ЗАКОН ПОЛЕНА

Глава 1

Черная точка в середине белого листа, уходящего снегами из-под ног в самый горизонт и возвращающегося молочно-белыми облаками над головой. Точка, заставляющая ждать продолжения, ибо с точки начинаются все линии, вплетающие в узор истории зашифрованный смысл причин. Ею же и заканчиваются, возвращаясь следствием на излете.

Черная точка на заснеженном поле постепенно увеличивалась, и вскоре в ней можно было распознать человека, ведущего за собой лошадь с поклажей. Человек размеренным шагом покрывал расстояние, экономя движения и силы. Лошадь плелась следом, понурив голову, и нетерпеливо подталкивала человека храпом в спину, чуя скорый отдых.

Я стоял у плетня, смотрел на приближающегося путника и думал о том, что вьюга, заставившая умирать от скуки в этом дальнем селе, ночью утихла, и пора бы завтра с зарей отправляться в путь. Может быть, этот человек станет моим попутчиком в дороге, ибо вдвоем дорога короче и, чего греха таить, безопаснее.

- Идет! Идет! Приехал! - завопили пацаны, и тетка, у которой я нашел ночлег и стол, суетливо куда-то засобиралась.

- Слава Богу, успел, услышал мои молитвы, - кудахтала она, складывая в узел пучки сушеной травы, застиранную ветошь и глиняную посуду.

Через минуту человек зашел в избу, поздоровался, перекрестился на образ и спросил, где больной. Это был старик, высокий и худой. Еле заметная хромота подчеркивала прямую спину и сильные плечи, знающие труд руки не стеснялись набухших вен, но не были тронуты старческими хворями. Высокий лоб и упрямый подбородок говорили о непреклонной воле, а взгляд смиренно признавал власть ума над сердцем и духа над умом. В складках рубища прятался просто вырезанный деревянный крест на суровой нитке.

Тетка закудахтала пуще прежнего и повела его из избы. Когда они ушли, младший сын тетки, чумазый сорванец, поведал мне, что старик бывший вельможа, а ныне - священник и лекарь. Он ходит по дальним селам, принимает роды, крестит, лечит и отпевает, советует, когда сеять и жать, как мельницу на реке поставить, учит грамоте детей, а самое главное - сказывает сказки. Да плату за науку и помощь не берет и вообще считается святым старцем, хотя называть себя так запрещает. Словно свидетельствуя, что чумазый не врет, в избу потихоньку начал собираться народ всех возрастов и статусов. Кто с пирожком, кто с дровами, а кто и с пустыми руками, но радостный, что себя, пьяного, донес.

Спустя час старик вернулся, отдавая тетке последние указания по уходу, свалил у стены поклажу, сверху положил ружье. Пока тетка собирала на стол, грелся у печки и слушал всех - кому совет давал, кому рецепт, а с пьяным и рюмку пропустил, перекрестившись.

В свою очередь я представился и спросил, что заставило человека из другого общества вести такой образ жизни. Старик, не мудрствуя, с простым достоинством ответил.

- Не знаю я никакого другого общества, нет его, все мы, человеки - одно общество. Если храм косой - ровняй фундамент. Простой люд и есть фундамент, а все, кто тянется к кресту, стоят у него на плечах, а кто и на голову залезть норовит.

Чумазый легким котом спрыгнул с печи и, дергая мать за юбку, что-то тихо спросил на ухо, переминаясь с ноги на ногу.

- Иди сам и узнай, - отмахнулась тетка полотенцем. Робко двигаясь, он подошел к столу, елозя пальцем в носу.

- Старче, а говорят, что ты со зверями и птицами говорить могешь?

- Иногда могу.

- Зачем тебе тогда ружье, коли ты с волками могешь договориться?

- Волки, они же, как люди: есть умные, а есть, кто только ружья и понимает. Говорить не значит договориться.

Старик отвечал спокойно, не отмахиваясь от детского любопытства:

- Понимаешь, о чем я?

Чумазый кивнул.

- Я тоже хочу научиться говорить с волками.

- Будет надобность, научишься, ежели в носу не будешь ковырять.

Чумазый вынул из носа палец и, осмелев, забрался на лавку напротив старика:

- А сказку сказывать будешь?

- Буду, поем только.

Позже, утолив голод и задымив трубкой, старик обвел взглядом собравшихся и начал свой рассказ.

Легенда

Давным-давно два верных товарища, прошедшие много битв и набегов вместе и не раз спасавшие друг другу жизнь, решили породниться, и поженили своих детей. И впредь завещали они потомкам женить достойных, дабы преумножали они славу и богатство родов своих. И так продолжалось много веков, словно над этими семьями незримо парил ангел любви и согласия. За соблюдением завещания следил в каждом поколении Уважаемый Мудрец.

Но, видимо, ангел получил другое задание от бога, или отвлекся, или же просто устал, и выяснилось, что очередной жених детей зачать не может. Сколько ни подкладывали ему мамки дворовых девок, ни одна не понесла от него, и по правилам завещания ему отказывалось. Бедный юноша, всем сердцем любивший свою невесту, впал в великое горе.

Тем временем опекунша невесты и по совместительству Уважаемый Мудрец получила доклад, что генеалогические древа обоих родов прочесаны вдоль и поперек и остался один-единственный вариант – некто Радмир. Отец его был убит на войне вскоре после его рождения, а через год костлявая прибрала и мать – татарскую принцессу захиревшего степного клана. Воспитывался сирота слугой, дальним родственником со стороны матери. Последние три года участвовал в южных войнах Ее Величества, но по ранению демобилизован. За время службы разорился по причине воровства управляющего, который неизвестно куда исчез. За долги челядь, кого поймали – распродали, а непойманные спалили деревню и ушли в леса разбоить. Мужеским здоровьем достаточен, чему подтверждением наличие бастардов. В данное время Радмир как раз возвращается с войны, но о том, что разорен, скорее всего, не знает.

Радмир

Вполне уже оформившаяся весна тянула за собой, словно младшего братишку, сонное лето и ласково тормошила, когда карапуз засыпал на ходу и подмерзал утренним ледком на лужах. Ворчанием талых ручьев она укоряла малыша за нерадение в учебе, предрекая проблемы в самостоятельной жизни, и показывала пример усердия, с каждым днем все жарче растапливая солнце. Она подмешивала яркой свежести в колер неба и лесов, роняя все больше разноцветных клякс полевых цветов, побуждая трудиться полки пчел и шмелей на благо преемника.

Не вмешиваясь в отношения родственников и с наслаждением принимая плоды весеннего труда, два всадника не спеша ехали по извилистой дороге, с каждым поворотом становящейся все более знакомой и родной. Следом в заводу брел неказистый мул, навьюченный всякой всячиной, так необходимой в пути.

В первом всаднике угадывался господин. Одет он был в поношенное, но добротное гражданское платье и крепкие сапоги, однако армейская выправка не давала обмануться, как и дерзкий вороной кавказец под седлом, выезженный явно не для прогулок. Господин был по-азиатски смугл и скуласт, но зелено-карий глаз и русые волосы выдавали полукровку. Пережитые лишения и жизненный опыт расписались морщинами на его обветренном лице, но еще не стерли любопытства и озорства молодости.

Слуга его, азиат очевидный, с узким прищуром и резным лицом степного истукана, был много старше, но в седле сидел легко и уверенно. Он тихо мычал себе под нос шаманскую песню, подставив лицо с закрытыми глазами под теплые лучи. Одет он был в задрипанную овчинную безрукавку поверх выцветшего, подбитого хлопком халата и штопаные ичиги, но конь под ним хозяйскому не уступал.

- Касым, а как это? Быть одновременно и слугой, и учителем?

Вопрос всплыл в голове сам собой, как следствие мыслей, которые Радмир отпустил на волю, не сковывая контролем. Было непривычно думать ни о чем, война была позади и чувство постоянной опасности, поначалу бунтовавшее и не желавшее сходить с трона, постепенно успокаивалось и засыпало. Слегка разомлев под первыми теплыми лучами солнца, он ехал, бросив стремена и повод, дав коню свободу самому выбирать темп и думая о том, как сложится его мирная жизнь. Эти заботы сельской жизни, когда один день с точностью повторяет следующий, и только перемена погоды, охота и ярмарка являются привычным, но гарантированным развлечением. Потом пришла мысль о том, что, наверное, пора завести семью. Совсем неожиданно Радмир подумал, что всю жизнь его семьей был старик, едущий следом, с невозмутимым выражением лица и юным блеском в глазах, так странно соседствующим с морщинами и седыми прядями волос. Этот странный старик, за годы нахождения на чужбине так и не сменивший свой степной халат на европейское платье. Старик, вызывающий неосознанный страх у дворни и брезгливую неприязнь у дворян – усердный слуга, нянька и телохранитель, регулярно разговаривающий с духами, видимыми ему одному.

Касым, дремавший в седле, открыл глаза, прищурился на солнце и, как ленивый кот, выгнул спину, затекшую от долгой езды. Хрустнули позвонки.

- Это очень удобно. Только в роли няньки есть возможность показывать разные способы проживания жизни. Все, что может дать учитель ребенку - это показать, что жить можно по-разному и что выбирать способ жить есть неотъемлемое право каждого человека. Но показать – это одно, а делать осознанный выбор и принимать за него ответственность - совсем другое, посему, только находясь рядом, можно указать на все подводные камни такого жития.

Касым замолчал, но, передумав, неожиданно продолжил.

- А я рассказывал, как попал к тебе на службу?

- Да.

Радмир за всю свою жизнь много раз слышал этот вопрос и много раз отвечал на него утвердительно. И ровно столько же раз после этого выслушивал историю заново.

- В раннем детстве меня отдали шаману, из-за нищеты. Шаман меня учил до отрочества, а потом помер. Мимо проходила экспедиция, и я ушел с ними. Начальник экспедиции научил меня читать, писать и фехтовать, а я учил его понимать следы животных и находить место для рытья колодца. С экспедицией я дошел до ледяных морей, с ними же приехал в столицу, где по рекомендации меня взяли к тебе на службу, за знание грамоты. Родители твои к этому времени умерли, но поместье приносило достаточно денег, чтобы дать тебе более или менее достойное воспитание. Я тебе нанимал учителей разных наук, фехтования и верховой езды, я же рассказал тебе Закон Полена.

Радмир, перелистнув страницы памяти, вспомнил, что методы его учителя-слуги были далеки от идеала, но при этом максимально прагматичны и результативны.

«Закон полена гласит: ЕСЛИ БРОСИТЬ ПОЛЕНО В ГЛУПУЮ ГОЛОВУ, ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОПАДЕШЬ». Он помнил этот закон столько, сколько помнил себя, и столько же времени пытался разгадать смысл этого странного утверждения. Касым говорил, что в тот день, когда Радмир познает этот закон, он станет не мальчиком, но мужем, и сможет вершить свою жизнь, а не просто плыть по воле ее волн.

Но закон никак не давался, логическое объяснение ему отсутствовало. Все дисциплины, преподаваемые его наемными учителями, к закону были глухи. Француз же, заставлявший зубрить европейскую философию, в перерывах между грезами о прачке с окраины Парижа и вовсе презрительно гнусавил что-то о немытых варварах. Французские эротические грезы для Радмира были такой же загадкой, что и закон полена, и вскоре он просто смирился с тем, что все взрослые люди по мере взросления теряют разум и со временем просто тупеют.

Но Касым был настойчив, и поскольку заменял ему и мать, и отца, не оставлял шансов для увиливания от темы. Что бы ни происходило в жизни Радмира, Касым всегда был рядом и не упускал возможности запустить деревяшкой ему в голову после всякой оплошности или невнимательности. И, что самое обидное, всегда попадал, тем самым подтверждая ненавистный закон. Как-то Радмир подкрался незаметно сзади и метнул увесистое полено Касыму прямо в седой затылок, после чего был им пойман и хладнокровно бит по мягкому месту без всяких объяснений, в доказательство версии о невменяемости взрослых.

- Духи сейчас мне сказали, что дома мы не найдем дома.

Слова Касыма выдернули Радмира из воспоминаний, и он увидел перед собой заросшее полынью и ковылем поле, запущенное и давно не паханное. Нехорошее предчувствие зашевелилось внутри, подавляя надежду очевидным.

- Прибавим шагу, – сказал он, собирая повод и высылая ногами коня.

До места добрались к обеду. Деревня встретила их тишиной и запустением. Единственный уцелевший дом с выбитыми стеклами стоял с краю, как бы извиняясь, что не сгорел. Он выглядел неразложившимся мертвецом рядом со скелетами своих собратьев, печные трубы которых торчали среди руин, как башни, кое-где еще белея мелом. Во дворе дома сохранился очаг, давно забывший треск горящего дерева в своей утробе.

Графиня Д.

Карета летела по лесной дороге, разбрызгивая лужи и подпрыгивая на ухабах, скрипела рессорами, пугая лесную живность и заставляя прятаться глубже в зелень. Серый четверик уверенно нес ее, послушный твердой руке возницы, изредка подбадриваемый грубым окриком и свистом бича. Мастерски съезженные кони мощно толкали копытами землю и шумно храпели, круто заходя в повороты. На запятках два рослых грума с бандитскими рожами лихо уравновешивали карету от заноса, и, судя по серьезному вооружению, были еще и телохранителями. Герб на дверце кареты принадлежал графине Д., фрейлине Ее Величества, даме во всех отношения влиятельной и серьезной, вершившей монаршую волю в политике и более деликатных делах, не терпящих лишнего внимания.

Подъезжая к поместью, возница укоротил галоп на крупную рысь, а в воротах и вовсе перешел на широкий шаг, давая лошадям отдышаться. Разгоряченные гонкой кони, еще полные сил, норовисто сопротивлялись человеческой воле, но, успокоенные умелой рукой и ласковым голосом, постепенно сдались.

Подъехав к мраморной лестнице, ведущей в дом, карета остановилась. Один из грумов, легко соскочив с запяток и отодвинув подбежавшего лакея, открыл дверцу и разложил спрятанные в днище кареты ступеньки, в поклоне предложив шею в качестве перил. Рука в дорожной перчатке, проигнорировав опору, ухватила грума за ухо и защемила в горсти так, что здоровяк пикнул и присел от боли.

