властью, да и большинством населения, тем самым, у которого башня не съехала окончательно, осознана.

Итак, сидим, самоизолируемся. Все, или почти все, дела по дому переделаны, на дачу хочется, но страшновато пока, да и штрафами наши любимые власти грозят нешутейными.

Сидим.

А что в таких случаях остаётся делать человеку, успешно пережившему шестидесятилетний юбилей, не свалившемуся, я очень на это надеюсь, ни в склероз, ни в маразм, только вспоминать да байки травить. И ведь есть что вспомнить, да и рассказать тоже.

Так что, с Божьей помощью, приступим.

Родился я в заштатном городке Боровске расположенном когда-то на самой границе Московской области, а теперь, перебравшемся в Калужскую, в 1960 году. Семья наша была, мягко скажем, не шибко богатая, а точнее, что-то вроде церковных мышей.

Но, как и вся страна, добросовестно работали – отец слесарем на фабрике, а мама фельдшером в больнице, а потом, до самой пенсии школьным фельдшером. Зарплаты были копеечные, но были. И ещё у нас были бабушки и дедушки с обеих сторон, а это, поверьте, по тем временам было далеко не в каждой семье. Дедушек, у пацанов моего поколения, почти всех поела война, а вот мне повезло. Покалеченные и израненные, но у меня были два деда!

Родители отца жили в Калуге, дед был во время войны артиллеристом и вернулся с фронта в звании старшего лейтенанта, но без одной ноги, а мамины родители жили в Боровске, где я и проводил все каникулы, а частенько и выходные, пока учился в школе. Мы жили в рабочем посёлке Балабаново, ставшим впоследствии, городом и известном на весь Советский Союз своей спичечной фабрикой.

В Калуге бывали не очень часто – далековато, а вот до Боровска было всего полчаса на автобусе.

Бабушка работала музыкальным работником в нескольких детских садах, а дед – бухгалтером в райпотребсоюзе. Любил он меня безумно, это я теперь точно понимаю, ведь по возрасту я его уже почти догнал.

Со мной он возился с огромным удовольствием и невероятным терпением. На рыбалку мы с ним ездили на мопеде и ходили пешком, по грибы он меня с собой брал регулярно, и ходили мы с ним по лесу концы вовсе немалые.

И разговаривали. Он мой детский трёп слушал с удовольствием и про старину рассказывал, только вот про войну редко говорил.

Как сейчас помню его слова: «Война, внучок, штука очень грязная, вонючая и злая. Сколько она моих дружков забрала. Сам я чудом в живых остался, один из всей полуторки, на которой шесть человек ехало, когда в неё снаряд угодил. А уж про госпиталь я вообще вспоминать не хочу, хотя врачам до самой смерти благодарен буду».

Умер дед Сергей в 1971 году от рака желудка, от которого оставалась только две трети, так как треть унёс осколок немецкого снаряда где-то в Восточной Пруссии. Умер в возрасте шестидесяти одного года, уходил тяжко, у меня на глазах. Но хватит о грустном.

Жили мы в великой стране, которую сейчас только ленивый не хает. А мне ругать её не за что. Был я октябрёнком, пионером и комсомольцем, и членом партии тоже был. Той партии - настоящей КПСС, а не сегодняшней пародии. И партбилет свой храню, и не от чего не отрекаюсь! Отслужил я в Советской Армии двадцать лет, из них десяток на Байконуре, получил погоны с двумя просветами, правда последние годы пришлись на то самое лихолетье, связанное с мучительной смертью моей страны от внутренней заразы, под радостные аплодисменты «злейших друзей» из-за океана и не только. Тех самых, которых нас учили считать потенциальным противником, и, как действительность показала, учителя наши ни на долю малую не ошибались.

Да мозгами понимаю, что не удался эксперимент, но страну мою до слёз жалко. И когда музыку гимна слышу – у меня в голове те слова звучат, что мы на общеучилищной вечерней поверке на плацу Житомирского военного училища пели: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…».

Да, вот, выходит, не навеки..., и Воинскую Присягу я всего один раз принимал, с ней и умру. И будет это правильно. Не современно, но правильно.

Что ещё хотел бы сказать во вступлении, никакого плана у этих записок нет. Будет это сборище баек, услышанных мною от разных людей, произошедших со мной или с моими знакомыми в том порядке, в каком они вспомнятся и на бумагу лягут. Так, что хронологии в них искать не стоит, как и документальности в изложении. Байка, она и есть байка…что-то правда, что-то рассказчик приплёл, а, что-то и я мог не запомнить, а потом дофантазировать.

Итак.

Байка первая.

Как один «буксир» Генерала напоил.

История эта произошла со мной, году примерно в 77-м – 78-м прошлого века. Был я тогда учащимся политехникума в соседнем с моей малой родиной наукограде Обнинске, хотя тогда его так ещё и не называли, но Первая АЭС в нём работала.

Был в городе и филиал Московского инженерно физического института – легендарного МИФИ, так вот на правах чего-то вроде факультета, наш политехникум и существовал в одном здании с ОФ(Обнинским филиалом)МИФИ, комсомольская и профсоюзная организации у нас были общие, общага тоже одна была, оперотряд один, а разница в названии между студентом и учащимся, если и смущала, то совсем чуток.

