Записки бывалого геолога-съемщика

Глава 1

Автор записок - мой отец, Владимир Александрович Грачев, 9.03.1929-9.08.2012 гг. Родился в городе Нижний Ломов. В 1946 г. начал трудовую деятельность токарем на заводе, в 1947 г. работал в редакции районной газеты, затем был секретарем по кадрам Нижне-Ломовского райкома комсомола. Окончил Саратовский университет, географический факультет в 1954 г. Был распределен на Урал, в Свердловск, где работал в Уральской геологической с'емочной экспедиции (УГСЭ).

***

Хватит ли сил – не знаю, но я все-таки попробую рассказать о некогда процветавшей родной геолого-съемочной экспедиции, в которой я прослужил геологом почти 40 лет. Как было трудно решиться на столь смелый, а, может, даже безрассудный шаг, когда напрямую ощущаешь свои ограниченные возможности и физическое состояние организма (как-никак «мое богатство» иногда дает о себе знать по полной программе).

Но… как говаривал незабвенный Тиль Уленшпигель, бросаясь в бой - «пепел Клааса стучит в мое сердце». Для меня же «пеплом Клааса», если не стучащим, то просто не оставляющим в покое, явились записки моего коллеги и сослуживца ныне покойного Г. Б. Зайцева. «Записки уральского геолога» - очерк, несомненно, интересный. Но, увы, он не свободен от некоторой односторонности. Георгий Борисович ограничил описание жизни в нашей съемочной экспедиции довольно едкими характеристиками уже покойных начальников, подробным изложением рода своей деятельности (например, активного участия в организации школы юных геологов, в упорядочении системы присуждения знаков «Первооткрывателей месторождений»), а также перечислением десятка имен геологов - несомненно, достойных, но как будто взятых с доски почета. Есть также сведения о плодотворной деятельности автора в профкоме - и это все.

Что-то заставляет меня продолжить линию повествования Георгия Борисовича. Ведь, как мне кажется, после «Записок» молодое поколение должно узнать о действительно здоровом духе нашей Экспедиции, почувствовать спаянность коллектива квалифицированных уральских геологов-съемщиков, кормивших каждое лето комаров и проводивших плодотворную работу на огромной территории от Приполярного Урала до южных Мугоджар. Хотелось бы, чтобы читатель Записок понял, почему у всех нас в апреле было одно желание - скорее в поле! Хотелось бы, чтобы он взял в толк - почему и начальник партии и старший геолог, уж не говоря об остальных сотрудниках, часто брали буры, кайло и лопату для определения грунта, не жаловались, когда таскали из маршрута полный рюкзак камней и ящики с керном при описании разреза пробуренных скважин. Хотелось бы, чтобы он почувствовал радостный энтузиазм при организации на базе «банной кампании» после 7–10-дневного пребывания в маршруте. И, наконец, хотелось бы, чтобы читатель без иронии и осуждения отнесся к откровению о том, как приятно «пропустить» после баньки 3–4 чарки вина.

Хотелось бы помочь Читателю представить, почему у нас к осени начиналась тоска по городу и дому. Какими уютными казались наши пенаты. И как все вокруг казалось хорошо, хотя завтра на службе нас ожидали теснющие рабочие комнаты, надменные кабинеты начальников и их свиты. Все эти плановики, бухгалтеры, кадровики и пр. члены свиты в те дни на нас смотрели снисходительно, но мы принимали их внимание как поздравление в связи с окончанием полевых работ и были тронуты им. Так уж повелось издавна. Потом та же свита могла сменить взор на серьезный и даже сердитый, но это потом, потом...

Я хочу подчеркнуть общий здоровый дух в коллективе, когда хорошо отработанные система и содержание полевых и камеральных работ давали возможность без особого нажима и наставничества создавать в партиях и отрядах свой стиль, свою творческую атмосферу, учитывать желание и способности каждого сотрудника. Не помню случаев нездоровой завистливой напряженности между коллективами, тем более подсиживания и наушничества в их среде. Я не исключаю, что слишком «розовато» описываю прошлое, но прости меня. Читатель, такой уж мой менталитет - подчеркнуть общий здоровый настрой нашей жизни и, отнюдь не отрицая обилие негативных моментов, их не фокусировать. Очевидно, иная ментальность и своеобразная «шанхайская» наблюдательность Г.Б. Зайцева явились причиной высвечивания нелестных черт характеров начальства и общего «серого» окружения. По существу, кроме позитивной деятельности самого Георгия Борисовича, никакого иного описания жизни нашей съемочной экспедиции в его «Записках» нет. Я попытаюсь дать более широкий взгляд на ее деятельность.

И еще одно обстоятельство может быть особенно настойчиво заставляет меня браться за ручку. Попробую мысль выразить следующим образом. Если представить коллектив нашей экспедиции до начала ельцинских преобразований в виде каравая хлеба, то в настоящее время от него осталась лишь сухая корочка. Приходится признаться, что она - это мы, оставшиеся в живых. Я мысленно перебираю всех, кто мог бы написать о «каравае», но никого не могу найти, кроме себя. Читатель, я не самонадеян. Наоборот, я знаю более подходящую кандидатуру - В.Я. Комарский, но он в настоящее время занят на издании биографий видных уральских геологов.

Если у меня не получится, то прими, читатель, хотя бы имена прекрасных людей и геологов - дорогих моему сердцу, но которых уже нет в живых - В.С. Зонова, Ю.С. Каретина, Э.М. Ляховича, М.С. Рапопорта, Н.Ф. Коровина, В.С. и И.З. Шуб, И.И. Зенкова и многих других близких мне людей. Нет на свете и моего первого наставника А.П. Сигова, старших коллег, помогавших советами - И.Д. Соболева, М.И. Гараня, Н.Б Малютина, М.Н. Дегтевой, Г.А. Кейльмана и еще многих-многих, которых я также вспоминаю с признательностью.