- Паскудники, решили меня раньше времени в гроб загнать.

Голос графини был слаб, но тверд, под глазами темнели синяки, заметные даже под густой вуалью. Графиню укачало от бешеной скачки, но властный характер не давал ей идти на поводу у измученного тела и выглядеть слабой в глазах слуг.

- Матушка, вы же сами приказали быстрее пули... – пробасил грум, но графиня сильнее сжала ухо, отчего тот быстро умолк.

- Не перечь – высеку. Неси меня в дом.

И бросила лакею: «А ты доложи о моем приезде и приготовь мне комнаты».

- Уже все готово, Ваша Светлость! – отчеканил лакей и потрусил впереди, показывая дорогу. Довольный возможностью услужить, грум подхватил графиню на руки, как ребенка, и поспешил за ним. Следом за графиней, ковыляя и шатаясь, из кареты вышел пожилой человек, по-столичному одетый, в непомерно большом парике. Согнувшись пополам, он опорожнил желудок прямо себе под ноги, забрызгав чулки и дорогую обувь, под веселое ржание второго грума и возницы. Те не упустили возможность поглумиться над тем, кто выше по статусу и ниже по здоровью. Человеку было плохо и ему казалось, что над ним смеются даже лошади.

Александр

Огонь в очаге шипел древесной смолой и лениво облизывал дно походного казана, помогая Касыму готовить еду во дворе единственной уцелевшей избы. Ничто в лице Касыма не говорило об отношении к произошедшему. Он резал овощи, мурлыча под нос свою бесконечную степную песню, время от времени снимая пену с поверхности кипящей воды. Радмир мрачно чистил оружие, следуя ежедневному воинскому правилу, и пытался не смотреть на окружающее его разорение, вспоминая дневные мысли о достатке и женитьбе с раздражением обманутого человека. Чувство опасности с триумфом вернулось, насмешливо злорадствуя.

Беглый осмотр разоренной деревни ни к чему не привел и никаких ответов не дал. Деревня была разграблена, все постройки сожжены, а те, что чудом уцелели, были пусты и заброшены. Ни утвари, ни припасов, ни инструментов. Не было даже стекол в окнах, и ставни на ветру обиженно скрипели несмазанными вЕками. Можно было подумать, что его дальние сородичи вновь принялись опустошать набегами чужие земли. Но на дворе стоял век просвещения и расцвета науки, а бывшие кровожадные кочевники в массе своей давно осели в городах и нашли себе более спокойные и выгодные занятия. В результате имущество Радмира состояло из того, что было надето на нем, оружия, двух коней и мула, купленного еще на южном базаре. Вопросов было много, ответов ни одного.

Вдруг кони, хрупавшие овсом, навострили уши и подняли головы в сторону дороги, откуда сквозь шорох листвы послышался стук копыт. В следующее мгновение из леса выскочил всадник и галопом направился в сторону костра. Осадив коня перед оградой, он спрыгнул с седла, достал из седельной кобуры пистолет и не прицеливаясь выстрелил. Пуля прожужжала поверх голов и, отрикошетив от железной петли на ставне окна, упала в кипящий котелок.

Касым задумчиво проследил траекторию пули и покачал головой.

- Ц-ц-ц. Похоже, духи дают нам знак.

Тем временем незадачливый стрелок кинулся к ним, на ходу отбросив пистолет и вынимая шпагу из ножен. Подбежав, он сделал выпад, целясь Радмиру в грудь. Радмир, ушедший с направления атаки, крутнулся на носках и врезал ему кулаком в скулу, сбив с головы шляпу. Стрелок дернул головой, закатил глаза и тряпичной куклой рухнул без сознания на землю. Слетевшая шляпа открыла бледное лицо, даже в обмороке сохранившее выражение гнева и обиды. Он был молод, если не юн, капризные черты выдавали натуру чувственную и импульсивную. Дорогая одежда, хорошее оружие и породистый конь говорили сами за себя. Радмир с интересом разглядывал незнакомца и гадал, что же привело его и чем вызван его воинственный настрой.

- Как ты думаешь, что ему надо? - спросил он Касыма.

- Женщину, скорее всего.

Касым невозмутимо гонял половником по дну казана невидимую сквозь варево пулю, безуспешно пытаясь ее достать.

Елизавета

Четвертую ночь подряд Лизе снился один и тот же сон. Ей снилось небо, бескрайнее и бездонное. Небо, в зените которого купалось золотое солнце, освещавшее синь вокруг и дающее всем краскам на земле под собой необыкновенную яркость и глубину. Солнце щедро одаривало весь мир неисчерпаемой и бесплатной силой, гарантируя вечную и прекрасную жизнь всему, до чего дотянутся его лучи. Пропитанная теплом земля под ногами благодарно рождала невиданные цветы, источающие божественный аромат, который пьяно вливался в грудь, мягко обнимая ликующее сердце. Если можно было представить абсолютное счастье, то оно выглядело именно так.

Внезапно воздух потемнел и приобрел странную плотность, его стало трудно вдыхать. Он начал сгущаться в сумерки, одновременно поднимая с горизонтов багровый, гудящий смерч. Сжимаясь к центру, смерч неумолимо пожирал небесную лазурь, подбираясь все ближе к светилу. Липкий холод от земли отнимал волю и не давал пошевелиться, словно внутри росла огромная пиявка, выпивающая силу из молодого тела и медленно подползающая к сердцу.

Чудовищный вихрь рос вместе с пиявкой, гигантской стеной отгораживая Лизу от всего мира и облизывая светило багровыми языками. Пиявка добралась до сердца в момент, когда последний луч был задушен в исполинских тисках и начался ад.

Кровавый ливень прорвавшегося смерча хлынул с небес на черную землю, быстро образуя озеро, из которого, подобно демону, вышел человек. В одной руке человек держал зеркало. В его отражении Лиза увидела себя, остолбеневшую, со сквозной дырой в груди. В другой руке он нес живое, бьющееся сердце, с явным намерением заткнуть им эту дыру. На грани безумия Лиза поняла, что это сердце Александра, и, не в силах вынести ужаса, с криком проснулась.

Александр

Касым доваривал у костра снадобье из трав и кореньев. Очнувшийся юноша, выплеснувший все свое разочарование, сидел связанный, прислонившись к стене, и сверлил их ненавидящим взглядом. Но теперь он хотя бы молчал, вернее, мычал что-то через кляп, который совсем недавно еще был белоснежным воротником. Радмир привел коня незнакомца, расседлал, обтер сеном, и принялся с интересом изучать оружие и содержимое сумок. Касым налил в чашку немного отвара и, захватив флягу с водой, подошел к связанному Александру, присел на корточки и спокойно сказал:

- Если не будешь снова ругаться, я выну кляп.

Александр кивнул, силясь выглядеть достойно, насколько это возможно с кляпом во рту. Касым вынул изо рта воротник, смочил его водой из фляги и, отжав осторожно, обтер налившийся синяк на лице Александра. Потом, сложив пополам, положил ему на лоб, продолжая говорить.

- Ты сейчас много кричал о том, что готов на все ради возможности быть вместе с любимой. Готов ради своего счастья даже на убийство невиновного человека?

Александр обескуражено молчал.

- Мы можем тебе помочь чем-нибудь еще, кроме своей смерти?

- Чем ты, безродный степняк, можешь мне помочь? - заносчиво ответил юноша, и Касым подумал, что парень, видимо, иначе разговаривать не умеет.

- При всем твоем величии ты связан и уныл благодаря своей глупости, и находишься в плену у ничтожества, от которого зависишь.

Александр опустил голову. Видимо, эти невежи возомнили о себе невесть что, позволив себе связать его, и, что совсем недопустимо, заткнуть ему рот, как какому-нибудь плебею. Унизительная необходимость разговаривать со слугой усугублялась явным нежеланием господина его замечать. Но другого собеседника не имелось, а выбираться как-то надо. Хотелось, чтобы все это закончилось, пусть даже через общение с быдлом. Он собрал все свое невеликое терпение и процедил:

- Моя неспособность иметь детей ставит крест на всем, что мне дорого. Еще три дня назад все было прекрасно. У меня была невеста, счастье и ясность обозримого будущего, но тут появляется твой господин и забирает то, что принадлежит мне по праву. Я бы отдал все даже за самую малую надежду изменить положение вещей.

- Если ты готов, духи обязательно тебе помогут, собственно, это их работа. Но сначала надо прийти в себя. Выпей, это придаст тебе сил, а завтра мы будем думать, что нам всем делать.

Касым забрал пустую чашку и, вернувшись к Радмиру, разглядывающему дорогой пистолет, тихо спросил:

- Мне показалось или у нас гости?

- Не показалось. В лесу кто-то есть, возможно, парень пришел не один.

Как выяснилось, пистолет Радмир не разглядывал, а быстро заряжал, положив и свои два поближе.

- Что будем делать?

- Выстрелом из леса нас не достать. Сейчас парень заснет, отнесем его в дом и будем ждать.

Радмир занес оружие внутрь. Вернувшись и подхватив за ноги уснувшего Александра, помог Касыму занести и его. Потом прикрыл ставни, положил на подоконник пистолеты и с ружьем встал возле окна. Касым с тесаком встал у двери, когда в ставень тихо постучали.

- Дед Касым, не стреляй, это я, Игнат. Помнишь, ты мне в детстве ногу зашивал, когда я серпом порезался.

Касым осторожно открыл дверь и впустил мужика, заросшего бородой. Мужик снял шапку, белозубо улыбнулся и поклонился Радмиру.

- Ну, барин, стало быть, с возвращением.

Елизавета

Известие о расстройстве брака и пропаже Александра произвело на Лизу эффект гильотины, с ржавым скрипом отрубившей прошлую жизнь, со всеми ее надеждами и чаяниями, холодным зазубренным лезвием. Ее Сашенька, такой родной и нежный, пропал, узнав, что им не быть вместе. Челядь показала, что барин, получив письмо, в нервном расстройстве приказали седлать коня и, взямши пистоли с саблей, умчались, никому ничего не сказав. Предположив, что он решил убить соперника, к тому по горячим следам отправили гонцов, но Сашеньку там не нашли, и, передав приглашение в руки Радмиру, вернулись ни с чем. Доехал ли он туда, и вообще туда ли собирался, можно было только гадать. Может, он стал жертвой диких зверей, а, может, лихих людей.

Все эти мысли не давали ей покоя. В бредовом ночном забытьи она видела кошмары, пугавшие своей жуткой реальностью. В оцепенении, доходя до крайнего ужаса, просыпалась в ночи, пугая криком немую девочку Варюню, которую из жалости взяла к себе в прислуги.

На фоне переживаний здоровье начало сдавать, и прибывшая из столицы графиня Д. привезла с собой доктора. Осмотрев Лизу, доктор пожал плечами и промямлил, что недуг у барышни не телесный, а душевный, и лекарство от сего недуга одно – время. Весь привычный мир трещал по швам, так плохо не было даже когда безвременно ушли ее родители. Но тогда рядом был ее кузен – барон Н., который разделил с ней всю боль утраты и был надежной опорой, несмотря на то, что они были еще детьми. Лиза отправила к нему гонца, ожидая приезда барона со дня на день, и молила ангелов, чтобы он успел раньше новоиспеченного жениха.

Графиня, зашедшая с утра справиться о ее самочувствии, в подготовительном молчании задумчиво пила китайский чай с медом и травами. Собираясь с мыслями, она смотрела на огонь в камине, который Лиза приказала разжечь, несмотря на теплую погоду. Лиза чувствовала, что графиня любит ее всем сердцем, нерастраченной материнской любовью бездетной женщины, и понимала, что та разрывается между этой любовью и словом, данным ее родителям. Обе осознавали, что должны сказать и каков будет ответ. Таким образом, весь этот разговор превращался в не более чем вежливый ритуал, тяготивший обеих.

- Вам отвратителен конкретно он? – наконец произнесла графиня. Она старалась говорить ласково, но без излишней сентиментальности, которая, по ее убеждению, могла спровоцировать истерику, и была злом, поскольку затмевала разум.

- Стоит ли понимать, что некто другой, кроме Радмира, вас устроит больше? - графиня подбирала слова, но была по своему обыкновению строга и непреклонна. - Может быть, будучи ангелом, вы сами выбрали такую судьбу? Александра до сих пор не нашли, и найдут ли…

- Он жив.

Лиза знала это, сердце не лгало, не умело лгать. Невидимая струна связывала их, и пока струна звучала, на другом конце была жизнь. Эта струна не была верой, она была знанием.

- Когда я взяла над вами опекунство, то поклялась вашим родителями, что устрою вашу судьбу согласно их воле. Никто тогда не мог предположить…

Лиза перебила, не дав графине договорить.

- Дети от этого брака, если он состоится, никогда не будут мной любимы.

- Этого никто не знает. Думать, что Бог разговаривает только голосом сердца, игнорируя интеллект и инстинкт, самая частая ошибка. Мы привыкли утешать себя тем, что никто никому в любви не советчик, но с годами понимаешь, что все влюбляются одинаково и страдают одинаково, а любят по-разному, и учишься любить, не страдая. Не очень популярный способ жить.

Графиня не знала, что еще добавить к сказанному, приведенные доводы цели не достигали, однако оставалась надежда, что сам процесс общения принесет хоть какое-то облегчение. Но участие графини Лизу не согревало, как и огонь в камине, и только усугубляло неловкость. Растворенная в своем изматывающем состоянии, машинально гладя неотлучную Варюню по русым волосам, она, тяжело вздохнув, тихо сказала:

- Каждую ночь мне снится один и тот же сон: яркое солнце заволокла жирная багровая туча и пролилась кровавыми ливнем, наполнив озеро густой кровью. Из озера вышел получеловек-полузверь, в одной руке он держал сердце моего Сашеньки, еще живое, и хотел вставить его в дыру в моей груди…

Слезы задушили слова. Графиня обняла Лизу за плечи, глотком заперев своевольную слезу, и недрогнувшим голосом сказала.

