Заика

Глава 1. Зайка, козёл и лиса

Из носа ударила кровь. Она брызнула крупными каплями на старый асфальт, раскалённый июльским солнцем. За кровью, как обычно это бывало, последовала ослепляющая боль. На секунду всё исчезло, испарилось в белой, размокшей от слёз пелене, застилающей глаза, однако пару мгновений спустя Филипп снова смог различить мир вокруг. Он лежал в высокой траве, напоминающей то ли цветы, то ли молодой кустарник. Ещё через мгновение по телу начал бегать жгучий зуд. Значит, упал в крапиву.

Бабушка всегда говорила Филиппу, что крапива очень полезна и ожоги от неё укрепляют здоровье. Как-то раз она даже предложила сделать из неё банный веник и хорошенько попарить им своего любимого внука. Филипп так и не понял, была ли это шутка, попытка припугнуть или же бабушка действительно хотела таким образом сделать из него сверхчеловека с иммунитетом ото всех болезней. Так или иначе, сейчас, лёжа в зарослях крапивы, он понимал, что всё-таки надо было соглашаться на тот веник: может, тогда тело привыкло бы к этой боли, и сейчас ему было бы куда проще переносить уколы тысячи ядовитых иголочек, с каждым движением вонзающихся в кожу всё глубже.

– Чтоб тебя… – собственный голос звучал глухо.

– Ты чё там вякаешь, а? – зато сиплый крик, звучавший откуда-то сверху был четким и громким, - Про меня что-то сказал, гнида? – Тяжёлый ботинок с размаху врезался в вытянутую ногу Филиппа. Крапива снова обсыпала тело болезненными уколами.

– Н-н-нет! Э-это я так… ай… фи-фигура ре-ечи!

– Слышь, дефектный, – сиплый голос не унимался, теперь он стал ближе, чем раньше, – Я тебе сейчас такую фигуру речи покажу, вообще говорить разучишься!

– Н-не надо!

Было мерзко. Мерзко от сиплого голоса, разящего чесночным зловонием; от крапивы, напоминающей о жалкой беспомощности человека перед природой; от липкого солнца, выжимающего из тела пот, который только сильнее язвил и без того раздражённую кожу. Но самое омерзительное, липкое и тошнотворное таилось не снаружи – а внутри. Мерзко было от самого себя. Филипп изо всех сил старался сдержать дрожь в ногах и в голосе, старался оставаться дерзким и смелым в глазах сиплого верзилы, но ни тело, ни разум его не слушались.

– Я-я-я… – Филипп попробовал встать на ноги, но Сиплый (так его мысленно обозвал Филипп) с силой толкнул его обратно в заросли.

– Пытаешься что-то сказать, придурок? – Сиплый загоготал, – Попробуй ещё раз! Только не мямли, как девочка, а то я ничё разобрать не могу.

К гоготу Сиплого присоединилось ещё несколько смеющихся голосов.

К тому времени тело Филиппа пообвыклось с болью, и мысли прояснились. Теперь он видел и осознавал всё происходящее вокруг. Сиплым оказался Данил Козлов (как же ему шла эта фамилия) - местный задира и, в общем-то, тот ещё идиот. Остальные голоса принадлежали его неизменной свите.

Первым из них был Слава – худощавый парень с коротко стрижеными волосами и очень выразительными бровями. Рядом с толстым прыщавым Данилом он смотрелся настолько мелко, что даже удивительно, как этот парень умудрился стать правой рукой главного хулигана деревни.

Вторым подручным был Вовка – парень, вообще-то, неплохой. В детстве он иногда захаживал к Филиппу для того, чтобы вместе подразнить гусей, а потом сломя голову, в слезах и соплях, убегать от них. Типичный пример того, как хороший ребёнок выбирает плохую компанию и, сам того не осознавая, становится её заложником. Даже сейчас его смех звучал искусственно, вымучено, однако никаких положительных действий в отношении Филиппа он предпринимать, конечно же, не собирался.

