Записка

Глава 1

Из всех многоэтажек Москвы Глеб выбрал самую известную, с деловым центром и открытой смотровой площадкой на восемьдесят четвертом этаже. Обвел на настенном православном календаре — подарок одногруппников на двадцатилетие — день. Записал в уме время. Полдень среды — спад толкучки в метро. В общем, сделал все, чтобы в назначенный день, не спеша и не отвлекаясь, совершить задуманное.

Оставалась только записка.

Странное состояние, в котором Глеб находился в последние две недели, называлось у творческих людей, кто бы мог подумать, творческим кризисом. Стоило ему открыть заметки в телефоне или сомкнуть зубы на зажеванном колпачке ручки, то все гениальное, пришедшее ему в голову по дороге в общежитие, тотчас становилось бессмысленным.

Занятно, но, несмотря на технический склад ума и выбранную инженерную специальность, сочинения, эссе и всякого рода «обязательные» тексты Глеб всегда писал просто блестяще. Учителя в школе ставили его работы в пример одноклассникам. Те в свою очередь злились, зная, что эти шедевры писательского искусства написаны за пару часов без всякого старания, как говорят, с легкой руки. В вузе эта способность пригодилась ему на семинарах по философии. Философствовать, держа в уме пару имен древних мыслителей и бормотания волновавшейся за партой впереди отличницы, оказалось несложно. Требовалось только отпустить свои мысли в свободной полет и писать, писать, пока отведенное на задание время не закончится.

Возможно, дело было в том, что предсмертная записка не входила в разряд «обязательных» заданий. Ее не задавали на дом, не спрашивали на контрольных, не включали в экзамены. Более того, как гласил интернет, ее находили в менее чем половине случаев суицида. Что ж, теперь он вполне понимал остальные пятьдесят с лишним процентов. Должно быть, их одолел этот самый творческий кризис.

Глеб не сдавался, но дни продолжали утекать один за другим, приближая полдень среды. Он не был в отчаянии. Но подобие печали, ее тяжелая тень легла на его грудь. Неужели после двадцати двух лет жизни ему нечего сказать миру? Ведь он жил. Ходил, думал, любил, мечтал даже. О ком-то, о чем-то. Пускай память все сильнее заволакивал туман, он еще помнил. Помнил, что уехал из маленького северного поселка покорять Москву. Стать известным… неважно кем. Инженером, музыкантом, комиком, да хоть маньяком... Помнил, что на севере остались его мать и сестра, Оля, ожидая, когда мир ляжет у его ног и принесет в семью первые деньги. Помнил, что хотел свозить их на море — сестренка грезила о нем. Помнил запах куртки рано умершего отца. Помнил, что был любим. Ровно настолько, чтобы вынести адский климат крайнего севера, но ни разу, как следует, не согреться.

В столице было тепло. Особенно теперь, в июне. Солнце пекло плечи, руки, столы, полы. Но внутри, в душе было темно и холодно, как в самые суровые зимы детства, когда столбик на термометре за окном падал ниже минус пятидесяти и мороз был настолько сильный, что мысли замерзали и тело искрилось от боли.

Физически Глеб был здоров. В военном билете значилась категория «А» — годен без ограничений. Болезнь прогрессировала изнутри. Расщепляла его на мелкие-мелкие кусочки.

Все чаще он возвращался в комнату и видел, как на его стуле напротив окон сидит незнакомый человек. Человек смотрел в окна, то и дело скрывавшиеся за раздувающимися шторами, и держал в опущенной руке такой же, как у Глеба, телефон. На белом экране мигал курсор. Глеб дотрагивался до его плеча и в следующее мгновение обнаруживал руку на своем плече.

Части Глеба, его осколки шутили и улыбались, помогали бабушкам нести пакеты, ели дошираки с соседями и флиртовали с первокурсницами. Когда части собирались воедино, Глеб чувствовал, как болит его лицо от вечной улыбки.