- Я приняла решение: Радмир какое-то время пробудет в имении, это даст нам возможность понять, кто он такой.

Радмир

- И все же мне не по себе, что мы отдали парня разбойникам.

Радмир нагнулся с седла, и, прибив слепня на плече коня, вытер о штаны кляксу крови. Конь благодарно фыркнул и клацнул зубами, метясь в еще одного, висящего возле морды. Уже несколько дней, по дороге в стан разбойников и оттуда в усадьбу, Радмир пытался совладать с растерянностью, упавшей на него вслед за рассказом Александра. Визит слуг с приглашением от графини Д. приехать в ближайшее возможное время все подтвердил. По мнению Касыма, быстрое развитие событий было верным знаком духов, что все идет как надо. Согласно касымову учению, приятие свалившихся обстоятельств было необходимым условием полноты жизни. Но средства достижения цели вызывали у Радмира уколы совести.

- Если мы хотим достичь цели, парень должен исчезнуть. Глупо было не воспользоваться такой возможностью. Судя по тому, что рассказал Игнат, ты теперь гол, как сокол, и тебе предстоит круто поменять свою жизнь, а капризный юноша является серьезной помехой, если не проблемой.

Радмировы муки совести Касыма не интересовали, он мурчал свой степной куплет и курил трубку. Ни ему самому, ни его коню лесной гнус почему-то не докучал.

- Боюсь представить, что там с ним могут сделать.

- Ведьма будет его убивать.

- Как убивать?!!!

Касым, коротко хлестнув камчой, сбил второго слепня, и тот, кувыркаясь и жужжа, полетел в дорожную пыль, где был раздавлен копытом под удовлетворенный вздох коня.

- Примерно вот так, - сказал Касым, зевнув, и добавил. - А я рассказывал, как попал к тебе на службу?

- Да.

- В раннем детстве меня отдали шаману, из-за нищеты…

К усадьбе приехали затемно. Сонный лакей в исподнем открыл ворота и, освещая фонарем дорогу, проводил их в конюшню, не обронив ни звука, всем видом показывая, что расседлывать и поить коней они будут сами. Потом показал комнату под лестницей с двумя топчанами, явно для прислуги, оставил фонарь и пропал.

- Не очень-то нам и рады.

- А ты рассчитывал на перину?

- Хотя бы на ужин.

Умывшись у рукомойника и перекусив, они легли спать.

Александр

Сознание несколько раз медленно и неохотно возвращалось к Александру вместе с легкой тошнотой в желудке, но, каждый раз пугаясь неумолимой реальности, трусливо сбегало в спасительную и безопасную тьму. В очередной раз, набравшись смелости, оно вернулось, и Александр открыл глаза. Картина, представшая перед ним, была ничем не примечательной, - дощатый сарай с висящими на гвоздях инструментами, коса в углу да солома на земляном полу. И пёс необыкновенного размера и непонятной породы, с человечьим умом в глазах, неподвижно и молча сидящий прямо перед ним. Александр пошевелился и не почувствовал рук. Подняв мутный взгляд, он увидел свои кисти привязанными веревкой к балке под потолком.

Накрытый паникой разум уже норовил снова сбежать в небытие, но резкий свист плети обжег спину, вернув его к яви. Тело предательски задрожало, выдавая липкий страх, усугубляя унижение и боль. В разбуженный ум сквозь дыры рваной памяти стали хаотично вываливаться осколки мозаики, складывающиеся в картинки. Александр вспомнил гнев обманутой любви и безумную жажду убийства, быстро проигранный бой и калмыка, дающего ему отвар. Опять нахлынул гнев на несправедливость жизни, но теперь уже сильно разбавленный жалостью к себе. Следующий ожог пришелся по ногам и выбил слезы, затуманившие засыпанный соломой пол и собаку, внимательно наблюдавшую за ним.

- За что?

Голос не слушался и дал петуха. За спиной раздался смешок, и свист плети резкой болью сбил дыхание. Потом женский голос, ровный и глубокий, произнес:

- Это не «за что», это «чтобы». Я хочу, чтобы ты понял, что ты никто, и я могу сделать с тобой все, что захочу…, а потом..., если ты выживешь…, потом видно будет.

Знакомство

Утром их разбудил тот же слуга в шитой золотом ливрее, обходительный и услужливый, принес на подносе завтрак на двоих и передал, что господин приглашается отобедать в час пополудни в столовой. Контраст со вчерашним слугой был разительный и только поганенький блеск в его глазах не давал обманываться. Время до обеда было потрачено на приведение в надлежащий вид себя и дорожной одежды, поскольку никакой другой в наличии не имелось. Получилось не очень, но деваться было некуда, и в назначенный срок в сопровождении сияющего лакея Радмир вышел к накрытому столу.

В просторной, роскошно обставленной комнате у окна стояли Лиза и графиня, за секунду до появления Радмира о чем-то говорившие и замолчавшие сразу, как он вошел. Содержание разговора читалось в легкой досаде на лице графини и нескрываемом раздражении во всей позе Елизаветы. Она не обращала на вошедшего ни малейшего внимания и нервно царапала ногтем хрустальный узор на бокале с вином.

Радмир мысленно оценил старания матушки-природы и селекцию нескольких поколений лучших из лучших, вылившуюся в сей великолепный результат. Елизавета была определенно красива той благородной красотой, которой не добиться ни нарядами, ни косметикой и никакими другими уловками из богатого женского арсенала. Такой можно только родиться. Прекрасная наследственность плюс безупречное воспитание вкупе с врожденным вкусом делали ее просто неотразимой, несмотря на бледность и нездоровый вид. Радмир, не готовый на безумства ради женской красоты, и тот невольно зарисовал в память образ с точеными чертами и печальным взглядом. Немудрено, что впечатлительный Александр впал в безумие, лишившись возможности обладать этим бриллиантом.

В противоположном углу комнаты в кресле сидел мужчина со стаканом воды в руке и рассматривал Радмира, безучастно его оценивая. Радмир, в свою очередь, выхватывал детали и делал выводы.

Мужчина сидел в присутствии дам, и, судя по внешнему сходству, был с Елизаветой в близком родстве, настолько близком, что церемонии на него не распространялись. Он был молод, но зрел, в осанке и выражении лица читалась воля, недюжинный ум и властность. Рука, держащая стакан, была рукой, в равной степени умеющей держать и оружие, и перо, безымянный палец был украшен перстнем с гербом владельца. Радмир, никогда не встречавший никого важнее своего полкового генерала, подавил робость, зашевелившуюся под взглядом этого вельможи.

Графиня взяла слово, ее голос звучал нейтрально, и она, в отличие от хозяйки, не выказывала Радмиру своего неприятия.

- Мы рады приветствовать вас в этом доме, надеюсь, господь скрестил наши пути во благо всем нам. Представляю вам хозяйку этого дома и ее кузена, барона Н., со мной вы заочно знакомы, поскольку приглашение прислано от моего имени. Вы проведете в этом доме некоторое время, чтобы мы все могли лучше узнать друг друга и, даст бог, все разрешится к всеобщему удовлетворению.

Графиня сделала паузу, предоставляя слово хозяйке дома, но пауза затянулась – Лиза говорить не желала. Она смотрела в окно, чтобы не оскорблять свой взор убогим зрелищем Радмира, чуждым окружающей роскоши в своем несвежем дорожном платье. Неловкость прервал барон. Поднявшись из кресла, он поставил стакан с водой на стол, подошел к Радмиру и сказал:

- Родство и долг заставляют меня принять данность, но поверьте мне, я сделаю все, чтобы эта нелепая ситуация разрешилась как можно быстрее. Я человек не праздный и полагаю, не стоит откладывать сие дело в долгий ящик. Поскольку очевидно, что вы не достойны руки Елизаветы, но, тем не менее, имели наглость явиться сюда, позвольте вам кое-что объяснить. Ее Светлость связана своим словом, и вынуждена следовать правилам, дабы соблюсти завещание. Я же считаю, что единственное правильное правило – это не иметь никаких правил. В подтверждение чего я хочу закончить этот фарс, пока он не принял более уродливые формы, и вызываю вас на поединок. Спокойствие и душевное равновесие Елизаветы очень мне дороги, а вы нарушаете их самим своим существованием. Не будет вас, не будет всех этих проблем, перестанет действовать это нелепое завещание и Лиза будет вольна устроить свою жизнь, как ей заблагорассудится. Уверен, на свете найдется ей партия более достойная, чем вы.

Барон говорил задумчиво и мягко, его тон никак не вязался со смыслом, выглядело это так, словно он попутно решает в уме какую-нибудь математическую задачу.

- Насколько я помню, по правилам, для вызова нужен какой-нибудь предлог, – ответил Радмир.

Он был задет прямотой и благородным спокойствием, с каким был сделан вызов. Закипающий азарт перед дракой странно смешался с благодарностью за избавление от церемоний. Он снова был в своей тарелке и от этого барон был ему почти симпатичен.

- Нет никаких правил, если действительно чего-то хочешь. А я хочу, чтобы вы исчезли. Так что предлог, как и оружие, выбирайте сами... Под каким предлогом вам было бы приятнее умереть?

Дуэль

Озеро за домом было воплощением цивилизованного рая на земле. Зеркальная гладь отражала статуи античных богов и пленительных нимф, застывших в неестественных, но выгодных позах, подставляя под взгляд каждый мускул своего божественного тела. Увитые виноградными лозами и прикрытые кленовыми листами, они поднимали кубки, обнимали друг друга и сражались со львами и змеями, краем глаза отслеживая себя и задаваясь вопросом, достаточно ли эффектно они выглядят со стороны во время своих утех и подвигов. Видимо вдохновленный античностью автор пребывал в уверенности, что чем искусство дальше от правды жизни, тем оно выше и божественнее, потому тела не выделяли ни капли пота и крови и были лишены складок кожи и морщин, которые так свойственны смертным. Мраморные урны с разнообразными цветами, геометрия безупречно посыпанных дорожек и лебеди, облаками скользившие по отраженному в воде небу, дополняли великолепие и оттеняли недоразумение, происходившее на берегу.

А на берегу происходила дуэль. Хотя дуэлью это мог бы назвать только слепой. Барон, словно полубог, развлекающий своих небесных родственников, безжалостно валял Радмира по ровно стриженной траве, не давая ему ни малейшего шанса ответить и погашая все выпады и финты на стадии зарождения. С таким уровнем барон мог перед поединком спокойно пить вино, а не воду, поскольку Радмир тотально уступал ему в мастерстве. Радмир все время натыкался на ответ, едва успев сформировать принцип атаки, словно противник знал все его ходы заранее. Он, как слепой щенок, пытался прорвать оборону, но непонятным образом сам вынужден был обороняться и едва успевал уходить от острия клинка барона, сверкавшего с быстротой взгляда его задумчивых серых глаз. Видимо человек, не признающий правил, одно правило все же имел – правило регулярно оттачивать свое мастерство с разными противниками и не скупиться на учителей разных школ. Барон в нескольких местах прорвал одежду Радмира, но ни разу не поцарапал кожу, заставляя богов снисходительно кривить безупречные рты, а богинь театрально закатывать томные глаза.

Столичный доктор, с приезда пьющий от безделья и разомлевший на солнце, маялся, переминаясь с ноги на ногу, и ожидал хоть какой-нибудь развязки. Ему, проспавшему обед, не терпелось опохмелиться. Он молил надменных богов о том, чтобы барон уже скорее убил прощелыгу, и он, констатировав смерть, был отпущен к прохладному стакану вина, к какой-нибудь девке под бочок. Стоявший поодаль Касым после каждого блестяще проведенного приема цокал языком и качал головой, а когда барон молниеносным финтом обезоружил противника и, сбив с ног, приставил острие к его глазу, едва заметно вздохнул с облегчением, поняв, что убивать Радмира барон пока не собирается.

Барон же, даже не участивший ровного дыхания, с изящным благородством бросил в ножны клинок и, поправляя манжет, тихо сказал:

- Для первого раза достаточно. Мне придется отъехать по неотложным делам, вернувшись, надеюсь вас здесь не застать. Уповаю на ваше благоразумие.

Повернувшись, он поклонился дамам, с балкона наблюдавшим действо, и, уходя, бросил Радмиру через плечо:

- И запомните – никаких правил.

На лице Елизаветы угадывалась торжествующая улыбка и гордость за своего родственника, ведь не могло и быть иначе, когда за дело берутся потомки Ульвхама Совы. Лицо графини не отразило ни интереса, ни восторга, ни скуки. Лакей, стоящий за ними, блистал ярче солнца.

Радмир

- Он великий воин, такой воин рождается раз в поколение, тебе очень повезло.

Касым зашивал куртку Радмира, порезанную бароном, сидя на полу возле камина.

Он деловито завязал узел, откусил остаток нити и выплюнул в огонь.

Радмир наблюдал за ним и пытался унять клокотавшее внутри бешенство провала и унижения. Зашитые порезы на одежде выглядели как монограмма на память от барона, чтобы Радмир случайно не забыл, с кем имеет дело. Вся эта история с самого начала дурно пахла, но такого позора он не ожидал даже в худшем случае. Больше всего бесило неподдельное благородство и величие барона, рядом с которым он чувствовал себя дворнягой, забежавшей на царскую псарню. Хотелось последовать его совету и уехать немедленно.

- Ты не можешь уехать, - сказал Касым, словно читая его мысли. – Во-первых, ты принял вызов духов и отменить его не можешь, во-вторых, ехать нам некуда, если ты забыл. Так что выбрось свою гордыню за ненадобностью, сегодня тебе ясно дали понять, что это бремя для тебя лишнее.

- Но он вернется и довершит начатое, это всего лишь отсрочка, а мне с ним не справиться.

- Когда он вернется, тогда и будем об этом думать, а пока у тебя есть не менее опасный соперник, которого не стоит недооценивать. Я говорю о Елизавете. С отъездом барона она начнет нервничать. Насколько я понимаю, единственный человек, кто тебе благоволит, это графиня. Ну, как минимум, она не желает тебе зла. Постарайся…

Деликатный стук в дверь прервал Касыма на полуслове, через паузу она открылась и в проеме появилась бледная физиономия все того же лакея. Физиономия раболепно промямлила:

- Ее Светлость приглашает господина к себе в кабинет для важного разговора.