Тем более, что подавляющее большинство выпускников нашего техникума собирались, по окончании его, идти работать на различные АЭС, куда нас по распределению посылали и заочно учиться. Очень многие закончили позже МИФИ, МЭИ, ЛЭТИ и другие серьёзные институты, благо в техникуме нашем учиться нас научили на совесть, за что преподавателям нашим огромное спасибо.

Дело было на летних каникулах, собралась нас компания человек восемь однокурсников и решили мы маленечко подзаработать.

В городе нашем было Пуско-наладочное управление, специализирующееся на оборудовании деревообрабатывающих предприятий. Спецы-наладчики там были штучной квалификации, все, как один, «Самоделкины-Левши-Кулибины» и мотались они по стране из командировки в командировку. Но ведь кроме своей непосредственной работы, предприятия в те годы должны были, и не просто должны, а обязаны по партийной линии, оказывать помощь сельскому хозяйству.

В чём же эта помощь заключалась? А, вот как хочешь, товарищ директор, скомплектуй бригаду из своих работников, и отправь её на помощь загибающемуся в той самой «дыре, куда Макар телят не гонял» колхозику «Червоно дышло» или совхозику «Красный лапоть»! И пока твои специалисты месяц в той «Тьмутаракани» не отгорбатят, не видать тебе Переходящего Красного Знамени, звания Коллектива коммунистического труда, премий и других пышек-пряников.

Не помню уже, кому эта блестящая идея принадлежала, но, когда наша весёлая компания заявилась в отдел кадров БСПНУ и предложила свои молодые комсомольские руки на выручку оному предприятию, беседовать с нами прибежал сам директор. Оформили нас слесарями-наладчиками оборудования деревообрабатывающей промышленности третьего разряда с космической скоростью, положили весьма приличный оклад жалования, а всё, что за месяц в колхозе заработаем и так наше. Даже пообещали премию, если жалоб от колхоза на дебош и неплановые беременности среди колхозниц не поступит. Кстати сказать, директор слово сдержал, и по возвращению из командировки я купил себе на честно заработанные деньги переносной магнитофон «Весна», что было по меркам того времени очень даже очень!

Так мы оказались в середине июня на центральной усадьбе колхоза «*** путь» в деревне Ба….во Барятинского района Калужской области, ну не помню я какой это был путь, вроде Светлый, но могу и ошибаться.

Места эти были как раз там, где леса Калужские плавно переходят в Брянские, со всеми вытекающими отсюда последствиями – полной заменой дорог направлениями, глухоманью, комарами да оводами.

Поселили нас в вагончике на колёсах, установленном на окраине деревни. В вагончике было две комнатки с двухъярусными нарами, по четыре лежачих места в каждой, было электричество и хрипло булькающее радио, в виде тарелки фронтового образца на столбе около вагончика, метрах в двухстах был колодец, а с тыла притулились деревянные удобства.

Но сделано было всё весьма основательно, чистенько, даже, занавесочки в нашей комнатке розовые, а в соседней салатовые на окошках были. Обедали мы на полевом стане, как и все колхозники, кормили, надо сказать, весьма прилично, а вечером, после дойки на ферме давали эмалированное ведро молока на восьмерых, что с серым хлебом, покупаемым в автолавке два раза в неделю, и было нашим ужином. А на завтрак пили чай с присвистом. Но молодость, здоровье и перспектива заработка не позволяли настроению опускаться ниже замечательного.

В деревне нас, с заметной ехидцей, называли «буксирами» и ставили на самую незатейливую работу. Довелось грузить фляги с молоком и возить их, сидя на тракторной тележке, влекомой полудохлой ДТ-шкой с потерянным капотом, управляемой, вечно «слегка косеньким», трактористом Лимоном, на колхозный молокозаводик. Уж за что к нему такая кличка прилипла не знаю, но мужик был не вредный.

Также довелось целый день пасти овечье стадо, так как бабка, пасшая этих косоглазых паразитов, приболела. Старушенция эта много лет занималась пастушьим делом, но стадом непосредственно руководил бабкин козёл. Он стоял обычно изваянием в центре овечьей оравы, и овцы грудились вокруг него и никуда не разбредались. По дороге на пастбище, и обратно козлина шествовал походкой императора впереди своих блеющих подданных, а бабка, поплёвывая семечки, тащилась сзади, изредка подбадривая визгливым матерком отставшую в задумчивости овечку.

Мне бабка своего козла не доверила. В результате весь день я бегал от колхозной картошки до хозяйских огородов и выгонял оттуда блеющих террористов, так и норовящих, не столько даже сожрать полезные насаждения, сколько их вытоптать. С тех пор в душе моей поселилась стойкая ненависть ко всему, что даже отдалённо напоминает мне слово овца, и баранину я до сих пор терпеть не могу.

Ещё мы чистили пожарный пруд, копали цветник у правления колхоза, возили на телеге из леса напиленные зимой дрова и делали ещё кучу дел, требующих много времени и минимум напряжения мозговых извилин. А по вечерам сидели у вагончика, слушали музыку по приёмнику VEF-202, взятому с собой одним из наших товарищей, пересмеивались с местными девчатами, что к нам на огонёк регулярно заходили после вечерней дойки. Вот тут-то всё и заварилось.