В компании часто оказывалась и ещё одна фигура — девчонка лет пятнадцати, на пару лет младше остальных и (если оценка её возраста была верна) на год младше Филиппа. Её рыжие волосы были вечно стянуты в два толстых хвоста, а на лице красовались неизменные пластыри-ордена: за отвагу в перепалках с другими девчонками, а то и с мальчишками. Но в этот раз её не было. От этого Филиппу становилось легче – не придётся в очередной раз позориться перед девчонкой.

– Чё, язык проглотил? – чесночный аромат вернул Филиппа в реальность. Сколько он молчал? Секунду? Десять? Или же целую минуту? Удар всё ещё давал о себе знать – мысли были окутаны пеленой дымки. Филипп попытался что-то сказать, но вместо этого почувствовал металлический привкус во рту – кровь всё ещё текла из разбитого носа. Он начал отплёвываться, чем вызвал у нападающих новый взрыв радостного гогота.

– Эй, глюканутый, - подал голос Слава, - тебе самому-то не стыдно? Какой ты жалкий... – Троица вновь разразилась хохотом.

А стыдно было — и ещё как. Но инстинкт самосохранения не позволял Филиппу и пальцем пошевелить. Как же здорово было бы вскочить, врезать Данилу по челюсти со всего размаху — глядишь, и вся шайка сама разбежалась бы кто куда. А даже если и нет — всегда можно успеть убежать самому, но сперва непременно дать сдачи этому Козлолюбу. Вот только одного желания мало. Решимости не хватало катастрофически, и от этого Филиппу становилось только хуже. Он за всё время даже глаз поднять толком не мог — куда уж там до серьёзного отпора.

– Короче, слушай сюда, Тарахтелкин, ещё раз здесь появишься… - Филипп услышал отчётливый щелчок, и в руках Данила заблестело что-то острое.

– Эй, Козлов! – со стороны дороги послышался знакомый голос.

– Ну вот… - прошептал Филипп.

– А ну-ка отвалите от него! Вы на кого там втроём набросились, как шакалы? Сильно гордитесь собой?

– Отвали, Маркелова! Тут Хайкин снова границу нарушил!

– Границу? У нас что, война группировок идёт? Оставьте его в покое!

– Чтоб тебя… - Данил выругался и спрятал свою «блестяшку» обратно в карман.

Для Филиппа всегда было удивительно то, как беспрекословно эти трое слушались эту маленькую девочку. То ли они её боялись, то ли влюбились по уши, но сейчас это было не важно. Важно то, что она спасла Филиппа. Опять. А так же то, что он всё-таки опозорился перед ней. Снова.

– Чё как, Зайка? – перед глазами Филиппа встали два рыжих хвоста, - Опять нарвался на неприятности?

«Зайка». Так Филиппа называла только Алиса Маркелова — и это прозвище было полностью в её стиле. Созвучное со словом «заика» оно парадоксально сочетало в себе насмешку и полное отсутствие агрессии. Более того, в этом слове каждый раз угадывалась некая кокетливость со стороны Алисы. Она словно говорила: «Мне нравится играть с тобой, но не смей ко мне прикасаться».

Филипп впервые поднял глаза. Для девчонки, которая вечно лезет в драки, Алиса казалась на удивление симпатичной. Каждый раз, глядя на неё, Филипп представлял у себя в голове образ лисы Алисы из сказки про Буратино и на это были свои причины. Помимо огненно-рыжих волос, эту ассоциацию вызывали хитрые, почти лисьи зелёные глаза девчонки. Каждое её слово звучало как лесть — что добавляло ещё больше сходства с рыжей плутовкой из сказки.

– Вставай давай, – Алиса протянула Филиппу руку, – или нравится в крапиве сидеть? – она слегка улыбнулась.

На секунду Филипп подумал о том, чтобы принять помощь девчонки, но тут же отбросил эту мысль. Во-первых, прими он руку Алисы, — руку девчонки,— эта троица придурков наверняка засмеёт его ещё сильнее, и это, в свою очередь, даст повод для новых издёвок. Во-вторых, ладони у Филиппа были мокрыми и липкими от пота, и меньше всего ему хотелось увидеть в глазах Алисы брезгливость, когда она до них дотронется.

– Я с-сам м-могу встать… – пробурчал Филипп.

