Забытые рассказы

Мой лес

…И я вошел в лес. Как же давно я здесь не был! В тишине августовского полудня рождались когда-то милые сердцу звуки: потрескивание коры старых сосен, шепот верхушек тополей, ленивое чириканье птиц. Где-то в травах шумели кузнечики и гудели шмели. Я взглянул на возникшую передо мной дорогу — она уходила вглубь, пыльная, со всплывшими кривыми корнями, отшлифованными прохожими-дачниками и праздно шатающимися грибными дождями. Пахло смолой и иголками. Я глубоко вздохнул, закрыл на мгновение глаза.

И внезапно лес мне показался огромным, практически бескрайним, хотя я знал, что в диаметре он не более километра. Словно я стал очень маленьким. Я огляделся и увидел впереди на полянке сидящего на камне паренька. Лет десяти. Он поманил меня рукой. Он звал меня. Что-то знакомое чувствовалось в его фигурке. Я направился к нему, заметив, что цвета вокруг стали ярче и насыщеннее. И воздух мнился более прозрачным, и запах иголок ощущался сильнее. — Скучно, — протянул мальчишка, и я сразу понял, кто это. Передо мной сидел я сам, в рубашке темно-зеленого цвета, в синих спортивных штанах. Взлохмаченный, измазанный смолой. Десятилетний.

— Мне скучно, — сказал он, — пойдем со мной, я тебе буду рассказывать про мой лес. Я, заинтригованный, пошел сбоку, поглядывая на самого себя. А он говорил: — Можно было бы сходить к карьеру, там мертвая лиса лежит. Но это далеко, мне одному страшно…

Я хотел сказать, что тех ям, где добывали песок, и которые мы называли «карьером» давно уже нет, но внезапно понял, что это действительно очень далеко и не стоит туда идти, чтобы это проверить.

— А вон смотри — кто-то сделал турник. Мне до него не допрыгнуть, приходится забираться по дереву.

Мальчишка выдавал мне все больше и больше подробностей о лесе.

— Вот это дерево очень здоровское. Залезаешь по одному стволу, потом перебираешься на другой, и на нем есть ветка, с которой можно спрыгнуть. Высоко, конечно, но прыгать можно - не ушибешься.

Насколько я помнил, ветка давно сломалась, но посмотрев на дерево, я увидел ее. Кто-то постелил мох прямо под деревом. Чтобы было не больно падать — решил я.

— Здесь песок. Как-то Олег в него зарылся, и когда мы пришли, он из него вылез. Он там лежал и дышал через трубку.

— Я думал тут свалка, — пробормотал я, пытаясь вспомнить, кто такой Олег.

— Нет здесь никакой свалки, — заявил паренек, — мы хотели блиндаж здесь вырыть, но яма слишком близко от тропинки…

Потом он заговорщически сказал мне, указывая на рощу слева:

— В том лесу много горькушек растет, можно целое ведро набрать.

— Он же сгорел… роща сгорела… — ответил я и увидел буйную зелень.

— Идем, ты все выдумываешь! — он побежал вперед.

Мы миновали заросли черники, что по моим сведениям там уже не растет лет десять, прошли мимо гигантского куста рябины — и откуда он тут? Свернули направо к горкам. Посмотрев на холмы, я не узнал их. На вершинах росли березы.

— Видишь ленточку белую? — спросил мальчишка, — это бабушка привязала — там подберезовики растут.

— Здесь давно нет берез, — сказал я, припоминая голые песчаные холмы, и не веря глазам.

— Вот же они, — удивился мальчишка, — между деревьев я строил шалаш, но у меня не получилось, веток не хватило.

Мы шли дальше и дальше, огибая лес по кругу.

Остановились у ямы.

— Хотели вырыть блиндаж. Стены осыпались, — паренек махнул рукой.

— А вон с того дерева виден город…

— Там на горке могилка чья-то. Женька сказал, что собачья, но я думаю там человек…

— Это мы окоп рыли, потом в войну играли. А потом — кто кого в яму столкнет…

— Видишь лицо на дереве? Я его вырезал, но всем сказал, что это настоящее лицо дерева. Оно во тьме светится, и все хотят посмотреть, но боятся идти сюда ночью.

Все, что он мне показывал, давно не существовало. Могилка сравнялась с землей, в дерево попала молния, вырезанная морда затянулась корой. Здесь, в этом лесу, столкнулись прошлое и будущее. И шли рядом, не понимая друг друга, но вежливо выслушивая. Хотел бы я знать, кто к кому стремится. Мальчишка, представляющий здесь мое прошлое, был более реальный, и все вокруг было ярким и настоящим. Я вспоминал свое будущее — оно казалось блеклым, бесцветным. Я всерьез задумался о том, почему все в будущем должно непременно разрушаться. Завтра всегда уничтожает то, что есть сегодня. Стоило ли мне признаться этому малышу, что его леса не будет? — а ведь он и не поверит.

— Смотри, а тут у нас место для костра. Здесь мы всегда костер разводим. — В моем лесу, — добавил он, — я знаю каждую тропинку.

Я вдруг подумал, что его лес существует и будет существовать всегда. Не важно где, и не важно, будет ли он реальным. Он никогда уже не станет моим. И может это к лучшему. Потому что в этом лесу сможет гулять только мальчишка, а не я и никто иной. В его лесу я — незнакомец.

Мы сделали круг и вернулись к тому месту, где я вошел в лес.

— Мне пора, — сказал паренек, — бабушка зовет обедать.

Я поглядел на сады, выстроившиеся вдоль пыльной дороги. Посмотрел на яблони, усыпанные красными яблоками под синим ослепляющим небом. И понял, что я здесь лишний. Я не мог вспомнить, кто я такой. Я был никем.

И малыш, подтверждая мою догадку, помахал мне рукой и крикнул:

— Мне было скучно одному сегодня! Здорово, что я тебя выдумал!..

Потом он побежал по дороге, оставляя столбики пыли на следах.

Я улыбнулся, глубоко вдохнул ароматы леса, шагнул… и растворился в дрожащем воздухе августовского полудня…

То ли явь…

То ли сон, то ли явь… Теперь воспоминания детства начали прятаться среди снов, и уже порой не отличить, где правда, а где сновидение. Словно дети играют в прятки в старом парке, и чтобы их найти, нужно прорваться через дикие заросли и колючие ветки, сквозь высокую траву, да через черные зеркала луж, в которых видишь свое взрослое отражение. И быстрый легкий бег уже не поможет, потому что споткнешься, зацепишься. Но медленно и вдумчиво двигаясь к цели, я забываю куда иду…

То ли сон, то ли явь…

Не каждому придет в голову отправиться ночью в лес и залезть на самое высокое дерево, чтобы посмотреть на мерцающие огни города на горизонте. А я отправился, очарованный и полный решимости. Это очень страшно, но у подростка своя логика. Там же огни города! И уже большинство сверстников скажет: подумаешь, огни. Назовут психом, который гуляет по ночам в лесу и обязательно найдет приключения. Но я знал, что в лесу никого нет из тех, кто, по мнению скептиков, может создать для меня эти самые приключения. В ночном лесу только деревья и ночь.

Деревья и ночь… А тогда еще была луна. Почти полная. Ее свет плавно опускался на лес и вязкими каплями серебра стекал с веток сосен на землю. Лес дышал спокойно и равномерно, словно в глубоком сне, и обычные ночные шорохи и скрипы не нарушали тишину, а наоборот, создавали ее. Я старался идти бесшумно, чувствуя себя лишь тенью в свете луны — такой нечеткой, обманчивой. Только сердце стучало громче обычного от страха и волнения. Я становился туманом, сливался с другими танцующими тенями, растворялся в сиянии на опушках, и вновь сотканным силуэтом пропадал среди тяжелых стволов полувековых сосен. Я уже не мог отличить — сплю я или нет…

То ли сон, то ли явь…

Дерево было заветным. Оно пряталось в роще среди таких же сосен, но лишь оно одно позволяло подняться над лесом и увидеть далекие горизонты сторон света. Я выскочил из тени и коснулся шершавой коры. Дерево еле ощутимо вздрогнуло, приветствуя меня. Качнулись ветки, беззлобно заворчал из рощи задремавший ветер. Что-то заскрипело, заговорило, но свет луны успокоил проснувшихся, и снова стало тихо, да так, что зазвенело в ушах.

Я подпрыгнул и уцепился за сук, подтянулся, и начался мой подъем. О, я знал каждую ветку и мог бы с закрытыми глазами забраться на верхушку пятью различными путями. Но этой ночью дерево оказалось другим — одни ветки пропали, другие появились. Мои руки хватали воздух, но я не падал — лунный свет словно тащил меня в верх. И в последний момент под ногой находилась опора или под руку попадался надежный сук.

Я поднимался, взлетал в другой мир. Сумрак, разбавленный лунным светом, оставался внизу. А передо мной открывались просторы. Тут были другие ветра, другое небо, другие краски. Во все стороны от меня вдаль уходил ковер леса. Сверху на нем лежало что-то туманное, искрящееся, воздушное, ночное. У меня не хватало таланта, да и слов, чтобы описать увиденное. Небо было звездное, и оно внимательно смотрело на меня лунным зрачком. Пристально и внимательно, будто я был не маленькой точкой в бескрайней текстуре леса, а кем-то очень важным, способным нарушить покой и привести с собой новый день.

Я вдохнул ветер. Тот же ветер, что по утрам влетал в мое распахнутое окно и трепал страницы рукописей, смеялся над нелепыми строчками моих попыток описать его. Тот же, но иной. Во рту остался привкус тумана с сосново-ночным ароматом.

И на горизонте на западе я увидел зарево города и его огни. Новогодняя гирлянда, огоньки, рассыпавшиеся вдоль линии. Там кипела ночная жизнь: кто-то не спал, бодрствуя в полуночном ритме. В мерцании можно было уловить движение машин на далеком шоссе. Протяни руку — и город у тебя в ладони. Так близко. И так одиноко было здесь, на вершине старой сосны, которая затерялась среди тысяч деревьев, среди десятков рощ и опушек, среди миллиардов звезд. Только ветер и деревья.

Одиночество — это наркотик, от которого трудно отказаться. Я вспомнил, зачем меня тянуло сюда, и никому никогда не объяснишь, что творится у тебя в душе. Приходится прикрываться чудесными видами на город. Но почему я вспоминаю об этом только здесь на крыше леса?

То ли сон, то ли явь…

А потом что-то случилось. Так в летний жаркий день вдруг на мгновение слышишь запах осени. В симфонию тишины ворвался новый аккорд: низкий и минорный. И на открытом пригорке внизу у дерева произошло движение. Зашуршали кусты можжевельника, затрещали сухие ветки на земле. Из тени на пригорок вышел зверь. Он выглядел большим, и очертания его были не ясны. Лунный свет искажал его форму, тени скользили по его туловищу, и только два его глаза были черными провалами, чернее самой темной ночи, слепые и безжизненные. Зверь фыркнул и замер. Пустые глазницы уставились на небо, зверь изучал луну. И время застыло. Ветер наткнулся на преграду, замер в полете, звездное мерцание превратилось в тонкие линии-лучи на небосводе, зарево города стало пятном-градиентом, над которым повисла покрасневшая луна.

Внезапно зверь тяжело вздохнул и отвернулся от небосвода. В тот же миг все вернулось на свои места, и я потряс головой пытаясь сбросить наваждение. А чудовище неожиданно издало стон. Этот звук, похожий одновременно на скрип старого колеса и на вой зимней бури за окном, пронзил округу неведомой тоской и болью. Стон прошел сквозь меня, и я познал свою обреченность. Он просто еще раз вздохнет, и я исчезну. И все вокруг изменится.

То ли сон, то ли явь…

Но зверь посмотрел на меня. Он проник в самые глубины моего сознания, и я понял, что зверь невероятно стар и невероятно силен, и ему ничего не стоит стереть с лица земли не только мое дерево вместе со мной, но и весь лес. Я приготовился броситься в бессмысленное сражение со всемогущим противником, и либо проснуться в холодном поту, либо остаться навеки лежать под сосной. А зверь вдруг отвернулся и уставился куда-то во тьму зарослей.

Я начал спускаться вниз, поспешно, неловко. Я исцарапал руки и лицо, измазался смолой, больно ударился о ветку. А зверь молчал. Он не шевелился, только лунный свет кружил вокруг его черного тела. Мне показалось, что он уже не живой, что он умер на этой полянке, и стон его был последним звуком, которое издало это существо.

Спустившись на нижнюю ветку, я приготовился спрыгнуть на землю, но что-то удержало меня. Я вспомнил чувство обреченности, нахлынувшее на меня несколько мгновений назад. И еще я вспомнил, что не знаю, сон ли это или явь… Почему-то возникла уверенность, что как только я коснусь земли, зверь прыгнет на меня тенью еще более темной, чем ночная тень и пожрет меня. И я умру. Или, если я сплю, то, наверное, проснусь где-то в другом месте седым стариком с воспаленными от бессонных ночей глазами, среди разодранных черновиков и неоконченных рукописей.

Зверь не шевелился, может, он разрешает мне быть здесь? — в ночном лесу, на высоком дереве, под звездным куполом с серебряной луной. И я буду вечно наслаждаться наркотиком одиночества на этой продуваемой ветрами вершине моего мира? Дракон времени мудр, он не торопится и никогда не ошибается. Он знает, что никакого выбора нет. И не важно: сон это или явь.

Но, черт побери, как хочется рвануть и, пробежав мимо ошеломленного чудовища, скрыться в лабиринте лесных тропинок и раствориться в лунном сиянии глубокой ночи.