Касым многозначительно посмотрел на Радмира и поднял глаза к небу, сделав руками жест, означающий, что духи не остались глухи к его воззваниям, поскольку тон и бледный вид лакея сулили новости и перемены. Радмир взял заштопанную куртку и, надевая ее на ходу, вышел из комнаты за семенящим слугой.

Касым, оставшись в комнате один, задумчиво провожал взглядом уходящего Радмира, когда из-за двери выглянула русая с косичками детская голова. Он улыбнулся и поманил рукой девчонку, доставая из дорожной сумки курагу и изюм, запасенные еще на юге, но не съеденные в дороге.

- Здравствуй, красавица. Как тебя зовут?

Та робко подошла, озорно поглядывая смышлеными глазенками, приложила ладошку к губам и отрицательно замотала головой.

- Ты немая? – догадался Касым и щедро насыпал в подставленную горсть сушеные фрукты.

Она кивнула и улыбнулась, сразу засунув в рот редкое лакомство. Касым, погладив русые волосы, ласково сказал:

- А слышать, стало быть, можешь. Ну ладно, беги, а то мамка тебя потеряет.

Девочка благодарно поклонилась и умчалась, унося вкусное сокровище.

………

Стол с многочисленными ящиками и прибором для письма был огромен в сравнении с хрупкой женской фигурой. Графиня внимательно изучала лежащий перед ней лист дорогой бумаги, усеянный ровным почерком и хранивший след сломанной печати. Вошедший Радмир поклонился и застыл, ожидая, когда на него обратят внимание. Наконец графиня отложила перо, которым делала пометки на полях, и, подняв на него внимательный взгляд, через паузу, сказала:

- Вы, сударь, определенно счастливчик. Не буду вас томить и перейду сразу к делу. Сегодня прибыл посыльный от Ее Величества с государственными бумагами… Но это не важно. Если вкратце, во дворце пронеслись слухи о сложившейся ситуации. Сия история государыню позабавила, и она решила принять участие в вашей судьбе. История государства имеет много примеров тому, как многие подданные зело возвысились, служа короне верой и правдой, а ваше участие в последней войне только доказывает ваше благородство и преданность. Так что с этого момента вы пользуетесь протекцией Ее Величества, и мне велено оказывать вам содействие до вступления во владение землями и собственностью.

Остолбеневший от таких новостей Радмир проглотил язык. Мысли верткими стрижами носились в голове, не давая сознанию себя ухватить. Едва собрав их в кучу, с глупым лицом он на выдохе промычал:

- Ее Величество слишком добры к своему преданному слуге... Эээ… Я непременно оправдаю их доброту… Моя жизнь и преданность принадлежат короне…

- Достаточно, - улыбнулась графиня. – Дела вызывают меня в столицу, и я передам государыне ваши заверения. А пока пришлите своего слугу за деньгами и примите как можно скорее подобающий вашему положению вид. Вы свободны.

Елизавета

- Фройляйн надо много гулять, воздух и природа много делать для хорошее здоровье. Лекарства только помогать пережить кризис, а прогнать болезнь только сам больной волен.

Столичный доктор, смердя перегаром и коверкая русский мат, носился по комнате Елизаветы воплощением суеты. Покрикивая на служанок, он одновременно замачивал в тазу компресс, раскладывал жуткие инструменты для пускания крови и отмерял капли из саквояжных бесчисленных склянок. Огромный парик, болтаясь буклями, цеплялся за дверные ручки, смахивал со стола приготовленные снадобья и оставлял за собой облака дорогой пудры, пугая забившуюся в угол Варюню.

Елизавета лежала на кровати в холодном поту и наблюдала за этой катавасией, постепенно приходя в себя после ночного кошмара, отобравшего в очередной раз все силы. Все это могло бы выглядеть комично, если бы не сквозняк в области сердца, с каждым днем становившийся все сильнее и стуже.

- Любезный, дайте мне что-нибудь, чтобы забыться, хотя бы на время… И оставьте меня.

Доктор, метнувшись по пьяной кривой к саквояжу, достал пузырек с красной пробкой, налил из графина немного воды в стакан и, считая по-немецки, накапал несколько капель.

- Не жалейте, доктор, мне надо выспаться.

- Найн, найн, фройляйн, сие средство есть очень сильнО, если слишком много, будет яд. Мы же хотим вас лечить, а не убить, – сказал он и захихикал, радуясь своему остроумию.

Лиза выпила жидкость без цвета и запаха и откинулась на еще влажную подушку. Постепенно сердце успокоилось, веки отяжелели, тело обрело невесомость, и она провалилась в темный колодец без мыслей, чувств и самой жизни.

Касым

Касым шел на встречу в придорожный кабак, где они договорились держать связь с разбойниками. Кабак находился не далеко, но и не близко, в самый раз, чтобы соблюсти необходимую секретность. Тропинка вела его лесом, вдоль реки и через мост, под которым прачки стирали белье. На мосту ему встретились две из них, с корзинами, полными белья, и мокрыми подолами юбок.

- Здравствуйте, дед Касым.

Слух, что господин Касыма скоро будет хозяином поместья, быстро разлетелся среди дворни и былая неприязнь испарилась, уступив место наигранному дружелюбию.

- И вы здравствуйте.

Отойдя на расстояние, тетки начали шептаться, и Касым напряг слух, надеясь услышать какие-нибудь полезные сплетни.

- Черт старый, как зыркнет, ажно жуть, - проворчала одна, перевесила корзину с бельем на локоть и, подобрав свободной рукой подол исподней юбки, стала его отжимать.

- Не такой уж и старый, - поддержала вторая, оглянувшись Касыму вслед, - раз в кабак поперся. Видать, к девкам.

- Срам-то какой, прости господи! – со смиренной миной перекрестилась первая, но тут же, игриво подмигнув, поправила руками необъятный бюст и промурлыкала, дернув бровью, - мог бы и поближе найти.

Прачки с хохотом пропали за поворотом, а Касым посмеялся про себя - бабий треп никакой практической ценности не имел, но изрядно повеселил его.

С момента отъезда графини и барона лето полноправно вступило в свои права, выставив в караул теплые ветреные деньки, похожие один на другого, как строй юных кадетов. Каждый божий день они ходили парадами под окнами императора-солнца, дробя в барабаны, сверкая позументом и трубя в золотые трубы.

Все это время Елизавета ни разу не появилась ни в доме, ни во дворе, ни на берегу озера. Вечно пьяный доктор всем рассказывал, что это несерьезное недомогание со дня на день пройдет благодаря его непревзойденному лекарству, которое он составил специально на этот случай. Но слухи, гулявшие по дому, говорили обратное. Радмир не очень горевал по этому поводу. Конюшня была полна превосходных лошадей, и он пропадал в лесах и полях, каждый раз на новом коне. Иногда он задерживался на двое-трое суток, находя огромный дом неуютным и непригодным для житья, словно музей.

Касым не препятствовал его увлечению, поскольку, кроме ожидания, заняться было нечем - духи давали передышку в жизненном сценарии, но советовали не расслабляться. Каким будет ответный ход барона? То, что он будет, Касым не сомневался, не тот это был человек, чтобы отступить, даже под угрозой царской опалы. Как поведет себя в дальнейшем Елизавета? Вряд ли смирение ей по нраву, а в отсутствие смирения первая замена ему – отчаяние. На что же способна отчаявшаяся женщина, невозможно просчитать, потому что она сама этого не знает. Несколько раз Касым сталкивался во дворе с Варюней, неизменно угощая ее курагой. Девочка ему нравилась своей непосредственностью, к тому же он чувствовал, что во всем поместье она одна искренне радуется ему при встрече. Варюня все чаще была свободна, это наводило на мысль, что хозяйке не до нее.

Размышляя так на ходу, Касым дошел до дороги и спустя пять минут толкнул скобленую кабацкую дверь. Внутри было достаточно людно, но половой оставил за ним место в углу, за что унес в кармане неучтенный хозяином бакшиш.

- Дед Касым.

Касым обернулся и увидел связного.

- Игнат!

Игнат подсел за стол, и половой принес еще одну кружку.

- Ну, как поживает мой племянник?

Игнат хлебнул из кружки и довольно причмокнул. Взгляд его остановился в одной точке, выуживая из памяти картинки. Он думал, что вряд ли сможет описать все так, как было, потому как сказки баить явно не его талант. Вот кабана выследить – это да, здесь ему равных нет, а картины языком писать – поищи кого другого. Но Игнат надеялся, что дед Касым сам дорисует, что надо, а если что, то и попросит уточнить.

- Слава Богу, все хорошо.

В памяти Игната всплыла картина, как они с Архипом, атаманом разбойников, вынесли из сарая бесчувственного Александра, сволокли в угол двора, где стояла клетка - ловушка для волков, и бросили туда, как велела Акулина.

- Он сначала, то плакал, …

Послушная память выдала картинку беззвучно плачущего Александра, пустыми глазами глядящего в никуда, сквозь не струганые прутья клети.

- То стонал, …

Вспомнил, как ночью вышел по нужде и увидел, как тот тихо скулит, свернувшись калачиком на грязном полу.

- То смеялся нехорошо, мы уж думали, тронулся. Как-то принес ему еду, а он хихикает, как умалишенный, и в кашу смотрит. Но потом, чота, замолчал, и промолчал с неделю. Кума сказала, мол, можно его брать на работу, но наперво в баню. Он же там все под себя делал и теперь фиалками не пахнет, чота.

Игнат весело засмеялся своей шутке, но, наткнувшись на спокойный взгляд Касыма, умолк.

- Во-о-о-от, - протянул он, не зная, что еще добавить. Касым внимательно слушал с непроницаемым лицом и только в глазах его лихим весельем припадочно плясал ироничный бес. Видимо, он прекрасно понимал, что там происходит на самом деле, и заведомо прощал Игнату его невеликое красноречие.

- Ест?

- Давеча отказывался.

- Ладно, скажи куме, чтоб не угробила раньше срока, в ее же интересах, – сказал Касым и, вставая из-за стола, громче добавил:

- Ну, куме привет, даст бог, свидимся.

Радмир и Елизавета

Елизавета шла по дому, настраиваясь на разговор. Известия о царском капризе вконец расстроили и без того подорванное здоровье, и тупой, горячечный бред свалил ее сразу после отъезда графини. Тяжелые приступы лихорадки сменялись унылой апатией, которая неизбежно завершалась ночным кошмаром, не сменившим сценария с первой ночи. Она приказала завесить окна, чтобы не видеть солнечных лучей, вселявших ложный оптимизм, но каждый раз трусливо сбегавших перед тьмой всемогущей ночи. Эмоции поработили инстинкты и не питали разум, бесконтрольно властвуя, и сводили с ума, все чаще требуя на свой алтарь лакомой жертвы в виде бесцветных и безвкусных докторских капель.

Но нежданно вошедший в дверь Александр все изменил. Он сказал, что, пока он жив, она не имеет права отказываться от жизни и бросить здесь его одного. Она должна сделать хоть что-то, хоть самую малость, чтобы изменить себя и происходящее вокруг.

Медленно всплывая с самого дна, Лиза постепенно очнулась, трудно обретая явь, и с горечью поняла, что это было наваждение. Она заставила себя подняться с постели. Голова тошнотворно кружилась, ноги ходить отказывались, но новое чувство волевого усилия довело ее до окна и, сдернув черные занавеси, Лиза его распахнула. Яркий солнечный свет, пение птиц и качающиеся на легком ветру ветви были словно картина на стене, искусно нарисованная, но не живая. Мир, переполненный жизнью, был отделен от нее непроницаемым стеклом и внутрь не проникал. Сколько же времени ее не было? Лето было в разгаре, но оно не в состоянии было изгнать холод и морось с ее души.

Несколько следующих дней она заставляла себя есть, читать, рукодельничать - словом, делать все, что угодно, лишь бы не свалиться опять в промозглую могилу небытия и безумия. И постепенно у нее созрел план, как ей казалось, вполне осуществимый, вследствие чего прибавилось бодрости, и забытый аппетит вернулся блудной собакой.

Елизавета шла по дому, настраиваясь на разговор. Сомнения в успехе не отставали ни на шаг, скептически ухмыляясь, но принятое решение давало надежду и способствовало присутствию духа. Радостная Варюня семенила рядом, заглядывая в глаза хозяйке и искренне радуясь ее возвращению. Дойдя до комнаты, Лиза демонстративно толкнула дверь, показывая, кто здесь хозяин, и, увидев Касыма, который приводил в порядок барский гардероб, холодно спросила:

- Где твой господин?

Касым, увидев ее, согнулся в глубоком поклоне.

- В комнате с книгами, госпожа.

Развернувшись на каблуках, Лиза пошла в библиотеку, на ходу подавляя раздражение от пребывания в ее доме этих людей, место которым было максимум на конюшне. Теперь она отчетливо осознала, по чьей вине чуть не похоронила себя заживо, и с удивлением ощутила желание отомстить, такое неожиданное и сладкое. Она набиралась решимости, чтобы ее голос не дрогнул, и старалась не растерять по дороге заготовленные слова. Тон для прислуги был самым уместным. Дойдя до библиотеки, через приоткрытую дверь Лиза увидела Радмира, погруженного в чтение за столом, заваленным книгами. Сделав глубокий вдох, она толкнула дверь и вошла.

Заметив Лизу еще за дверью, Радмир мысленно приготовился к неприятной сцене и в то же время был заинтригован ее появлением. Что она может ему сказать, было и так понятно, но интересно было услышать голос, которым будет выражать свое презрение к нему это идеальное существо. Может быть, интонации расскажут больше, чем слова. Он не стал подниматься, кланяться и вообще разыгрывать этикет, поскольку надобности в этих играх не видел. Смотрел в книгу, отмечая, как Елизавета, медленно огибая стол, словно акула, кружащая вокруг своей жертвы, хочет выглядеть хладнокровной и опасной.

- Учитесь читать? - голос был приятным, несмотря на сильную концентрацию яда, но интерес сразу пропал. Предстояла стандартная демонстрация собственного превосходства, с возможной истерикой в конце. Надо было просто пережить.