Лицо Алисы тут же помрачнело.

– Ну как хочешь, Хайкин…

Назвала по фамилии. Обиделась что-ли?

– Слышь, ты не выпендривайся! – начал кричать Данил, явно недовольный тем, что помощь его королевы отвергли. Ну, точно влюбился!

– Успокойся уже. Пойдёмте отсюда, – Алиса осадила его, подняв ладонь.

Данил что-то пробубнил напоследок, Слава с ним согласился, Вовка тоже кивнул, и вся компания хулиганов удалилась в сторону местного магазина, виднеющегося на горизонте, оставив Филиппа наедине со своими мыслями и крапивой. Так подходило к концу шестнадцатое лето Филиппа Хайкина.

Тело постепенно привыкло к зуду, превратив его из острой боли в глухое, ноющее напоминание о случившемся. Он смотрел в небо — светло-голубое, выцветшее от жары, без единого облака, — и пытался унять дрожь в руках. Это было бесполезно. Пальцы всё равно подрагивали, словно у старого алкоголика.

— Т-труха, — выдохнул он в пустоту. — П-п-просто т-труха.

Филипп поднялся на ноги. Крапива больно хлестнула по икрам в последний раз, словно прощаясь, и он наконец выбрался на пыльную дорогу. Асфальт под подошвами старых весенних кроссовок плавился, и каждый шаг давался с трудом. Нос перестал кровоточить, но в горле всё ещё стоял её металлический привкус. Он обернулся в сторону магазина. Силуэты компании уже скрылись за поворотом, оставив после себя только хлопок двери и приглушённый смех. Филипп проводил их взглядом и почувствовал, как внутри что-то сжалось — то ли от обиды, то ли от злости на самого себя.

Ноги несли его сами — мимо покосившихся заборов, мимо собак, которые провожали его равнодушными взглядами, мимо старой берёзы, на которой когда-то они с Вовкой вырезали свои имена. Теперь буквы почти стёрлись, а Вовка смеялся вместе с Козловым.

— Эй, Хайкин!

Филипп вздрогнул. Женский голос доносился со стороны крыльца бабушкиного дома, он был грубоватым и принадлежал явно не молодой девушке, так что Филипп с облегчением выдохнул — это была не Алиса. Вместо рыжеволосой хулиганке на Фила смотрела тётя Клава, соседка, вечно озабоченная тем, что кто-то ходит не в той обуви или не так дышит, так что имя жабы из детского мультика вполне ей подходило.

— Ты чего это весь зелёный? — спросила она, прищурившись. — Опять с этими хулиганами связался?

— Н-нет, — соврал Филипп. — В крапиву у-упал.

— Ай-яй-яй, — тётя Зина покачала головой, — а бабушка твоя говорила, что крапива жжётся? Веник из неё делала, небось, когда не слушался?

Филипп криво усмехнулся. Вот ведь деревня — все обо всех всё знают.

— Я всегда слушался, — буркнул он и прошмыгнул мимо неё в калитку.

Дом встретил его запахом солянки и старого дерева. Бабушка сидела за столом и перебирала сушёную календулу. Она подняла на него глаза — мудрые, внимательные, всё видящие, — и сразу поджала губы.

— Тебя что, снова поколотили? — спросила она, с грустной улыбкой, нисколько не удивившись его виду.

Филипп опустил голову. Он не хотел говорить. Не хотел признаваться, что снова позволил Данилу Козлову вытереть о себя ноги. Не хотел рассказывать, что Алиса снова его спасла, а он снова отверг её помощь, потому что боялся показаться слабым.

— Нет, — сказал он тихо. — Э-это я сам так...

Бабушка вздохнула и отложила календулу.

— Поди умойся, — велела она. — И к ожогам крапивы тряпку какую-нибудь приложи, мокрую — пройдёт.

Филипп кивнул и побрёл в ванную. Стоя перед зеркалом, он долго разглядывал своё отражение — испачканное кровью и грязью лицо, подбитую губу, мокрые от пота волосы.

— "Сам так". Да никто бы в это не поверил, глядя на такое физиономию, — подумал Филипп.

Из комнаты донесся голос бабушки:

— Филя, к тебе тут пришли!