Осень 2009

Бог он-лайн

Твои друзья здесь передают тебе приветы.

Привет всем нашим друзьям,каждому лично.

3-е Иоанна,15

Недавно на горячей линии нашей газеты побывал известный духовный лидер Господь Бог. И теперь мы публикуем это эксклюзивное телефонное интервью с незначительными сокращениями. Господь Бог добросовестно отвечал на звонки читателей и даже позволил себе незамысловатую шутку на арамейском языке, суть которой сводилась к непереводимой игре слов. Газета благодарит спонсоров: столичную епархию и лично отца Федора, а также майонез «Пятровский» за организацию предшествующего банкета.

— Алло! Алло!.. С кем я говорю?

— Это Господь Бог…

— Глупые шутки!!! (бросают трубку).

— Эх, не поверил. Ошибся, видимо, номером.

— Скажите, пожалуйста, а когда на прямой линии будет Аллах?

— Ну, это не ко мне нужно обращаться, а к редактору…

— Господи, я молился, чтобы ты мне денег послал, но их так и нет…

— Что вы, батенька: я пять раз вам выбирал выигрышные лотерейные билеты, а два раза у вас была отличная возможность ограбить кассу в ларьке напротив вашего дома. Так что, не обессудьте.

— Это Бог? Я в тебя не верю!

— Тогда я тоже в тебя не верю (гудки в трубке).

— Боже, это Израиль Галактионович из Боброва.

— Здравствуй, Изя. На что жалуешься?

— Да, нормально все, Господи. Здоровьице, если только…

— Что ж, на здоровьице пожаловаться не грех. Так сказать, жалуйся на здоровье. (Смеется в бороду).

— Расскажите немного о себе.

— (Пауза). Я – Бог и… все могу… Люблю блины со сметаной…

— Товарищ Бог. Я пенсионер, работал завхозом при Исполкоме города Нижнеструйска. Скажите, когда пенсии повысят, а то все обещают?..

— Этот вопрос сейчас прорабатывается, но еще нет единого мнения. Законодатели в данный момент обсуждают со мной способы индексации увеличенных трансфертов. Вы же понимаете, что инфляционные процессы в регионах не равномерны. Так что немного следует подождать, когда мы придем к компромиссу.

— Алло! У меня вопрос. Могут ли представители секс-меньшинств стать священниками?

— Э-э-э.. но и представители… большинства также, в принципе, не могут стать священниками… в своем большинстве…

— Ах, как это замечательно, спасибо.

— Здравствуйте. Как семья ваша поживает?

— Спасибо. Сын совсем взрослый стал.

— А мой охламон в буддизм перевелся. Не знаю, что делать.

— Хм, молодо-зелено. И мой по молодости чудил. Подрастет, дурь из головы выкинет. Главное, не запрещать, а быть снисходительным в таких делах.

— Вас беспокоят из ГИБДД. Это ваш голубой запорожец у входа в редакцию? Он числится в угоне.

— Что такое? Ах… (смеется) Опять подколол! Молодец! (объясняет нам, что это шутки Люцифера).

— Боже, станет ли Россия, наконец, Третьим Римом?

— Знаете, если только 25-м… но там Апокалипсис уже недалеко…

— Это профессор Архонтов с кафедры сравнительной теологии. Позвольте полюбопытствовать, почему апокриф Петра заканчивается феерическим шоу? Это было на самом деле?

— Какой еще Петр? А, ну да… Друзья Иисуса – неугомонные ребята, вечно что-нибудь затеют, шалуны.

— Еще вопрос: теологическая доктрина Эуригены о демиурге, насколько она обоснована в метафизическом и реальном контекстах?

— … (бросает трубку со словами «ой, сорвалось, связь плохая»).

— Здрасьте, звОнит баба Катя из Сибири…

— Не звОнит, а звонИт.

— Кто звонИт?

— Ладно, бабусь, проехали. Как дела?

— Помереть хочу, устала я, 90 лет уже…

— А-а-а, помнишь в 21-ом году комсомолкой была, иконы сжигала? Вот поживи еще, подумай о своем поведении.

— Алё, Боженька? Это Марина из восьмой школы. Мы в третьем классе учим про войну. Боженька, почему ты разрешаешь плохим людям убивать хороших людей?

— (небольшое замешательство) Ты, Мариночка, когда вырастешь, постарайся сделать так, чтобы не было войн. Ведь ты сможешь… Слушайся маму, папу и учительницу, а иначе тоже станешь плохой, и я… разрешу тебе убивать хороших людей. Ты еще маленькая, Мариночка, чтобы я мог тебе объяснить, почему я так делаю. И твои папа с мамой тоже маленькие, и люди плохие тоже маленькие и не понимают.

На этом интервью заканчивается. Бог покидает редакцию и на голубом запорожце уезжает в неизвестном направлении. Материал подготовил Семен Беспардонный. Ешьте майонез «Пятровский». Аминь.

Недалеко от станции

Посвящается Ганину Ф. Ф.

Он жил в доме недалеко от железнодорожной станции.

Каждое утро он просыпался и долго смотрел, как пылинки танцуют в лучах утреннего солнца, которые влетали в окно и рисовали на стене большие солнечные пятна. Затем он вставал, одевался, причесывался у старого зеркала в огромной раме, и выходил на улицу. За порогом была одна и та же погода. Ясный осенний день конца сентября. Порой в полдень солнце пекло по-летнему, но к вечеру вместе с тенью приходил холод осени. Он брал ведро и шел к колодцу по ту сторону железнодорожного полотна. Колодец всегда напоминал ему что-то давно забытое, словно когда-то он видел его где-то далеко, не здесь и не сейчас. Он пил прямо из ведра, затем тащил воду в дом, снова пересекая насыпь. За ночь листья засыпали крыльцо и тропинку у дома. Он брал метлу и тщательно подметал крыльцо и двор. На углу стоял огромный клен, листья на нем были желтые и хрупкие — вот-вот оторвутся и полетят. И клен осыпался листвой каждую ночь, но листьев на нем словно и не убавлялось. Сразу за домом начинался легкий лесок с молодыми сосенками и елочками, но дальше вглубь деревья становились могучее, ели росли выше, и лес превращался в тайгу. Он никогда не ходил туда. Хотя там всегда было тихо и темно. На краю чащи он находил поваленные сухие деревья. Он их распиливал и нес к дому, где складывал в поленницу. Чтобы вечером затопить печь.

Около девяти утра с востока доносился громкий гудок, а затем раздавался стук колес. Это приближался поезд. Он ехал неспешно по дороге, стонали рельсы, и клубы пара окутывали сарайчик, когда поезд проезжал мимо его дома. Паровоз, который тащил состав, был очень старый. Такие уже давно не производили. Даже он не помнил таких чудовищ. В его время составы уже тянули тепловозы. А вагоны были пассажирские, выкрашенные черной блестящей краской, с двумя белыми полосами вдоль по центру. Поезд уходил на запад, и исчезал за поворотом, свистя на прощание и выпуская пар.

Проводив состав глазами, он принимался за работу. Достраивал дом, чинил крышу, ремонтировал сарайчик, рыл яму для листьев. Работа была всегда. Он делал ее молча и увлеченно. И всегда соблюдая порядок. Никакой грязи или строительных отходов. Медленно и методично он воплощал свои задумки. Иногда ему казалось, что он это уже делал. Но воспоминание было тусклое и казалось просто сном.

В полдень он садился на скамейку у дома и слушал радио. Радио не работало, вернее, из него доносился один шум. Вряд ли в этой глуши мог быть какой-нибудь эфир. Однако он внимательно слушал, словно передавали новости или какие-то важные сообщения.

А листья все падали и падали с клена и растущих неподалеку тополей и берез. Через полчаса он выключал радио и снова брал метлу. Солнце припекало — он снимал куртку, вешал ее на плетень. И снова сгребал листья в аккуратные кучки. Затем опять работал…

Солнце плавно опускалось к другому краю леса, точно так же как листья клена медленно падали на землю. Около шести вечера, он прекращал работу. Говорил себе: «пора идти к Аннушке!». Тщательно убрав все инструменты, почистив двор от опилок и прочего мусора, он уходил в дом. Одевался в светло-желтую рубашку и черный костюм без галстука. Выходил из дома, запирал дверь, будто кто-то мог придти в его отсутствие. И быстрым шагом шел по тропинке через рощу, что бежала почти параллельно железным путям.

Примерно за час он добирался до станции. Это был маленький деревянный домик, давно некрашеный и немного покосившийся. Внутри постоянно были чайник с горячей водой и жаркая печь. Но людей в домике он никогда не видел. Впрочем, его мало интересовал домик. Он выходил на платформу и стоял, греясь в лучах заходящего солнца, зорко вглядываясь в даль, куда убегала дорога. Иногда он повторял имя: «Аннушка».

Постепенно темнело, в домике загорался свет, и он отбрасывал длинную тень прямо на пути. А затем семафор на краю леса загорался зеленым светом, и вскоре знакомый гудок пролетал над лесом. Это возвращался поезд. На платформе подмигивал фонарь, и паровоз с шипением замедлял ход у станции. Вагоны были ярко освещены, в них то и дело мелькали тени. Они постоянно метались от окна к окну, словно боялись пропустить свою остановку. Когда паровоз останавливался, выпуская остатки пара, двери вагонов с грохотом открывались. Человек на платформе замирал, глядя в черные проемы. Но никто не выходил. Поезд стоял две минуты, затем двери также громко захлопывались. Паровоз громко гудел, и по вагонам проходила дрожь — это состав начинал двигаться. Человека окутывало паром, и когда тот рассеивался, поезда уже не было. В тот же момент гас фонарь.

Он опускал голову и медленно брел домой через темную чащу, не опасаясь сойти с тропинки или споткнуться, так как знал наизусть каждый поворот, каждую ямку и выступающий из земли корень. «Аннушка», — шептал он. Вернувшись домой, он топил печь и долго сидел с потушенным светом у окна, глядя на звезды в небе. Огонь весело потрескивал в печи, пламя гудело и щелкало. Он вдруг улыбался, и, помешав угли в печи, ложился спать.

Он жил в доме недалеко от железнодорожной станции.

***

Однажды утром он проснулся и долго лежал, глядя, как пылинки танцуют в первом луче солнечного света, влетевшего в окно. Потом он встал, подошел к зеркалу в большой деревянной резной раме, хмыкнул и причесался.

Заскрипела дверь, и он вышел во двор. Было ясное осеннее утро, когда воздух особенно чист и свеж. За ночь листья засыпали все крыльцо и громко хрустели под ногами. Он взял пустое ведро и отправился к колодцу. Перебрался через насыпь, в которой сам когда-то сделал ступеньки, пересек рельсы и спустился на той стороне. Пахло смолой и мазутом. Под дикой яблонькой в ста шагах от насыпи был колодец. Он привязал ведро к веревке на барабане и кинул его в черную дыру колодца. Затем долго пил воду, размышляя о том, чем займется сегодня.

Вернувшись к дому, он подмел крыльцо и двор, посмеиваясь про себя над неимоверным количеством желтых и красных листьев. Сгреб их в угол под забором и поджег. Потянуло дымком. Ветерок отнес его к рельсам.

Затем он отправился в лес за дровами. Около часа из рощи слышался визг пилы и стук топора. Почти столько же времени ему понадобилось привезти на тележке заготовленные поленья к дому и сложить их аккуратными рядами в поленнице.

Где-то вдали загудел паровоз. Он, не бросая топор, подошел к забору и уставился на насыпь. Земля дрожала все сильнее, и вот поезд медленно выполз из-за рощи. Как всегда он насчитал сорок вагонов. Помахал вслед рукой.

Разобравшись с дровами, он вытер со лба пот. Становилось жарко. Он снял куртку, и положил ее на поленницу. С удовольствием вдохнул запах опилок. На небе было ни облачка, и с деревьев постоянно падали листья. Они кружились над домом, а некоторые словно зависали в воздухе. Он вдруг подумал, что пора чистить трубу. Дело было непростым. Пришлось основательно подготовиться, прежде чем лезть на крышу домика. В сарае он долго освобождал длинную лестницу, заставленную всяческим барахлом на все случаи в хозяйстве. Чтобы не измазаться в саже, он надел рваный халат давно забытого цвета, и грязные ветхие рукавицы. Затем стал прикидывать, нужна ли страховка. Крыша была довольно крутой, но веревку можно было закрепить только за саму трубу. Не стоило надеяться, что труба выдержит вес. Потоптавшись, он полез на крышу без страховки. До трубы он добрался и там укрепился по мере возможности только через полчаса. Все с превеликой осторожностью и уверенностью, неся с собой необходимые вещи. Специальных инструментов для чистки трубы у него не было. Поэтому он орудовал палкой с намотанной на нее тряпкой. Когда тряпка приходила в негодность, он скидывал ее с крыши, и наматывал новую.

Спустя два часа он спустился вниз, усталый, но довольный работой. Убрал инструменты и лестницу. Затем умылся и переоделся. Напившись воды, он уселся на крылечке и включил радио. Передавали новости. В мире творился беспредел. Как всегда. Ничего нового, ничего необычного.

Хорошо, — с удовлетвореньем подумал он. Листья медленно кружили в воздухе, и дорожка к крыльцу медленно застилалась красно-желтым ковром.

Пора было убирать листья. «Видимо, это мое проклятье!» — с усмешкой подумал он. Лес за спиной вздыхал и шуршал, из глубины иногда доносился тяжелый скрип, словно кто-то старый и большой ворочается от бессонницы на кровати.