Но для большей понятности произошедшего надо вернуться лет на двенадцать-тринадцать назад.

По улице в Боровске, на которой жили мои бабушка с дедушкой, ежедневно дважды гоняли стадо. Да, на нашей окраине тогда ещё многие держали коров и коз, а уж поросята с курами, утки и гуси были практически в каждом дворе.

Вот и наладились мы, пацанята лет пяти-семи, сидя на заборах кидаться в проходящих коров, кто камешками, кто и картошкой, за что пастух стегал кнутом по заборам очень даже хлёстко, но, по моему, так никому и не прилепил. Понимаю теперь, что жалел он малолетних идиотов. А вот у коров в душе особой жалости к нам не оказалось.

Как-то послала меня бабушка в магазинчик, что был за три дома до нашего на другой стороне улицы, за хлебом. Дело обычное, добежал, купил буханку и назад. А тут из-за поворота стадо. Я и встал в испуге, а тётки, трепавшиеся у магазина, давай меня подначивать. Чего мол встал, герой?

Ну, я и метнулся через дорогу наперерез стаду, быстро бежал. Но и соседская корова за обидчиком бежала ещё быстрее. Догнала она меня прямо около наших ворот и на рога поддела. Хорошо, мелкий я ещё был, рога с двух сторон под мышками прошли. И начала меня корова по неструганным доскам ворот пузом возить. Хорошо не сообразила отпустить и ещё раз поддеть. На мои истошные крики со двора дед выскочил, корову отогнал, меня забрал, а потом ещё из живота моего не один десяток заноз вытащил.

Так вот и вышло, что стал я бояться коров до холодного пота и дрожи в коленках, но сказать об этом ребятам, конечно, не мог.

Подошла моя очередь идти на ферму за молоком. Стиснул я зубы, взял ведро и, как партизан на расстрел, отправился на ферму. Там краешком-стороночкой, почти и не дыша от страха, добрался до доярок, получил своё ведро молока и двинулся на цыпочках вдоль стойл с торчащими оттуда коровьими хвостами обратно, как вдруг…до сих пор дыханье перехватывает, как это «вдруг» вспомню.

Прямо мне навстречу из стойла выглянула огромная светло коричневая башка с крупным белым пятном посреди лба. Лоб был размером с хорошую табуретку, дальше был розовый нос с продетым в ноздри кольцом, и рожищи, как руль у мотоцикла.

Нет, в поведении этой зверюги не было ничего агрессивного, но ноги у меня отнялись от ужаса, я привалился спиной к стенке коровника и выставил вперёд ведро с молоком. Дальше случилось то, что бывает очень редко, коровы ведь практически не пьют молоко, но всё же, так называемые «сосухи» встречаются, говорят у них детские инстинкты не угасли. Не знаю я, что не угасло в башке у этого бычары, но он сунул морду в ведро и с превеликим удовольствием принялся дудонить наше молоко.

Я стоял и боялся даже вздохнуть, только разглядывал кудряшки между рогами и думал очень отстранённо, что вот тут прямо я и умру, и обидно мне было так, что упаду я в навоз и позорище будет на весь свет. В этот момент бык перестал доставать до молока, башка дальше в ведро не лезет. Тогда он весьма недовольно «мукнул» в ведро, и я тут же поспешил ведро наклонить, чтобы ему удобнее было, бык что то пробурчал в ведро и продолжил своё увлекательное занятие.

За этим «эпохальным мероприятием» нас доярки и накрыли. Меня, чуть живого, спасли, быка симментальской породы, медалиста и производителя по кличке Генерал загнали в стойло и привязали. Снова налили мне в свеже помытое ведро молока и под общий хохот выпроводили с фермы.

Думаю, вы понимаете, что на утро вся деревня покатывалась от смеха, пересказывая в лицах, как «буксир» Генерала молочком поил. В общем ложись, и со стыдухи помирай!

Но ведь интеллект и студенческую смекалку ни в каком молоке не утопишь, и решил я с Генералом подружиться. Сказано – сделано, купил в автолавке пару пачек соли и хлеба несколько буханок. Разрезал буханку вдоль, посыпал солью так круто, что из под соли и хлеба видно не было и стал ждать, когда стадо на ферму вечером погонят.

Как у меня духу хватило к Генералу со своей взяткой подойти, до сих пор не понимаю, но подношение бычара принял с поистине царским видом, полбуханки смахнул с руки одним движением языка и удовлетворённо зачмокал. Так продолжалось несколько дней подряд, я даже уже рисковал слегка кучеряшки на бычьем лбу почесать, а потом в один прекрасный день слегка задержался и к прогону стада не успел.

И, что бы вы думали, Генерал подошёл к нашему вагончику, грозно проревел, требуя плату за проход мимо, а когда никто его величество встречать не выбежал, упёрся рожищами в вагончик и принялся его раскачивать. А весу в малыше было уже поболе тонны. Вагончик пополз в сторону, хорошо, что не на «удобства», а то завалил бы наш скворечник без сомнения. Тут я прибежал и требуемую взятку выдал. Потом мы общими усилиями вагончик на место закатили и больше я уже опаздывать себе не позволял.

А через неделю наш месяц кончился, получили мы расчет и уехали домой. А Генерал-то остался.