Время продолжало течь. За чистыми страницами, пустыми файлами. На улице, в лекционке, под одеялом. В какой-то момент Глебу начало казаться, что смерть сама его заберет. Что ей попросту надоест наблюдать за его жалкими потугами. Она мигала ему курсором с экрана ноутбука, ползала чернильным пунктиром по тетрадным клеткам, говоря ему: «Сдайся. Сдайся и станет легче. Сдайся и иди ко мне».

И тогда Глеба начинали терзать сомнения.

Да кому вообще нужна была эта записка? Что он мог сказать в ней такого важного?

Среди текстов предсмертных записок, сборников последних слов ушедших в интернете Глебу как-то попалась статья «Как написать предсмертное письмо». Помнится, он сильно удивился, но больше обрадовался этой находке. Вкратце руководство звучало так:

«Объяснить причину своего ухода;

Если есть ценное имущество, указать, кому его следует передать;

Обозначить желаемый способ погребения;

Поблагодарить важных людей в своей жизни;

Попрощаться».

Ценное имущество? Накапавшие на подработках сто тысяч он без всяких писем и слов переведет матери на карту. Ноутбук и вещи она заберет, когда приедет за телом.

Способ погребения… Глеб не любил гробы, кладбища и священников. Он хотел быть развеянным на ветру под штормящим северным сиянием и даже как-то обмолвился об этом матери. Та свежести идеи не поняла и пригрозила ему богом.

Благодарности… Благодарности были самые банальные. Матери — за жизнь. Сестренке, — за то, что терпела его. Отцу — за смутное воспоминание, в котором маленький Глеб путешествовал, сидя на его крепкой шее. Друзьям — за все остальное.

Причина.

Все упиралось в этот пункт. Не было конкретной причины. Была только сложная и очень долгая жизнь. Глеб не находил в себе слов, чтобы описать то, что творилось внутри него. Он хотел рассказать, объяснить это много раз себе и другим людям, но не мог и чувствовал, что если бы мог, то не посетил бы смотровую площадку на пятьдесят четвертом этаже, не обвел бы день в календаре и никогда бы ни с кем не прощался.

— Что пишешь?

Глеб собрался воедино, вернулся в собственное тело. На экране телефона, зажатого в руке, в пустой заметке мигал курсор. Пахло пиццей и алкоголем. Из приоткрытых окон тянуло летним теплом. Аллегрова из колонок пела про миллион ночей и дней, перекрикивая гомонящих студентов.

Справа сидела именинница и с вскинутой правой бровью ждала ответа.

— Письмо.

— Ничего себе. С голубем отправишь?

— С гонцом.

Девушка расхохоталась. Она была вдрызг пьяна.

— И что, получается? — ехидно кивнула она на телефон.

— Не-а.

— Я знаю, почему, — с серьезнейшим лицом она хлопнула его по плечу. — К тебе должно прийти вдох-но-ве-ни-е.

— А если не приходит? Долго не…

— Тогда выпей, — перебила она его. — Выпей, и все придет.

***

Публикация от 18:15. 11 число, июнь.

«22-летний студент упал с 54 этажа башни бизнес-центра «Орел».

Погибший Глеб Арсанов приехал в Москву из северного поселка Ближний. Парень учился на факультете программной инженерии МАЭИ и жил в студгородке. 11 июня студент упал из окна 54-го этажа, где находится смотровая площадка. По предварительной информации, парень пытался сделать эффектное селфи на высоте, но сорвался вниз. Но накануне трагедии Глеб разместил пост в социальных сетях.

«Влад, Сеня, не забывайте меня. Мама, Оля, люблю вас. Сильно. Не вините себя. Никого не вините. Если встречу отца, передам ему привет, но это вряд ли. Не верю в загробную жизнь. Все, что есть, все здесь. У живых. Извиняться не буду. Разве что перед тобой, сестренка. Я обещал тебе море и не сдержал свое слово. Честно, не понимаю, на что оно всем сдалось. И не только сибирякам. Все хотят на море. Хотят и не замечают, как внутри у них разливаются целые океаны» — написал он.

Обстоятельства происшествия устанавливаются».