Листьев оказалось больше, чем утром, и он решил смести их в яму. Наконец, можно было разогнуть утомленную спину. Солнце висело над лесом, и тень клена становилась все длиннее и длиннее. Он постоял, размышляя, стоит ли сегодня браться за мелкий ремонт одной из дверей в доме. Потом закрыл сарай на засов и направился в дом. Там он подметал комнаты и долго протирал зеркало пыльной тряпкой. «Пора идти к Аннушке,» — вдруг пробормотал он, оторвавшись от рамы зеркала. Черный костюм с железнодорожными пуговицами висел рядом в шкафу. Он переоделся и критично оглядел себя. Зачем-то почистил щеткой рукав, смахнул пылинку с плеча.

Он вышел из дома, провозившись с замком, и скорым шагом устремился в рощу близ железной дороги. В лесу было холодно и неуютно. Все тот же шепот ветра, запутавшегося в облетающих ветвях тополей и безжизненных лапах елей. Тропинка почти не петляла, и уныло рассекала кустики сухой травы. Однако он был занят своими мыслями, мечтательная улыбка застыла на его лице. Ведь он шел к Аннушке. Как каждый день, каждый бесконечный вечер…

Позже, стоя на пустой платформе, он смотрел на удаляющийся поезд и шептал ее имя. «Рано еще, милая, — бормотал он, шагая обратно через рощу, — тебе еще рано… это хорошо… пусть будет так!»

Он зажег на крыльце фонарь и долго топтался на пороге, пытаясь открыть дверь. Сильно похолодало, и в одном пиджаке было очень неуютно. Потом дверь широко распахнулась, словно сдавшись, и он решил завтра же с утра заняться замком. Не включая свет, он растопил печку — дрова были припасены под кухонным столом, и не нужно было бежать на улицу к поленнице. Также в темноте разделся и надел пижаму, полинявшую с белыми полосками. Он лег на перину и прислушался. В печи ровным живым звуком гудел огонь. Потрескивали поленья. Он улыбнулся — их было двое живых, он и этот огонь. И это было очень хорошо. Это было почти счастье. «Завтра, я увижу тебя,» — прошептал он, проваливаясь в темноту. Он никогда не видел снов.

***

Я живу в доме недалеко от железнодорожной станции.

Так странно, что я не помню, как меня зовут. Это не беда — я все равно один на многие километры вокруг. Порой мне кажется, что я счастлив.

Я просыпаюсь и вижу, как солнечные лучи отражаются от зеркала и разлетаются по всей комнате. И тишина такая, что хочется плакать от радости. Откуда берется эта радость, я не знаю, но я чувствую, что я заслужил эту тишину. А какое удовольствие пить холодную воду из колодца! Я хожу за водой каждое утро за насыпь. Кстати, этот колодец я уже видел, мне вспоминается, что я когда-то построил такой же, но не здесь. Так странно… Запах мазута и просмоленных шпал будоражит меня, когда я перехожу рельсы. А ведь я был машинистом — это все что я помню о себе. И какие-то скупые обрывки воспоминаний. Мчащиеся паровозы, темные ночи и большие расстояния. Война… Разве была война? Мысли всегда путаются с воспоминаниями. Меня это не огорчает, но лучший способ отвлечься от них — работа. Хотя бы и дорожки у дома подмести. Листья постоянно засыпают крыльцо. А еще нужно достроить дом. Во-первых, утеплить его. Зима уже не за горами. Воздух такой холодный по вечерам, а ночами уже легкие морозы. Нужно заготовить побольше дров и провести работы в комнатах. Может уже стоит заклеить окна? Во-вторых, мелкий ремонт. Дом построен, но есть много мелочей, до которых руки не доходили. Я иногда пытаюсь вспомнить, сколько лет прошло, как я переехал сюда, да память и тут меня подводит…

А лес, что начинается сразу за домом, так похож на тайгу. Я не знаю, откуда мне известно об этом. Только в моем лесу очень одиноко. Куда-то пропали все животные. Впрочем, сейчас середина осени — наверное, все зверушки попрятались по гнездам да норкам. Только я один все не могу спрятаться. Дела, дела… Работа кипит и спорится. В девять утра как по часам мимо проносится поезд. Да так живо, что воздух дрожит вокруг. Он направляется за пассажирами. В ту сторону он всегда едет пустой. Там за лесами большие города со своей бесконечной суетой, а я, слава богу, отсуетился. Мне этот унылый покой в радость. И работа…

Вот только Аннушка…

Она все не приезжает. Ведь зову ее, мол, приезжай — бросай суету, хватит с тебя города, и приезжай. Я ж уже и дом построил для тебя. Большой, красивый дом. Там будем только мы с тобой. Эх, а она все говорит, некогда, дела… дела…

И с каждым днем холодает. Где-то бродит зима, скрипит ветками в лесу, шуршит обветренной корой. Ведь знаю, что не приедет. А все равно иду встречать поезд. Смотрю, как он чернеет над платформой. Сколько их там в окнах? Сто, тысяча? Куда они едут? — кто-то один, в слезах, в уголке купе, кто-то шумными компаниями с музыкой и бутылками… А ее нет. Сколько раз я представлял, как она сойдет с поезда в платьице да в белом платочке. Хотя, наверное, холодно, и будет она в пальто. И как обниму я ее и скажу…

Порой мне думается, что я счастлив. Даже когда я расстроенный прихожу со станции. Дома уютно, особенно если в печи развести огонь, и по трубам побежит горячая вода.

Я живу в доме недалеко от железнодорожной станции. И иногда мне кажется, что я не совсем живу, а словно сплю и вижу один длинный сон. И он мне нравится…

***

Он жил в доме недалеко от железнодорожной станции.

В тот вечер погода внезапно испортилась, словно сентябрь споткнулся о голые корни, исполосовавшие тропинку. Низкие безликие тучи неслись над лесом, на секунду цеплялись за верхушки деревьев, срывались и мчались дальше. Мелкий моросящий дождик прятался в облетевших кустах ежевики и внезапно бросался из засады на одинокого путника, идущего по тропинке к станции. Он с трудом перешагивал через корни — видимо, сегодня этот путь дался ему тяжело. Он опаздывал. Погода застала его врасплох. Солнце, светившее последние дни, предало его, и он в костюме и желтой мокрой рубахе упрямо шел к цели. Вот уже между сосен замелькал далекий огонек. Это были огни станции, где должен был на несколько минут остановиться поезд. В домике на краю платформы можно было выпить горячего чаю и обсохнуть.

— Аннушка, — прошептал путник, и это имя придало ему сил. Бесконечный покой, казавшийся ему раем, внезапно превратился в ад. Ненавистный и унылый. — Я больше не могу, — признался он себе, — не могу без тебя. Я сяду в поезд и поеду дальше, — решил он. Туда, куда бегут сегодня эти усталые тучи. Я так и не дождался тебя, это мой грех. Дом закрыт и заброшен. Я уезжаю. Прости меня, Аннушка.

Дождь бросил ему в лицо гроздь капель. Он вырвался из леса, почувствовав, как сумерки неохотно отпускают его из цепких лап. Окна домика приветливо мерцали и звали к себе.

Он распахнул дверь. В маленькой комнатке было очень светло. На столике у дивана стоял чайник, и из него шел пар. В круглой, похожей на пузырь, сахарнице была заботливо насыпана горка сахара. На окне висела полупрозрачная белая занавеска, которая все-таки не могла скрыть, как на платформе качался на ветру фонарь и тени метались по перрону. Тикали часы на полке и что-то потрескивало в печке-буржуйке. Он немного успокоился. Осторожно выглянул в окно. Ничего не было видно, кроме прыгающего пятна света от фонаря. Отчаянно захотелось домой. Назад в пустой, но уютный дом, выстроенный собственными руками. Туда, где воздух пахнет углем и мазутом, и где шепчется продуваемый ветрами, но непроходимый лес.

Аннушка, простишь ли ты меня когда-нибудь? Однажды теплым летним вечером ты придешь к моему дому. А там только пыль да тишина. Где я буду? В каких краях, да с какой судьбой? Да, впрочем, смогу ли я настолько далеко уехать, чтобы не вернуться назад? В тишину станционного домика прорвался паровозный гудок. Еще очень далекий, но его сердце забилось сильнее. У меня есть сердце, — отметил он, словно впервые об этом узнав.

Выбежав на платформу, он слушал, как начинают стонать рельсы. Первым на станцию влетел яростный дождь, окатив перрон холодным душем. Он не успел укрыться и теперь полностью промок и заледенел. Поезд приближался, и волнение в его теле уже нельзя было скрыть. Его трясло, колотило, он не замечал холода, только взгляд был устремлен во тьму, откуда неожиданно вынырнула огненная полоса. Снова раздался гудок, и черный паровоз с белыми полосами подъехал к станции, таща за собой вагоны. Из-под колес полетел, шипя, пар и накрыл перрон туманом, в котором ярким пятном-ориентиром качался фонарь.

— Ну, я пошел, — подумал он, топчась в тумане из пара. За окнами вагонов метались люди. — Я тоже буду метаться? Или спокойно сяду у окна и буду ждать своей новой станции? Где я выйду? В большом городе, где не продохнуть от выхлопов автомобилей или посреди поля, где нет горизонта? Наверное, я бы вышел на маленькой железнодорожной станции, чтобы там, неподалеку от путей, можно было построить домик. Под большим раскидистым кленом.

Он улыбнулся впервые за последние дни. Он и так жил в доме недалеко от железнодорожной станции. Цели не было. И не могло быть. Вечная мечта сбылась, и как бы ни была она ему постылой, она все-таки являлась мечтой. И в этой мечте был только один изъян, который он не предусмотрел. И мечта превратилась в мучение.

Его тогда спросили, что он хочет, и он честно ответил: покоя! Одиночества! Что-нибудь у железной дороги: тайга да кленовые листья. И работы, у которой нет сроков. Дом, который можно строить вечность, наслаждаясь каждой мелочью. И бесконечное ожидание…

А не в ожидании ли огромная доля счастья? Да, и еще сто раз да! Но как же тоскливо в этот неуютный осенний вечер, когда никого нет на дороге, и тени от фонаря пугают вечным одиночеством.

И в этот момент из темноты, которая пряталась от освещения перрона, от самого дальнего вагона раздался голос: — Ну, здравствуй, Федор Федотыч…

Это был голос, который он не слышал уже много лет и который звучал в голове каждый день. А за голосом из рваных кусков пара и тьмы появилась худенькая фигурка.

Он почувствовал, что комок подступил к горлу, а в глаза ударили слезы. Он рванулся навстречу, лишь прошептав тихо слова, так, что она могла и не услышать:

— Здравствуй, Аннушка!

март2007-август2008

Ветер за дверью

Молодой, никому не известный поэт, сидит перед печкой-буржуйкой на даче и пьет из большой железной кружки чай, который только что приготовил с помощью этой самой печки. Чай пахнет горелой травой. Поэту аромат кажется очень романтичным, он задумывается над художественным описанием вкуса своего чая.

Время - поздний вечер, месяц — август. По радио объявляют о надвигающемся урагане. Однако у поэта нет радио, и первые порывы ветра заставляют его вздрогнуть. Наверху что-то подозрительно скрипит. Поэт связывает вкус чая с сильным ветром. Получается весьма поэтично, но трудно реализуемо в литературной форме.

В единственном окошке видно темное русло ручья, а за ним лес. Деревья встревожены. Между шумными дуновениями ветра слышится удивительная тишина с настораживающим потрескиванием поленьев в печке. В самом деле, становится тревожно. Сначала за устойчивость домика — а вдруг крышу сорвет или сам улетит, потом тревога вырастает в неясную тень, заглядывающую в окно, привлеченную одиночеством. Ненастье и одиночество — плохие соседи. Но хорошо дополняют друг друга, когда требуется депрессия.

Поэту депрессия не требуется, но тип его характера подразумевает впадение в меланхолию при первом удобном случае. Поэт слушает шум ветра и крепко задумывается.

То, о чем мечтает поэт, находится сразу за порогом. Это буря, стихия, которую нельзя победить, но с которой можно бороться. Та самая романтическая обреченность из древних легенд.

Ветер ненастный на танец безумный за дверь приглашает… — говорит поэт девушке, изображенной на прошлогоднем календаре. Девушка одобрительно улыбается. Он тяжело вздыхает — непонятная тоска подкрадывается, не таясь. «Страхование жизни» — читает поэт надпись на календаре прямо над головой девушки.

Ветер за дверью меня вызывает сразиться за гордость и славу… — поэт представляет, как выходит из дома, и отвечает на вызов стихии. Вот он с трудом добирается до леса, измученный, потрепанный, но победивший. «А в лесу еще опаснее», — думает он.

Поэт отворачивается от девушки, смотрит в окно. На фоне бледного неба теперь видна только кромка леса. Он решает сменить ритм:

За порогом ветер злится, ждет со мною битвы славной… Поэт решает, что строчки удались, но, увы, не драматичны. Поднимается с табурета, подкрадывается к двери и трогает ручку. Ручка медная и теплая на ощупь.

Прости, покой, сразиться с ветром мне придется, и победить неравный бой… — у поэта ощущение, что строчка «победить бой» — не звучит. И вообще так не говорят. Он негромко стучится, словно там на улице кто-то ему откроет. Налетает порыв ветра, дергает дверь.

Ветер уже у двери, и я должен идти в путь, — сказал рыцарь. Поэт пугается внезапной прозы. «Стыдись!! — говорит он себе. В трубе начинает выть. Нудно, протяжно. Тоскливо.