Филипп никого не ждал, а значит, на пороге мог быть только один человек.

— Иду! — крикнул он, торопливо плеснул в лицо водой, стыдливо смывая следы недавней потасовки, сбрызнул крапивные ожоги и выскочил из ванной.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Толик. Парень, про которого, увидев его однажды, хочется сказать: «Ну ты реально Толик» — и это, пожалуй, будет исчерпывающая характеристика. Не в обиду другим Толикам, конечно. Этот Толик был невзрачный, вечно довольный и даже летом не снимал спортивный костюм, который был ему маловат, а стрижку неизменно просил «спортивную», хотя каждый раз получал что-то совершенно иное.

Впрочем, в этом не было его вины. За парикмахерское дело у нас отвечала Ксюша — девушка лет двадцати пяти, подававшая большие надежды в городе, но по какой-то причине вернувшаяся к родителям. Она была видной, яркой, и парни к ней ходили часто — то ли за стрижкой, то ли за чем-то ещё. Всё в ней было хорошо: улыбка, фигура, взгляд. Всё, кроме рук и мозгов. Видимо, именно поэтому в городе ей так и не нашлось работы. А у нас выбора не было — и не будет, поэтому сегодня на голове Толика красовался аккуратно выбритый «бобрик», который Ксюша выдала за очередную спортивную стрижку.

— Привет, — Филипп протянул другу руку.

— Здарова, Филин! — воскликнул Толик, — Занят сегодня?

— Пока н-не знаю, а что?

Толик загадочно ухмыльнулся, отчего его и без того узкие глаза превратились в две хитрые щёлочки. Он оглянулся через плечо, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос до доверительного шёпота:

— Там это... Короче, Ксюша из парикмахерской вчера новый самогонный аппарат привезла. Говорят, отец ей из города прислал. Такой, знаешь, навороченный, с терморегуляцией и всё такое. А то старый уже ржавчиной начал покрываться.

Филипп нахмурился. Самогонный аппарат? И при чём здесь он?

— И? — переспросил он осторожно.

— И она сегодня пробную партию гонит, — Толик подмигнул, отчего стал похож на конспиратора из дешёвого детектива. — Пригласила пару человек на дегустацию. Ну, чтобы оценить, так сказать.

— Дегустацию, — повторил Филипп без всякого энтузиазма. — Ты с-серьёзно? Нам же п-по шестнадцать.

— Ну и что? — Толик пожал плечами, словно возраст был не аргументом, а досадной формальностью. — Ксюша сказала, что мы уже взрослые. И вообще, она будет разбавлять, чтобы не сильно. Для вкуса.

Филипп вздохнул. Ему меньше всего на свете хотелось сейчас идти в парикмахерскую, где пахнет краской для волос и где Ксюша, скорее всего, уже накрыла стол в задней комнате. Он хотел залезть под одеяло, спрятаться от этого дня и забыть о том, как валялся в крапиве перед Маркеловой.

Но взгляд Толика был таким умоляющим, что отказать было почти невозможно. Толик смотрел на него как преданная собака, которая ждёт, когда же хозяин наконец возьмёт поводок и выведет её гулять.

— И кто ещё придёт? — спросил Филипп, уже догадываясь об ответе.

— Ну, Вовка обещался, — начал перечислять Толик, загибая пальцы, — Слава, Козлов...

— Козлов? — Филипп почувствовал, как внутри снова закипает та самая мерзкая смесь страха и злости. — Данил?

— Ну а кто ещё? — удивился Толик, словно это было само собой разумеющимся. — Он же главный заводила, без него никак.

— Я-я не пойду, - выпалил Филипп, развернулся и направился обратно в коридор, но Толик ухватил его за рукав футболки.

— Да ладно тебе, Филин! — зашептал он с новой силой. — Он же при всех. При Ксюше, как минимум... он не будет ничего делать. Ну, поцапаетесь — а потом разойдётесь. Ты же не маленький!

Филипп остановился. Слова Толика звучали до абсурда наивно, но в них было что-то такое, что заставляло задуматься. Данил действительно вряд ли полезет в драку при взрослых. И уж точно он не будет доставать свой ножик, если рядом есть свидетели. К тому же, пойти туда - значит показать Козлову, что Фил не старается избежать с ним встречи, а значит - не боится.