Ох и не завидую я тем, кого после нас в этот вагончик поселили.

Байка вторая

Как дядька мой ездил в Ташкент за хлебом, а приехал на Краснознамённый Северный флот, и что из этого вышло.

Эту историю рассказал мне отец. Она про нашу семью, про войну, судьбу и про то, что от Родины мы зависим напрямую, хотим того или не хотим.

Отец мой родился в не совсем обычной семье в 1939 году в городе Калуге. Бабушка моя Александра Карповна Золотухина, в девичестве Клименко, украинка из-под Житомира из городка Коростышев, там их родовое гнездовье было, а родилась и выросла она в Харбине в на КВЖД, где мой прадед Карп Клименко работал инженером путейцем, где и погиб ещё до революции, попав под поезд.

Где, и как моя бабушка встретила своего первого мужа - чекиста Александра Золотухина я не знаю, вообще на эту тему, по словам отца, в семье разговоров почти не велось. Знаю только, что был он в весьма немалых чинах и, когда только начались первые репрессии, то ли сам застрелился, чтобы семью не подставлять, то ли был расстрелян.

И осталась моя бабушка с тремя детьми Феликсом, Адольфом, которого во время войны пришлось срочно переименовывать в Альберта, но в семье его так до самой смерти и звали дядькой Адиком, и Микаэллой, называемой в семье Леной.

Дед мой, Юрий Николаевич Корчагин, закончил в тридцать шестом году Томское военно-артиллерийское училище командного состава РККА (ТВАУ) и, где-то на сибирских просторах, встретил молодую красавицу, вдову чекиста Шурочку Золотухину, работавшую то ли в военкомате, то ли в штабе каком-то, не помнил отец точно где. Влюбился в неё на всю жизнь, и наличие трёх детей от первого мужа его не остановило. Поженились молодые и поехали служить в Калугу, куда деда командование для дальнейшего прохождения службы направило. Там в 1939 году и родился мой отец, оттуда в 1941-м дед ушёл на фронт, а бабушка, уже с четырьмя детьми, отправилась в эвакуацию под Новосибирск.

Жили они в бараке при военном заводе, перевезённом откуда-то с оккупированной фашистами территории, где работали бабушка и старший Феликс, которому в 43-м году исполнилось шестнадцать лет. Ну, а остальной выводок был мал-мала меньше. Отцу было пять, Ленке восемь и Адику десять. Феликс работал токарем, точил болванки для фронта - для победы, а бабушка в заводоуправлении секретаршей бумаги печатала. Голодуха была такая, что мёрзлая картошка, которую на паёк давали, за праздник была.

Вот тут - то старшие пацаны, Феликс с приятелем, и задумали смотаться в Ташкент за хлебом. Не зря ведь говорили, что Ташкент - город хлебный, а дома мелюзга от голода пухнет, да ещё Адик полиомиелитом заболел. И дела в семье совсем плохи стали. Что уж они в Ташкенте продавать собирались и на хлеб менять, отец не знал.

А про то, что завод военный и самоволка их есть ни что иное, как дезертирство с трудового фронта, и шестнадцать лет – вполне достаточно, чтобы получить четвертак с поражением в правах, ой как хватает, просто не подумали. Устроилась эта сладкая парочка в поезд, идущий куда-то на Юго-запад,и поехала. Уехали, правда, недалеко. В первую же ночь их ограбили, раздели до исподнего и выбросили из поезда на каком-то безлюдном разъезде. Там бы эти два дурачка и замёрзли, если бы не санитарный эшелон, идущий как раз в сторону Новосибирска, на разъезде не остановился.

Подобрали их сердобольные медики и до станции, с которой они в свой вояж отправились, довезли. Поезд пришёл ночью, это, наверно и спасло ребят от тюрьмы, ведь домой к ним уже из милиции приходили и дезертиров искали. Так вот когда они в барак заявились, то кроме слёз и рукоприкладства ничего радостного от встречи с родственниками не получили. Но опять повезло, фронтовик покалеченный и списанный вчистую, среди жильцов барака оказался. Он и надоумил двух перепуганных и ревущих белугами мамок бежать к военкому и умолять, отправить двух непутёвых добытчиков с первой же командой на фронт. Спасибо комендант человеком оказался правильным, дал обоим по затрещине по-отцовски, приписал по два года и с командой, уходящей в ту же ночь, отправил на Северный Флот.

Утром милиция, конечно, пришла снова, но и там люди оказались правильные и вылавливать будущих краснофлотцев на просторах родной страны не стали, а дело о дезертирстве как-то замяли.

Вот в результате таких приключений и оказались два бравых краснофлотца на береговой батарее в Североморске. Но там прослужили недолго и, в качестве пополнения личного состава, выбывшего с действительной службы по ранению, или павших смертью храбрых, были направлены в отдельную бригаду торпедных катеров Краснознамённого Северного флота. Тут судьба приятелей развела и служить они попали на разные катера.

Что такое торпедные катера типа «Д-3» (проект П-19-ОК) – рассказывать надо отдельно. Деревянный корпус, два американских дизеля Packard 4M-2500, скорость до 48 узлов, два крупнокалиберных пулемёта ДШК и две торпеды калибра 533 мм образца 1939 года . Основная задача в торпедном бою – выпустить обе торпеды в борт вражеского корабля с расстояния меньше 21 кабельтова, а это чуть меньше четырёх километров, но чем ближе, тем лучше и это при средней дальнобойности немецких судовых пушек в 25-30 километров, ну а дальше – как кому повезёт. Дядьке моему повезло, он закончил войну старшиной второй статьи, с орденом Красной звезды и медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Заполярья».

