Запасная пуговица

Глава 1

Пуговица оторвалась в лифте.

Роман услышал короткий щелчок, потом что-то маленькое ударилось о металлическую стенку кабины и покатилось по полу. Он машинально прижал ладонь к груди.

На пиджаке зияла петля.

— Ну конечно.

Пуговица лежала возле правого ботинка — чёрная, блестящая, с четырьмя дырками. Та самая верхняя, которую он утром зачем-то застегнул впервые, наверное, за год.

Лифт мягко тянул его вверх.

На двадцать втором этаже ждали люди из головного офиса, сорок семь слайдов и разговор о должности, ради которой последние три месяца Роман приходил раньше секретаря, а уходил, когда уборщица уже начинала греметь ведром в коридоре с явным намёком: некоторые, между прочим, тоже хотят домой.

Он поднял пуговицу.

Из одной дырки торчал обрывок нитки.

Серой.

Роман задержал её на ладони.

Пиджак чёрный. Пуговица чёрная.

Нитка — серая.

Двери разъехались.

— Роман Викторович? — девушка с планшетом шагнула навстречу. — Вас уже ждут.

Он сунул пуговицу в карман.

— Иду.

Через сорок минут никто не посмотрел на его пиджак.

Через час Роман сам забыл о нём.

К концу второго часа всё закончилось привычным: «Мы очень довольны», «решение будет до конца недели», рукопожатия, одинаковые улыбки, снова лифт.

О пуговице он вспомнил уже в машине.

Нащупал в кармане, вытащил, положил на ладонь.

Четыре дырки.

Серый хвостик нитки.

Он покрутил её между пальцами.

И вспомнил.

Отец хранил нитки в жестяной коробке из-под монпансье.

Самих конфет Роман там ни разу не видел.

На крышке когда-то была нарисована женщина в огромной шляпе. Она стояла среди цветов и смотрела куда-то поверх французской надписи. Со временем лицо стёрлось, буквы исчезли наполовину, а коробка пережила три ремонта, переезд и все мамины попытки её выбросить.

Внутри были катушки, иголки, булавки, напёрсток, запасные пуговицы, клочок резинки и обмылок хозяйственного мыла.

Роману было девять.

Он сидел на табурете возле окна, болтал ногами и смотрел, как отец чинит его школьные брюки.

— А мыло зачем?

— Мел закончился.

— Какой мел?

— Портновский.

— А зачем он?

Отец поднял голову. Очки сползли почти на самый кончик носа.

— Ромка, если после каждого слова будет ещё три «зачем», эти штаны ты получишь к выпускному.

Роман замолчал. Хватило секунд на пятнадцать.

Брюки он порвал днём, когда полез через забор за школьным стадионом. Ворота находились метрах в тридцати, но через ворота ходили младшие классы и девчонки.

Отец спросил:

— Обойти нельзя было?

— Все перелезали.

— А...

Он кивнул.

— Тогда понятно. Веская причина.

И больше не ругал. Теперь брюки лежали у него на коленях, вывернутые наизнанку. Иголка мелькала между толстыми пальцами.

Роман смотрел и никак не понимал, как отец вообще её чувствует. Сам он однажды пытался пришить значок к рюкзаку и трижды проколол себе палец.

— Пап.

— М-м?

— А ты где научился шить?

— В университете.

Роман прищурился.

— Врёшь.

— Конечно.

—Ну где?

— Бабка научила.

— Зачем?

Отец протянул иголку сквозь ткань, подтянул нитку и только потом ответил:

— Затем, что пуговица не будет ждать, пока рядом появится женщина.

Роман подумал и решил, что спорить тут не с чем.

Отец сделал ещё несколько стежков, откусил нитку зубами и встряхнул брюки.

— Держи.

Роман принял их, стал искать прореху.

Нашёл не сразу.

— Почти не видно.

— Не «почти».

— Вот же она.

— Потому что ты знаешь, где искать.

Отец забрал брюки, сложил по стрелкам и положил на табурет.

— Запомни.

— Что?

— Хорошо починенная вещь не должна всем рассказывать, что её чинили.

Роман кивнул. Отец часто говорил вещи, смысл которых становился понятен гораздо позже. Тогда Роман ещё не знал, что это одна из них.

