Заметки на полях одной смены

Глава 1

или как я провела день, играя жертву

Утро. Коммуналка.

Сосед опять жарит котлеты. В семь утра. Я лежу и слушаю, как шипит масло, и думаю: вот сейчас он спросит, когда меня покажут в «Поле чудес». Он спрашивает это каждую неделю. Я уже придумала ответ: «Никогда, Пал Палыч. Я же не буква». Но вслух не говорю. Вслух я говорю: «Скоро, Пал Палыч. Обязательно позовут».

На кухне пахнет котлетами и чужой жизнью. Я пью чай в пакетике и смотрю в окно. Там двор, там бабки на лавке, там моя жизнь, которая не случилась. Ну, или случилась, но не так, как я думала.

Сегодня смена. Ток-шоу. «Разборки по-русски». Название я придумала сама. В смысле, не название, а то, как я это называю про себя. Вслух нельзя — контракт.

Гримёрка.

Гримёрша Люда красит мне глаза и говорит: «Тебе идёт быть жертвой». Я говорю: «Спасибо». А думаю: а мне идёт быть актрисой. Но это никого не интересует.

Рядом сидит Геннадий. Он играет моего мужа. У него настоящие усы и фальшивая совесть. Он говорит: «Сегодня опять про измену. Вчера было про измену. Завтра будет про измену. Как думаешь, измена — это новый тренд?» Я говорю: «Наверное». А думаю: тренд — это когда тебе платят за то, что ты кричишь. А когда ты поёшь — не платят. Вот и весь тренд.

Студия.

Свет. Камеры. Аудитория. Ведущий Андрей. У него пиджак с блеском и глаза человека, который верит в то, что говорит. Или делает вид. Не поймёшь.

Он говорит: «Светлана, расскажите, что он сделал!» И я начинаю. Слёзы. Надрыв. «Он был у моей сестры!» А внутри — тишина. И голос: пять тысяч. Пять тысяч. Пять тысяч. За эту смену — пять тысяч. Это половина комнаты. Это новые струны. Это ещё месяц жизни.

Я падаю на колени. Театрально. Ведущий подбегает. Аудитория ахает. Кто-то кричит: «Позор!» Я думаю: а ведь я могла бы сейчас спеть. Встать и спеть про то, как мы все врём друг другу за деньги. Но никто не просил. И микрофон не тот. И вообще, это не формат.

Геннадий что-то мычит. Он плохой актёр. Ему, наверное, тоже пять тысяч. Или меньше. Мне его жалко. Но я не могу себе позволить жалеть его — я занята. Я играю жертву.

Эксперт.

Выходит психолог. Говорит про недолюбленность. Про детство. Про то, что измена — это крик о помощи. Я смотрю на него и думаю: а я сейчас кричу о помощи? Нет. Я кричу о гонораре. Это другое.

Оксана.

Выходит Оксана. Она играет разлучницу. Она красивее меня. В смысле, по сценарию. Она говорит: «Ты сама его выгнала! Ты вечно на своих концертах!» И я замираю. Потому что это единственная правда за сегодня. Я действительно вечно на концертах. Только этих концертов — раз в месяц. И собирают они пять человек. И платят три тысячи. И это единственное, что я делаю по-настоящему. Но об этом никто не знает. И я говорю: «Ты предала меня!» И это тоже ложь. Но за неё платят.

Закулисье. Между дублями.

Режиссёр — его зовут Игорь, но все зовут его «Игорёк» — стоит с планшетом и орёт: «Света, ты чего как деревянная?! Ты жертва! Ты должна страдать! А ты сидишь как на приёме у стоматолога!»

Я думаю: я и есть на приёме у стоматолога. Только вместо зуба у меня — самолюбие. И его сейчас вырывают без наркоза.

Я говорю: «Игорь, я страдаю. Внутри. Может, крупный план?» А он: «Какой крупный план?! У нас эфир через час! Ты вообще понимаешь, что это прямой эфир?!»

Я понимаю. Я очень хорошо понимаю. Прямой эфир — это когда ты не можешь переснять. Как в жизни. Только в жизни за это не платят.

Геннадий.