Хочу сказать несколько слов также о начальниках УГСЭ. Я убежден, что в нашей экспедиции (по крайней мере, раньше) ее лицо никогда не определялась хорошими или плохими качествами руководства или характерами начальников, но скорее ранее отмеченной отлаженной самоорганизацией каждого подразделения. Мне, например, в начале своей деятельности пришлось работать под началом человека, по слухам не имевшим даже среднего образования (мой первый начальник УГСЭ), но он был достойным человеком и как мог, способствовал успеху нашей работы.

Я не хочу бросать ни на кого тень, тем более копаться в белье начальников не в моих правилах. Только в одном случае я с критическими пассажами Г.Б. Зайцева, в общем, солидарен. Это касается Е.Ф.Соколова, названного им «большим аферистом» - человека со сложным и далеко не однозначным характером. К тому же он ранее руководил геолого-разведочной экспедицией, т.е. являлся геологом узкой и практической специализации, для которого проблемы теоретической геологии являлись в лучшем случае лирикой. До этого он руководил экспедицией, которая в основном проводила разведку угольных месторождений и бурением картировочных скважин для нашей УГСЭ. Е.Ф. не учел того обстоятельства - хотя я уверен, его предупреждали, что УГСЭ объединяет специалистов широкого профиля, что ее ведущие геологи олицетворяют успехи уральской школы на всех уровнях. Но Е.Ф. был человеком с ярко выраженной командно-прагматической закваской и не удивительно, что свою деятельность начал с реорганизации УГСЭ, в частности, с укрупнения подразделений.

Цель Е.Ф. тут была не совсем ясна. Лично мне кажется, что он хотел облегчить дальнейшее руководство, облегчить понимание проблем геологии путем общения с назначенными им же начальниками укрупненных групп. Е.Ф. любил и умел руководить преданными ему людьми. Сейчас я уже думаю, что все реорганизации делались с тайным умыслом раздробить «ученый» и слишком слитный коллектив УГСЭ для выявления преданных людей. Очевидно, в этом Е.Ф. преуспел, но большая часть сотрудников во времена всяких укрупнений испытывала тяжелые потрясения с нервотрепкой, слезами, уходами в отставку и увольнениями. Все это для Е.Ф., по-видимому, казалось печальной необходимостью или никчемным лирическим отступлением.

В качестве примера приведу свой, тоже не лучший опыт в период реорганизаций. Я уже в то время был руководителем группы - после 4-ех лет работы у А.П. Сигова я считался как бы «отпочкованным». Вызывает меня Е.Ф. к себе и сообщает о своем решении объединить мою и группу Г.А. Глушковой в одну, руководствуясь тем, что обе группы связаны с изучением метаморфических пород. Еще не оправившись от сказанного, я нашел силы промямлить вопрос - почему при этом разговоре не присутствует Г.А.? Ответ Е.Ф. меня ошарашил окончательно - меня он пригласил как будущего руководителя укрупненной группы. В полном замешательстве я все-таки пытался объяснить, что даже представить такое невозможно: группы заняты изучением метаморфизма с разных позиций, группа Г.А. - картированием фаций, моя же изучением процесса рудообразования не с позиций метаморфизма, но значительно более позднего метасоматоза. Я говорил, что Г.А. более опытный специалист, что наши характеры вряд ли будут способствовать сохранению здорового морального климата, если мы будем в одной упряжке. В конце концов, я отказался от предложения Соколова. Но он оставил свое решение до утра в ожидании моего окончательного ответа.

После полубесонной ночи утром я помчался к Е.Ф., но он был занят. К этому времени я мысленно продумывал текст заявления о своем переходе в академическую систему УФАНа, тем более меня давно агитировал сделать это один из руководителей академии Г.Н. Папулов. При встрече меня удивила улыбка Соколова, который сказал о своем согласии оставить наши группы в прежнем виде. Оказывается до меня с ним встречались куратор наших групп проф. Г.А. Кейльман и гл. геолог К.К. Золоев, убедившие его оставить нас в покое. Легко представить, что чувствовали сотрудники наших групп - их радости не было конца.

Весьма болезненно реорганизация проходила в группе М.Н. Дегтевой. По распоряжению самого начальника из ее группы забрали единственную сотрудницу К.П. Савельеву, оставив трудолюбивую Музу Ниловну одну. При разговоре с Соколовым ей пришлось перенести еще более тяжкий удар, когда он по своей малограмотности заявил, что палеогеографические реконструкции Зауралья, чем занималась М.Н., в настоящее время не актуальны. В результате просто оскорбленная М.Н. подала заявление на уход по возрасту. В итоге УГСЭ потеряла опытного и увлеченного специалиста. Знамя несомненно необходимой палеогеографии уже никто не поднимал, зато упомянутая Савельева до конца жизни Е.Ф. оставалась его любимицей. Последнее может служить примером того, как пополнялись ряды преданных ему людей. Как истый сановник, Е.Ф. любил сам запускать рабочие маховики, ну а потом следить за их работой. Но не только в этом заключался стиль его руководства. Е.Ф. очень тонко улавливал аромат открытых месторождений. Вот тогда маховички отходили в сторону, поскольку вся энергия и внимание начальника в основном были устремлены в сторону нового объекта. Эта сторона деятельности Соколова мне малознакома и я на ней не буду останавливаться.

Я подробно описываю реорганизационные эксперименты Е.Ф.Соколова по двум причинам. Во-первых, его деяния и после кончины, с начала 80-х годов, продолжали будоражить коллектив - уже не такой монолитный как раньше. Во-вторых, беру на себя смелость находить какую-то по времени связь эксцессов Соколова с непродуманной перестройкой М.С. Горбачева и далее - с бесчеловечными реформами Б. Ельцина. Во всех случаях проглядывает не особенно скрываемое равнодушие к людям и отсутствие понимания того, к чему же приведут их явно неудачные преобразования. Я уже говорил о своем согласии с зайцевским клеймом Соколова, но я нахожу аналогичные черты и у упомянутых политиков высокого ранга. К слову, когда я в разговоре с Г.Б. упомянул о «ельцинщине» как тяжелом времени для России, Зайцев обиженно оборвал меня, сказав, чтобы я при нем никогда так не говорил о Борисе Николаевиче, который сделал все правильно и для России, и для него. С тех пор наши встречи стали редкими, но я знал о неприятной для меня «мышиной возни» с его стороны. К сожалению, они были и раньше, хотя раньше мы дружили семьями, и он неоднократно заверял меня в своей дружбе. В разговоре я никогда не подчеркивал своей взаимности, почему-то я не верил в его искренность с самого начала нашего знакомства. Подробности о наших встречах и о себе расскажу в конце записок.