А вот дружок его, с которым в хлебный город Ташкент они отправились в начале этой истории, упокоился навеки с воинской славой в холодных волнах Северного моря. Вот такая у пацанов вышла разная судьба.

Дядька Феликс после войны много лет прожил в Клайпеде, работал матросом-мотористом и токарем на разных судах, прошёл кругосветку на сухогрузе, вырастил дочь и похоронен на кладбище в городе Калуге, недалеко от могилы своей матери, моей бабушки Шуры на Малинниках.

Байка третья

Про справедливость, пионерский лагерь и «партизанские тропы»

Эта история произошла со мной летом 1968 года. Практически все люди нашей страны моего возраста, да и большинство тех, кто моложе знают, что такое пионерский лагерь. Все, или почти все в них бывали. Довелось и мне вкусить сладость организованного отдыха в пионерском лагере имени Клары Цеткин, что расположен был в сосновом бору, рядышком с городом Боровском. Там моя бабушка, каким-то образом, с подачи местного РайОНО, была тогда такая могучая организация, от имени которой трепетали все работники как школьного, так и дошкольного образования, какие-то музыкальные мероприятия проводила. Мне поучаствовать в них не пришлось, но вот плодов их отведал.

А выразились эти плоды в льготной путёвке в московский пионерский лагерь. Заветная приставка к названию лагеря - «московский», означала всего лишь, что лагерь этот принадлежал какой-то московской, а не местной фабрике, и произносилось с почтительным придыханием. Самым убойным аргументом в пользу этого лагеря была фраза: «Там такое питание, там клубнику дают!», как будто на нашем огороде этой клубники никогда не было!

Но я, будучи по натуре ребёнком покладистым, поехать в этот лагерь согласился, тем более, что где он находится знал прекрасно и бор вокруг вдоль и поперёк излазил. Да ещё дедушка обещал меня туда на мопеде отвезти и разрешил взять с собой не какой-то чемодан, а свой солдатский сидор!

Вот так на багажнике дедова мопеда, с солдатским сидором за плечами, складным ножиком – папиным подарком в кармане я и въехал в «московский» пионерский лагерь имени какой-то Клары Цеткин.

Неприятности начались прямо сразу. Ножик с собой в лагерь взять не разрешили: «Мало ли что он этим ножиком порежет, хорошо, если только палец! А если инвентарь или лавочку» - заявила вожатая, не принимая никаких моих заверений. Это был удар невероятной силы, я ведь с папиным подарком не расставался, даже когда ложился спать, его под подушку клал! Но ладно – нельзя, так нельзя. Под честное слово, что сохранит и не потеряет, отдал я деду своё сокровище.

Так как мне в марте уже исполнилось восемь лет, и я на одни пятёрки закончил первый класс, меня определили в десятый отряд к второклассникам, а не в одиннадцатый к первоклашкам и вообще ещё к «всяким приготовишкам»! Такое решение меня несколько примерило с ограничением свободы. Дедушка поехал домой, а я отправился знакомиться с товарищами по отряду, где не преминул похвалиться, что получил из рук директора школы в награду за отличную учёбу книжку Виктора Драгунского «Денискины рассказы» с дарственной надписью и печатью школы! И, даже успел её прочитать. Однако мои школьные успехи московских мальчишек особо не удивили.

А утром случилось страшное. В лагерь на личной Волге привезли опоздавшего пацанёнка, сына какого-то начальника с той самой московской фабрики. И, хотя ему восемь лет исполниться должно было только в августе, а мне уже исполнилось в марте, и я уже был в десятом отряде, а он, где-то там по Москве шастал, его зачислили на МОЁ место в десятый отряд, а МЕНЯ, представляете, меня перевели в одиннадцатый, к первоклашкам!

Нет, такого унижения я стерпеть не мог. Я отправился к старшей пионервожатой и потребовал справедливости. На что мне было заявлено, что в одиннадцатом отряде очень хорошие мальчики, и что в строю я буду стоять на правом фланге. Но это никак скрасить унижения не могло. Я заявил, что готов перейти в девятый отряд, но старшая пионервожатая пригрозила, что если я не стану слушаться, то меня запрут в изолятор. Меня в наказание запрут!

Я, как индеец Зоркий Сокол в кино, гордо заявил, что ещё не построили таких заборов, которые смогли бы удержать воина прерий и побежал в отряд. Там я быстренько собрал сидор и бегом рванул из домика десятого отряда. Если кто думает, что я побежал в одиннадцатый, то он глубоко ошибается. Забор лагеря за баней с пожарного ящика с песком я перелетел, как настоящий индеец, нырнул в лопухи и знакомыми тропками помчался на волю.

Домой я не пошёл, а отправился на речку. Ниже скотного двора посередине Протвы был заросший кустарником и некрупными деревьями островок. В самом центре островка, укрытый со всех сторон кустами, был песчаный пятачок, мы там частенько купались с местными пацанами. Со стороны речки надо было поднырнуть под нижние ветки кустов и ты попадал в нашу тайную крепость. Плавал я уже, как и все местные мальчишки, совершенно свободно и переправа на остров с сидором на голове заняла всего несколько минут.