Геннадий подходит ко мне в перерыве и говорит: «Слушай, ты не могла бы играть потише? А то я не слышу, что мне говорить». Я говорю: «Гена, у тебя две реплики. „Я не знал“ и „Это не мой ребёнок“. Ты можешь их выучить». Он обижается. Впервые за сегодня — по-настоящему. И говорит: «А ты вообще кто? Ты же эпизодница. Тебе вообще повезло, что тебя позвали».

Я молчу. А думаю: а ведь он прав. Мне повезло. Только не в том смысле, в каком он думает. Мне повезло, что я умею молчать, когда хочется ударить. Это тоже актёрская техника. Называется «выживание».

Оксана.

Оксана выходит из гримёрки и говорит: «Кто это мне грим испортил? Я же просила тон посветлее! Я же блондинка! А вы меня сделали какой-то... провинциалкой!»

Гримёрша Люда говорит: «Так по сценарию ты из Подольска». Оксана: «Я из Подольска, а не из деревни! Есть разница!»

Я смотрю на неё и думаю: а я ведь тоже из Подольска. Только я не спорю. Я просто играю. Может, поэтому я и в коммуналке, а она — в гримёрке с зеркалом. Потому что я не умею возмущаться. Я умею только петь и молчать. И иногда это одно и то же.

Операторы.

Оператор Петя — усталый мужик в бейсболке — говорит своему напарнику: «Опять эта фактурная в кадре. Она свет загораживает. И вообще, у неё лицо не в фокусе». Напарник: «Это не лицо не в фокусе. Это жизнь не в фокусе».

Я слышу это. И думаю: спасибо, Петя. Ты только что сказал лучше, чем я пою. Может, тебе тексты писать?

А вслух говорю: «Петя, а можно меня чуть левее? А то я правда свет загораживаю». Он говорит: «Да без проблем, артистка». И я думаю: он сказал «артистка». Без злобы. Просто так. И это лучшее, что я слышала за сегодня. Даже лучше, чем пять тысяч. Ну, почти.

Режиссёр.

Игорёк опять орёт: «Так, все на места! Света, ты ревёшь! Гена, ты виновато смотришь! Оксана, ты злорадствуешь! И не дай бог кто-то перепутает эмоции! У нас прямой эфир, а не театр!»

Я стою и думаю: вот оно. Разница. В театре ты можешь переиграть. В кино — переснять. А здесь — только прямой эфир. И я должна попасть в эмоцию с первого раза. Как в жизни. Только в жизни не засекают время.

Я говорю: «Игорь, а можно я сыграю не как жертва, а как человек?» Он говорит: «Что?» Я говорю: «Ну, просто человек. Которому больно. Без надрыва. По-настоящему». Он смотрит на меня как на сумасшедшую. И говорит: «Света, у нас шоу, а не артхаус. Играй как вчера. Как вчера было хорошо».

И я играю. Как вчера. Как позавчера. Как всегда. И думаю: а ведь он прав. Здесь не нужна правда. Здесь нужен формат. И я — формат. Пока что.

Конец смены.

Свет гаснет. Аудитория расходится. Ведущий уходит первым — у него, наверное, ещё эфир. Геннадий теребит усы и смотрит в телефон. Оксана вытирает слёзы. Я сижу в гримёрке и смотрю в зеркало. Там усталая женщина с ярким макияжем. Она играет жертву. Она играет актрису. Она играет музыканта. Она играет кого угодно, кроме себя. Но в кармане — пять тысяч. И это не счастье. Но это жизнь.

В коридоре Петя, оператор в бейсболке, говорит: «Эй, артистка. Ты там это... если что, ты хорошо играла. Не слушай их». Я говорю: «Спасибо». И думаю: а может, это и есть мой зритель. Один усталый оператор в бейсболке. И этого достаточно. На сегодня.

Вечер. Клуб.

Я выхожу из метро. В руках — гитара. В голове — строчка, которую я придумала в гримёрке: «Я продала лицо за пять тысяч, а душу оставила на кухне». Может, это будет песня. Может, нет.

В клубе сегодня пять человек. Маленькая сцена. Дым. Пятно света. Я выхожу и говорю: «Здравствуйте. Я Светлана. Сегодня я играла жертву. А сейчас я спою». И пою. Про то, как мы все продаёмся. Только по-разному.

И знаешь что? Может, это и есть моя главная роль. Пока что.