Возвращаюсь к их главному содержанию - рассказу о жизни экспедиции и хочется начать со своего первого впечатления.

Я был зачислен в геолого-съемочную экспедицию в августе 1954 года и проработал в ней до 1990 г. Мне повезло, во-первых, сразу был принят умным специалистом и доброжелательным человеком - главным инженером всего Уральского геологического управления Михаилом Ивановичем Меркуловым, который определил меня как молодого специалиста в 1-ую Восточно-Уральскую партию, которой руководил крупный геолог Анатолий Павлович Сигов. Во-вторых, партия проводила геологическую съемку масштаба 1:500 000 в Зауралье, где широко развиты горизонтально залегающие осадочные породы, которые более всего подходили для изучения по моей специальности геоморфолога. Во время своей учебы в Саратовском Госуниверситете им. Н.Г. Чернышевского мне почти не приходилось сталкиваться со складчато-дислоцированными породами палеозойского возраста, которые и слагают Уральские горы, являясь складчатым основанием осадочным породам. В-третьих, мне как геологу представилась возможность изучать большой набор пород обоих этажей. Опытный геолог А.П. Сигов хорошо разбирался в методах изучения столь разнообразных по возрасту и генезису геологических образований, и я многому у него научился. В партии я оказался новичком, костяк партии - ст. геолог О.В. Бурдина, геолог В.С. Шуб, техники Е.Я. Краснова (в замужестве Волоскова) и Н.С. Пономарев работали в месте уже не один год.

Вместе со мной в УГСЭ были зачислены еще несколько молодых специалистов: чета топографов Э.М. и В.Ю. Ляховичей, В.С.Зонов, Ю.Г. Постоялко, Б.И.Кузнецов и И.А. Биянов. В дальнейшем с Эрленом Михайловичем и Вандой Юльевной Ляховичами нас связывала тесная дружба, остальные также были близкими приятелями. Зонов и Постоялко были приняты во 2-ую Восточно-Уральскую партию, которая вела такие же работы севернее партии Сигова. С коллективами обеих партий у меня сложились нормальные отношения, а руководители 2 ВУП-Н.Б. Малютин и М.Н. Дегтева всегда были благожелательными консультантами.

Но я первое время все-таки комплексовал, чувствовал недостаток знаний и навыков петрографии кристаллических пород, с которыми и связаны главные уральские месторождения железных и медных руд. Я глубоко благодарен Сигову, который, видя мое стремление приобрести петрографические навыки, сам предложил мне ходить на выучку к петрографам местного Университета даже в рабочее время. Зато я не чурался никакой, даже незнакомой мне, хозяйственной деятельности. Например, уже в первый год мне была поручена работа по ликвидации полевой базы. Все уже разъехались за исключением шоферов с машинами, завхоза и меня. Мы должны были собрать все имущество, рассчитаться с долгами, привезти за 150 км и сдать в Свердловске на склад. Тогда я был даже горд за это ответственное поручение. Подобные поручения я принимал даже с ущербом для себя.

Остановлюсь на одном особом случае. После аэровизуального облета в мае 1955 г. огромной территории Челябинской и Курганской областей (от долготы Свердловска до р. Тобол на востоке) я достаточно сильно утомился: сказывалось «самолетное» напряженное внимание в течение 10 дней. Возвратился я домой – в комнату, которую мы с женой Анной Михайловной снимали в частом доме, уже вечером. Назавтра утром меня ожидал весьма неожиданный сюрприз. Еще не успев толком рассказать о своем впечатлении всей партии лично А.П., последний сказал, что меня хотел видеть нач. экспедиции (тот самый первый о котором я уже говорил). Я был очень сильно удивлен, и пока собирался на прием, в уме был удивлен - зачем начальнику мои аэронаблюдения, ибо иной причины вызова не мог предполагать. Но настоящий, и прямо скажу не особенно приятный ,сюрприз ожидал меня в кабинете начальника. Лучше я передам наш разговор в лицах.

Я: Вы меня вызывали, я – Грачев.

Он: Тебе как нужно быстрей ехать для организации полевых работ, машина уже ждет тебя третий день.

Я: Почему меня, я ведь только вчера прилетел домой.

Он: Так мне сказал ваш руководитель.

Мое счастье, что до прихода в свой кабинет я успел погасить и удивление и что- то вроде обиды - даже не дали хоть немного передохнуть. Я вдруг понял, что только мне доверяют провести ответственное дело организации полевых работ. Я передал разговор, А.П. подтвердил необходимость выезда в поле сегодня. Но я совершенно не имел представление, что должен сделать. Мое эйфоричное состояние заметно сдало позиции, когда узнал, что мне необходимо найти поселение для базы, помещение для складов, но самой большой и щепетильной задачей были поиски квартир. Неохота вспоминать, сколько трудностей меня ожидало в тот раз, но свою задачу я выполнил успешно, и спешу продолжить рассказ о самой экспедиции.

С самого начала мне понравилось все - и структурно-организационное деление коллектива, взаимоотношения подразделений между собой и роль начальства второго «эшелона» - главных инженеров и главных геологов. Здесь мое воспоминание о главных не совпадает с автором «Записок». В своих «Записках» Зайцев снабдил гл. инженера А.А. Лукса краткой двусмысленной характеристикой – добрый, но сумасбродный и упрямый. Еще более кратко он упоминает о П.В. Нечаеве и В.Я. Устинове с совершенно незаслуженной и хлесткой характеристикой как о «серых и амбициозных личностях». Здесь все неверно. Главные были людьми, можно сказать, доброжелательными в основном ко всем: мы всегда могли поплакаться им в жилетку, выслушать дельные и недельные советы, но главное - они защищали наши интересы вплоть до Управления. В моей работе очень помогали гл. геологи П.В. Нечаев, В.Я. Устинов и особенно К.К. Золоев, который до сих пор служит главным геологом, и по сей день у меня с ним сохранились дружеские отношения.