Загорелся красный.

Роман остановился перед переходом. В машине слева женщина докрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида. Справа, за мутным окном маршрутки, мужчина спал, уткнувшись лбом в стекло.

Роман положил пуговицу на пассажирское сиденье.

Когда он купил этот костюм?

Лет десять назад.

Может, одиннадцать.

Сначала Роману показалось — перед свадьбой. Потом вспомнил, что с Леной тогда даже не был знаком.

Костюмов с тех пор появилось достаточно. Синий, два серых, ещё один чёрный. Был и дорогой итальянский, название которого продавец произносил так торжественно, будто вручал Роману родовой титул.

Этот давно висел в дальнем углу шкафа.

Утром он достал его почти случайно.

Лена застала мужа перед зеркалом.

— Ты чего старый надел?

— Нормальный.

— У тебя новый есть.

— Этот лучше сидит.

Лена посмотрела на него, потом на пиджак.

— Врёшь.

— Немного.

Она пожала плечами и ушла будить Машу. Новый действительно сидел лучше.

Просто этот когда-то оказался счастливым.

В нём Роман проходил первое в жизни настоящее собеседование — не на «поработать пока», не через знакомых, не в контору с кабинетом из бывшей кладовки, а в компанию, куда ему самому казалось наглостью отправлять резюме.

Отец тогда ещё работал.

После собеседования Роман не поехал домой. Сразу к родителям. Мама открыла дверь в фартуке.

— Ну?

— Взяли.

Она даже руки не вытерла — обхватила его прямо так, пахнущая жареным луком. Отец вышел из комнаты, протянул руку.

— Мужик. Поздравляю. Горжусь.

— И всё?

— А что ещё?

— Не знаю. Обнять можно.

Отец посмотрел на мать, которая всё ещё держала Романа за плечи.

— Мать тебя наобнимает за двоих...

Вечером он всё-таки достал из серванта бутылку коньяка, которую хранил бог знает сколько лет.

— По какому поводу берёг? — спросил Роман.

— Вот и узнаем.

Коньяк оказался мерзким. Роман закашлялся после первого глотка. Отец понюхал свой стакан.

— Дорогой, наверное.

— Почему?

— Потому что противный.

И налил ещё. Мы посидели еще тридцать минут и я начал собираться.

— Стой.

Роман как раз собирался надевать пиджак.

— Что?

— Стой, говорю.

Отец потянул его за полу.

— У тебя пуговица на соплях.

Роман посмотрел. Верхняя действительно держалась на двух нитках.

— Да нормально, не отвалиться.

— Угу. До завтра.

— Завтра пришью.

Отец поднял брови.

— Ты?

— Ну хорош. Отнесу куда-нибудь.

— Снимай.

— Пап, не надо.

— Давай сюда.

Спорить было дольше. Отец принёс коробку из-под монпансье. Женщина на крышке к тому времени лишилась половины лица, цветов почти не осталось.

Он порылся среди катушек.

— Чёрных нет.

— Да какая разница?

— Большая.

— Есть что-нибудь тёмное?

— Синие.

— Не надо синие. Серые бери.

Отец посмотрел на пиджак.

— Видно будет.

— Кто туда смотреть станет?

Плечо отца чуть поднялось.

— Твоя жизнь.

Он пришил серыми. Роман тогда даже не запомнил этого. А сейчас — вспомнил вдруг всё. С какой стороны стояла рюмка. Как отец щурился, попадая ниткой в ушко. Как прикусил её, чтобы вытянуть потуже. Как мама из кухни крикнула, что положила с собой мясо.

Сзади посигналили. Роман моргнул. Светофор давно был зелёным.

— Да еду я.

Он тронулся.

Дома никого. От Лены пришло сообщение: «Мы у стоматолога. Потом магазин. Маше мороженое не обещай». Роман бросил ключи в миску на комоде, снял пиджак и отнёс на кухню. Положил на стол. Рядом — пуговицу.

Нитки пришлось искать.

В ящике с батарейками, старой рулеткой и двумя неизвестными ключами ничего не оказалось. В шкафчике в ванной нашёлся гостиничный дорожный набор: картонка с иголкой, несколько витков белой и чёрной нитки, две маленькие пластиковые пуговицы.