— И вообще, — Толик подошёл ещё ближе, — там будет Света из одиннадцатого дома. Она вроде как на тебя поглядывает.

Филипп фыркнул, но внутри что-то дрогнуло. Света — высокая, черноволосая, с вечно удивлёнными глазами — действительно иногда задерживала на нём взгляд. Слишком часто, чтобы это было случайно.

— Света? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ну конечно, Света! — Толик хлопнул его по плечу, — Ты чё, не замечал?

— Н-не знаю, — буркнул Филипп и потёр затылок. — Л-ладно. Только я б-бабушке скажу.

Он уже хотел крикнуть в сторону кухни, но в этот момент за спиной у Толика раздался скрип половиц. Филипп поднял глаза и застыл.

На пороге стояла Алиса.

Она смотрела на него с лёгкой усмешкой, спрятав руки за спину. Её рыжие хвосты раскачивались от едва заметного движения головы.

— Куда это ты собрался, Зайка? — спросила она спокойно, слишком спокойно. — Я слышала, ты сегодня на подвиги не горазд.

Толик обернулся, увидел Алису и тут же стушевался, став похожим на нашкодившего щенка.

— Мы просто... ну... — начал он, но запнулся.

Алиса перевела взгляд с Филиппа на Толика, и её зелёные глаза сузились.

— Неужели к Ксюше на дегустацию? — голос её звучал ядовито-сладко, как перезревший крыжовник. — А вы знаете, что Ксюша вчера с Козловым поспорила, что напоит тебя, Зайка, так, что ты сам не заметишь, как язык развяжется?

Филипп замер.

— И зачем ей это? — спросил он тихо.

— А затем, — Алиса сделала шаг вперёд, — что Данил поспорил с ней на ящик пива, что ты и пьяный будешь заикаться.

— Чего? — воскликнул Толик, — Я, если что, не при делах! Впервые об этом слышу!

Филипп замялся. Он перевёл взгляд на пыльную дорогу, ведущую к дому Ксюши, и в голове сами собой всплыли невесёлые картинки. Там, за поворотом, его ждал Данил Козлов — и это было почти гарантией, что вечер закончится плохо. Ждала Ксюша с её самогоном, от которого у него, скорее всего, закружится голова. Ждал Слава с его презрительными взглядами. И Вовка, который уже давно перешёл на тёмную сторону. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Каждая из них говорила об одном: эта затея — не самая лучшая идея. Но в то же время где-то внутри, в глубине души, жило упрямое желание доказать хотя бы себе, что он способен на что-то, что он не просто мальчик, которого все пинают.

— Слушай, — вдруг заговорил Толик, — мы же не обязаны там сидеть до конца. Придём, выпьем по рюмке, покажем, что мы свои, и уйдём. Ну, через час-полтора. Козлов даже не успеет ничего сделать.

Филипп смотрел на друга и чувствовал, что внутри разрывается надвое.

— Ладно, — сказал он наконец и выдохнул. — Идём. — выпалил Филипп, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Он замолчал, сам удивляясь своей смелости. Алиса смотрела на него пристально, изучающе, словно видела впервые.

— Послушай, — Алиса сделала ещё один шаг ближе, и её голос стал тише, — Ксюша — хорошая девчонка, но она любит шумные компании. И Козлов там будет точно. Ты готов к этому?

— А почему я должен быть не готов? — огрызнулся Филипп, даже не ожидая от себя такой дерзости. — Он что, сожрёт меня там? Я просто приду, выпью, поговорю. Всё.

Алиса пристально посмотрела на него. Казалось, она что-то взвешивала в голове, и Филипп не знал, что именно.

— Ладно, — сказала она наконец, и голос её звучал почти безразлично, хотя что-то в нём дрогнуло. — Делай что хочешь. Но если что — я не приду тебя спасать.

Она развернулась и быстро пошла в сторону калитки.

— И ещё кое-что... — Алиса резко остановилась, — Взрослым становятся не тогда, когда пьют самогон. А когда могут сказать "нет", — бросила она и скрылась за забором.