Наши главные лоббировали наши интересы в отделах Управления, начальниками которых были опытные авторитетные геологи, также доброжелательно относившие к нам. Невозможно не вспомнить с теплым чувством добрую улыбку М.Е. Ненахова и немного ироническую М.А. Пояркова. Тандем этих специалистов из отдела картирования всегда обеспечивал нас дельными и практическими советами. Как не вспомнить добрым словом деликатнейших и добрых К.Е. Кожевникова, П.И. Егорова, с которыми потом мне часто приходилось иметь дело, когда мои тематические работы проходили по титулам «железо» и «медь», а также В.В. Белова и Т.Б. Пигулевскую за дельные советы по глинам с абсорбционными свойствами.

Возвращаюсь к описанию своей съемочной. Ее костяком являлись поисково-съемочные партии, ведущие геологическую съемку в масштабе 1:50 000 в пределах Северного и Среднего Урала. Они имели свои номера, но различались по географическим названиям крупных пунктов площади работ. Как правило, нач. партий назначались совсем недавние молодые специалисты, которые курировались опытными геологами аппарата. По-видимому, такая практика была вполне оправдана. Именно сильные молодые люди, к тому же окрыленные доверием, могли выполнять тяжелые маршруты и скрупулезно собирать геологический материал. Я упустил, что в составе партий были старшие геологи, чаще всего женщины с большим опытом, которые оперативно могли помочь в совместном маршруте. Вспоминаю, в разные годы были Кочкарьская партия (нач. Л.Д. Булыкин), Шемурская (Ю.С.Каретин), Кытлыская (А.А.Ефимов),Уфалейская (Г.А.Глушкова), Красноуральская (А.Г.Григорьев), Адуйская ( В.П.Олерский) и др. По мере накопления опыта и знаний некоторые из ведущих геологов защитили даже докторские диссертации. Это Г.А. Кейльман, Ю.С. Каретин, К.П. Плюснин, А.А. Ефимов, М.С. Рапопорт, О.К. Иванов. Значительно больше геологов стали кандидатами наук.

Среди геологических партий особо выделялись упомянутые ранее 1-ая и 2-ая Восточно-Уральские партии, руководимые опытными геологами - доктором наук А.П.Сиговым и Н.Б.Малютиным. В 1958 г. была организована 3-я Восточно-Уральская партия, начальником которой по представлению моего Шефа был назначен я. В задачу входило проведение аналогичных работ к востоку от партии А.П. Сигова.

Весьма важной отдельной группой, тесно связанной задачами со съемщиками, являлись палеонтологи и микропалеонтологи пород палеозойскогого возраста. В этой группе были опытнейшие, увлеченные определители М.Г и И.А. Брейвели, Т.В. Пронина, З.Г. Попова, М.С. Шурыгина, В.С. Милицина, М.В. Постоялко и др. Значение работ этой группы переоценить невозможно, поскольку палеонтологи определяют возраста визуально немых пород, а для съемщика получение возрастного репера очень важно для решения вопросов стратиграфии, тектоники и даже прогнозирования залежей полезных ископаемых. В последние годы эту группу возглавил тогда молодой и энергичный Н.А Анцыгин, принявший от старших увлеченность и скрупулезность в полной мере.

Особо в этой группе, просто необходимо отметить Ф.Я. Власова, который в поисках следов древнейших биот или глоссофунгитес распилил не менее 10 кв. м. горных пород. Мне не пришлось тесно соприкасаться с Феликсом, но даже короткие разговоры с ним для меня были интересными: он, например, чтобы понять бессмертие пьес Шекспира рыскал в поисках любых материалов о нем; то же самое повторилось с Пушкиным. Мне кажется, что искусство он понимал глубже, чем искусствовед Зайцев. Например, с последним говорить об итальянском неореализме в кино было бесполезно, но Ф.Я. мог разъяснить суть этого нового направления [1].

Аналогичная группа микропалеонтологов проводила исследования осадочных пород мезозоя и кайнозоя. Со специалистами у меня завязались тесные рабочие отношения при съемке 3-й Верхне-Уральской партией в Зауралье, где широко развиты покровные образования. Как не вспомнить добрым словом А.И. Еремееву, определявшую фораминиферы, А.И.Кротова - диатомовые водоросли, Э.Д. Яскевич - остракоды, В.А. Полухину - споры и пыльцу, А.И.Григорьеву - радиолярии. Я низко кланяюсь памяти этих доброжелательных людей, можно сказать пионеров в своем деле. К сожалению, после них определительские работы были полностью свернуты. Значительно более весомый вклад оставили после себя палеонтологи палеозойской группы, некоторые из них стали кандидатами наук: Ф.Е. Янет, М.Г. Брейвель, долгое время руководивший группой, В.С. Милицына, страстный меломан и интереснейший собеседник, как и ее коллега М.С. Шурыгина, Г.Г. Зенкова.

Третья обособленная группа объединяла петрографов, которые часто осуществляли своего рода контроль за правильной диагностикой горных пород в съемочных партиях. Кроме того, петрографы (и минераграфы) проводили точные определения констант минералов на столике Федорова или в иммерсионных жидкостях, тем самым давая опору для дальнейших выводов съемщиков. Для меня всегда была встреча с петрографом группы Т.А. Пуркиной приятным событием как с интересным и, главное, доверительно-сопереживающим собеседником, а также с Л.П. Першенковой. Вначале группой долгое время руководила очень опытная Т.А. Смирнова. Ее преемников не помню, но помню, что последние 30 лет бессменным руководителем был опытный геолог-съемщик Л.Д. Булыкин.