Роман сел за стол. Чёрная нитка никак не хотела входить в игольное ушко. Он прищуривался, облизывал кончик, снова пробовал. Нитка пушилась, раздваивалась и упрямо проходила рядом.

— Да что за...

Отрезал конец ножницами.

Попал.

Почти испытал гордость.

Положил пиджак на колени и проткнул ткань снизу. Иголка вышла с другой стороны и сразу вошла ему в палец.

— Чёрт!

Роман отдёрнул руку. На подушечке появилась аккуратная красная точка. Он сунул палец в рот. Потом вдруг рассмеялся. Кухня была пустая. За окном кто-то медленно парковался во дворе. Холодильник щёлкнул и загудел.

Роман посмотрел на иголку.

— Университет, значит.

Коробки из-под монпансье у него не было. Отец пару лет назад отдал её Маше. Кажется, она складывала туда бусины. Или резинки. Или наклейки.

Роман уже не помнил. Помнил только, как отец торжественно вручил внучке коробку и предупредил:

— Историческая вещь. Не потеряй.

Маша спросила:

— Почему историческая?

— Потому что ей сто лет.

— Правда? Правда?

— Нет. Шучу.

Она тогда долго смотрела на него, решая, стоит ли верить вообще хоть чему-нибудь, что говорит дед. Роман усмехнулся и снова взял иглу.

Снизу. Сверху. Ещё раз. Нитка стянула ткань. Пуговица встала косо. Он распустил. Сделал заново. Теперь перекосило ещё сильнее.

— Прекрасно.

Роман глянул на часы. Половина восьмого. Телефон лежал возле сахарницы. Он взял его, пролистал контакты до «Папа». Палец остановился над вызовом. Последний разговор — двенадцать дней назад.

Хотя нет.

Двенадцать дней назад звонил отец.

Сам Роман набирал его...

Три недели.

О чем они тогда говорили?

А, да. О каких-то документах на дачу.

Роман нажал вызов. Один гудок. Второй. На пятом отец ответил:

— Да.

Голос недовольный. Значит, всё в порядке.

— Пап, занят?

— Теперь уже нет.

С той стороны громко работал телевизор. Мужчина с поставленным голосом рассказывал про урожай подсолнечника.

— Ты футбол смотришь?

— Какой футбол в понедельник?

— Понятия не имею.

— Вот и я.

Роман покрутил иголку между пальцами.

— Пап.

— Ну.

— Как пуговицу правильно пришить?

Пауза.

Телевизор сообщил что-то про центнеры с гектара.

— Чего?

— Пуговицу.

— Я услышал. А меня почему спрашиваешь?

— Потому что у меня не получается.

Отец выдохнул в трубку.

— Под полтинник мужику, а он пуговицу пришить не может.

— Мне сорок два.

— Да без разницы. Безручка.

— Объяснишь?

— Там объяснять нечего. Пуговица какая?

— Обычная.

— Это очень полезное описание.

— Четыре дырки.

— Уже лучше. Нитка есть?

— Есть.

— Под цвет?

Роман посмотрел на чёрную нитку в игле.

Потом взял пуговицу.

В одной дырке всё ещё торчал серый обрывок.

— Есть серая.

— Пиджак серый?

— Чёрный.

— Значит, чёрную бери.

Роман подцепил ногтем старую нитку.

— А серой нельзя?

— Можно хоть зелёной. Тебе ходить.

Роман замер. Улыбка пришла сама.

— Ты мне её серой пришивал.

Отец не ответил.

— Что?

— Эту пуговицу.

— Когда?

— Давно. Когда меня в «Вектор» взяли.

— В какой ещё «Вектор»?

Роман открыл рот. И закрыл. Слышно было, как в телевизоре кто-то сменил тему: теперь говорили о погоде.

— А, — сказал отец.

Совсем другим голосом.

— Помню.

Роман опустил глаза на пиджак.

— Чёрных ниток не было, — добавил отец.

— Не было.

— Ты ещё торопился куда-то.

— Домой.

— Ну.

Этого «ну» Роман почему-то ждал. Он вытащил чёрную нитку из иголки. Отрезал серую.

— Ладно. Что дальше?