- Вы мне льстите, я смотрю картинки.

- Надеетесь, что опыт чужих жизней поможет вам разобраться в вашей?

Голос ее дрогнул, отрепетированный лёд хрипло треснул и стал в горле комом. Нахлынула глухая ненависть к нему, и острая жалость к себе из-за неспособности держать удар.

- Хочу узнать, как люди нашли свой способ жить.

- Я могу вам подсказать – не приносить других в жертву своим алчности и авантюризму, и вообще быть подальше отсюда!

Она сорвалась на крик, сразу раздев донага несчастное и неуравновешенное эго.

Атака закончилась, не начавшись, акула всего лишь чучело, – подумал Радмир и спокойно ответил, не отрывая взгляда от книги:

- Это идет вразрез с моими планами. Но, похоже, вы пришли предложить мне денег, чтобы я убрался отсюда со своим калмыком к чертовой матери?

- Да! - выдавила взбешенная Елизавета, сдерживая слезу, нагло норовившую скатиться.

- Я бы рассмотрел ваше предложение в любой другой ситуации, кроме этой. Но если я уеду, все происходящее потеряет смысл – как для меня, так и для вас, поверьте.

Слеза предательски затуманила картинку и упала с ресницы, разбившись об пол вместе с последней надеждой на избавление. Елизавета стала похожа на беззащитного плачущего ребенка.

- Похоже, вы не в состоянии понять, что происходит, - глухим тоном сказала она, - но я надеюсь, что жадность подскажет вам правильный ответ. Предложение остается в силе.

Лиза вышла, сутуло обняв себя за плечи и оставив дверь открытой, сопровождаемая верной Варюней.

Александр

Болотная жижа, заливаясь в рот, не давала дышать, руки и ноги окоченели от холода и напряжения. Спасительный раздувшийся труп с ощеренным ртом, облепленный пиявками, казалось, радовался нежданной компании. Все получилось наиглупейшим образом, но все равно Александр ни о чем не жалел. Никогда раньше он не был загнан в угол и не выбирал между смертью и смертью.

Еще сидя в клетке, Александр понимал, что бежать ночью было безумием, волки были бы только рады глупой еде, за которой не надо даже бегать. То, что они есть, сомневаться не приходилось – по ночам они частенько пели свои унылые песни, нагоняя тоску. Значит, уходить надо было днем, а лучше утром.

Вставали в стане с рассветом, позавтракав, уходили – кто валить лес, кто на охоту, кто на рыбалку. В общем, дел всегда хватало. В разбой ходили все вместе и возвращались, как правило, с добычей. Судя по еде, награбленное где-то меняли на крупы и хлеб – значит, рядом были деревни или рынки. Рыба тоже не с неба падала, следовательно, поблизости была река, а по ней всегда найдешь дорогу к людям.

Как-то мимо клетки провели крестьянские дроги, в которые был запряжен его конь. Благородное животное, как и хозяин, попало в рабство. С конем шансы на побег возрастали до небес. Еще несколько дней Александр высматривал что-нибудь вроде конюшни, но не нашел, и коня своего больше не видел. Дольше терпеть было нельзя, на смену панике и животному страху пришли злость и решимость. Александр даже начал хитрить, продолжая изображать безумного, и потихоньку припрятывал еду, зарывая ее, подобно зверю, в углу клетки. Но после дождя припасы протухли, а отчаяние толкало на действие, пусть даже неподготовленное, поскольку жить в собственном дерьме дальше было невыносимо.

Наблюдая, он приметил старые лапти, брошенные в мусорную яму рядом с его тюрьмой. Запомнил, в какой день мужики ходят в баню, стирают и сушат исподнее и одежду, и расшатывал по ночам брусья клетки. Надо было только дождаться отсутствия ведьмы, поскольку от разбойников уйти надежда была, а от ее чертовой собаки вряд ли. Ведьма же пропадала и появлялась непредсказуемо.

Все проделанные приготовления сейчас казались Александру смешными и наивными. Ему удалось выбраться из клетки, изготовить себе немудреную обувь, найти реку и продраться вдоль берега через чащу с острыми сучьями и полчищами комаров. Но, несмотря на молитвы, возносимые всем святым, которых он помнил, все оказалось напрасным. Напрасным, потому что волки его нашли.

Они оттеснили его от реки и погнали в лес, в самую глушь. Он бежал, не разбирая дороги, надеясь увидеть дерево, на которое можно быстро залезть, но вокруг были только сосны с гладкими стволами и высокими кронами, тянущиеся в небо и равнодушные к происходящей внизу трагедии. Сердце уже было готово лопнуть от бешеного бега и ноги налились жидким свинцом, когда Александр влетел в болото и, хлебнув вонючей жижи, судорожно задергался, надеясь зацепиться хоть за что-нибудь. Он шел ко дну, когда рука ухватилась за корягу, что позволило ему вынырнуть и глотнуть воздуха в обожженные бегом легкие. В следующую секунду под ногой нашлась мягкая опора, позволяющая удерживаться на поверхности.

Холод болотной воды приводил мысли в порядок, и паника постепенно отступала. Промелькнула мысль, что это еще не конец. Александр собрал волю и попытался трезво оценить свое положение. Дело было дрянь – он стоял на одной ноге посреди болота, держась рукой за корягу под водой, а вокруг в ожидании застыли хозяева леса с желтым голодом в глазах.

Кочка под ногой медленно проваливалась, побуждая искать другую опору. Нога продавила пузырь на дне, и на поверхность мутным зловонием вынесло раздувшийся труп. Александр, начавший тонуть, ухватился за него, борясь с отвращением и тошнотой. Мертвец, словно буй, надежно удерживал его на поверхности.

Солнце катилось к закату, волки с плотоядным интересом наблюдали за приключениями своей жертвы. Выбор был невелик: либо вечное соседство с холодным трупом в вонючем болоте, либо упокоение в теплых желудках диких детей природы, избавленных этой ночью от необходимости петь голодные песни. Он решил, что умрет в бою, несмотря на смертельную усталость, умрет как мужчина, как человек, которого нельзя будет упрекнуть в малодушии и трусости. Александр поднял взгляд, чтобы посмотреть в глаза своих врагов и… и не увидел их. Волки исчезли, как будто их и не было. Куда они делись и по какой причине? Может, это такая тактика, а, может, рядом появился более сильный и опасный хищник? Долго ответа ждать не пришлось. Через мгновение на берегу зашуршали кусты и из сумерек вышел ведьмин пес, спокойный, словно сфинкс. Следом вышел Архип, разбойный вожак, с ружьем наперевес, за ним толкались тени остальных.

- Вылазь, барин, накупался.

Радмир

Жеребец был великолепен. Кто бы ни занимался конюшней в усадьбе, он свое дело знал. Мощная грудь и шея, гибкая спина, легкие ноги. Бронзовая грива и хвост при гнедой масти в медь. Самцовый вызов дремал до поры в синем турмалиновом глазу, ожидая оплошности всадника.

Эту заброшенную дорогу – с пересекающими ее ручьями и поваленными стволами деревьев, создающими естественные препятствия, Радмир нашел несколько дней назад и теперь несся по ней широким галопом, уклоняясь от веток и ныряя под толстые сучья. Из всех преимуществ богатой жизни он решил начать с привычного – с лошадей. Каждый день он брал нового коня и, объезжая на нем окрестности, заодно изучал их и ставил вехи, чтобы не заблудиться.

Жеребец, ровно дыша, перемахивал через коряги с запасом в локоть и ни разу не закинулся и не сбился с темпа. Казалось, сил его хватит на весь день.

Увидев впереди просвет, он направил жеребца в сторону поляны. Конь, послушный балансу, развернулся и, заходя в поворот, внезапно ушел вместе с седлом вниз. Земля стремительно понеслась навстречу и, выбив воздух из легких, закрутилась вокруг, засыпая пылью глаза и набиваясь в ноздри.

Оглушенный, Радмир приподнял голову и увидел, как конь метался по сторонам от людей в масках, пытавшихся его поймать. Он вскочил на ноги, но удар сзади свалил его опять на землю. Больше вставать ему не давали. Закрыв голову руками и перекатываясь с бока на бок, он старался сгладить удары дубин и сапог, но это удавалось только отчасти. Большая часть ударов достигала цели, и постепенно тупая боль перестала существовать, а глаза залило кровью, он терял сознание. Наконец все закончилось. Сквозь кровавую пелену Радмир различил тень, закрывшую солнце, в лицо пахнуло самогонным перегаром с чесноком, и вежливый голос произнес:

- Вам просили передать поклон и напомнить, что никаких правил нет.

Звуки удаляющихся шагов уступили место стрекотне кузнечиков и жужжанию шмеля.

Александр

Мир состоял из еды, ничего, кроме еды, в нем в данный момент не было. Грубая и простая крестьянская пища впитывалась утробой, как дождь впитывается землей в жаркую сухую погоду. Вкус корнеплодов, хлеба, мяса и браги казался совершенной небесной манной – животное блаженство, не омраченное мыслями о собственной судьбе. После измывательств, голода, неудавшегося побега и тяжелой работы в мире не осталось места для чувств, существовала только еда, и он ел с наслаждением и впрок. Что на уме у его мучителей и что ждет его впереди, ему было все равно.

Александр сидел за общим столом под навесом, когда что-то внутри екнуло, и зверский аппетит пропал, как и не было. Он поднял глаза и наткнулся на ЕЕ взгляд, как на что-то вещественное – так натыкаются на стул в темноте или на неожиданно разогнувшуюся ветку в лесу. Она стояла за оконным стеклом, ее взгляд, и спокойно изучающий, и страстно призывный одновременно, заставил его забыть про еду, как будто она заглянула ему прямо внутрь, и под властью ее глаз что-то внутри менялось местами, приобретая новые формы. Ее губы беззвучно двигались, творя то ли молитву, то ли бесовское заклинание, останавливая время и вводя в оцепенение. Сколько длился этот транс, Александр сказать не мог, и только когда ведьма опустила взгляд и растворилась в сумраке дома, пришел в себя и увидел главаря разбойников Архипа, сидящего напротив и ухмыляющегося в бороду.

- Чё, захмелел с голодухи? Я вот чё, пойдешь с нами в разбой.

- Нет.

Атаман, перестав ухмыляться, спокойно и жестко процедил:

- Я знал, что не захочешь. Или ты идешь со всеми в разбой, или один обратно в клеть. Всё.

Радмир

Впервые после нападения Радмир решил встать и пройтись. Избитое тело ныло и откликалось резкой болью на каждое движение, но хотя бы держалось на дрожащих ногах. Последняя неделя отпечаталась пролежнями на спине и бредовыми снами, где картинки счастливого детства резко сменялись пейзажами унылой и сырой степи с могильными курганами, вырастающими под аккомпанемент касымовских заунывных песен. Он не помнил, сколько провалялся в лесу без сознания, не помнил, как его нашел Касым по следам коня, вернувшегося на конюшню, но послание, приправленное чесночным перегаром, забыть было невозможно. Шутки кончились.

Ковыляя по дому, Радмир почувствовал запах еды и, ведомый забытым чувством голода, завернул в столовую. Открыв дверь, он увидел за столом Лизу в компании не трезвеющего доктора, демонстрирующую отличное настроение и прекрасный аппетит.

- Мой рецепт поднимайт на ноги кто угодно, – вещал лекарь деревянным языком, – сама Государыня доверяй мне свой здоровье.

Лиза весело смеялась и благосклонно кивала, но Радмир понимал, что своим настроением она больше обязана ему, чем лекарю.

- Что с вами? Вы выглядите нездоровым.

Лиза ясными ангельскими глазами с нескрываемым удовольствием разглядывала опухшее, местами синее лицо и заплывший красный глаз. В ее понимании это было божьим промыслом и восстановлением справедливости за все ее мучения, виновником которых был, вне всякого сомнения, именно Радмир. Лекарь же долго вглядывался через пенсне в его лицо, пытаясь угадать, кто этот побитый человек, и, наконец, вспомнив, презрительно выпятил нижнюю губу, отчего стал похож на идиота.

- С коня упал.

Радмир, хромая, подошел к столу и с трудом сел на стул. Знакомый слуга, не зная, как себя вести, застыл в нерешительности с растерянным лицом, но, уловив кивок Елизаветы, метнулся за прибором.

- Надо выбирать лошадку согласно уровню мастерства. Думаю, в нашей конюшне все скакуны для вас слишком норовисты.

- Вы вольны думать…, пока не стали моей женой. Замужем у вас будет более приятная обязанность.

Холодное бешенство Радмира напугало лекаря, моментально смыв с его физиономии все признаки презрения, но повеселило хозяйку.

- Обращению с дамами, судя по всему, вас обучали в окопе на войне, где вы так храбро защищали отечество, но по недоразумению выжили.

- На войне у дам несколько иное предназначение… более близкое их природе, чем умничанье…, поверьте.

Лиза насмешливо-печально покачала головой, словно журя несмышленого ребенка.

- Что еще можно ожидать от человека низкой крови?

- Может быть, мне выпить вашей, чтоб повысить качество?

- Может быть, стоит озаботиться тем, чтобы не захлебнуться своей? – Елизавета встала из-за стола и жестом приказала слуге убрать еду, только что поставленную перед Радмиром. Направляясь к двери, она как бы между прочим, с очаровательной улыбкой проворковала:

- Последнее время вы были заняты и пропустили некоторые события. Наша Государыня, царица Малыя, Белыя и прочая…, померла. Уверена, это вас безмерно огорчит.

Александр

Никогда раньше он не был таким живым. Недавнее возбуждение все ещё толкало по венам густой жар и ноздри жадно улавливали в лесном воздухе фантомный запах крови. Привязанные к луке седла руки и повязка на глазах, скрывающая дорогу в стан, говорили о недоверии подельников, но он был этому даже рад и, отгородившись повязкой, переживал подробности жестокой драки снова и снова.