У геологов-съемщиков большой популярностью пользовалась группа литологов, руководимая опытнейшим специалистом Л.А. Умовой. Минералоги группы Г.И. Цаур, Е.П. Леонова, И.Н. Соболева, Т.Л. Барминская изучали состав рыхлых пород мезо-кайнозойского возраста. По работе мне приходилось часто иметь дело с этой группой. Если говорить откровенно, иногда я заходил к ним просто пообщаться, как с милейшими и добрыми людьми. Последние годы группой руководил опытный геолог, интересный человек и талантливый музыкант Валентин Михайлович Якушев. В группе своей увлеченностью литологией выделялся Григорий Исаевич Цаур, создавший, иногда в соавторстве с Якушевым, целую серию методических указаний, очень полезных для геологов-съемщиков. С хорошими чувствами я вспоминаю почти всех, упомянутых в этой записке.

Примерно с начала 60-х годов в съемочные были внедрены специалисты-геофизики, а до этого каждая партия получила задание проводить попутные поиски урана. Интереса и хлопот заметно прибавилось, но зато маршруты и работа стали более целенаправленными с конкретизированными задачами. Очень много значило, что куратором геофизиков был А.И. Пухарев, очень опытный специалист по всем видам работ - магнитной и гравиметровой съемок и электроразведки. И еще он привлекал нас чисто человеческими качествами: пониманием наших трудностей и стремлением помочь их преодолеть. Заранее хочу сказать, что за все пребывание на съемке мне пришлось работать с очень грамотными геофизиками, которые «приручили» меня почти во всех случаях доверять их данным. Кроме того, они были личностями со своими особенностями, каждый по-своему интересен, и я постараюсь рассказать о них подробнее, когда дойду до описания своей партии.

Особо хочется сказать добрые слова о работниках шлифовального цеха, своим тяжелейшим трудом изготавливавших для нас шлифы, аншлифы и полировки. Они помогали нам увидеть, из чего состоит порода, делали для нас своего рода «очки». Вспоминаю всегда приветливого С.К.Ковалева и его степенных самоотверженных работниц-сестер В.И. Арефьеву и Е.И. Кузнецову, Г.Ф. Арефьеву, А.И. Рыжкову - заядлую общественницу. Эти труженицы выполняли свою нелегкую работу до конца, до явных признаков профессиональных заболеваний.

Перехожу, и кажется на этот раз окончательно, к описанию жизни в своей партии. Мой путь руководителя геолого-съемочной партии продолжался в течение1958-1967 г.г. Затем до 1991 г. – года моего перехода в Уральский региональный центр «Аэрокосмоэкология» - я руководил тематическими научно-производственными работами по изучению комплексов метаморфических пород, которые считаются очень сложными для изучения геологическими образованиями. Мне повезло, что все годы изучения этих комплексов со мной работала А.Ф.Пылаева, которая в совершенстве владела микроскопическими методами изучения горных пород. . Сам я считаю, что основы практического освоения организации и проведения полевых работ, стандартных методов и практических приемов исследований в полевой и камеральный периоды мною были приобретены в годы пребывания в партии А.П. Сигова (1954-1957 гг.) и в годы проведения самостоятельных геолого-съемочных работ. Как уже упоминалось, я был назначен начальником 3-й Восточно-Уральской партии в 1958 г., но уже в следующем году мне было предложено возобновить более крупномасштабные съемочные работы в холмисто-увалистой зоне Зауралья, где перспективные коренные породы перекрыты маломощным покровом. В 1959 году моя партия, отныне именуемая Катайской, начала геологическую съемку м-ба 1:200 000 на площади листа 0-41.

Основной состав партии определился в 1959 г. и включал: нач. - В.А. Грачев, ст. геолог - Р.А. Крылов, геологи - В.П. Закожурников, А.М. Грачева, Г.А. Закожурникова, техники-геологи – А.А. Коровина, В.М. Вертлиб (с1961 по 1963 гг.). Наша партия по постоянству состава считалась образцовой, но если говорить откровенно, в этом основная заслуга моей жены, которая всегда была благожелательна со всеми, кроме меня, когда я иногда со своей «казачьей» горячностью вряд ли мог вызывать симпатию у своих сослуживцев. Вероятно, со временем сменился и мой норов и всякая угловатость в отношениях с окружающими, но я просто не помню каких-либо серьезных конфликтов в коллективе. Я убежден, что сплоченность работников проверяется уже первым полевым сезоном. Очевидно, мне повезло: в поле не помню ни одного случая, чтобы кто-то искал себе легкую работенку, и мне никогда не пришлось понукать кого-то... Наоборот, я искренне благодарен всем, особенно Рафаилу Александровичу Крылову за то, что он взял заботы по оформлению путевок шоферам и актировку выполненных работ; Владимиру Петровичу Закожурникову – за оформление нарядов рабочим, моей супруге, Анне Михайловне – за ведение денежных операций. Эти побочные дела велись без особого нажима с моей стороны и, главное без ущерба основной работе. В партии были большие энтузиасты поля, которые могли выехать в район работ в любое время. Среди них в первую очередь хочу назвать Анну Алексеевну Коровину. Именно она часто, сама того не зная, помогала мне определить возможность проведения той или иной работы в поле.

Хочу особо сказать о хорошем геологе и человеке, Илье Залмановиче Шубе, который пришел в Катайскую партию после окончания вуза, но проработал, к сожалению, лишь два сезона. Лично мне он импонировал своей увлеченностью в работе и какой-то самодисциплиной во всем, т.е. на него всегда можно положиться. Оправившись после болезни, Илья в дальнейшем успешно руководил поисковыми работами и получил знак первооткрывателя золотоносных россыпей.

Необходимо особо остановиться на описании состава и определяющего значения полевых работ для качества комплекса геологических карт - конечной цели геологических съемок любого масштаба. Именно в поле мы буквально «охотимся» за тем оригинальным материалом, от количества и качества которого будет зависеть, какой интерес проявит к нашим картам Научно-технический совет Уральского геологического управления. Для нас НТС УГУ вместе с рецензентом являлись главными оценщиками всей проделанной работы.