— Сначала нитку закрепи.

— Как?

— Господи.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Значит, слушай.

Отец начал объяснять. Не спеша. С изнанки проткнуть ткань, оставить хвостик, закрепить. Нитку не тянуть так, будто собираешься пришвартовать баржу. Пуговица должна сидеть плотно, но ткань под ней собираться не должна.

Роман сделал первый стежок.

— Так.

— Что «так»?

— Сделал.

— Теперь второй.

— Через соседнюю дырку?

— Нет, через потолок.

— Пап.

— Через соседнюю, конечно.

Роман усмехнулся и продел нитку. На этот раз не укололся.

— Между пуговицей и тканью оставь немного места, — сказал отец.

— Зачем?

— Чтобы ножка получилась.

— Какая ножка?

— Ромка, ты точно в школе учился?

— Про пуговичные ножки у нас был факультатив, я прогуливал.

Отец хмыкнул.

— Спичка есть?

— Нет.

— Нормальный дом.

— Зубочистка есть.

— Давай её.

Роман нашёл коробочку, положил зубочистку поперёк пуговицы и стал делать стежки поверх неё.

— Сколько раз?

— Не считал никогда.

— Отличная инструкция.

— Чтобы держалось, но не до второго пришествия.

Роман сделал ещё два.

— Всё.

— Теперь зубочистку вытащи.

Он вытащил.

Пуговица приподнялась над тканью.

— А теперь ниткой под ней несколько раз обмотай.

— Где?

— Ножку.

— Опять ножку.

— Господи, дай терпения. Сын дебил.

Роман рассмеялся. В трубке отец тоже фыркнул. Потом кашлянул. Не сильно. Один раз.

— Понял?

— Вроде.

— Покажи.

Роман машинально поднял пиджак к телефону.

— Как?

Секунда тишины.

— Ну да, — сказал отец. — Старею.

Роман обмотал нитку под пуговицей, затянул узел.Проверил.Держится.Кривовато.Он поднял пиджак повыше, посмотрел с расстояния.Если не знать, куда смотреть, пожалуй, и не заметишь.

— Получилось.

— Ну и хорошо.

Роман ждал, что отец скажет ещё что-нибудь.Тот молчал.Роман тоже. Телевизор тем временем окончательно разобрался с подсолнечником и начал рекламировать средство от боли в суставах.

— Как твое колено? — спросил Роман.

— Какое?

— Правое.

— Моё.

— Это я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Болит?

— Живёт своей жизнью.

— Значит, болит.

— Значит, возраст.

— Тебе семьдесят четыре.

— Восемьдесят почти.

— Шесть лет украл.

— Не спорь со старшими.

Роман улыбнулся.Взял ножницы.Поднёс их к серому хвостику у узла.Можно было срезать совсем коротко. Чисто. Чтобы ничего не торчало.Он остановился.И оставил. Совсем немного.

— Мы в воскресенье заедем, — сказал Роман.

— Зачем?

— Соскучились.

— У вас своих дел нет?

— Есть.

— Вот и займитесь ими.

Роман покрутил ножницы на пальце.

— Пап.

— Что?

— В воскресенье.

На том конце повисла короткая пауза.

— Мать обрадуется.

— А ты?

— А я тут при чём?

— Ясно.

— Ромка.

— Ну?

— Пуговицу первое время не дёргай.

Роман посмотрел на неё. Чёрная. Четыре дырки.

Черная нитка.

— Хорошо.

— И в машинку пиджак не суй.

— Да знаю я.

— Ничего ты не знаешь. Оболтус.

— Спокойной ночи, пап.

— Давай.

Отец отключился первым.Роман ещё какое-то время сидел на кухне, держа телефон в одной руке и пиджак в другой.Потом убрал иголку обратно в гостиничную картонку, смотал остаток серой нитки и зачем-то положил рядом.Пиджак надел уже в прихожей.Перед зеркалом застегнул верхнюю пуговицу.Она сидела чуть криво.Не настолько, чтобы заметил кто-то ещё.Но Роман-то знал, куда смотреть.Можно было распороть и сделать заново.Ровно.Аккуратно.Чтобы никто не видел, что её чинили.Роман поправил воротник.И оставил как есть.

Так тоже было нормально.