Когда напряжение засады дошло до крайней точки и животная, безумная ярость хлынула наружу, внезапное озарение, что он не такой, как думал о себе, влило в жилы незнакомую доселе мощь. Сила и ловкость собственного тела - бегущего, бьющего, уходящего от ударов врага без права на ошибку, ибо ошибка есть смерть, приводили в восторг. Боевой клич, выкованный поколениями предков в благородных освободительных походах и обычных жадных грабежах, и до срока спавший под покровом добропорядочности, рвался из горла хищной птицей. Трусливый ум, подавленный остервеневшим инстинктом, забился в темные углы сознания и робким секретарем записывал подвиги своего победителя.

И добыча. Добытое в схватке впервые в жизни - не подаренное, не оставленное в наследство, а жестоко отнятое у другого по праву звериной силы и готовности умереть. Это буйство стучало в висках и расцвечивало алымкартины на экране плотной повязки.

Архип, едущий впереди верхом, оглянулся на Александра и заговорщицки подмигнул Игнату. Тот, кивнув в ответ, громко вскрикнул:

- Глянь, кабаний след вроде.

Александр, лишенный повязкой зрения, напряг слух.

- Не вроде, точно он. Давненько мы не едали кабанятины.

- Здоровый секач, чтобы взять, надо всем идти.

- А этот?

- Развяжите его.

Пока ему развязывали руки, Архип сдернул с глаз платок и наставническим тоном, медленно втолковывая, словно неумному, изрек:

- Ты доедешь один, никуда не сворачивай и не думай бежать, волки здесь наглые, да и ведьма потрудилась. Не наступай на грабли, не надо.

Александр кивнул, щурясь от света и растирая затекшие кисти, а разбойники свернули с дороги и исчезли в лесу. Оставшись в одиночестве впервые за долгое время, он почувствовал себя странно и неуютно. Казалось, ватага унесла с собой вообще все звуки. Безмолвный лес как будто вымер и ветер не тревожил лохматые лапы елей, отказываясь служить птичьим крыльям в качестве опоры, отчего птицы попрятались и умолкли. Все вокруг замерло и только солнце, стремившееся к закату, бросало сквозь густые ветви кляксы лучей на усыпанную хвоей дорогу. Ступая, словно по вате, конь шагал, понурив голову, гипнотизируя неспешным ритмом и нагоняя морок.

Настоявшийся аромат трав и прелых листьев густо вдыхался, дурманя ум и рисуя за каждым шорохом героев из сказок детства с чужим сердцем и нелюдьим глазом. Где-то глубоко внутри еле слышно завелась протяжная русалочья песня об одинокой тоске, сулящая вечное блаженство всякому, кто прислушается и найдет к ней дорогу.

Внезапно он увидел себя со стороны – сидящего в седле, задумчивого и тихого, и уже явно услышал манящую песнь сирены, мимо воли заливающую нутро. Дорога вывела его к озеру, в недвижимую ртуть которого замершие ивы роняли одинокие, медленные листья. Песчаный берег, блестевший сколом песчинок, отдавал маревом набранное за день тепло в вечерние сумерки.

Она стояла в воде, обнаженная, с распущенной косой – Причина, Центр, Исток всего. Он пошел на зов, сбросив под ноги одежду как ложность стыда и лицемерие приличий. Раскрасневшееся от подглядывания солнце смотрело на них, пока не пришло время оставить их в темноте.

Тем временем разбойники остановились на ночлег и занялись бытом. Игнат повесил над костром котелок с водой и, потроша пойманную рыбу, ухмыльнулся:

- Слышь, Архип. Думаешь, завалит она его?

- А то, ты б не завалился?

- Я не-е-е, я ее боюсь.

Елизавета

Ухоженная аллея давно осталась позади и ноги стали вязнуть в высокой траве, когда Лиза выпала из своих невеселых дум и поняла, что забрела в самую гущу парка. Еле заметная тропинка убегала в настоящие дебри. «Все как в жизни, - подумала Лиза. - В своей неспособности взять себя в руки я не знаю, куда иду и зачем. Я заблудилась в собственном парке и запуталась в тропинках собственных мыслей». Неприязнь, переросшая в ненависть, была сильнее любого смысла и подтверждалась тем самым женским чутьем, которое никогда не ошибается. Несмотря на предупреждение, дикарь не уехал, более того, он быстро поправлялся и имел наглость оставаться в покоях. Попытка слуг выселить его наткнулась на дула пистолетов и угрозы выпустить кишки любому, кто сунется в дверь. Барон, как назло, опаздывал, и она вынуждена была ждать.

Оглянувшись, Лиза увидела в просветах листвы крыши построек и, не найдя тропинки, пошла к ним прямо через густую траву. Она пробиралась через чащу и, не в силах отбросить безрадостные мысли, гадала, зачем Создатель поставил ее в ситуацию без выбора. На ум приходил только один ответ - чтобы она научилась ненавидеть. Ненавидеть так же, как могла любить – всем сердцем и до конца.

Словно подтверждение своим мыслям, она услышала голоса. Их голоса. Оглядевшись по сторонам, поняла, что ноги привели ее на хозяйственный двор. Голоса слышались из конюшни, но слов было не разобрать. Лиза подкралась поближе к окну и затаила дыхание. Радмир с Касымом чистили лошадей, шорох скребниц и довольное конское кряхтение заглушали их разговор. Встав на цыпочки и прислушавшись, она разобрала обрывок фразы…

- … капризный юноша, конечно, умирать не хотел, но в итоге все получилось…

- Бедняга, он нам поверил, а мы обошлись с ним, прямо скажем, жестоко.

- Да, но это было необходимо.

Тон их разговора был будничный и даже насмешливый. Таким тоном тетки на базаре моют кости своим отсутствующим товаркам. Лиза остолбенела в мрачном озарении. Она поняла, что разговор об Александре, и еле справлялась с собой, чтобы не выдать себя, ибо от этих людей можно было ждать чего угодно. Хотелось завыть в голос от такого вероломства, но страх отрезвлял. Отшатнувшись от окна, она развернулась и побежала изо всех сил, думая о том, что Бог есть, и это он привел ее в конюшню, чтобы явить истину. Сладкая месть рисовала в воображении виселицу и искаженные страхом лица врагов в последние минуты жизни. «Нет, это нереально. Доказательств никаких, да и времена не те, все обеспокоены собственной судьбой. Остается одно-единственное решение и находится оно в склянке, закупоренной красной пробкой и ждущей своего часа в саквояже столичного лекаря».

Александр

Александр открыл глаза, не помня, кто он, но это беспамятство его не пугало. Внутренняя пустота, безграничная и бездонная, прохладно роднила со всей вселенной. Невиданной высоты звук звенел в нем, как тончайший хрусталь. Мысли были немы. Это был покой. Постепенно заплутавшее «Я» вернулось, и Александр подумал: «Если когда-нибудь я вырвусь отсюда, найду ли в Елизавете такой же огонь, чтобы обрести покой?» Он повернул голову и увидел, что источник жутких былей и небылиц спит у него на плече.

- Ты давно проснулся. О чем думал? - молвил источник, не открывая глаз.

- Я проснулся и не мог вспомнить, кто я.

- Вспомнил?

- Да, но кого-то другого.

Касым

Касым зашел в кабак в назначенное время. Знакомый половой резво повел его между столов с выпивающим и жующим разношерстным обществом в неосвещенный свечами угол. Обмахнув для вида и так чистый стол, застыл в услужливом ожидании. Получив монету и заказ, кивнул и так же резво пропал. Игнат не заставил себя ждать. Поздоровавшись, он сел на скамью и поставил рядом накрытую полотенцем корзину, из которой торчало горлышко бутылки, плотно закрытое пробкой.

- Кума просила передать, что все случилось, и шлет гостинцы. Это для барина, как ты просил, а это, – доставая из-за пазухи вощеный кошель, какие используют почтари, – для тебя.

Касым взял кошель, отлично сшитый, надежно прятавший от влаги и сырости важные письма. Вещица была дорогой и явно не по карману простому мужику.

- Что это?

- Не знаю, грамоты не разумею, кума сказала, ты все поймешь сам.

- Хорошо, передай куме, пусть делает, как условились.

- Передам, до свидания, Дед Касым.

- Свидимся, бог даст.

Александр

Александр смотрел в окно на стан, живущий своей жизнью, и думал о жизни собственной. Люди за окном, занятые своими делами, уже не были ему настолько чуждыми, как раньше. Их потребности и чаяния были естественны и просты в своих проявлениях и идеально вписывались в природные законы, прекрасно обходясь без законов человеческих. Под ногами земля, над головой небо, все, что между небом и землей и есть ты. Философская простота. Он чувствовал в себе такую же внутреннюю крепость корня, держащего дерево.

Не имея календаря, Александр не мог сказать, какое сегодня число, но по еле уловимой нотке в теплом воздухе догадывался, что лето потихоньку готовится сдать свою смену осени и деловито довершает подсчеты содеянного для отчета небесным бюрократам. Один день в стане был похож на другой, а тот на следующий - рыбалка, охота и быт. На лихие дела ходили пару раз, но Александра с собой не звали, оставляя его кашеварить и следить за скотиной. Постепенно у него образовался свой круг обязанностей, которые он выполнял изо дня в день и в этом каждодневном повторении начал забывать свою прежнюю жизнь, свой статус и даже Елизавету. Что было и что будет, перестало иметь значение, потому что быть в объятиях Акулины можно только сегодня, не вчера и не завтра.

На скрип открывающейся двери он не повернулся, потому что и так знал, что там Она. Ее ровный и мощный фон был сродни солнечным лучам, вливавшимся через окно и дрожащим расплавленным золотом на полу.

- Я принесла твое оружие. Ты сегодня уезжаешь. Твой конь оседлан и ждет.

Ее голос был так же ровен и глубок, как и в первый день, когда он его услышал, но слова были несопоставимо более жестоки. Александр, не готовый к таким новостям, опешил, только что пришедшая было ясность обрушилась, как подмытый берег. Она стояла перед ним, все также наделяя его своей силой, но поверить в то, что она говорила, он не мог.

- Почему? Что случилось?

Акулина села на скамью, положив рядом его шпагу и пистолет.

- Я понесла от тебя. Это значит, что ты здоров и можешь жениться на своей невесте. Девочка во мне – это твоя плата за лечение. Когда ты хотел убить Радмира, Касым увидел знак, что они должны участвовать в твоей судьбе.

…

В единственном уцелевшем доме на краю разоренной деревни, сидя на постеленных прямо на пол попонах, Касым, Радмир и Игнат ужинали похлебкой из казана, поставленного между ними.

- Этот мальчик хотел тебя убить.

В углу на соломе мирно посапывал усыпленный отваром Александр, словно сноп, связанный по рукам и ногам. Касым дул на горячее варево поверх деревянной ложки, держа снизу кусок черного хлеба, чтобы не капало, и хитро щурился, глядя на Радмира в ожидании ответа.

Радмир снял охотничьим ножом с кости кусок вареного мяса, разрезал на три равные части и с набитым ртом пробубнил.

- И что? Это знак?

- Да, это знак, что духи хотят тебя убить, если ты не изменишься, - сказал Касым сквозь смех. Радмир на минуту задумался, прожевал и с сарказмом спросил:

- А разве перед тем, как слушать духов, не надо что-нибудь покурить, съесть или выпить?

Жующий Игнат смотрел то на одного, то на другого, не встревая в разговор и силясь понять, о чем они говорят.

- Для тех, кто спит, может быть и надо, но есть риск заснуть еще глубже. А кто не спит, и так знает, что мир полон волшебства. Так что пришло время тебе менять кожу. Все, чему я тебя учил до сих пор, - делать шаг навстречу своему духу, это единственное, что имеет значение. Сейчас именно тот редкий случай, когда жизнь вынуждает тебя сделать этот шаг, предлагает другой, ранее неиспробованный способ жизни. Каким будет твой выбор, зависит только от тебя, но то, что все изменится, духи тебе обещают. К тому же ты можешь помочь этому парню… тем более, что мы остались без средств.

Радмир внимательно слушал Касыма, не забывая с аппетитом поглощать еду. Он пытался сложить свалившиеся в один день на его голову события в стройный логический ряд. Сначала он находит разоренный дом. Потом появляется сумасшедший пылкий юноша и хочет его убить. Следом из леса приходит Игнат и рассказывает, что деревню продали с торгов вместе с людьми и скотиной, а некоторые мужики подались в бега, живут в лесу у местной ведьмы и грабят кого побогаче на тракте. Затем прибывают посыльные с известием, что Радмир - единственный жених завидной невесты, и с приглашением посетить ее родовое поместье. Достаточно, чтобы сойти с ума или поверить в духов.

- Касым, а тебя больше интересует духовная сторона вопроса или сугубо материальная?

Ирония спасительным клапаном потихоньку стравливала напряжение, впрочем, как и всегда.

- Любуясь луной, не можешь солнце отрицать. У меня созрел план, и в нем у тебя одна из главных ролей, тебе придется туго, но я буду рядом.

…

Акулина вздохнула и продолжила:

- Ворона принесла, что с войны вернулся хозяин деревни, и я отправила Игната, чтобы он привел его и Касыма сюда. Они привезли тебя, сонного, с собой, и встал вопрос, что с тобой делать. Разумнее всего было отпустить тебя, кому интересен капризный чванливый недоросль? Но Касым увидел в твоём появлении Знак, и предложил мне излечить тебя от себя. Я согласилась. Остальное ты знаешь, я убила тебя прежнего, научила любить настоящего, моя часть договора выполнена, и ты свободен.

Огорошенный Александр молчал, он хотел вернуть только что потерянное, но не мог ухватить даже его тень. Он хотел чувствовать себя преданным и брошенным, но что-то мешало, и он смог только выдавить;

- Проклятый калмык?! Как он посмел?

- Просто он знает, что иногда люди выбирают дороги, а иногда дороги выбирают людей, тебе не понять, да и вряд ли это понимание в твоей жизни пригодится. И потом, ты клялся, что готов на все, чтобы быть вместе с твоей любимой.

Александр хотел почувствовать гнев, такой знакомый и одновременно забытый, но спасительный гнев не приходил…, не было ни гнева, ни слез, ни страха. Он стал другим.

- Скажи, ты любила меня?