Виды и объемы полевых работ при проектировании во многом зависят от физико-географических условий: расчлененности рельефа, разветвленности гидросети, зале-сенности, дорожной сети для проезда на машинах, густоты населенных пунктов и др. Катайская площадь, например, располагается в лесной и лесостепной зонах, имеет слабовсхолмленные обширные междуречья со значительным количеством верховых болот, слабо развитую речную сеть. Дорожная сеть в основном грунтовая, заселенность неравномерная - в основном в южной части тополиста. Геология района, как и всего Зауралья определяется существованием двух геоструктурных этажей: нижний - складчатые образования палеозойского возраста (уралиды), верхний – горизонтально залегающие стратифицированные толщи мезозоя и кайнозоя (осадочные свиты Западной Сибири). Мощность покрова верхнего этажа увеличивается с запада на восток от первых метров до150-250 метров, породы палеозоя выходят на поверхность только на небольших отрезках долин рек. Исходя из приведенного, были запроектированы те виды полевых работ, которые давали бы возможность получить максимум «оригинального» материала. Под этим подразумеваются новые данные в разрезах уралид, полный разрез покрова, наблюдаемого в долинах рек, новые данные о дочетвертичных образованиях на междуречьях, позволяющие уточнить ранее составленные геологические карты, находки новых проявлений полезных ископаемых, признаков древней фауны и флоры и др. Наши полевые работы строились: по рекам на детальных маршрутных наблюдениях, объездах всей площади междуречий с обязательным посещением всех населенных пунктов, где брались пробы воды из колодцев на гидрохимический анализ. Кроме того, часто отвалы колодцев давали возможность судить о дочетвертичных породах, то же самое в полном виде удавалось получать в разрезах карьеров, силосных траншей и др. Пожалуй, самой трудоемкой работой было бурение ручных скважин собственными силами, когда вместе с рабочими приходилось работать и остальным - т.н. буром геолога и буровым стаканом (колонковая труба с приваренным к ней патрубком).

Особым видом полевых работ, дающих наиболее ценный материал, было описание разреза скважин, пересекших все покровные образования до самого складчатого основания. Сюда относятся скважины картировочного бурения, заданные нами и поэтому представляющие для нас особый интерес, а также скважины сторонних организаций, пробуренных в основном с целью водоснабжения местных хозяйств. Кстати, начало наших работ совпало с составлением генерального плана геологического освоения Зауралья. История возникновения этого плана заслуживает внимания, а значит, и небольшого отступления.

В средине 50-х годов в Управлении появился весьма авторитетный специалист, горный инженер-геолог С.Д. Батищев-Тарасов, лауреат сталинской и ленинской премий. Влияние С.Д. было настолько велико, что уже в 1956 г. среди съемщиков была создана партия по составлению генерального проекта освоения Зауралья. Сейчас я понимаю, что мне повезло, когда, еще будучи в 1 ВУП, я получил задание поднять весь геофизический материал по южному Зауралью, хранящийся в фондах Управления. Потом я узнал, что эта работа была поручена именно мне по совету Степана Дмитриевича [2]. Он же помог мне выбрать для Катайской площади наиболее рациональный вид геофизических работ - электрокаротаж картировочных скважин.

Выбор был обусловлен тем, в северо-западной части района широко распространены отложения нижнего карбона, в которых ранее были отмечены маломощные пласты каменного угля. В керне скважин они обычно не сохраняются, размываясь при бурении, но очень четко фиксируются на кривых каротажа. Должен признаться, что с первого года совместной работы с геофизиками я всегда полностью доверял их данным, даже когда они не совпадали с нашими геологическими выводами. Этой вере я не изменил до сих пор и считаю, что несовпадения связаны, вероятно, с нашим невниманием к каким–либо геологическим деталям, способным исказить стереотипы обычных совпадений. Помимо электрокаротажа, при анализе своих данных нам очень помогла магнитная карта 1:200 000 масштаба, составленная Л.М. Гапоненко. В дальнейшем этот специалист при наших нечастых, к сожалению, встречах, всегда мог дать дельные полезные советы.

Составление отчета о работах на Катайской площади сопровождалось с определенными трудностями. Дело в том, что второй сезон мы начинали с новым заданием - «геолого-гидрогеологическая съемка масштаба 1:200000» вместо просто геологической съемки того же масштаба. Наше руководство слишком вольготно сменило задание, даже не подумав о том, каким образом мы будем заканчивать сбор материала прошлого сезона. В результате для меня камеральные работы по Катайской площади оказались, пожалуй, самыми тяжелыми в жизни. Тут свалилось много обстоятельств, к которым я был просто не готов.

Одной из главных причин, осложняющих камеральные работы, явилась почти полная неподготовленность коллектива к составлению типового отчета о геолого-съемочных работах, тем более, отчета о комплексной геолого-гидрогеологической съемке. Без преувеличения могу заявить, что, если бы не школа 1 ВУП и 3 ВУП, сомневаюсь, что я смог бы справиться с руководством работами по составлению отчета. Для меня непростым оказалось даже нахождение ответственных лиц за выполнение работ по составлению тех или иных карт и глав к тексту отчета. Даже старшему геологу Р.А. Крылову было неясно, зачем нужны отдельные карты четвертичных отложений и геоморфологическая, а также отдельные главы к отчету. Вторая причина трудностей состоит в том, что мне как главному редактору отчета приходилось производить стандартизацию изложения и «прическу» стилей написанных глав отчета. В этом случае не обошлось без эмоций, особенно со старшим геологом. Третья причина – незначительное количество собранного гидрогеологического материала, что также не давало мне никакой возможности передышки. В то время не существовало каких-либо инструкций по составлению отчета о подобных комплексных съемках, не было развернутых легенд к типовым картам и др. Четвертая причина моих переживаний - самая сложная и противоречивая (в том смысле, что она была источником и страха, и здорового азарта) – заключалась в том, что рецензию на наш отчет изъявил желание сделать сам Иван Денисович Соболев, который для всей уральской геологии являлся одной из самых легендарных фигур.