«Меня тянет стихия, — думает тем временем поэт, — я создан для нее, и я знаю, что погибну с ней, меня разорвет на мелкие кусочки ураган судьбы». «И все равно я буду сражаться!» — решает он.

Воодушевленный собственной речью, поэт распахивает дверь, подставляя грудь неистовой стихии. Вместо патетичной встречи, его вдруг волной окатывает внезапный ливень, ветер наносит пробный удар, и поэт застывает от леденящего холода. Вторым ударом по лицу буря ломает волю поэта. «Скорее к печке», — приказывает явно не героическая сущность в поэте. И когда тот поворачивается спиной, ветер ударяет поэта дверью по заднему месту, причем весьма ощутимо. Поэт подлетает к печке. Потирает ушибленную ягодицу. Осторожно присаживается на табурет.

Он бежал с поля боя, испуганный грозною силой… — поэт медленно, сохраняя невозмутимость, наливает еще травяного чая. «Я еще вернусь, — думает он, — битва проиграна, но не война».

Ветер уныло воет в трубе, а потом словно гигантским кулаком бьет в дверь. Поэт съеживается и испуганно косится в окошко…

Любить

Невероятно душный вечер закончился драматично, что все-таки порадовало. Небо затянуло темными тяжелыми тучами, и сирень под окном затрепетала, расточая аромат по комнате. Я не стал закрывать окно, и с любопытством смотрел, как последний кусочек чистого закатного неба закрашивается черной краской. Где-то за домом вспыхнуло, мне показалось, что я всего лишь моргнул, но мощный раскат грома пролетел над крышами. Дом затрясся, зазвенели стекла. Ленивый кот, мирно спавший на кровати, свалился с подушки и в ужасе выбежал из комнаты. Несколько секунд стояла абсолютная космическая тишина, а затем появилось странное шипение, оно нарастало, и вот уже ливень, бежавший по деревьям, добрался до моего дома, загрохотал на крыше. В нескольких сантиметрах от меня появилась белесая стена воды такой плотности, что я еле различал сирень. Капли были тяжелые и падали прямо — в окно летела лишь водяная пыль, это оказалось очень приятно. Стало свежо. Я высунул руку под ливень, словно окунул ее в быстрый горный ручей. Небо опять взорвалось грозой, и я, вздрогнув, убрал ладонь.

Голос возник ниоткуда. Он окружал меня, но, когда я пытался прислушаться, мне казалось, что он звучал со стороны сирени.

— Здравствуйте, — сказал Голос. — Как Ваши дела?

Я осторожно окинул взглядом комнату. Никого рядом не было.

— Здравствуйте, — ответил я, — но где Вы?

— Я же здесь, — Голос казался грустным и немного обиженным. Я не решился переспрашивать.

— Мои дела в порядке, — сказал я.

— Очень рад, что не помешал, — прошелестел Голос. От его звука хотелось спать.

— Вы можете зайти, — пригласил я вежливо, надеясь увидеть собеседника.

— Нет, спасибо, у меня не очень много времени, к тому же это было бы неудобно и мне и Вам.

Обладатель голоса явно был очень вежливым человеком или существом.

— Я пришел издалека, — рассказал Голос, — много чего видел, слышал. Я смотрел на мир и пытался его не только понять, но и попробовать все то, что он мне показывал и предлагал. Это так интересно.

— Да, мир не перестает нас удивлять, — согласился я на всякий случай.

— Вы абсолютно правы. Но позвольте… я бы хотел узнать у Вас одну вещь. Мне больше не у кого спросить — все кругом попрятались. Я тем не менее обращаюсь к Вам не как к единственному, кто остался, но как к человеку, который знает то, что не понимаю я.

Я сидел завороженный ритмом Голоса — именно так вводят в транс профессиональные гипнотизеры. Я лишь кивнул.

— Видите ли, я, познавая этот мир, столкнулся с его чувственной стороной. Вообще, Вы, наверное, не поверите, что такое создание, как я, может что-то чувствовать. Но что произошло, то произошло. Еще молодой, бродя по одному маленькому городку, заглядывая в окна домиков, я столкнулся с таким интересным проявлением чувств, как ЛЮБОВЬ. Меня это очень встревожило, взволновало. Я стал яростным исследователем этого явления. Я подсматривал, подслушивал, выясняя абсолютно все подробности этого великого чувства, которое мне, увы, не испытать по-настоящему. И все же подобно посредственному актеру я захотел сам попробовать примерить роль на себе. Хотя бы коснуться пламени, хотя в моем случае этот огонь неизбежно гаснет.

— У Вас ничего не вышло? — спросил я сочувственно.

— Да, я делал все, как другие в подобных ситуациях. Я приходил на закате и на рассвете, я пел песни, играл чудесные мелодии, я нежно ласкал волосы моей возлюбленной.

— Простите, что перебиваю, — решил уточнить я, — но по поводу Вашей возлюбленной…

— Нет, Вы не верно думаете. Никого конкретно я не избирал. Просто первую встречную девушку. Я же не могу долго задерживаться на одном месте, у меня работа такая — все время спешить. Но так хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне «я люблю тебя».

— Так Вам хочется быть любимым или любить?

— Я долго думал над различиями в этих фразах, но так и не уловил той тонкой разницы, что вкладываете Вы в слова. Если я любим, значит, я люблю. Понимаете, люди просто шарахаются от меня, бегут. И дело не в красоте, я бываю порой очень красив, не правда ли?

Я согласился, начиная понимать, КТО мой собеседник.

— Что же я, по-вашему, делаю не так?

Шум дождя стал тише, небо чуть-чуть посветлело. А Голос, наоборот, приутих.

— Скажу честно, я не специалист, — виновато улыбнулся я, — но исхожу из того, что Любовь — это самоотдача.

— Да, я слышал об этом, именно поэтому я пытаюсь показать себя с лучшей стороны тому, кого хочу полюбить.

— Стоп, — сказал я, — именно в этом и проблема. Любовь слишком парадоксальна…

Я почувствовал, как Голос внимает мне. Я слышал затаенное дыхание. Пахло мокрой травой и землей.

— Парадокс Любви в том числе в следующем: самоотдача должна быть правильной. Я бы сказал: не отдать себя кому-то, а уберечь кого-то от себя.

Где-то у горизонта полыхнула молния, но грома я не услышал.

— Разве, — спросил Голос, — что за странная идея?

— Любить — значит беречь от себя! — заключил я, любуясь своей мыслью.

— Может, Вы и правы, — Голос задумался. — Любить и беречь. Что-то я подобное слышал, но не в такой резкой форме. И как Вы думаете, если я поступлю по-вашему, у меня получится?

— Обязательно, — ответил я, зная, что больше никогда не услышу этот Голос, но веря в свое предположение.

— Спасибо. Сама идея дала мне много для размышления… — Голос стал затихать. — Прощайте! Я расскажу о Вас моей любимой…

Я усмехнулся. Дождь вдруг прекратился, хотя тучи еще бежали по небу. Мне стало грустно.

Где-то далеко юная девушка, бежавшая босиком по лужам, наблюдала странное природное явление. Вокруг шел сильный тяжелый дождь, но на нее не упало ни одной капли, словно какая-то крыша из стекла появилась над ней…

Лонгин (проклятье центуриона)

В «Житии Святых» митрополита Димитрия Ростовского нахожу любопытное описание жизни и страданий сотника Лонгина Мученика. Надо отметить, что это довольно любопытный персонаж библейской легенды. Сотник, который проткнул тело Христа копьем, и, тем самым, исполнил пророчество. Видимо, место в писании «Он хранит все кости его; ни одна из них не сокрушится» (Пс. 33:21) означало, что вместо того, чтобы перебить ноги, как остальным разбойникам, Лонгин, будучи уверенным, что казнимый мертв, проткнул его копьем. Тут соответственно полилась кровь, и это наводит на мысль, что распятый был жив, хотя до этого уверил всех, что свершилось. Это, впрочем, отдельный вопрос, и я не буду на нем останавливаться, все-таки меня интересует римский сотник.

Согласно житию и прочим легендам Лонгин страдал катарактой или еще какой-то болезнью глаз, и поэтому солдат из него должен был быть никудышный. Тем не менее, он являлся сотником, и в его обязанности в тот день входило держать оцепление у креста и никого не подпускать к месту казни.

И вот вздумалось Лонгину ткнуть копьем тело, и из тела брызнула кровь и вода. Кровь попала сотнику в глаза, и тот, согласно легенде, исцелился. Прозрел. А прозрел он больше, чем физически. Тут еще случилось затмение, затряслась земля, в храме произошли капитальные разрушения. И задумался Лонгин о боге, о вечном, об Иисусе Христе. Житие сообщает нам, что этому же сотнику «повезло» охранять могилу распятого как раз в тот момент, когда обнаружилось, что тело исчезло. Подобное событие окончательно сломило языческие предрассудки воина. Лонгин отказался взять деньги за утверждение о том, что он заснул на посту, и стал всем рассказывать, что, мол, тело пропало, потому что умерший воскрес. А явление Христа народу впоследствии подтвердило слова центуриона.

Так как Лонгин говорил много да не то, властям это не понравилось, и они начали ему намекать, чтобы он трепал языком поменьше. Однако сотника было уже не остановить: он в тысячный раз пересказывал толпе историю распятия и воскресения, и даже стал немного проповедовать. Начальство решило его по-тихому уволить, но, как уверяет «Житие», «Лонгин был старейший из воинов, человек честный и известный самому кесарю», и отстранение не удалось. Тем не менее, Лонгин сам бросил службу и бежал из Иерусалима. Скорее всего, он действительно скрывался, так как бежал поспешно «оставив свой воинский сан». «Житие» утверждает, что сотник предпочел оказаться отверженным, чем жить в иудейских селениях. И убежал он аж в Каппадокию — ныне это центральная Турция. Скрываться в Каппадокии было тогда популярной идеей. Например, апостолы Петр и Павел развили в том регионе мощную деятельность, да такую, что в III веке эта местность стала одним из центров христианства.

Прочитав эту часть легенды, я призадумался. Каково было этому сотнику? В конце концов, он причислен к святым. Но неужели чтобы поверить во Христа, нужно проткнуть копьем Бога?

Нижеприведенная история немного иронична. Но мое воображение представило все именно так. Почему бы и не предположить, что подобные события вполне могли иметь место в году 5539-ом года от сотворения мира.

***

Человек, идущий по дороге из Иерусалима, шел уверенно, но с некоторой опаской. Так, словно ожидал погони. Однако путь от горизонта до горизонта был совершенно пустынным. Стоял жаркий полдень летнего дня. Человек был пожилого возраста, но еще крепок. Хороший наблюдатель, вероятно, заметил бы в нем воинскую выправку.

Внезапно за огромным валуном, среди тех, что попадались на обочине, послышался крик, полный боли. Путник остановился, коснулся меча, который был надежно скрыт под плащом. Двое людей выбежали ему навстречу. Обычные разбойники: один с дубиной, второй угрожающе держал нож. Они уставились на прохожего, оценивая его шансы спастись. Путник обнажил меч. Один из бандитов вскрикнул: «легионер» и пустился бежать. Второй продолжал раздумывать. Человек в плаще не упустил шанс и напал первым. Клинок вонзился в правое плечо разбойника. С нечеловеческим воплем тот попытался увернуться, но уронил нож, споткнулся и упал в пыль. Второй удар мечом ранил бандита смертельно. Он лишь прохрипел страшное ругательство на редком иудейском диалекте, а затем затих. Человек в плаще задумчиво вытер клинок куском одежды убитого. И собрался продолжить путь, но из-за валуна послышался стон.

Он обошел камень и обнаружил лежащего в тени еврея. Живот его был в крови. Раненый плакал — видимо, жить ему оставалось немного.

— Вот, скоты! — выругался легионер, он наклонился и дал раненому выпить воды из бурдюка. Не зная, чем еще помочь, он присел, опершись на камень. «Помоги ему, Господи», — прошептал он тихо.

Еврей вдруг открыл глаза. И спросил:

— Кто ты? Ты хочешь меня убить?

— Меня зовут Гай. Гай Кассиус. Я прогнал разбойников. Но боюсь, брат, ранен ты серьезно.

— С каких это пор римляне называют евреев братьями? — удивился раненый, но тоже назвал себя: — Иосиф Картафилус. Я… сапожник из Иерусалима…

— Далеко тебя занесло, сапожник — хмыкнул Кассиус.

Иудей замолчал. Словно впал в забытье. Легионер решил, что тот сейчас отдаст богу душу. Но дыхание у раненого стало спокойное и глубокое. Несколько часов просидел легионер над спящим евреем, не решаясь оставить умирающего. Завечерело. Придется тут заночевать — решил Кассиус. Он встал, потер затекшие ноги. Коснулся руки еврея. К его изумлению, тот потянулся и громко зевнул. Потом с ужасом дернулся и стал себя ощупывать.

— Что ж это такое? — заволновался он.

Они вместе обнаружили, что глубокая рана на животе затянулась, оставив страшный шрам. И всё.

Кассиус с интересом взглянул на еврея.

— Интересные евреи мне попадаются в последнее время, — сказал он задумчиво.

Иосиф вдруг заплакал.

— Мне страшно, — всхлипывал он, — я сделал что-то плохое.