Акулина молча смотрела ему в глаза, потом поднявшись со скамьи, подошла, взяла его руку в свои ладони и тихо сказала:

- Чтобы ты изменился и выздоровел, я должна была тебя полюбить. Чтобы зачать следующую ведьму, нужно было, чтобы ты полюбил меня. Только в любви возможно родить сильную ведьму. Я не буду просить у тебя прощения, оно мне не нужно, но я надеюсь, что ты меня поймешь.

- Но нельзя же полюбить по желанию.

- Можно, доказательством тому твое выздоровление.

Акулина развернулась и пошла к двери. Александр чувствовал, что теряет ее необратимо и навсегда, и чтобы хоть немного замедлить ее уход, спросил:

- Откуда ты знаешь, что это девочка?

- Мой способ жизни - знать. Игнат тебя проводит. Прощай.

Елизавета

Елизавета стояла у окна и наблюдала, как Касым во дворе обстоятельно и неспешно запрягал в телегу своего коня. Укутанное в рогожу тело Радмира, лежащее в телеге, не вызывало у нее никаких чувств. Касым, как всегда отрешенный и деловитый, привычными движениями затягивал ремни, и было непонятно, переживает ли он вообще. Может, он давно разучился показывать свои чувства, понимая, что никому до него нет дела, может, был по природе скрытен, а, может, просто от горя незаметно сходил с ума. Глядя на него, нельзя было понять, что творится внутри этого старика.

Она гадала, что это - природная мудрость по отношению к смерти как к должному или просто животная неспособность чувствовать что-то, кроме голода и похоти. И в том, и другом случае она ему завидовала.

Уныло шагавший за телегой второй конь нервно мотал гривой, как бы возмущаясь тем, что хозяин решил ехать не верхом. Едва телега выехала за ворота, как Варюня догнала Касыма и отдала ему узелок, а тот в ответ присел, обнял ее и похлопал по спине.

Елизавета не знала, как она будет дальше жить, не знала, что ей теперь делать, и не знала кто она – новая Елизавета. Когда она украла яд у вечно пьяного лекаря, ею двигало желание мщения, но, когда тот же лекарь, вырванный из запоя, констатировал смерть, ожидаемое облегчение не пришло. Смерть Радмира лишила ее возможности ненавидеть, но сама ненависть никуда не делась и настойчиво искала новую жертву. Если бы Александр был жив, она смогла бы свои жизненные силы тратить в любовь, но Александр мертв, враг ее мертв, и все внутри тоже было мертво. Если бы можно было все повернуть вспять…

Барон, присутствующий в комнате, молчал. Зная Елизавету с детства, он чувствовал перемены в ней и не знал, как себя вести, былая легкость в общении прошла, как и не было. Известия о покровительстве Государыни заставили его принять меры и сделать второе предупреждение наглецу, но все же препятствовали прямому убийству. Но ирония судеб не щадит никого, и на днях сама Государыня почила, развязав барону руки. Графиня Д. в связи с бурями, всегда возникающими при дворе со смертью монархов, была вынуждена озаботиться собственной судьбой и помешать ему не могла. Но он опоздал.

Елизавета, встретившая его и сообщившая, что все уладила сама, с прошлой Лизой ничего общего не имела. Не то чтобы он ее осуждал, но к такой решительности сестры был точно не готов. Он деликатно откашлялся, и, когда Лиза повернулась к нему, сказал:

- С вашего позволения, я вас покину.

Ей было все равно. Она молча кивнула, и барон вышел, с облегчением вздохнув. В конце концов, у каждого своя ноша.

Елизавета смотрела в окно, пустота внутри разрасталась и просилась наружу, словно туман за окном, поглотивший Касыма, телегу и лошадей. Туман, выползавший медленно на дорогу, обещал ночь, полную кошмаров. Он клубился, вздымаясь и опадая, словно в его глубине сонно ворочался гигантский допотопный змей, разминая мускулы перед ночной охотой. Светотень в его глубине рисовала зыбкие силуэты людей и животных, которые словно стремились обрести плоть, но, сталкиваясь, распадались на еще более причудливые формы. Она подумала, что это могут быть души жертв, пожранных змеем, и находящиеся в вечном плену, когда сквозь невесомую водяную пыль ей увиделся более устойчивый призрак. Это был всадник. Он мчался к усадьбе, летящий широким галопом конь рвал мощной грудью туман, глотал и выдыхал его в быстрые струи, и казалось, что одной жертве все же удалось вырваться из влажных колец змея.

Наверняка разум покидал ее и перед забытьем рисовал картины счастья, потому что во всаднике она узнала Александра – это его конь, его манера сидеть в седле, ошибиться было невозможно. Она стояла в страхе перед безумием потерять последнее - счастливое видение призрака,влетевшего в ворота и бросившего повод подбежавшему слуге. Стояла немая и отрешенная, представляя его, бегущего по лестнице вверх, и почти слышала его шаги за дверью. «Сейчас откроется дверь, и он войдет, - думала она, - и пусть моим безумием будет вечно переживать этот момент».

Дверь открылась и вошел человек - худой и жилистый, как хищник, молча встал в дверях. Елизавета оглядела его блуждающим взглядом, машинально отмечая, что для призрака Александра он слишком небрежно одет и оброс волосами, словно леший, платье поизносилось, загорелые руки покрыты мозолями и порезами, обувь вообще пришла в негодность. Но глаза, глаза были его. Комната со всей мебелью, окнами, люстрами и человеком в дверях закружилась и провалилась во тьму.

………

Касым вошел в стан, ведя в поводу лошадь, запряженную в телегу. Остановившись у коновязи, он выпряг из телеги коня, привязал его и стал снимать упряжь, как обычно, нудя себе под нос. Привязанный к телеге конь Радмира нервно кусал подошву сапога, пытаясь разбудить хозяина, когда, проскользнув мимо тенью, ведьма с чашкой в руке откинула край рогожи и влила Радмиру в рот темный настой и так же молча ушла обратно в избу. Сев на крыльцо и разложив упряжь перед собой, Касым раскурил трубку, достал из сумки инструмент и, насмолив суровую нить, стал зашивать потрепавшийся хомут.

Сон Радмира

- Помни закон полена!

Измученный десятилетний Радмир, битый час безуспешно гонявшийся за конем, в ярости зашвырнул аркан в высокую траву. Подлое животное отвязалось во время стоянки в поле и измывалось над ним, не давая себя поймать, то подпуская поближе, то отскакивая в последний момент от брошенного аркана, и унижало издевательским ржанием, громко пуская ветры из-под хвоста. Сил больше не было, пот заливал глаза и щипался, перемешанный со злыми слезами бессилия. Не успел аркан упасть в траву, как в голову прилетела щепа, больно оцарапав ухо и подняв внутри волну яростной обиды. Теряя последнее самообладание, он развернулся к Касыму, одной рукой вынув из-за пояса охотничий нож, а другой вытирая слезы с перекошенного лица.

- Что ты пристал ко мне со своим дурацким законом?!

Касым, готовивший еду у костра, увидев взбешенного мальчугана с ножом в руке, захохотал в голос и схватился за живот. Вид гневного Радмира развеселил его до колик, а Радмир почувствовал, как налитый кровью глаз задергался от ненависти к старому негодяю. Немного отдышавшись, Касым подбросил дров в огонь и сказал:

- Если бы ты помнил закон полена, то у тебя хватило бы мозгов крепче привязать коня. Поэтому я все время тебе про него напоминаю, а ты все время ведешь себя, как баран. Я хочу, чтобы ты наконец понял этот закон.

- Твой закон глуп, его невозможно понять, это лишь повод издеваться надо мной! Чего ты хочешь?! Ты хочешь, чтобы я не был глупой головой?!

Гневная дрожь в голосе Радмира, как и нож в руке, должны были показать Касыму, что он уже не ребенок и что с ним шутки плохи.

- Нет.

Касым мгновенно посерьезнел и состроил доверительное выражение лица.

- Ты хочешь, чтобы я не был тем, кто кидает полено?!

- Нет.

- Чего ты тогда хочешь?!

- Для начала было бы неплохо, чтобы ты перестал быть поленом.

Подбитый новым взрывом смеха Касым завалился на спину, держась за бока и подвывая от недостатка воздуха.

- Я не полено, - уже не сдерживая ярость, зарычал Радмир. - Я дворянин ее Величества и потомок Ханов Великой Степи, - и в бешенстве бросилсяна Касыма, но тут же прилетевшая в колено чушка потолще подкосила его на бегу и заставила кататься по земле от острой боли, кусая траву и брызжа слезами от бессильной злобы.

Все еще смеясь и вытирая веселые слезы, Касым поднялся на ноги и свистнул. Пасшийся недалеко сбежавший конь притрусил послушной рысью и, сняв шершавыми губами с ладони половину яблока, захрумкал челюстями. Потрепав его по лохматой гриве, Касым надел на него недоуздок и подняв за подмышки рыдающего Радмира, улыбаясь, сказал:

- На этот раз привяжи хорошо... Ваше деревянное превосгордительство...

…

Внезапно тело Радмира, лежащее в телеге, конвульсивно задергалось и заклокотало горлом. Резко поднявшись, оно перегнулось через край телеги и стало блевать зеленой желчью, задыхаясь и отплевываясь в передышках между приступами рвоты и корчась от спазмов. Привязанный к телеге конь весело загугукал и затряс гривой, радуясь, что наконец-то разбудил ленивого хозяина. Оглянувшись на Радмира, Касым продолжал буднично шить, пуская сизый дым в не менее сизую бороду, едва заметно ухмыляясь и щуря от дыма азиатский глаз.

Наконец опорожнив желудок до дна, бывший мертвец огляделся мутным взором по сторонам, увидев Касыма, сполз с телеги и на нетвердых ногах направился к крыльцу. Едва добравшись, он рухнул на ступеньки и скорчился, схватившись за живот, отчаянно пытаясь совладать с накатывающими волнами тошноты. Когда цвет его лица из серого перешел в зеленый, а затем в мертвенно-бледный, он приоткрыл глаза и простонал:

- Что было?

- Ты умер. Сейчас воскрес.

- А ты, судя по всему, ангел... или черт?

- Смешно…, - улыбнулся Касым, - тебя отравила Елизавета, похоже, она тоже ищет другой способ жить. Духи мне ничего про это не сказали, но сказала Варюня - немая девочка-служанка, пожалевшая тебя.

- Немая девочка рассказала?

Несмотря на свое ужасное самочувствие, Радмир не скрывал ехидства.

- Да, как бы это ни звучало…

Варюня

Духи молчали, молчали уже давно. Это могло означать, что либо говорить было не о чем, либо Касым сам должен был выбрать следующую реальность. Последнее предупреждение барона было более чем убедительным, ко всему прочему покинувшая грешную землю государыня оставила их без надежд, ибо надеяться во времена смены правителей глупая затея. Почему же барон до сих пор не явился, не иначе духи задерживают его выход. Радмир быстро поправлялся, но серьезные опасности только начинались, это Касым понимал и без духов. Нужен был знак, и как можно скорее.

Погруженный в свои мысли, он шел по скотному двору, смотря под ноги, чтобы ненароком не вступить в навоз, когда почувствовал настойчивый, словно окрик, взгляд в спину. Сделав еще несколько шагов, он медленно повернулся и увидел Варюню. Странно серьезное лицо ребенка остановило руку, привычно забравшуюся в карман за курагой, и заставило приглядеться повнимательнее. Варюня посмотрела на Касыма, потом себе под ноги и, повернувшись, вприпрыжку побежала за ворота. Касым огляделся по сторонам и, не обнаружив любопытных глаз, направился за ней. Тропинка за воротами вела к хозяйственным постройкам, где в сумраке сарая среди серпов и кос, развешанных на стенах, он нашел ее, тихо ждавшую в темном углу. Касым, осмотрев сарайные сумерки, присел перед ней на корточки и спросил:

- Здравствуй, милая. Что-то случилось?

Варюня, сделав большие глаза, положила ладошки на щеки и покачала головой.

- Я тебя внимательно слушаю, то есть смотрю.

Театральным жестом она налила в невидимую чашу невидимый напиток, осушила до дна, и скорбно закатив глаза, сложила руки на груди и умерла.

- Яд. Кого-то хотят отравить?

Варюня кивнула и показала пальцем на Касыма.

- Меня?

Отрицательно качая головой, она оттянула веки в стороны, делая узкие азиатские глаза, а потом одно веко отпустила и кивком указала, как будто в чью-то сторону.

- Полукровку… Радмира хотят отравить?

Девочка кивнула и впервые улыбнулась, довольная своей пантомимой.

…

Если коротко, то Елизавета украла у пьяного доктора яд, - продолжил Касым, - Варюня принесла его мне, а я подменил его зельем Акулины, похожим по результату.

- Ты дал им меня отравить, – застонал Радмир.

- Да, потому что Ее Величество решили закончить свой жизненный путь, оставив без защиты одного своего верноподданного. Заодно я почистил твое тело от слишком вкусной и вредной пищи…

- То есть ты меня спас? Но ведь они могли меня похоронить.

- Я сказал, что ты завещал похоронить себя по обычаям рода матери.

- Да? А это как?

- Бросить тело хищникам в степи, - былинным, заунывным голосом ответил Касым. - А все, что останется, сжечь и на этом месте насыпать курган.

Взгляд его искрился беспечным весельем, что немало злило Радмира, но головокружение и тошнота заставляли экономить эмоции.

- И тебе поверили?

- Они не удивились.

- Просвещенные люди. Как хорошо, что они в прошлом.

- Не совсем, … ты рано радуешься. Тебе придется сойтись с бароном в поединке.

Касым достал из-за пазухи письмо и протянул его Радмиру. Сломанная печать на письме принадлежала барону.

- Это нашли на теле управляющего. На твоих землях найдены богатые залежи меди, и узнавший об этом барон сделал все, чтобы тебя разорить и выкупить их. Управляющий то ли был в сговоре, то ли подозревал и каким-то образом был похоронен в болоте, но случайно найден Александром во время побега. Бумаги, найденные на теле, подтверждают вину барона, и тебе придется с этим разобраться.

Радмир, в бессилии закрыв лицо руками, молчал.