Вам, читатель, трудно представить, какое количество едких суждений о нашем тексте мне как редактору пришлось проглотить от И.Д. (к картам он был более благосклонен). Я долгое время не мог прийти в себя, в том числе и после Нового Года. Поскольку мы были в страшном цейтноте, И.Д. любезно согласился знакомиться с любыми частями текста - и для меня это было хуже любого четвертования. Сейчас я понимаю, что наш материал ему импонировал, но не вполне удачные манера, стиль и размещение материала вызывали у него иногда такую вспышку, что от выражений «чушь!», «ерунда!» и т.п. у меня буквально отвисала челюсть, а лицо, вероятно, принимало горестно-тупое выражение. Я уже мысленно готовился к провалу защиты отчета, признанию неудачи «отпочкования» и всякие нехорошие последствия. Тем не менее, несмотря на критику, во всех случаях Соболев относился ко мне как человеку и специалисту вполне благосклонно.

Не менее тяжело было при разборке текста Крылова, за который мне досталось от И.Д. по всем правилам. Оказывается, Р.А. никогда не писал подобных глав, и даже сначала не мог понять, что от него требуется. Получив обратную связь, он исправил оплошности. Теперь я могу ему только посочувствовать за те критические замечания, которые ему пришлось выслушать во время наших разговоров.

Защита отчета прошла во время до Нового 1962 Года. Впереди у меня было много отчетов и рассмотрений, но подобной защиты я не помню. Для нас авторов было много неожиданностей, остановлюсь на двух самых примечательных. После моего доклада и ответов на вопросы, мне, по существу, почти до самого окончания защиты говорить не пришлось. Начались хвалебные и не хвалебные выступления, но они обсуждались без нас. На критические замечания (а их было не так много) довольно бурно реагировал сам рецензент, а мне и рта не пришлось открывать. Это была первая неожиданность для нас. Вторая - не менее удивительная: кто-то из присутствующих предложил поставить за отчет отличную оценку и… рецензент не возражал!!! Я при этом чуть не упал со стула, но, удержавшись, вскочил и отказался от оценки «отлично». Кто-то потом меня даже обвинил в ложной скромности, но уверяю, он не стал бы упрекать меня, если хотя бы раз присутствовал при моем разговоре с Иваном Денисовичем. Подобной ситуации у нас с ним больше никогда не было. У меня с И.Д. сохранились приязненные отношения, несмотря на наши расхождения по вопросам генезиса и возраста метаморфических комплексов. Он был не только незаурядный геолог, но и очень большой эрудит: с ним было интересно беседовать о литературе, музыке, живописи.

Понимаю, я утомил столь подробным описанием событий, связанных с Катайской площадью, но это было нашим первым серьезным испытанием с участием весьма колоритного эксперта, и все детали воспоминаний кажутся важными. Последующие работы на Бродокалмакской площади во многом были аналогичны, и я на них останавливаться не буду. Только отмечу, что когда на одной из защит нам досталось от рецензента-гидрогеолога, мне не пришлось парировать - на него «навалилась» чуть не вся аудитория, так, что ведущему НТС А.В. Пуркину пришлось напоминать о том, что рецензент лицо неприкосновенное.

Впереди нашу партию ждало серьезное испытание - Салдинская площадь. Из лесостепной полосы мы сразу переходили в таежную. Уже то, что пришлось не только в первый раз увидеть тайгу, но и бродить по ней, лично для меня было испытанием. Салдинскую площадь (топопланшет 0-41-) давно прочили нашей партии, но судьба все отводила нас от суровейших природных испытаний. Зато потом как геологи мы были довольны - на этой площади широко развиты метаморфические породы, генезис и возраст которых вызывает ожесточенные споры среди самых маститых геологов. Нам было лестно оказаться на самом переднем крае этих споров. Лично для меня Салдинская площадь в период 1963-1990 гг. явилась по-своему судьбоносной. Она же была последней в моей геологической деятельности. Свои родные съемочные работы я закончил в 1966 г., но продолжал углубляться в изучение ставших мне близкими метаморфических пород.

С начала съемки Салдинского метаморфического комплекса мы поняли, что более тяжелой площади по проходимости трудно себе представить. В северной части планшета простираются огромные урочища болот с «островами» тайги и естественными обнажениями. С признательностью вспоминаю свою партию - никто даже не пикнул в отношении предстоящих трудностей. Более того, уже чуть ли ни в первую зиму 1963-1964 гг. отправился первый десант геологов на первое освоение болотных урочищ, совершенно непроходимых в летнее время… Рекогносцировкой десанта руководил Рафаил Александрович и Анна Алексеевна, и, кажется, им и принадлежала идея зимних работ. Результаты первых зимних оказались неплохими - многие скважины мотобурением под 3-5 м. слоем болотных отложений вскрывали не только коры выветривания, но и кусочки неизменных выветриванием палеозойских пород. Наш почин зимнего бурения на болотах подхватили и буровики Тагильской КГРЭ, проводивших для нас глубокое картировочное бурение на тех же болотах.

На Салдинской площади наша партия пополнилась инженерами и техниками-геофизиками... Может быть, нам просто повезло, но все они были хорошими специалистами и житейски добропорядочными людьми. В то же время каждый из них остался в моей памяти со своими особенностями. Первый из них, Н.С. Морозов, удивил меня приспособленностью к тяжелым таежным условиям. Из-за разлива рек его отряд ребятишек-подростков остался далеко от базы, с ограниченным запасом муки и растительного масла. Я, сам не свой, боюсь - разбежится отряд! Но опасения были напрасны, работы продолжались. Дней через 5 ребята пришли с продуктовым пополнением. Я узнал, что в отряде С.А. Зворской (другой старший геофизик) очень тяжелые, уличные, плохо управляемые ребята. Забеспокоившись, я решил побывать в ее отряде, специально спланировав свои маршруты на ее площади. В ее отряде я пробыл три дня, видел усталые сумрачные лица у ребят после маршрутов. Но после ужина я их не узнал: смех, гомон, за чистым столом весь отряд вместе со Светланой Алексеевной играл в какую-то веселую игру. И так все три вечера, пока я находился в их лагере. Я успокоился за С.А. и порадовался ее хорошими профессиональными и от Всевышнего - педагогические качествами.