И, не дожидаясь вопросов, поведал сквозь слезы странную историю. О том, что он был хорошим сапожником, замечательным семьянином, уважал Синедрион. Был как все, лишнего не хотел, на чужое не зарился, чтил законы Моисеевы. А в тот день на Пасху, он стоял на пороге дома, когда мимо вели бунтаря из Назарета. Которого потом распяли, а он вроде как воскрес. И вот назаретянин споткнулся возле дома Иосифа, припал на колено, а Иосиф ударил его ногой и крикнул: иди же, что ты медлишь? И тут Иисус повернулся и сказал: "я пойду, а ты подождешь, когда я вернусь".

Из груди рассказчика вырвался стон, он стал дергать себя за волосы.

С того дня он потерял покой. Какое-то тревожное предчувствие стало тяготить его. Соседи странно косились на него. Весь город полнился слухами о воскресшем, и Иосиф с жадностью слушал все истории о распятом. В итоге сапожника стали считать немного помешанным, он плакал по ночам, и часто стоял на пороге, внимательно разглядывая прохожих.

А потом он ушел. Бросил все и ушел. Тяжело ему стало в Иерусалиме. Хотел он разыскать кого-нибудь из апостолов, да поговорить с ними. Понять, что случилось. Но Петра было не найти — того искали власти, и даже спрашивать о нем было опасно. Остальные порастерялись. Вот Иосиф и двинулся в путь, потому что не дает ему сидеть на месте что-то такое, что он пока еще сам не понял.

— Как думаешь, он проклял меня? — спросил он у Кассиуса.

Легионер промычал что-то невнятное. Затем неохотно признался:

— Знаешь, я думаю, он правда был Богом…

Иосиф сжался, сгорбил плечи.

— Я так боюсь этого, — сказал он, — но я не знал, я же не знал… все ругали, били его…, и я - как все…

Кассиус посмотрел на невыносимо яркое солнце, что медленно склонялось к горизонту.

— Я тоже был там, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил он, — По приказу Пилата мы охраняли гору под названием Голгофа.

Иосиф открыл рот от удивления.

— Я видел, как он умер, а потом воскрес… Я уверовал в него. Его кровь попала мне в глаза и исцелила меня. Это чудо…

— Но поведай, — Иосиф перебил его, — как же кровь попала тебе в глаза?

Кассиус поморщился, боль появилась на его лице:

— Мы должны были перебить им ноги, но проповедник был уже мертв. И я ударил его копьем.

— И что? — в глазах Иосифа был неподдельный интерес.

— Полилась кровь…

— Но у мертвых же не льется кровь.

— Истинно говорю, он был мертв, он даже сам перед тем как умереть, сказал, что свершилось.

Иосиф в непонятном возбуждении вскочил и стал быстро ходить вдоль камня, недавняя рана совсем перестала беспокоить его. Потом он внезапно остановился и спросил:

— То есть ты убил его?

Кассиус закричал:

— Да нет же!

Иосиф прищурился. Потом, воздев руки к небу, и с облегчением, которое было понятно только ему, сказал:

— Не повезло тебе, служивый, я всего лишь ударил его, а ты — убил. Ох-ох, не завидую я твоему проклятию…брат!

***

О судьбе Иосифа Картафилуса (он же Агасфер, он же Вечный Жид) неизвестно практически ничего, кроме того, что в качестве проклятья он получил бессмертие. Хотя говорят, что он стал очень духовным человеком, и до сих пор живет отшельником где-то на Кавказе.

А вот Лонгин (он же Гай Кассиус) добрался до Каппадокии, принял крещение от апостолов и стал проповедником. Однако это сильно раздражало иудейское общество, и в итоге римскому императору Тиверию сообщили об отступнике. Кесарь приказал убить Лонгина. Сказано, что тот принял смерть с радостью, а затем был приближен к Христу на небесах. Более того, говорят, что он являлся во сне некоторым несчастным, и помогал им.

В иных менее популярных легендах можно найти упоминание о том, что Лонгин и есть тот, кто ударил Христа и обречен на муки бессмертия — то есть возможен не только вечный еврей, но и вечный латинянин. Такой вариант открывает простор для весьма неожиданных толкований. Но это уже другая история…

Мастер рассказывает притчи

К известному своим великодушием и мудростью Мастеру пришел ученик. Он был не менее известным, но все-таки был Учеником, иначе бы он не пришел к Мастеру и не сказал бы:

— Мастер, твоя слава идет впереди тебя. Твоя мудрость и твоя добродетель не знают пределов. Расскажи, в чем секрет твоего таланта.

Мастер приветливо улыбнулся, и так как он был великодушным мастером, сразу же согласился рассказать все, что знает.

— Я расскажу тебе три притчи о добродетели, — сказал он, — слушай внимательно…

1.

Жил на свете один человек. И было у него все хорошо, но вот только обладал он слишком сильным состраданием. Увидит нищего на улице и расстраивается, даст ему денег. Услышит чей-то плач, и вот уже у самого слезы текут, ищет как утешить. Да разве всем поможешь? И жил он так, всех жалея.

Однажды повстречалась ему девушка — она босая шла по улице куда глаза глядят и плакала. Прохожие, потупив взор, молча расступались перед ней, и никто не останавливался. И человек наш опять расстроился. Да так сильно, что завертелась, закружилась земля у него под ногами, пришлось ему сесть. И смотрел он вслед девушке, не в силах ей помочь, и со слезами на глазах он воскликнул: «Господи, дай ей счастье!». Внезапно около девушки затормозил автомобиль. Оттуда вышел молодой человек, красиво и богато одетый. Он обнял девушку, поцеловал. Встал на колени и просил прощения. А потом они уехали…

Подивился человек, но на душе его стало легче. Сидел он так на скамеечке, удивлялся. Как вдруг услышал разговор двух старушек на соседней скамеечке. У одной из них сын попал в аварию. Старушка-мать горько вздыхала и рассказывала, что сын при смерти. И снова человек стал мучиться. Ну, чем тут поможешь? И снова он попросил Бога о счастье для матери. Кто-то подошел к женщине, что-то сказал, и она заулыбалась: сын очнулся.

Вскоре человек понял, что может просто дарить людям счастье. Стоило только попросить высшие силы, и нуждающийся получал избавление от боли и страданий, решались самые сложные проблемы. Целый год человек раздавал людям счастье, искренне радуясь этому.

Но наступила осень. Человек заболел. Перенес тяжелую операцию. В его доме случился пожар. Он потерял работу. Обессиленный, отчаявшись, он обратился к Богу: «Господи, что случилось? Почему я так несчастен?» И Бог отвечал ему: «Каждому человеку отмеряна своя доля счастья и радостей, и он распоряжается ей как сам разумеет. Ты потратил свой запас. Ты выбрал».

Человек горько заплакал. Ему было больно и холодно. Он брел по замерзшей улице, слезы застывали на его щеках маленькими льдинками. Он не знал, что теперь делать. Мир казался ему странным и несправедливым. «Во всяком случае, — подумал он, — те люди, которым я отдал свое счастье, больше не страдают. Наверное, лучше сотня радостей и одно страдание, чем сотня страданий и одна маленькая радость».

И, переходя улицу, он увидел в глазах одинокого прохожего жалость, и вдруг услышал, как чужой человек прошептал ему вслед: «Господи, дай этому человеку счастье!»

2.

Жил на свете один человек. Однажды в его дом залетели ангел и демон. Человек удивился и стал думать, что делать с неожиданными гостями. И решил он демона прогнать — в доме нет места злу. А ангела он оставил. Но чтобы тот оставался вечно в его доме, человек запер его в подвале. «Ангелы бессмертны, — думал человек, — так пусть добро никогда не покинет этот дом». И жил этот человек много лет, не зная бед и горя.

Но демон, которого он прогнал, не терял времени, оказавшись один. Он начал искать себе подобных, и зло умножалось. И тысяча таких демонов явилось к человеку. Тот испугался и решил, что настал час. Он открыл подвал, чтобы выпустить ангела. «Добро сильнее, оно всегда побеждает зло,» — думал человек. Но ангел был мертв…

Человек недоумевал: как же так, ведь ангелы бессмертны, что же случилось? И тогда демоны ворвались в дом и забрали человека с собой.

И ведь любой из нас предпочитает держать все доброе и хорошее в себе, а зло выпускать наружу, считая это добродетелью. Но, может, стоит запереть в подвале демона, и пусть он умрет, а ангела отпустить, чтобы через время к нашему дому пришли тысячи ангелов?

3.

Жил на свете один молодой человек, который очень любил поспорить с Судьбой. Частенько он говорил ей:

— Ну, вот скажи, зачем ты мне нужна? Я же должен быть свободным — таким задумал меня Творец.

— Творец и меня создал, — отвечала Судьба.

— Но как можно жить, если вся моя жизнь предопределена? — возмущался молодой человек и задумывался о жизни. Какова была его жизнь? Что мешало ему исполнить замыслы? Вмешивалась ли Судьба в его планы? И неизбежно он приходил к выводу, что всё могло быть по-другому. Он злился, топал ногами и просил у Творца свободы.

— Дай же мне свободы, — молился молодой человек, — я не хочу, чтобы у меня была Судьба.

— Так нельзя, — хмурился Творец, — в мире у каждого должна быть Судьба, вы часть одного целого!

— Но мне не нравится моя Судьба, тогда дай мне Судьбу получше! — вскричал молодой человек.

— Ах так! — возмутилась его Судьба, — посмотрите на него, я для него стараюсь, а он требует судьбу получше! Я тоже отказываюсь от него!

Творец покачал головой.

— Хорошо, — произнес он, — в виде исключения ты останешься без Судьбы, но помни, что мир устроен так, а не иначе.

И молодой человек оказался один. Он гордый ходил по улицам и рассказывал всем, что он человек без Судьбы. Но когда его спрашивали, что это означает, он отвечал очень путано — никто не мог толком понять.

Прогуливаясь, гордый и свободный, однажды у моста он встретил девушку.

— Кто ты? — спросил он ее.

— Я — человек без Судьбы, — сказала девушка, и слезы покатились по ее щекам.

— А разве это плохо — быть без Судьбы? — искренне удивился молодой человек.

Девушка кивнула, не в силах сказать слова. И молодой человек догадался, что она делала на мосту. Ему стало очень жалко девушку.

— Что хорошего даст тебе Судьба? — уговаривал он ее, — счастье — это жить без предопределения, быть свободным.

— Судьба заботится о тебе, бережет тебя, — сказала девушка мечтательно, и молодой человек подумал, что девушка необыкновенно красива.

— А я, дуреха, без Судьбы, всё потеряла! — она сделала шаг к краю моста.

Молодой человек схватил ее за руку и осторожно потянул за собой.

— Знаешь, а я тебе расскажу забавную историю про человека, который отказался от Судьбы, — улыбнулся он, — но давай пойдем выпьем по чашечке кофе, а то осень такая холодная.

Девушка покорно последовала за ним. Они шли по улице, усыпанной желтыми листьями, и молодой человек даже не подозревал, что сам стал Судьбой — и, возможно, счастливой.

Мастер умолк и прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом историй. Ученик, однако, был сбит с толку.

— Мастер, эти истории прекрасны! Но я понимаю их суть, я знаю, о чем они, и ничего нового они мне не рассказали. Я так же добродетелен, как и ты, но ты — Мастер, а я — Ученик. Чего еще мне не хватает, чтобы стать Мастером?

Мастер улыбнулся:

— Всему свое время, Ученик!

И сделал очень мудрое лицо…

На дороге к Замку

На пыльной дороге, ведущей к Замку, что стоит на неприступной скале недалеко от озера, встретились два человека. Вернее, не встретились, а просто один догнал другого. Оба они шли в замок, потому что больше эта дорога никуда не вела.

Дело было поздней весной, и в воздухе носились пьянящие ароматы цветущей природы. Дорога пересекала огромное поле, в котором резвился юноша-ветер, а на горизонте поднимались обросшие лесом холмы. Человек в рясе был, видимо, в восторге от пейзажей. Поэтому он не торопился, а неспешно шагал по дороге, явно наслаждаясь окружающими видами и запахами. Весна любила его, целовала в лоб теплыми солнечными лучами. И человек, наверное, был счастлив.

Тем временем его догнал некто в ярком наряде.

— Постойте, святой отец! — крикнул спешащий.

— Мир тебе, путник, — отозвался человек в рясе.

— Вы, наверное, в Замок? — поинтересовался незнакомец, потом спохватился, — было бы странно, если вы скажете «нет», святой отец.

— Я не святой отец, — поправил его монах, — но стремлюсь. Вы, простите, кем будете? Редко можно с кем-нибудь пообщаться на дороге к Замку.

— Называйте меня… — тот задумался, а потом выдал: — называйте меня Шутом. Видите, я даже вырядился как шут?

— Но вы же не шут, не так ли?

— Почему это не шут? — оскорбился спутник, — Очень даже шут. Лицо у меня не смешное, так ведь это сейчас популярно среди шутов.

— Но нечасто встретишь шута на дороге в Замок, — заметил монах.

— Если этот мир бесконечен, значит, в нем возможно все, — отвечал Шут, — в том числе и шуты на дорогах к Замку.

Монаху ответ понравился, но он никак не показал этого.

Замок возвышался над холмами впереди, но был виден очень нечетко в утренней дымке. Впрочем, она быстро испарялась — солнце беспощадно сжигало на небе последнее облачко.

— Вы не торопитесь, святой отец, — Шут посмотрел на монаха.

Тот хотел его поправить, мол, не стоит обращаться к нему как к священнику, но промолчал.

— Я всегда полагал, что в Замок все спешат, — заключил Шут.

— Зачем же? — спросил монах.