Начался замечательный день полной свободы. Я накупался до посинения, назагарался до хрустящей корочки, съел оставшееся ещё с ужина яблоко, но вот голод так и не победил. Пришлось отправляться домой к бабушке. Уже совсем стемнело, когда я подошёл к дому. Чем ближе я подходил, тем тревожнее становилось на душе. Дед встретил меня во дворе, потрепал по голове и подтолкнул к ступенькам, ведущим в кухню. Там грозным изваянием стояла бабушка и размеренно, словно гвозди загоняла в доску, отчитывала зарёванную старшую пионервожатую. О, как моя бабуля – педагог с пятидесятилетним стажем, умела «жучить» за провинности, мне было прекрасно известно. А обещание потом со мной поговорить, бодрости совсем не добавило.

Бедная девчонка, а старшая пионервожатая была совсем молоденькой студенткой, стала просить у меня прощения, сказала, что меня уже давно, ещё в обед, перевели назад в десятый отряд. Что меня все ждут, а у неё от тревоги за меня всё сердце разорвалось, и разревелась, да так, что мне самому её стало до слёз жалко, и стыдно, что я даже не подумал в своей обиде про вожатых, а они весь бор избегали, пока меня искали. Они ведь не знали, что этот бор мне родной, и я его как свои пять пальцев знаю.

В общем после этой мокрой сцены дедушка посадил меня опять на багажник мопеда и повёз в лагерь. А чем вожатая добиралась, я не знаю.

Ребята в лагере встретили меня тихим шепотком и восхищёнными взглядами, и я был знаменитостью дня три, на меня показывали пальцами, шептались за спиной, но слава беглеца поблекла весьма быстро, и жизнь потекла своим чередом. Так получилось, что кровать, на которую положили пацана, из-за которого я чуть не оказался в младшем отряде, оказалась рядом с моей. И этот самый Витёк, оказался нормальным пацаном и мы с ним даже подружились. Именно с ним мы записались в шахматный кружок, там научились ставить Детский мат и не только. В конце смены у нас был шахматный турнир, на котором я в своей возрастной группе занял второе место, как раз Витьку и проиграв. За второе место мне дали приз – настоящую складную шахматную доску с набором деревянных лакированных шахмат и присвоили третий юношеский разряд по шахматам. Значков, правда, не дали, но удостоверение выписали. Это, правда было моё последнее достижение в шахматном спорте.

А потом была игра «Зарница». Весь лагерь разделили на две команды Синих и Зелёных, я попал в Синюю команду. Надо было отыскать знамя, спрятанное в лесу километрах в пяти от лагеря на другом берегу Протвы. Я уже не помню кто, но кто-то из старших ребят, видимо, вспомнив мой побег, позвал меня на заседание штаба перед началом игры. Там мне впервые показали карту, и когда я понял, где на карте наш лагерь, где Красновская церковь в селе на том берегу, то сразу предложил сократить маршрут почти в два раза за счёт переправы через речку вброд, а не по мосту. Глубина по броду была не выше колена, просто надо было знать, где глубина начинается. Но я-то знал – сколько раз по этому броду с велосипедом перебирался на ту сторону! Да потом ещё, если скотный двор не по дороге обойти, а по тропке через поле.

Включили меня в разведгруппу, основной отряд побежал к мосту, а мы рванули партизанскими тропами. Я, как настоящий проводник, вёл отряд по моим родным буеракам. Конечно же, мы добрались до поляны со знаменем настолько раньше основных сил, что вожатые были просто в шоке. Нам зарегистрировали рекорд лагеря, знамя мы нашли первыми и победу Синим обеспечили.

Правда Зелёные сильно возмущались, что у них проводника не было, но командир Синих заявил, что разведкой надо серьёзно заниматься и агентуру среди местного населения искать! А военных хитростей никто не отменял! Так что, пусть Зелёные сидят в своих лопухах и помалкивают.

А тут смена закончилась, и я отправился к бабушке на нашу Первомайскую улицу, откуда с соседскими пацанами ещё не раз на велосипедах катались по местам моей боевой славы. Но в лагерь я больше не ездил, как меня бабушка не уговаривала.

Байка четвёртая

Попутчица

Об этой встрече я никому не рассказывал, хотя прошло с неё уже больше десяти лет, да и сам старался не вспоминать, по возможности. Как-то неуютно делалось после таких воспоминаний. Но, уж коль решился, то расскажу по порядку.

Я отслужил в Советской Армии положенный срок, завершение которого выпало на самые лихие годы бесславной кончины Советского Союза, получил своего подполковника запаса и нищенскую пенсию с кучей хронических болячек в довесок. Обо всех перипетиях своей службы рассказывать тут не буду, так как, к сегодняшней теме это никакого отношения не имеет.

Жили мы в небольшом военном городке в лесу в стороне от дорог и примерно километрах в семидесяти от Москвы. На работу я ездил в Москву, добирался на перекладных до ближайшей железнодорожной станции и дальше электричкой. Пока дети были маленькими и учились в школе, особых проблем не было, но время шло, и с неотвратимостью вставал вопрос о переезде ближе к цивилизации. Вопрос этот тоже, хоть и не без проблем, решился. Мне удалось взять кредит и купить квартиру в районном центре в двадцати минутах ходьбы от железнодорожной станции.