Наш съемочной отчет мы завершали со ст. геофизиком Г.Н. Огородниковым. Я до сих пор глубоко уверен, что если бы он не был моим соседом столами, мне было бы тяжелее завершить отчет. Спокойствие Гелия Николаевича, его деловитый вид, невозмутимость действовали ободряюще. Для хождения в разведку я в первую очередь взял бы Огородникова (конечно, с его согласия). Рассказ о братьях- и сестрах-геофизиках был бы неполным, если не описать матерого таежника, сохранившего до конца в себе непосредственность и добродушие, ныне покойного, но незабвенного Михаила Петровича Тарских. Где бы он не был, любая обстановка становилась уютной за счет его талантливейшего и умелого хозяйствования - даже в дремучей тайге. Во время тематических работ мне также повезло с хорошими людьми и геофизиками - Надеждой Ивановной Рудица и Валерией Викторовной Коваленко. Но это уже другая история.

Хотел было перейти к заключительной части своих во многом не совсем связных записок, но потом решил продолжить Мне что-то. подсознательно внушало, что я упустил рассказ о своих коллегах, фасадная сторона жизни которых не всегда баловала, но их человеческие качества, к тому же беспредельная любовь к специальности и приобретенные от этого навыки в свое время поразили меня и навек запечатлелись в моей душе. Вспоминается Николай Федорович Коровин, поразивший меня очень детальной разработкой степени спиллитизации при зеленокаменных изменениях вулканитов. Его колоссальный опыт изучения шлифов под микроскопом давал возможность составить своеобразный атлас преобразований вулканитов на начальном этапе. Но, увы, этому не суждено было случиться... Поразил меня и Иван Иванович Зенков, из-за малого служебного помещения увозивший остатки образцов в свою квартирку. Он был убежден в уникальности своей коллекции и собирался сделать эталонный вернисаж пирокластических пород. Горько, что и это также умерло вместе с ним. К сожалению, многим из нас не хватало достаточных сил бороться со «змием», из-за которого погибли и эти хорошие геологи.

Еще более значимой выглядит судьба близкого мне человека, трезвенника, погибшего под колесами случайной машины, имея уже утвержденную степень доктора наук. Жизнь этого человека достойна более полного описания, но вот беда, кроме меня никто не может это сделать, а моих сил вряд ли хватит написать больше нескольких абзацев в записках. Впрочем, я воспользуюсь хотя бы этой возможностью. Имя этого человека - Юрий Сергеевич Каретин. Он был очень противоречивым человеком, хотя в основном добрым и, несомненно, одаренным. На мой взгляд, он был не лишен упрямства, инфантильности, некоторых недостатков воспитания и замкнутости характера.С другой стороны, он был амбициозен (правда, с несколько детским отношением к этому) и обладал исключительным трудолюбием. Во всем он стремился быть первым. Это значило, что все его научные публикации, особенно ранние, содержали новые данные по геологии. Иногда эти данные по своей скороспелости противоречили фактам и не выдерживали критики специалистов. Часто это приводило к неоднозначному отношению к автору и даже порождало недоброжелателей. Но все равно, стремление успевать, писать двигало им всю жизнь.

Его семейная жизнь складывалась довольно непросто – прежде всего, потому что он был таким беззаветным трудоголиком. Когда Юрий похоронил вторую жену, он остался один в чужой семье. Мне трудно понять, в чем заключалось счастье и смысл жизни Юрия в последние годы: ему досталась комната от доброжелательных родственников покойной жены, топчан, стулья и стол с компьютером, заваленный картами, чертежами, машинописью. И он вполне был доволен и даже счастлив этим. В этих условиях им делалась и завершилась докторская.

Мы с Юрием встречались нечасто, но за несколько месяцев до его трагической гибели в 2005 г. произошел тот редкий случай, когда я видел его довольным, если не сказать счастливым. Он позвонил, мы договорились о встрече. Но кто это на пороге, Юрка, ты ли?! Передо мной был, как мне тогда показалось, морщинистый, полусогнутый старик, беззубый, к тому же полуслепой. Встреча была для меня радостной, хотя меня несколько и обеспокоило его состояние. А Юра ликовал по-настоящему! И это при том, что три знаменательные вехи его жизни – окончание работы, защита диссертации и семидесятилетие – остались неотмеченными в его трудовом коллективе.

Каретин погиб под колесами уличной машины через несколько месяцев после нашей встречи. Откровенно говоря, хотелось бы, чтобы его помянули доброй памятью за то, что он отдал все геологии, так и не получив достойного вознаграждения. Сам я сейчас, вспоминая Юрия, испытываю щемящую жалость, и низко кланяюсь его памяти.

Пусть простит меня читатель, но моих моральных сил не хватит на продолжение записок. Рой воспоминаний, прямо скажу, вызывает в душе тоскливое чувство безвозвратности чудесных прошлых лет. Только хотелось бы закончить в более теплых мажорных тонах. Я не нашел, к сожалению, ничего лучшего как просто подчеркнуть, что светлые годы моей жизни связаны именно с работой в Уральской комплексной съемочной экспедиции.

2007–2008

[1] К сожалению, я иногда отмечал специфическую «зашоренность» у упомянутого кандидата искусствоведения. Зайцев не любил слушать симфоническую музыку, мог отрицать гуманизм и высокое мастерство портретов Александра Шилова, значение и непередаваемую прелесть строгого колорита картин ранней Руси Константина Васильева и другое.

[2] Возможно, С. Д. учел скорое «отпочкование», по выражению А.П. Сигова, моей персоны во вновь созданную партию. И в дальнейшем С.Д. до самой своей кончины в 1961 г. с особой теплотой относился ко мне и оставил о себе самые добрые воспоминания.