— Но это же Замок! Вы решились пойти в Замок и не торопитесь.

— Что есть Замок? — вопросил монах.

Шут удивленно вскричал:

— Это вам нужно быть шутником! А я все мучался, на кой ляд святому отцу дался Замок!

— Допустим, мне приятна сама дорога, — не сдержался монах.

— Так и шел бы от Замка, мимо Замка, под Замком, но не туда! — пробормотал Шут недовольно, а потом громко сказал:

— Удивляюсь вам, Святой Отец, я или вы несете бремя еретика?

Монах махнул рукой. Прислушался к запахам молодых трав.

— Что ты ждешь в Замке? Кто тебя там ждет? Все хотят увидеть там что-то новое…

— А вы, Святой Отец?

— Я лишь хочу убедиться — там то, что я думаю.

— Вы знаете, что увидите в Замке? И хотите просто в этом убедиться?

— Я паломник, не ожидающий чуда, иду поклониться самой идее.

— Странный вы, Святой Отец, — произнес Шут задумчиво, — или я все-таки ошибаюсь, и священники часто посещают Замок?

Монах усмехнулся.

— Да, как это ни странно при нашей вере. Слуги божьи частенько идут в Замок.

— И что они там находят?

— Ни один священник после паломничества не вернулся в Церковь.

— Ого, — сказал Шут, — а вы не боитесь потерять веру после визита, как ваши… коллеги.

— Нет, — спокойно ответил монах.

— Может, в Замке вам откроется Нечто, что радикально изменит ваше мировоззрение.

— Моя вера не поддается искушению. Она не от этого мира. Она — откровение: я здесь нужен. А зачем — определено свыше. И я однажды пойму это.

— В замке?

— Да, — монах посмотрел вдаль на синие башни.

Шут некоторое время молчал, что-то обдумывая. Потом хитро прищурился и сказал:

— И вот вы приходите в Замок, а там пусто. Что будет с вашим Откровением?

— Кто-то создал этот Замок пустым. Меня не интересует наполнение.

Шут нахмурился:

— А меня интересует, черт побери! Я хочу чудес, но очень сомневаюсь в них. Я видел слишком много такого, что полностью исключает возможность чуда. Поэтому, если допустить, что в мире существуют чудеса, то они не вездесущи, а находятся в одном месте.

— У вас слишком много «если»… Будущее не любит условий…

— Вы сами себе противоречите, Святой Отец, и мне это нравится.

Монах нахмурился, но не оттого, что его уличили в противоречивости. На его лице появилось выражение беспомощности, словно он объясняет ребенку непонятные неокрепшему уму вещи.

— Святой Отец, — продолжил шут, — я однажды написал рассказ, о том, что в одном помещении собрались люди разного мышления. И они столкнулись с банальным фактом — закрытой дверью. Знаете, они готовы были поменять сотни раз свое мировоззрение, чтобы эта треклятая дверь открылась. Не смешно ли?

— Это как-то относится ко мне?

— О, нет! Что вы!!! Хотя теологическая тема была затронута в рассказе. Я говорю о себе. Я готов отречься от самого себя, если столкнусь с вещами, которые не вмещаются в мое понимание мира.

— Это суть нехорошо, — заключил монах.

— Почему? Объясните мне, Отец? — шут находился в явном возбуждении, монах услышал нотки отчаяния в его голосе:

— Вот, например, жили древние евреи по законам Моисеевым, а пришел мессия и сказал «меняйтесь». Говорят, те, кто изменился, спасутся…

— Вам нужна Истина или ответ? — лениво спросил монах.

Шут словно споткнулся. Поправил ярко красный галстук.

— Это… это провокация… — он растерялся, — подмена понятия…

Монах хладнокровно, огляделся, чувствуя свое превосходство. Потом резко сменил тему:

— А погода-то, погода! Какая красота!

Высоко в небе гулял ветер. Он тысячи раз пролетал мимо Замка, тысячи раз врывался в Замок, но оставался ветром. Не находя ничего любопытного, он возвращался в поле и летал над полевыми травами, взрывая одуванчики, разнося ароматы на многие километры вокруг.

— Все течет, все изменяется, — пробормотал шут, — сегодня я шут, завтра святой…а потом снова шут…

Монах усмехнулся.

— Если так, — сказал он, — то Замок ничем не отличается от наших будней. Зачем туда идти тому, кто ждет перемен?

— Но вы же хотите, чтобы я стал как вы? Чтобы я поменял Свое мировоззрение на Ваше?

— У нас разные цели в Замке, дорогой шут… Вы сомневаетесь, что Замок это Истина, и поэтому вы будете бесконечно придумывать новые смыслы. А бывают ли у Истины разные смыслы?

— Вот оно что! — шут остановился, — мне нужно подумать…

Монах пожал плечами и пошел дальше. Шут смотрел на его фигурку посреди ослепительно белой дороги.

— Эх, святой отец, — сказал он вслед монаху, зная, что тот его не слышит, — в отличие от Вас я был уже в Замке. Но к чему Вам это знать? Вы все равно не послушаете меня. Скоро вы скинете черную рясу и наденете пестрый галстук, как я когда-то. Истина, может, и одна, а смыслов у нее действительно много. Сколько раз я подступался к Замку, сколько же раз я выходил оттуда с новым знанием? И есть Истина, и есть смысл, но нет понимания…

Шут вздохнул. Монах, ушедший шагов на триста вперед, оглянулся, словно услышал вздох, и крикнул:

— Эй, философ, так Вы идете?

На губах шута мелькнула улыбка.

— И все-таки мне это нравится, черт побери! — сказал он себе, потом поправил галстук и с криком: — да, иду я, иду! — быстрым шагом стал догонять монаха.

Одинокий путник (во тьму)

Все-таки я напился. А, к черту! Ну и пусть. Зато мне удалось вырваться из этого душного помещения. Там, где все, кроме меня, считают себя хозяевами своей жизни. Впрочем, я не философ...

На улице мелко моросит. Отвратительная погода. Самое то, чтобы шататься по простывшему городу. Идти недалеко. Полчаса пешком. Небо такое темное и низкое. Я, наверное, могу потрогать его пальцами. Черные облака напоминают мокрую вату. Эх, провалился в лужу. Глубокая — теперь в ботинке будет противно чавкать. Хорошо, что я не трезвый, иначе бы долго комплексовал по этому поводу. Вроде бы не так поздно, но в доме, мимо которого я иду, не горит свет. Окошки нависают над тротуаром, и я могу постучаться в стекло на втором этаже. Скоро проспект. Там оживленнее. Мигают огни баров — мне хватит на сегодня массового отдыха. У меня кончились деньги.

Выхожу на перекресток. Машина проносится в сантиметре от меня, окатив волной. Отпрыгиваю. Почти как трезвый. В кого-то врезаюсь. Мат и вздохи. Дико извиняюсь, не зная перед кем. В глазах двоится вывеска «Аптека». Ретируюсь и чуть не попадаю под машину. Пристыженный, бегу через дорогу и ныряю в спасительную улочку. Здесь еще темнее. Слева старый парк. Справа корпоративные здания. В голову настойчиво лезет мысль облегчиться. Ночной город и изрядное количество выпитого алкоголя меняет мои воззрения на эстетику. Я прячусь под деревом и выполняю запрос организма. Слышу журчащий звук впереди. Прямо за стволом. Кто-то большой и черный поздравляет меня с облегчением. Я от испуга спотыкаюсь и падаю в траву. Наверное, испачкался. Большой и черный застегивает ширинку и, насвистывая, удаляется. Я подозреваю, что я на пути к протрезвлению. Или мне кажется. Сердце бешено стучит. Напугал, черт.

Проверив, все ли я застегнул, двигаюсь дальше. Внимательно изучаю пространство перед собой: мало ли кто еще попадется. Опять наступаю в лужу. Второй ботинок наполняется водой. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, пытаюсь вспомнить что-нибудь светлое. В голову лезет фраза «вот буря разыгралась!». Кажется это «Король Лир». Обидно. Ничего светлого.

«Эх, жизнь моя, жестянка!» — про себя восклицаю я необоснованно. Потом слышу эхо и понимаю, что крикнул это вслух. Где-то заплакал ребенок. Ускоряю шаг.

По моей тихой улочке едет машина. Наверное, иномарка. Напротив меня останавливается. С нетерпением жду, что будет. Пересекаю перекресток. Машина снова догоняет меня и застывает. Я думаю тоже остановиться, но остаток здравого смысла предлагает мне свернуть в темноту первого подвернувшегося двора. За углом сразу же проваливаюсь в лужу. Отношусь к этому философски.

Долго плутаю в потемках по этому двору и, не найдя из него выход, возвращаюсь обратно туда, где вошел. Машина стоит. Делаю трезвое лицо и твердой походкой прохожу мимо. Через пять минут автомобиль догоняет меня. Слышу шум опускающегося стекла, запах освежителя воздуха. Женский голос:

— Молодой человек, не подскажите, где здесь улица Гоголя?

Шепчу:

— Там! — и махаю для достоверности рукой. Причем, не прекращая движения.

Машина резко срывается с места и через секунду исчезает из моего поля зрения.

Выхожу на более оживленную улицу. Здесь ходят люди. До дома — десять минут. Подхожу к остановке. На скамеечке сидит старушка. Плачет. Может, из бомжей. Лица не видно. Большой грязный платок. Не обращаю внимания. Всем сегодня плохо. Надо чего-нибудь съесть. Захожу в павильон.

Пьяный молодчик домогается продавщицы. Враждебно смотрит на меня. Делаю злое лицо — хорошо, что я небритый, говорят, на чеченца похож.

— Один Сникерс, — говорю.

Впрочем, не уверен, что мой желудок его выдержит. При свете вижу, что в глазах очень даже двоится. Никак не разглядеть ценник. Даю 20 рублей — кажется, должно хватить. Парень что-то мне хочет сказать. «Покайся!» — говорю я многозначительно. Наступившей паузы мне хватает, чтобы покинуть магазинчик.

К остановке подкатывает автобус. Почти пустой. В руке я сжимаю сдачу. В зубах шоколад. Через минуту я еду в автобусе прочь от дома. Усердно жую орехи. В голове мысль, что я уезжаю от дома. Сознание воспринимает это предупреждение как-то вяло. За окном мелькают дома, улицы, площади. Отдаю кондуктору последние копейки на проезд. Доев, шоколад, важно покидаю салон.

Стало холоднее, а может район такой ветреный. Застегиваю куртку на все пуговицы. Кажется, мысли упорядочиваются. Вместе с этим приходит тревога. Все-таки я умудрился удлинить себе путь домой. Теперь пешком идти час, если дворами да закоулками. Время — за полночь.

В принципе, городок у нас спокойный. Сколько раз болтался по ночам? Но не в такое темное ненастье. Навстречу движется компания. Враждебно так движется. Переходить улицу поздно. Изучаю пути отступления. Теоретически можно скрыться во дворе справа. Или в кустах сирени на другой стороне улицы. Почти миновал эту компанию, но самый последний, еле идущий, качается:

— Дай закурить, братан!

— Не курю, — хриплым голосом маньяка говорю я.

Вижу кулак около лица. Все-таки оппонент более пьян. Поэтому легко уклоняюсь и точно попадаю ему в глаз. Начинается возня в первых рядах. Кричу «милиция! хулиганы!» и бросаюсь во двор. Они за мной спустя секунды. Прятаться в подъездах безумие. Я хлопаю дверью подъезда, а сам ныряю в цветник, заботливо выращенный какой-нибудь старушкой с первого этажа.

— Он в подъезде, — орет кто-то.

Четверо бегут в подъезд — двое стоят у двери. Я перестаю дышать. Удивительно, что они меня не видят. Ложусь на спину. Над головой звезды. Вижу какую-то планету. Красная. Наверное, Марс… Или Меркурий.

— Наверное, тут живет, — вернулись преследователи. — Змей, ты завтра выясни, кто тут живет.

— Получит, сука!

— Кто его запомнил?

— Да вроде высокий такой, громила…

— Сивый, ты то как, помнишь его?

Сивый блюет. Он уже не помнит, что получил в глаз. Они закуривают. Вижу отблеск огонька сигареты на своей руке. Уходят. На первом этаже загорается свет. Лысый мужик подходит к окну и смотрит на палисадник. Видит меня. Смотрим друг на друга. Я почему-то улыбаюсь. Машу ему ручкой, привет, мол. По его лицу понимаю, что охота сейчас продолжится. Срываюсь с места и покидаю двор.

Некоторое время ковыляю спокойно. Ветерок приносит запах свежего хлеба. Хочется есть, несмотря на шоколад.

Сзади визг тормозов. Уазик с мигалкой. Два начальника вываливаются из него, предлагают положить руки за голову, а голову на капот. Обыскивают. Оружия не находят. Спрашивают документы. Показываю читательский билет. Молодой спорит со старшим напарником, что со мной делать. Спрашивают, почему трезвый, но грязный. Говорю, напали, какие-то негодяи. Показываю в направлении той компании. Старший начальник интересуется, сколько негодяев, и прочими тактическими вопросами. Уазик резко срывается с места. Я остаюсь один.

Снова выхожу на проспект. Здесь совсем светло. Читаю номера на машинах таксистов. В глазах двоится, но не так навязчиво.

— Антоха!!! Ты что-ли?

Знакомое лицо и с ним куча народу.

— А ты чего такой несчастный? — хоть убей, не могу вспомнить, кто это. Учились что ли вместе?

— Да вот, говорю, — пытаюсь до дома дойти. Вежливо улыбаюсь.