Филипп хотел крикнуть ей вслед, что он справится, что он не ребёнок, что он, в конце концов, мужчина. Но слова застряли в горле, и он лишь проводил её взглядом.

— Ну что? — неуверенно спросил Толик, — Мы идём?

Филипп перевёл взгляд с закрытой калитки на друга и почувствовал, как в груди разливается что-то упрямое, почти горячее.

— Идём. Но если что-то пойдёт не так — мы сразу уходим. Договорились?

Толик просиял и хлопнул его по плечу:

— Конечно, Филин!

Филипп быстро переоделся — натянул чистую футболку, пригладил влажные волосы — и уже через пару минут они с Толиком шли по пыльной дороге к дому Ксюши.

Лето висело в воздухе густым маревом. Пахло нагретой травой, коровьим навозом и далёким дымом — кто-то опять жёг мусор на огородах. Где-то вдалеке слышалась музыка из Ксюшиного дома — хриплая, негромкая, но настойчивая. И в этой музыке, и в лёгком ветерке, и в самом воздухе чувствовалось что-то тревожное, предупреждающее. Филипп смотрел вперёд, на пыльную дорогу, ведущую к дому Ксюши, и пытался убедить себя, что поступает правильно. Что ему нужно это сделать. Что после этого вечера всё изменится. Что он докажет Данилу, Славе, Вовке, Свете и даже Алисе — что он не трус.

— Слушай, Филин, — Толик шёл рядом, чуть пританцовывая от возбуждения, — я слышал, у Ксюши там сегодня особенный вечер будет. Она вроде как новый рецепт самогона испробовала. Говорят, с мёдом и травами, так что пьётся легко, а голова не болит. И вообще, я слышал, она умеет такие вечеринки устраивать, что все довольные расходятся.

Филипп хмыкнул. Его не очень интересовали рецепты Ксюши и то, насколько легко пьётся её самогон. Его больше волновало, как он будет выглядеть в глазах Светы и не даст ли Козлов очередного повода для насмешек.

— Ты только не переживай так, — Толик дружески толкнул его плечом. — Я рядом буду. Если что — я вступлюсь.

— Ты? — Филипп недоверчиво покосился на друга. — Ты же сам говорил, что боишься Козлова.

— Ну, боюсь, — честно признался Толик и улыбнулся. — Но если ты решишь ему врезать, я тоже врежу. Вместе веселее и не так страшно.

Филипп невольно улыбнулся. Толик был нелепым, трусоватым и иногда слишком доверчивым, но в нём была какая-то странная искренность, которая заставляла прощать ему всё. Даже эту дурацкую затею с походом к Ксюше. Он всегда умел превратить любую сомнительную затею в нечто увлекательное. В этом был его талант и, возможно, главная опасность.

Дом Ксюши стоял на отшибе, почти у леса. Старый, но ухоженный, с резными наличниками и большим палисадником, в котором буйно цвели фиалки. За забором уже слышались голоса, смех, звон стекла и музыка из старой магнитолы.

— Опа! А вот и наши герои! — раздался сиплый голос, как только они вошли во двор.

Козлов сидел за столом под навесом, развалившись на стуле, как король на троне. Рядом с ним, подперев голову рукой, сидел Слава — мрачный и сосредоточенный, будто решал задачу по алгебре. Вовка стоял чуть поодаль с банкой газировки и нервно улыбался.

Сама Ксюша появилась из дома с подносом, на котором стояли рюмки, соленья и странное блюдо, напоминающее закуску из того, что найти было не жалко.

— А, Филипп! — она улыбнулась широкой улыбкой, блеснув глазами. — А мы уж думали, что ты не придёшь. Проходи, садись! И ты, Толик, тоже! Мы вас заждались.

За отдельным столиком в углу сидела Света — длинноволосая, задумчивая, с кружкой чая в руках. Она подняла глаза на Филиппа, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти заинтересованное.

Филипп почувствовал, как ладони стали влажными, а сердце забилось чаще. Толик уже плюхнулся на свободное место рядом с Вовкой и похлопал по скамейке:

— Садись, Филин!