- У тебя нет времени раскисать, ты снова жив, но еще не сбросил старую кожу, найди в себе силы и сделай, что должно.

Радмир, судорожно дыша, со стоном разогнулся и привалился к стене. Негодование, граничащее с гневом, даже немного разукрасили румянцем его щеки. Подняв на Касыма красные глаза, он с нервной злостью в голосе жестко просипел:

- Касым, я устал. От нервных высокомерных девиц с прозрачной кровью! От благородных непобедимых рыцарей, не имеющих правил!И от хитрожопых слугоучителей! Все хотят моей смерти! Я что, недостаточно хорошо умер?

- Прекрасно умер, все поверили.

Радмирова злость его никак не задевала.

- Убить барона, какая мелочь. Можно мне Елизавету тоже убить?

- Не… женщин убивать бесполезно, они от этого не меняются, - отшутился Касым и добавил уже серьезно - У тебя нет выбора. Этот человек убил твоих людей и разорил твой дом. Как дворянин Ее величества от поединка ты уклониться не можешь, а если ты недостаточно хитер, чтобы победить врага, то ты не потомок Ханов Великой Степи.

Щурясь лукаво, он продолжил:

- Духи говорят, что теперь они хотят смерти барона, и ты должен им в этом помочь, и еще они говорят, что поединок не всегда дуэль.

- Может они пьяные, твои духи, а ты их слушаешь…?

Радмир развернул конверт и начал читать письмо, Касым же перестал шить и замер, прислушиваясь к чему-то, и после недолгой паузы невозмутимо ответил.

- Нет, говорят, трезвые.

Необыкновенного размера пес с осмысленным взглядом подошел к Радмиру и положил на колени лохматую голову, с сочувствием заглядывая в глаза, но соглашаясь с духами и выпрашивая, чтобы его почесали. Отложив письмо, Радмир взъерошил лохматый загривок, погружая пальцы в длинную шерсть, и, постепенно успокоившись, задумчиво произнес.

- Господи, как естественно и просто любить собак, лошадей и кошек … Кем же надо стать, чтобы так естественно и просто любить людей?

Касым, хитро улыбаясь, кивнул, поднял указательный палец, фиксируя момент истины, и спросил:

- Кстати, я рассказывал, как попал к тебе на службу? В раннем детстве меня отдали шаману, из-за нищеты…

Поединок

Погруженный в настроение странной меланхолии, барон ехал верхом по лесной дороге. Немного позади, не нарушая уединения своего хозяина, двое слуг, лениво качаясь в седлах, клевали носами, безуспешно борясь с вечерней дремотой. Что-то непонятное томило барона, заставляя искать причину томления и разговаривать с собой. Может, это просто гроза, медленно догоняющая тяжелым шагом в сполохах молний, странная уже одним своим появлением в середине августа. Гроза, приглашенная еще весной, но приславшая вместо себя легкие невесомые дожди. Гроза, упрямо не отвечавшая на все домогательства теплого лета, откупившаяся влажными и густыми туманами. И теперь отяжелевшая от лени и безделья, словно пьяная купчиха на закрытии ярмарки, решила излить свою заботу не к месту и не ко времени, под пляски и бубны плутоватых цыган.

Как человек, лишенный иллюзий, барон старался принять перемены, произошедшие в Лизе, не пытаясь осудить, оправдать или объяснить ее действия. Сколь могут быть неожиданными реакции человека, находящегося под неподъемным бременем обстоятельств. Мысленно барон спрашивал себя, насколько возможно измениться человеку без нужды выживания, самому по себе, с течением времени. И сам себе отвечал, что жизненный опыт утверждает обратное. Если вспомнить людей, постаревших на его глазах, то было очевидно, что люди не меняются. Умные не глупеют, трусливые не храбреют. Слабеет тело, взгляд мутнеет, слух подводит, но человек говорит то же, что говорил в молодости, и у него те же ценности и идеалы, с годами обросшие важностью привычки. Как растение, человек живет, бросает семена и умирает, … такой ли жизни хочу я …

Укутанная тяжелым запахом травы, тишина внезапно треснула сухой веткой. Барон остановил коня и понял, что увлеченный мыслями, проморгал засаду. Посторонний ум, холодный, как лед, и острый, как игла, равнодушно отметил тени, упавшие на его слуг, испуганный храп коней, и людей, привидениями выходивших из-за стволов деревьев. Этим умом он сразу понял, что люди поставлены грамотно, все пути к бегству отрезаны, из чего заключил, что главарь лихих дураком не был.

На середину дороги нетвердой походкой выступил человек и стянул с головы клобук. Порвавшая паузу молния осветила бледное, с кругами под глазами, лицо Радмира, и гром, догнавший ее через тягостную секунду, низкой частотой увяз под грудиной.

- Что за дешевый балаган? Гром и молнии, и воскресший мертвец, – сказал барон с ласковым укором и легко соскользнул с седла, привычно вынимая оружие из ножен. – Умеете вы выбирать декорации. Дуэль в грозу, драма-драма.

Радмир молча обнажил шпагу. Частое дыхание и побелевшие от напряжения пальцы, сжимавшие эфес, выдавали позорный страх, поджилки на ногах предательски тряслись, упрямо не подчиняясь своему владельцу.

Барон кисло улыбнулся, явно презирая своего бездарного противника, окинул спокойным взглядом разбойников и задумчиво произнес.

- Я даже не знаю, как к вам относиться. Подобная трусость не заслуживает даже сочувствия. Соберитесь наконец, попробуйте хоть умереть достойно, раз достойно жить не получилось. А, впрочем, какая разница, ведь если вы со мной не справитесь, а вы не справитесь, меня все равно убьют?

- У этих людей есть на это причины, - пробубнил Радмир.

Выступивший вперед Архип молча вынул из-за пазухи конверт и, подняв повыше, показал барону его печать. Разглядев конверт, барон кивнул с пониманием, но без тени вины.

- Понимаю… А как же правила хорошего тона? Не сомневаюсь, что за время пребывания в приличном обществе вы успели чему-нибудь научиться.

- Нет никаких правил, - тихо ответил Радмир, дрожащими пальцами отстегивая пряжку плаща на плече.

Пальцы не слушались, и затянувшиеся приготовления только усугубляли неприязнь барона. Он, подбоченившись, в расслабленной позе лениво наблюдал за Радмиром, когда вдруг холодный, ничего не упускающий ум завыл тревожным горном, но было уже поздно. Не успел свалившийся с плеча плащ коснуться земли, как в руке Радмира сверкнул охотничий нож, выхваченный из пришитых на спине ножен. Раздавленное ничтожество с потными ладонями испарилось в мгновение ока, и барон наткнулся на внимательный и отрешенный взгляд воина. Нож сорвался с ладони и впился в левую ступню барона, пригвоздив его к земле, и одновременно Радмир рубанул шпагой, метя в голову. Барон с легкостью парировал удар, но, не имея возможности отступать, упал на спину.

- Ублюдок! – воскликнул он и потянулся к ступне, чтобы вынуть нож свободной рукой, но прыгающий зайцем вокруг него Радмир не оставлял ему шансов. Используя все свои преимущества, он постоянно нападал и отступал, не давая барону перехватить инициативу. Распознав тактику выматывания, барон понимал, что долго так продолжаться не может: вместе с кровью он терял силы. Оценив ситуацию, он решился на прорыв, когда напоролся на еще один сюрприз.

В очередной раз отскочив на безопасную дистанцию, Радмир перехватил шпагу под эфес, как копье, и с размаху всадил в правое плечо барона, прикалывая его к земле. От адской боли барон захрипел и Радмир, преодолев в прыжке разделяющее их расстояние, раздробил ему каблуком кисть, с хрустом ломая пальцы, вцепившиеся в богато инкрустированный эфес. От болевого шока барон умолк, в накатившей тишине было слышно только его судорожное дыхание и всхлипывание тонкой струйки крови, толчками бившей из раны на плече. Носком сапога Радмир отбросил овдовевшую шпагу и медленно обошел поверженного врага по кругу, восстанавливая дыхание. Глядя на барона, питающего собственной кровью дорожную пыль, еще недавно недосягаемого и непобедимого, Радмир поймал себя на мысли, что тактика Касыма сработала безупречно. Если бы не Касым, здесь сейчас лежал бы он, и вряд ли живой, но проведя эмоциональную ревизию, он не обнаружил ни ликования победы, ни удовлетворения отмщения, ни гордости превосходства, ни жалости к поверженному врагу. Почему-то мир вокруг стал другим, совершенным и без этих понятий.

- Мой учитель говорит, что тебя на первый раз можно не убивать…

Радмир умолк… Спонтанное и новое состояние заставляло задуматься над словами своего учителя, которые он должен был сейчас произнести. Кому они больше адресовались, барону или ему самому? Зная Касыма с рождения, он подозревал, что старый плут мог устроить весь этот спектакль таким образом, чтобы истина коснулась всех участников, и каждый уяснил свое.

Необъяснимым образом внутреннее внимание странно слилось с внешним. Совершенный аромат леса, абсолютная стать деревьев, ворчливой богиней накатывающая гроза и даже песок, перемешанный с жухлой листвой на дороге, хлынули внутрь самой жизнью и не нуждались в эмоциональном украшении и логическом описании. Он сам был песком, и деревом, и грозой, созерцающим себя в обе стороны. Прозрачная ясность, свободная от предположений и оценок, растянула сознание в разные стороны, и он словно проснулся сразу в нескольких людях, составляющих его жизненное уравнение, но в то же время оставался самими собой.

Струи воды на оконном стекле искажали силуэты двух людей, застывших в объятиях друг друга. Лиза не хотела остановить слезы, стремясь избавиться от них раз и навсегда и смыть с души копоть последних переживаний. Она уже не доверяла собственному разуму и панически боялась выпасть из этого ясного, счастливого сна в уже привычный кровавый кошмар. Но кошмар не наступал, и, желая слиться с Александром, она крепче обнимала, пряча лицо на его груди и пропитывая слезами камзол. Все изменилось, ничто не будет прежним, но Лиза снова знала, кто она и зачем живет. Знала ли?

Александр гладил ее по волосам и остановившимся взглядом смотрел то ли вдаль за окном, то ли внутрь себя. В его воображении сухой лист кружился, не падая, над озером, не принимаемый водой, словно безответный поцелуй. На берегу сидела женщина. Глядя в воду, она тихо напевала колыбельную без слов, медленно покачиваясь в такт. Огромный пес положил женщине на колени голову и прильнул лохматым ухом к животу, надеясь кого-то там услышать.

Первые капли разогнали кругами по воде видения, вызванные ворожбой. Да, как бы не петляли дороги человеческих судеб, в конце концов, они приводили всех к заслуженному финалу. Природа-мать послала ей счастье стать матерью, и этого счастья ей было достаточно. Акулина посмотрела в тучное небо, накинула на голову платок и, сопровождаемая псом, растворилась в лесу. Так и не принятый озером лист, подбитый дождем, упал на песок.

Новое чувство не было сопереживанием, Радмир просто знал, что в данный момент испытывают эти люди, сыгравшие в его жизни свои роли. И был им благодарен. Возможно, так выглядят приятие и прощение. Что это? То самое нулевое проточувство или побочный эффект ведьминой «отравы». Взволнованный озарением, Радмир поймал взгляд Касыма, повернулся к нему и сказал:

- Нет никакого закона полена! Есть только внимание и сознание данного момента без страха и надежды. Это единственный и драгоценный инструмент жизни, а постоянная реальность получить поленом эффективно тренирует это внимание. Закон полена невозможно доказать, но необходимо постоянно доказывать! Касым, признайся, ты сам его придумал?

Стоявшие вокруг разбойники растерянно переглянулись, кто удивленно, кто нахмурившись. В лицах сквозило опасение, что барин, не выдержав последних переживаний, просто сбрендил. Касым же улыбнулся и буднично кивнул.

- Вот видишь, его не так уж и сложно понять, надо всего лишь разок умереть. Конечно, я его придумал специально для тебя. Если хочешь, это проявление моей любви к тебе. Этот закон универсален, но звучит для всех по-разному. В отношении тебя сравнение с поленом самое верное.

Хохот ватаги вынес Радмира из эйфории открытия и спустил на грешную землю, довершить задуманное. Он повернулся к поверженному барону и продолжил:

- Мой учитель говорит, что ты способен привносить в жизнь людей истину. Только человек, для которого нет правил, может показать дорогу к истине. Ты же раб своей гордыни, доставшейся тебе по наследству, и научен жить, преданно служа только ей. Духи ему говорят, что никакой другой причины жить, кроме истины, для тебя нет. Но ты должен дать слово, выбирай.

Нарушив паузу, первая капля дождя упала на дорогу, оставив кратер в пыли. За ней вторая и третья, подгоняя друг друга и увлекая за собой следующие. Они стучали частой дробью по листьям, земле и людям, не торопившимся укрыться от дождя и ждущим ответа. Набирая ритм, они быстро превратились в сплошной поток воды, словно у небесного ведра отвалилось дно.

Старик

Старик умолк, глядя остановившимся взглядом на лучину, изредка потрескивающую горящей смолой. Она отражалась в глазах старика далеким солнцем, плавающим в серых небесах его зрачков. Сквозь табачный дым рисовала тенями на его неподвижном лице маски демона и ангела, причудливо сменяющих друг друга в гримасах боли и блаженства. Пальцами левой руки он машинально массировал правое плечо, пытаясь расслабить судорожно сжатый кулак. О чем думал сейчас старик, можно было только догадываться.

- И че? – нарушил тишину чумазый, – покаялся злодей?

Ему не терпелось узнать, чем закончилась история, и он ерзал на скамье, не понимая, почему старик замолчал.

Стряхнув оцепенение, старик, оглядел избу, словно вспоминая, где он, затянулся трубкой и, выдыхая дым, с улыбкой ответил:

- Конечно покаялся, жить всем охота, и злодеям тоже. Ну все, пора и отдохнуть, завтра с рассветом в дорогу.

КОНЕЦ

29.11.2017.

Иллюстрация выполнена художником Валерией Турек.

Редактор Юлия Юрьевна Мезенцева.