На лице девушки из компании наблюдаю отвращение. Хочу скорчить рожу, но держусь достойно.

— Может с нами? Мы в бар идем! — старый приятель, похоже, искренне рад меня видеть.

Я говорю, что у меня нет денег. И говорю, что мой внешний вид это подтверждает.

— Ерунда, — говорит приятель, — пошли. Тебя я всегда угощу.

Оказываюсь в баре. Они пьют вино. После выпитых мною пары литров водки это самое то. Думаю, как бы отказаться. Незаметно вливаю в себя бокал «Каберне».

— Рецидив, — говорю я громко.

Девушки испуганно смотрят на меня. Хочется процитировать Мандельштама, но я откланиваюсь под предлогом нужды. Пробираюсь в гардероб и покидаю бар. Вспоминаю имя приятеля. Мы с ним вместе ходили десять лет назад на курсы английского.

Толку от моего английского…

Сворачиваю в частный квартал. Там большие деревянные дома. Пахнет углем. Гавкнула собака. Я приказал ей замолчать. Про себя приказал. Но это действует. Собаки меня слушаются. Темень непроглядная. Хочется выть. Да только луны нет. Звезды и все. Мои неровные шаги слышны во всем квартале. Вино делает свое черное дело. Неожиданно передо мной вырастает клен. Я не вижу его листьев, но знаю, что это клен. Прислоняюсь к нему.

— Ты не ругайся, — говорю. — Я тебе обещал, что стану взрослым. Помнишь, я еще бродил под твоими ветками, собирал опавшие листья. А ты смотрел за мной, чтобы не ушел далеко, за ворота, где злые прохожие и сердитая собака? Не здесь это было, а далеко…

Клен зашелестел.

— Не ругайся, пожалуйста, — шепчу я, и хочется плакать, — я же пытаюсь. Видишь, я иду домой.

Медленно опускаюсь на колени. Ноги отказываются меня держать. Я уже не знаю, то ли мысли, то ли слова покидают меня.

— Я же не такой глупый. Разве можно жить, не умнея? Скажи мне, ты высокий. Ты же все видишь там наверху. Я все время помнил тебя. Каждый раз, когда мне было плохо. Неужели ты не можешь сейчас поддержать меня. А помнишь, я залезал на самую высокую ветку и смотрел на окраину? Там за крышами домов проносились поезда. Я гудел вместе с ними. А в окна чердака напротив бились глупые мухи. И пахло углем…

Дождик, до этого моросивший, вдруг обозлился и превратился в ливень. По лицу потекли струйки.

— А когда я болел и сидел у окна, мне был виден только ты и покосившийся забор. Я смотрел, как ты мокнешь под дождем, и мне хотелось принести тебе зонтик, чтобы ты не простыл.

Клен обдумывает мои слова.

— Когда мы прощались, я взял твой опавший желтый лист и положил между страниц. Он до сих пор там лежит, старый и хрупкий. На той же самой странице.

Капли попадают мне за шиворот. В желудке кто-то бродит.

— А потом тебя срубили…

Мне на голову падает сучок. Ухватившись за ствол, поднимаюсь. Ноги почему-то дрожат.

«Одинокий путник уходит дальше всех,» — приходит на ум. Кажется, это у Довлатова было. Бью себя по лицу, привожу в норму. Чувствую хруст земли на зубах. Кто я, где я? Медленно ковыляю вдоль переулка. Кто-то истошно орет за домами. Я чувствую себя шестеренкой этого ночного города. Очень нужной и важной деталькой, которую никто не заменит, но если эта деталь сломается, то город что-то потеряет.

Налетает ветер, и меня охватывает озноб. Ускоряю шаг. Бегу. Мой путь лежит через пустырь. Никого, только невидимые такси чертят огненные линии по мосту. На этом пустыре постоянно находят мертвые тела. Я никого не встретил, и меня никто не убил. Меня бьет дрожь — никак не могу согреться. Дыхание перехватывает.

Где-то позади клен. Потухший маяк в безлюдной ночи. Я обречен вечно уходить от него и кружить рядом в темной тишине, думая, что иду вперед. Иду вперед, во тьму, к дому. У моста неприятно пахнет водой. На той стороне родные дворы. Боюсь смотреть вниз — там черная бездна. Почему-то представилось, что я лечу вниз в эту пропасть. Интересно, как себя чувствуешь, когда вот так падаешь, а дна всё нет. Ждешь удара каждое мгновенье, а паденье бесконечно. Сойду ли я с ума или привыкну? Или буду мечтать о смерти и выдумывать дно. «Стоп!» — сказал себе. — «В свободном падении при ускорении g я достигну скорости света и превращусь в какую-нибудь черную дыру, где остановится время.

У противоположного конца моста встречаю собаку. «Привет,» — здороваюсь. Пёс странно смотрит на меня и прячется в кустах.

Мир, несмотря ни на что продолжает крутиться вокруг меня. Где бы я ни находился, что бы я ни делал. Алкоголь в моем мозгу подтверждает это наглядно, особенно, если закрываю глаза. Я чувствую себя одиноким путником на длинной трудной дороге в сырую осеннюю ночь. И самое забавное — так оно и есть…

Зима-лето 2006

Продать душу

Он появился внезапно. Я только выключил газ под чайником, как позади меня кто-то упал, пробормотав «господи, помилуй». Я, конечно, испугался: думал воры или в армию пришли забирать. Но когда я обернулся с полотенцем в руках вместо оружия, увидел добрые, немного печальные глаза и красивую понимающую улыбку. Я бы сказал, очень добродушная физиономия улыбалась мне из-под стола. Мои опасения приутихли, хотя бы потому, что у гостя были крылья.

— Здорово! — сказал он, выбираясь из места посадки. — Я – ангел! Видишь, у меня крылья есть!

Я растерялся и сказал, что верю. Потом спросил, откуда он такой, крылатый, взялся.

— Из рая! – воскликнул тот. – Видишь крылья?

Я сказал, что у него проблема с аргументацией.

— Скоро все поймешь, — вздохнул он.

— А ты не псих? – поинтересовался я. У меня недалеко от дома как раз есть подходящая психбольница с чудесным старым парком.

— Нет, я с небес, — убедительно ответил ангел и показал мне указательный палец. Кончиком пальца он зажег газ на плите.

— Хочешь чаю? – спросил я, немного ошарашенный.

— Давай, только черного, — ангел сел на табурет, достал из-под стола чемоданчик. Чемоданчик выглядел дорогим и модным.

— Меня зовут Амаэль. Заметь, окончание «эль» относится к древнееврейскому «элоим», что значит «Бог». То есть у меня божественное происхождение, как у всех ангелов.

— А как же Сатанаэль? – вспомнил я.

— Но, но, — ангел погрозил мне пальцем, — это его так раньше звали. Теперь он просто, без «эль». Не вздумай упоминать его больше.

— Ну а, Самаэль? – полюбопытствовал я, имея в виду одного нехорошего демона.

— Я смотрю, ты у нас начитанный, да не тем, — кажется Амаэль разозлился, — вот из-за таких как ты, я тут болтаюсь. Лучше бы Библию почитал. Про Армагеддон, например.

Я налил ему чая. И себе чашечку покрепче, чем обычно.

— Что случилось-то? – вздохнул я, предчувствуя проблемы в мироздании. Ангел отхлебнул из кружки и выпалил:

— Продай душу, а?

Я поперхнулся и уставился на него. Потом перекрестился и громко произнес:

— Изыди, Отче наш…

Амаэль замахал руками:

— Ты в своем уме? Ты чего несешь? Начитался гадостей всяких, а зато беса отогнать не умеет, да еще и богохульствует.

– Прости его, Господи! – он посмотрел вверх. Видимо, Бог все-таки наверху.

— Ангел я, усек? У нас там проблемы.

— Какие? – пикнул я, пристыженный.

— Видишь ли, мы план не выполняем… По пророчеству спасутся 12 тысяч человек из 12 колен Израилевых, то бишь Иудина, Рувимова, Гадина, Завулонова… ну и так далее. Праотцы ваши, в общем. А у нас недобор.

— Как это? – поинтересовался я.

— Тут грядет конец света, а народ нынче такой… некого к себе забирать. Валят толпами в ад. А нам тоже молодежь нужна, — он наклонился ко мне и заговорщически прошептал: — знаешь, как нам осточертели эти апостолы?

— И? – попросил я его продолжать.

— Вот и перешли мы на коммерческую договорную основу.

Я опять подавился чаем. Ангел ласково хлопнул меня по спине, и я перестал кашлять. Кроме того, у меня излечился гастрит и хронический алкоголизм, на почве депрессии по поводу армии. Вот теперь точно военкомат меня достанет.

— И как это у вас делается?

Ангел пожал плечами.

— Обычное дело. Технология взята у чертей. Подписываешь контрактик. В нем сказано, что после смерти твоя душа автоматически будет принадлежать Господу.

— А взамен что? – спросил я.

Ангел ужасно возмутился.

— Как это взамен!? – он ударил кулаком по столу, отчего случилось небольшое возгорание, а у соседа сверху завопил кот. – Вы тут совсем спятили! Вечное блаженство хотите получить и еще что-то в придачу. Гореть бы вам в аду! Черт с ним, с планом!!!

Потом успокоился, поник, одним махом осушил кружку и сказал:

— Взамен предлагаются на выбор, — и он начал перечислять:

а) святость с возможной канонизацией;

б) мудрость;

в) терпимость + бонус: благополучие;

г) добрая память у потомков, в том числе и при жизни;

д) талант созидания.

— Ну как, впечатляет? – спросил он.

— А где подвох? – не понял я.

Амаэль очень грустно посмотрел на меня, как на безнадежного идиота и отвечал:

— Ты понимаешь, что ты был избран для нашего спецпредложения? Мы же не каждому дураку предлагаем договор.

Выяснилось, что специально созданная небесная комиссия под кураторством самого Гавриила внимательно изучает земные пути всех смертных без исключения и выбирает из них кандидатов на вечное блаженство. По каким-то признакам я попал в их список и теперь мог получить путевку в рай.

Тем не менее, мне человеку, воспитанному демократией, трудно было поверить в подобное. Не то чтобы я не верил в бескорыстность, у ангела было объяснение, но ждал я подвоха.

— А можно выслушать противоположную сторону? – спросил я.

Амаэль все более разочаровывался во мне.

— Святые угодники, — воскликнул он, — какой же ты, болван! Ну, зачем я тебя уговариваю? Плюнуть бы мне на тебя. У меня в списке еще полтысячи кандидатов. А времени мало…

— Почему мало? – испугался я.

— На твой век хватит! – отозвался ангел.

Мы помолчали. Я чувствовал неуверенность в себе, неспособность сделать выбор. Я был готов отказаться от ада, но не мог признать иную судьбу. Что же так отталкивает нас от счастья?

— Я хотел бы почитать договор? – мне в голову пришла мысль проверить, нет ли чего неоговоренного в контракте.

Амаэль ловко вытащил из чемодана папку с неподписанными договорами, порылся в ней, бормоча под нос мою фамилию. – Вот она, читай! – кинул бумагу на стол.

Договор был понятное дело на иностранном языке.

— Арамейский? – предположил я.

— Ранняя латынь, — ангел посмотрел на меня с откровенным сожалением. Мне расхотелось требовать перевод.

Допустим, подпишу я контракт, а этот крылатый хам, меня просто прикончит? Если мне гарантируют рай, значит, любой грех на этом свете мне спишется. Не могут святые этого допустить – лучше меня сразу на небо забрать. Ну, если не ангел меня убьет, то кто-нибудь из небесной братии молнией по башке шарахнет… Темное это дело.

— Я вообще-то мысли читать могу, — скромно заявил Амаэль. Потом нахмурился. Хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой.

— Дурак ты! – вздыхал он, — если бы не план, Бог мне свидетель, лично бы той самой молнией приложил бы пару раз, но не по башке твоей глупой, а по нижнему месту, коего у нас, ангелов, нет, ввиду святости и чистоты помыслов.

Мне стало его жалко. Внезапная догадка родилась у меня в мозгу, и прежде, чем ангел смог ее прочитать, я задал ему вопрос:

— Скажи честно, сколько людей уже подписало контракт?

Амаэль опустил глаза, криво улыбнулся.

— Да, знаешь, пока ни одного. Трудно с вами. Проклинаете Судьбу, но не соглашаетесь ее променять.

— Так значит Судьба существует?

Я посмотрел в глаза ангела и увидел ответ. Можно было догадаться об этом и раньше, когда тот рассказал мне о недоборе в раю. И это было страшно. Теперь отказ от подписи контракта представлялся мне в ином свете. И все же я не знал, как поступить. Я не знал, нужен ли мне самообман, осталась ли у меня хотя бы маленькая частичка веры, чтобы жить с этим знанием дальше. Вероятно, это был самый сильный аргумент дьявола, когда тот предлагал похожую услугу. Усилием воли я подавил явившуюся мне картину бездны и хаоса.

— Ты так никогда никого не привлечешь, — сказал я ангелу, — советую поучиться маркетингу и социальной инженерии.

Тот виновато глядел на меня. Похоже, в его послужном списке появилась новая нехорошая запись.

— Ты же не станешь себя теперь обманывать, — сказал он, — решайся. Это и есть Судьба.

— А вы точно меня выбрали из тысяч или это тоже случай? – перебил я.

— Пойми же, что не всякий вынесет правду, ты же из тех…

— Убирайся! – крикнул я.

Амаэль обиженно дернулся.

— На Суде твою участь решит именно случай! А я тебе предлагаю…

— Свободен! – спокойно, но зло проговорил я.