Что такое жить под кредитом в лихие девяностые, жившие в то время, знают, а тем, кто не застал эти времена, лучше и не знать.

Однако, видимо, Господь вёл меня по жизни, одному Ему ведомой, дорожкой, хотя я, в те годы, настолько был далёк от мыслей о Боге, как может быть далёк октябрёнок, пионер, комсомолец и коммунист в одном лице абсолютно уверенный в правильности своих жизненных установок. Так вот, мне посчастливилось попасть на самый завершающий этап программы по отселению из закрытых военных городков лиц, потерявших связь с Вооружёнными силами уже России, сдать трёшку на первом этаже гнилой панельной пятиэтажки администрации городка и получить в новостройке в Егорьевске прекрасную квартиру на шестом этаже. Всё бы замечательно, но добираться из Егорьевска до Москвы было крайне неудобно. На семейном совете было принято решение квартиру в Егорьевске продать и погасить кредит, под бременем которого мы жили уже третий год.

Вот для продажи этой квартиры я и ехал рано утром в начале июля 199* года по третьему бетонному кольцу вокруг Москвы в сторону Егорьевского шоссе.

С обеих сторон вдоль дороги почти непрерывно тянулся смешанный и неприютный, какой-то неухоженный и заросший тёмным подлеском лес. Дорога, хоть и не была «направлением», как большинство дорог в российской глубинке, всё же московское третье кольцо, трасса стратегического значения, но ям в истертом за десятилетия асфальте, имела предостаточное количество. Узенькая двухполоска не давала разогнаться от слова совсем, а если ещё упрёшься в фуру, вообще труба. Пока возможность обогнать представится.

Так я и пилил со скоростью километров пятьдесят, когда на правой обочине на фоне тёмного леса разглядел тёмную фигурку в чём-то длиннополом и с большой сумкой в руке. На обочине стояла монахиня в чёрном одеянии, низко-низко по бровям повязанный платок или, как это у них называется, головной убор какой-то. Нога моя непроизвольно толкнулась в педаль тормоза. Моя синяя Elantra мягко присела перед стоящей на обочине женщиной.

Я наклонился и открыл дверь.

- Садитесь, матушка, подвезу.

Взгляд мой упёрся в висящий на груди монахини позеленевший от времени медный крест. Ух ты, древность-то какая, не знаю почему, но подумалось мне. Хоть знатоком таких вещей я никогда не был, но от креста прямо-таки веяло веками.

- Вам куда?

- Спасибо, сынок.

И монахиня опустилась на сидение, пристраивая на коленях свою большую потёртую сумку, похожую на те, которые в моём детстве носили почтальоны.

- Да Вы поставьте сумку на заднее сидение или в ноги, удобнее будет.

- Нельзя её ставить, да и не встанет она…мне бы до Захарьина, это километров семнадцать отсюда по дороге, а там я полем пройду, там рядом уже.

И аккуратно захлопнула дверь. Именно аккуратно, а не нарочито осторожно. Удобно устроилась в кресле и без напоминания накинула на плечо ремень безопасности. Я тронул машину.

Моё новенькое произведение корейского автопрома принялось радостно наматывать на колёса очередные километры. Я смотрел вперёд, не решаясь заговорить или поднять взгляд на лицо монахини. Она тоже молчала, а потом тихонько сказала:

- Вот и будет отцу Алексию два известия. Будут в Захарьине в марте два новорожденных раба Божьих, только ему их не крестить – пора батюшке в дорогу собираться, да он-то ведь знает поди.

Я краем глаза видел лежащую на кожаном клапане схонькую руку монахини цветом почти не отличающуюся от старой сумки с аккуратными и чистыми ногтями на неестественно длинных пальцах. Как у Богородицы, подумалось мне и захотелось втянуть голову в плечи.

- Ну, ты что, сынок, загрустил, не стоит. На всё Божья воля. Вот тут, за поворотом останови.

Я затормозил и прижался к обочине. За неглубоким кюветом тянулось ячменное поле и вдалеке виднелись крыши села и золотилась крестом главка небольшой церковки.

Матушка отстегнула ремень и собралась открывать дверцу.

- Благословите, матушка.

Сдавленно попросил я и поднял глаза на лицо монахини. Оно было совсем обычным, ничем не примечательным. Морщинистое тёмное лицо старушки пожившей и настрадавшейся за прошедшие годы полной мерой, если бы не глаза…собственно глаз-то и не было. Были два бездонных, тёмных колодца, затягивающих в себя как водовороты и, вы представляете, они эти бездонные пропасти улыбались. Рука её легла на крест и перекрестила меня.

- Поезжай, сынок, всё у тебя получится и хорошо будет. Нет у меня пока для тебя вестей, склонила голову и выскользнула из машины. Вздохнула, как перед тяжёлой работой и аккуратно, почти без звука закрыла дверцу машины. Кровь у меня отхлынула от сердца, дыхание прервалось и на лбу высыпала испарина. Я сидел и смотрел, как она, постепенно уменьшаясь, идёт через поле в сторону далёкого Захарьина и несёт в своей сумке две вести: радостную и страшную. Привычно так, как почтальон. Сумку с нашими судьбами.