Филипп глубоко вздохнул. На него смотрели все — Ксюша с любопытством, Слава с пренебрежением, Вовка с тревогой, Козлов с хищной ухмылкой. И Света — с той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Он шагнул вперёд и сел за стол.

— А я думал, ты снова сбежишь, — протянул Козлов, подвигая к нему рюмку с мутной жидкостью. — Как в прошлый раз.

Филипп смотрел на рюмку и чувствовал, как внутри поднимается волна злости — на Козлова, на себя, на эту дурацкую рюмку, которая сейчас решит всё.

— Я н-никуда не сбегаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я же при-ишёл.

Козлов усмехнулся и обменялся взглядом со Славой.

— Ну, пришёл — так давай, докажи, что не зря, — сказал он и пододвинул рюмку ближе. — Пей. Почувствуй купаж.

Филипп взял рюмку в руку. Жидкость пахла спиртом и чем-то сладковатым, отдалённо напоминающим клюкву. Он посмотрел на Свету — она слегка наклонила голову, как будто ждала. Потом на Толика — тот смотрел на него с таким обожанием, будто Филипп вот-вот совершит подвиг.

Филипп молча, одним движением опрокинул рюмку в себя.

Жидкость обожгла горло, разлилась горячей волной по пищеводу, заставила глаза защипать. Филипп закашлялся, но удержал рюмку в руке и поставил её на стол с торжествующим видом.

— Ну как? — спросил Толик, заглядывая ему в глаза. — Нормально?

— Н-нормально, — выдавил Филипп, чувствуя, как в голове начинает расплываться мир, — С-сладенькая.

Козлов ухмыльнулся ещё шире и толкнул локтем Славу:

— Смотри-ка, наш глюканутый сегодня — герой! Может, ещё по одной?

Филипп хотел ответить, но язык вдруг стал ватным, а мысли — медленными, словно тягучая патока. Он моргнул, пытаясь сосредоточиться на лице Козлова, но оно двоилось, расплывалось и снова собиралось в одно.

— Д-давай, — сказал он, сам не веря себе, и протянул руку за следующей рюмкой.

Толик взволнованно заёрзал на месте.

— Эй, Филин, — прошептал он с легким неуверенным смешком, — Может, не надо? Ты же не привык.

— Я при-вык, — ответил Филипп, и прозвучало это не так уверенно, как ему хотелось бы.

Он взял вторую рюмку. Ксюша поставила перед ним тарелку с солёными грибами и подмигнула:

— На, закуси. Мои фирменные.

— Что значит "фирменные"? — напрягся Толик.

По столу прошуршали смешки. Филипп посмотрел на грибы, потом на Козлова, потом на Свету, которая уже не смотрела на него с теплотой, а скорее с беспокойством, и решил:

«Будь что будет».

Он выпил вторую рюмку и потянулся за грибом.

— Погоди, — Толик перехватил руку друга в сантиметре от тарелки с маринованной закуской. — Мы же не знаем, что это за грибы.

За столом сразу загудели.

— Ты чего, Толян, струхнул? — загоготал Козлов, и следом за ним заржал Слава — вечно поддакивающий, как эхо.

Вовка, впрочем, не смеялся. Он смотрел на тарелку с явной настороженностью, и по его взгляду читалось: к этой закуске он не притронется.

— Да не в этом дело, — начал оправдываться Толик, почёсывая затылок. — Но с детства же все знают: грибы — штука опасная. Ещё случится чего...

— Думаешь, я вас отравить хочу? — Ксюша нахмурилась, но тут же улыбнулась. — Они совершенно безопасные. Разве что с небольшим сюрпризом.

И снова гогот — уже громче и наглее.

— С каким ещё сюрпризом? — голос Толика дрогнул. Страх перед Козловым мгновенно испарился, уступив место другому — ледяному, липкому страху перед неизвестностью.

— О, вот сейчас и узнаешь, — язвительно протянул Данил и ткнул пальцем в сторону Филиппа. — Глянь на своего дружка.

Толик резко обернулся и оторопел. Филипп, совершенно одурманенный второй стопкой медовой, что-то жевал.