Я тронулся и покатил в Егорьевск.

Вот такие дела, я до сих пор не могу даже для себя решить, кого же я подвозил, да и решать не хочу. Только вот теперь всегда со страхом смотрю на одинокие тёмные фигуры, стоящие на обочине. А вдруг она…

Байка пятая

О делах тёмных

Рассказал мне, а точнее довольно большой компании, на праздновании юбилея одного из заслуженных наших сотрудников мой непосредственный подчинённый, начальник цеха Андрей Ж-в. Человек он, конечно увлекающийся, но к мистификациям склонности у него за двадцать лет знакомства я не замечал. А сказать, что рассказ этот застольный, и в нём традиционный русский напиток плещется, не выйдет, так как непьющий Андрей. Ну, вообще ни капельки.

А рассказал он вот что. Дело было в конце советских времён, работал тогда Андрей на электромонтаже в какой-то конторке строительной, которая за любые работы по ремонту и некрупной стройке бралась. И восстанавливали они в ближнем Подмосковье усадьбу старинную, чью, он называл, а вот я забыл и выдумывать не буду. Кого-то из Екатерининских ближних, по-моему, но не суть.

Лепили ребята в восстанавливаемом доме, а если правильно говорить, загородном дворце проводку, систему освещения и всё остальное электрохозяйство. Там же рядом восстанавливали старинный храм. Работала там строительная бригада и одновременно с ними заново расписывали храм четверо богомазов. Художники были, по словам Андрея настоящие, но, как водится на Руси, пьяницы горькие. Получали они зарплату, за неделю пропивали её до копеечки, а потом начинали работать без разгиба до следующей зарплаты. Писали исключительно по ночам при свечах с лесов, что винтом поднимались до самого купола. Пили лютый чифирь и писали всю ночь до рассвета, возвращались в вагончик с красными глазами и падали спать на весь день. Вечером, когда электрики заканчивали ужин, выползали на свет Божий, истово читали молитву, варили чифирь на всю ночь, причём каждый варил себе сам по своему рецепту. И отправлялись на работу.

Вот в такой вечер всё и произошло. Сидели ребята у костерка перед вагончиком, покуривали, трепались перед сном. Богомазы собрали свои манатки, дружно помолились и отправились трудиться. Не прошло и четверти часа, как все четверо бледные и трясущиеся без своих котомок и котелков примчались к вагончику. На расспросы ребят сначала никто не отвечал, но потом один из художников с дрожью в голосе промямлил: «Нечистый в храме…».

Ну, конечно же, оборжали ребята их со всем комсомольским задором, а те в ответ: «А вы сами сходите, посмотрите…». Ну и пошли наши комсомольцы с хихоньками и хахоньками к церкви. Правда, по словам Андрея, перед дверями как-то задору поубавилось.

Зашли внутрь и стали у дверей. Вдоль стены спиралью вверх шли леса, стены уже оштукатурены, по штукатурке начатые фрески в разной степени готовности, на лесах у фресок жестяные подносы с песком и в них горящие свечи. А храм почти весь в темноте. На полу посередине куча песка, мешки с цементом, здоровенное железное корыто, в котором раствор мешают, поперёк корыта совковая лопата лежит…а наверху то-ли сквозняк посвистывает, то-ли шуршит кто-то. Стоят ребята, смотрят, и вдруг шевельнулась лопата, стала подниматься, и кругом пошла, а за ней и корыто! И всё это в полной тишине.

Взлетело корыто метра на три, да как грохнется вниз, только пыль цементная столбом вверх, да эхо по церкви загуляло и завыло на верху, так жутко, что не заметили наши герои, как у вагончика оказались ни живы, не мертвы. А богомазы уже собрались и направились в соседнее село, где батюшка жил. Всё ему рассказали. Только батюшка в церковь не пошёл, а завёл свой москвичок и поехал к благочинному. А ребятам строго настрого запретил к церкви подходить и строителей туда не пускать велел.

Просидели ребята без работы целый день, ночь перекантовались, а утром батюшка монаха привёз. Монах был не старый, лет сорока высокий худой, борода пегая и из-под кустистых бровей колючки глаз. Полоснул он взглядом по притихшим работягам, вздохнул тяжко и ушёл в церковь.

Вернулся монах только под утро, волосы на голове и борода от пота слипшиеся, на рясе подмышками мокрые пятна и потом от него разит, как от грузчика. Перекрестился, сел на лавку у вагончика и сказал: « ушёл бес…», обвёл всех взглядом, головой покачал и добавил: « кто-то из вас нужду в храме справил, как же вы так, бессовестные?». Тому, кто нагрешил, больше сюда ходу нет, пусть манатки собирает и в Оптину отправляется. Может там и выйдет грех замолить… а, может, и нет. Поднялся и пошёл в сторону села, где батюшка жил.

Через час примерно один из штукатуров, пацанёнок лет семнадцати, мелкий и потёртый какой-то собрался и со стройки ушёл. Больше Андрей его не видел.

Работу свою бригада электриков закончила, а в восстановленном храме сейчас другой батюшка служит. Старый-то помер…