Ангел стал медленно запихивать бумаги в чемоданчик. Мне показалось, что я его начинаю искренне жалеть.

— Ты обвиняешь меня во лжи, а я-то всего лишь исполнитель, — после этих слов он опасливо посмотрел вверх, — ты бы мог разобраться во всем в спокойной обстановке…

— Нет, — я покачал головой.

Ангел явно не понимал меня.

— Знаешь ли, — я похлопал его по плечу, — с некоторых пор мне хочется искушать Судьбу.

— А если придет… ты… этого… – попытался спросить Амаэль.

— Нет, не подпишу, — успокоил его я, — в конце концов, что есть Истина, как не случайная симметрия в хаосе?

Амаэль виновато посмотрел на меня и направился к двери, захлопывая чемоданчик.

Я повернулся к нему спиной и налил еще чая. Откуда-то появился запах серы. Кажется из-под стола.

За окном

Я и раньше знал о ней… Но то, что она там сидит все время, я заметил, когда наступила осень. Деревья сбросили листья, и видимость улучшилась. О нет, я не мог сказать уверенно, что человечек в окне дома напротив – женщина. Мне просто так казалось. Я интуитивно чувствовал, что прав. Я видел легкую фигурку, и светлый овал вокруг головы был похож на волосы, собранные в аккуратную прическу. Возможно, это какая-нибудь старушка, которая смотрела, как во дворе резвятся внуки. Но мне хотелось доказать, что там девушка. Одинокая, красивая. И несчастная…

В ее квартире две комнаты и кухня, как у меня. Она постоянно сидела в крайней комнате у окна. Лишь когда темнело, а в октябре это происходит рано, она переходила в большую комнату, зажигала свет, задергивала шторы. Ее окна начинали светиться мягким зеленым светом, но шторы были слишком плотные, чтобы увидеть какое-либо движение в окне. Может быть, я рассуждал о ее возрасте по силуэту на фоне освещенного окна?

Иногда мне казалось, она меня видит. Смотрела на меня, когда я читал за столом или писал стихи. Я начинал почему-то стесняться, и отодвигался подальше от подоконника вглубь моей комнаты, но по-прежнему бросал взгляды в ее окно.

Я пытался подсчитать номер ее квартиры и узнать из телефонного справочника, кто же там проживает. Но, наверное, ошибся, потому что в расчетной квартире был прописан некто Иванов Т. А. Честно говоря, я так и не смог припомнить популярных имен на букву Т.

А она была одна – кроме нее я больше никого в окнах не видел: ни днем, ни вечером. И никогда свет не горел одновременно в разных комнатах. Можно ли предположить, что в квартире был кто-то еще?

Кто она? Множество догадок рождалось в моей голове. Различные романтические истории приходили мне на ум. Я боготворил выдуманный образ, был влюблен в свои фантазии. А она по-прежнему сидела у окна и смотрела во двор. Или читала…

Я искренне жалел ее. Зачем она заперлась в своей квартире? Что с ней? Выйди во двор, милая. Мир не так жесток, и он не такой пустой, как кажется. Твое одиночество надумано точно так же, как твой образ надуман мною. Я сочинил несколько стихотворений, посвященных ей. В этих песнях она представлялась принцессой, а дом – замком или башней. Только рыцарь ее мечты не являлся, ибо рыцари бывают лишь в жизни, а не в грезах.

Не стоит полагать, что человек у окна стал моей навязчивой идеей. Это было для меня чем-то вроде печального развлечения или лирического отступления. Но изо дня в день я наблюдал ее фигурку.

***

Однажды в середине зимы, когда стояла мерзкая погода: слякоть, хмурое небо и дождь, меня неприятно поразила одна мысль. И до сих пор мысль эта тяжелым грузом остается в моей душе: а кто же я для этой девушки? Кем я кажусь для кого-то по ту сторону окон? Человеком, разглядывающим сугробы во дворе или устремляющим взгляд в небесную даль, которую никогда не достигнет? И в зеркальных окнах мы видим собственные отражения — это одинокий человечек, пытающийся доказать свое не-одиночество…

Изгнание

Они медленно брели по бугристой равнине, спотыкаясь и проваливаясь в черные трещины. Земля под ногами стонала, в воздухе висели пыль и пепел. Они еще не чувствовали усталости, но знали, что скоро силы покинут их. Они не оглядывались. За их спинами горел Эдем, огонь уничтожал Земной Рай, и они понимали, что никогда на этом свете уже не будет Счастья и Беспечности. Черный дым растекся по всему горизонту, они не видели это – они шли вперед. Каждый думал о своем, и мысли были так не похожи на те, что рождались раньше под сенью плодоносных деревьев.

Он переживал множество незнакомых эмоций: ненависть, злость, тоску. Она – стыд, жалость, раскаяние. Еще они чувствовали боль: камень обжигал им ноги, пыль терзала глаза. Неужели все это было до изгнания? Неужели Эдем был обманом? Как могли они жить в зеленом саду счастья посреди мирового страдания? Их знание было бессильно ответить на эти вопросы, потому что кроме знания в них оставалась вера, убивающая приходящие ответы. Они познавали жестокость истины.

Она впервые плакала и удивлялась этому. Для чего вода льется из глаз от обиды – еще одна новая эмоция – зачем это? Какое странное всемогущество, — думала она, — создавать то, что совершенно не нужно. Или это создано только ради их унижения?

— Стойте! – раздался властный голос, и они вздрогнули. С неба сошел ангел и встал перед ними. Он смотрелся непривычно в доспехах и при оружии. На лице его не было той радости, что была присуща ему подобным в Саду. В глазах его виднелась какая-то давняя застывшая боль, которую они увидели теперь, благодаря приобретенной проницательности. Боль, которую причинили не они и не здесь. И опять Эдем показался им обманом.

— Что же вы наделали? – сказал Огонь Божий, так звали ангела. – Зачем вам нужно было это знание?

— Почему было? – спросил Адам.

Уриил не обратил внимания на замечание.

— Теперь ничто и никто не сможет вас уберечь от этого мира. Вы знаете, что вас ждет, но, увы, не представляете себе, как это будет. Ты, Женщина, будешь рожать детей в боли и страдании. И Муж твой будет трудиться в поте лица, чтобы прокормиться. И как бы вы ни старались, вас будут настигать болезни и немощь, а в итоге смерть, ибо ничто не вечно здесь…

— Мы были смертны изначально! – вскричал Адам. – Мы знаем Правду, Уриил!

— Эта Истина была не для вас, — равнодушно произнес ангел, — и вы наивно полагаете, что с помощью одного плода можно познать весь мир? Ваша смерть не имела бы значения в Эдеме. В земном рае есть воскресение, а здесь только гибель.

— Что же это за мир такой? – спросила женщина.

Уриил оценивающе посмотрел на нее, она содрогнулась – взгляд был тяжелым, проникающим в душу.

— Этот мир знал юность, — ангел посмотрел вдаль, — но все, что вне Бога, имеет конец. Вы это теперь знаете.

— Змей это тоже знал, – съязвил Адам и ощутил радость от этого.

Уриил сверкнул взглядом, доспехи блеснули отражением далеких пожаров:

— У нас бесполезный разговор: вы все равно не сможете вернуться, ибо путь закрыт для вас.

— Так чего ж ты прилетел? – крикнула женщина, — посмеяться над нашим горем?

— Я пришел объяснить вам: Создатель раскаивается, что сотворил вас, — это были страшные слова, и в голосе ангела не было жалости, — Он любил вас, как любил когда-то этот мир…

Уриил взмахнул крыльями, рассекая пыльный воздух, и вдруг сорвался с места ввысь.

— Прощайте, — услышали они.

И они остались одни. В трещинах подвывал ветер, тот самый ветер, который убаюкивал ласковым шепотом в озерной долине Эдема. Теперь он гнал прочь, к горизонту.

Адам опустился на колени, обхватил голову руками. Знание болью накатывалось на него и волной отступало назад. Ему не хватало слов высказать свои мысли, настолько глубоки и темны были они. Разговор с ангелом не добавил ничего, но много прояснил.

— Мы не должны жить, — сказал он. – Бог больше не любит нас, он прогнал нас.

Она села рядом с ним и, не зная, что сказать, лишь обняла его.

— Понимаешь ли ты, жена моя, что если мы останемся, то обречем наших потомков на вечную боль и страдания. Мы властны сейчас остановить это безумие. Смотри, там внизу горят и кипят камни. Давай спустимся туда…

Она молчала, но чувство жалости переполняло ее. Она не пускала знание в сердце, она поняла, что это верная гибель. Почему же она не хотела умирать?

— Отныне мы прокляты, — Адам на секунду умолк, — мы не нужны ему…

— Будете как Бог знать Добро и Зло, — произнесла она в задумчивости.

Он очень внимательно посмотрел на нее.

— Взгляни на этот мир, — сказала она, — ему больно, как и нам, он брошен, как и мы. Его построили и разрушили и, наконец, забыли. А он не умер. Он просто спит, и во сне ждет хозяина.

— Мы – боги, — прошептал он.

— Да, теперь мы – Боги, и мы обязаны творить. Кто знает Его пути и замыслы?

— Именно этого я и боюсь. Однажды Он опомнится и пришлет еще одного ангела, чтобы вернуть нас…

— Мы создадим свой Эдем, не похожий на тот, а лучше. У нас не получится- получится у наших детей. Мы же всего лишь один день Боги. А тут нужны тысячи лет.

Адам кинул взгляд на трещину, на дне которой бушевало пламя:

— Уриил искренне предложил нам смерть, то, что говоришь ты – для него немыслимо.

— Они ждут этого от нас: и те, кто вверху, и те, кто внизу. Они считают, что мы не вынесем наше бремя.

— Но мы же Боги! – он поднял голову, по небу бежали тяжелые черные тучи. – Мы ведь Боги.

Он медленно поднялся. Теперь знание вдруг окрылило его. Он видел все, он знал все. Взглядом, острым как меч ангела, он продирался через боль и страх веков, наблюдая, как растет новый сад. Этот сад поливали водой и кровью, предавали огню, вырубали и бросали на растерзание диким ветрам. Но далеко отсюда цвели яблони, на их ветвях созревали плоды познания, и любой, кто хотел вкусить правду, ел их. И никто не запрещал знать истину. А еще дальше был яркий свет, но не свет разрушения, а поток мощной силы, разрывающий небеса и уходящий ввысь, выше всех высот. И он слышал благодарности этого мира и многих других миров.

— Вставай, любимая, — улыбнулся он, — мы идем спасать мир!

Комната

Г. вошел в комнату, толкнув дверь ногой. На первый взгляд комната казалась совершенно неуютной и напоминала какое-нибудь помещение для ожидания. Неприятную прохладу внутри подчеркивали высокие стены, выкрашенные в серо-голубой цвет. Треснувшие плинтуса обрамляли пол, покрытый разводами – здесь, видимо, убирали, но недобросовестно. Потолок был посеревшим, грязным, и в центре его на длинном шнуре свисал пустой электрический патрон. Такую безрадостную картину дополняло окно в четверть ширины левой стены и в половину высоты. Оно было без рамы и, наверное, не открывалось. Тусклый, унылый свет проникал в комнату, расползался по ней в поисках чего-нибудь отражающего и, не находя, умирал в углах.

На широком подоконнике, подперев голову рукой, дремал человек. Бородатое его лицо выражало абсолютное равнодушие. Поза, в которой он сидел, была настолько невозможной, что казалось, тот сейчас вздохнет и свалится на пол.

Напротив двери, через которую вошел Г., находилась другая дверь, свежевыкрашенная, без единой царапины и трещинки. Рядом на стуле сидел старичок с бородкой – он держал в руках портфель, прижимая к груди, и барабанил по нему пальцами.

Еще один человек расположился на одном из двух стульев у правой стены. Его полное лицо излучало приветливость, а рыжие волосы пытались сопротивляться теням в углах. На губах его застыла печальная улыбка.

Из предметов мебели, кроме стульев, в левом углу комнаты стоял шаткий столик с вазой ярко-красного цвета. Эту вазу Г. почему-то мгновенно невзлюбил, может быть из-за ее безобразности: ваза не имела геометрической правильной формы и чувствовалась чужой в этом помещении.

Г. закрыл дверь и поздоровался. Рыжий откровенно разглядывал его, улыбаясь. Старик смотрел исподлобья и даже, как будто, со злостью. Человек на подоконнике вообще не заметил вошедшего. Никто не ответил на приветствие. «Тоска тут у них», – подумал Г. и решил в этом месте не задерживаться. В молчании он пересек комнату и остановился перед дверью. На ней не было ручки. Г. беспомощно оглянулся. Присутствующие, кроме дремавшего, внимательно наблюдали за ним. Тогда Г. попытался открыть дверь от себя, толкнув ее рукой. Но дверь даже не шелохнулась. «Заперто», — разочарованно подумал он, однако никаких замков и запирающих механизмов на первый взгляд не обнаружил.

Что-то оригинальное случилось с ним, наверное, впервые. Да, он чувствовал, что кто-то ранее учинял ему всевозможные препятствия и преграды, но запертая дверь была в новинку. «Безобразие!» – мысленно ругнулся Г., но до поры до времени не стал расстраиваться. Он отошел от двери на несколько шагов и, повернувшись к старичку, спросил:

— Простите, вы тоже Туда?

Старик вдруг поперхнулся, словно не ожидал, закашлялся; сквозь хрипение Г. расслышал, что «туда» нужно всем.

— А как же открыть дверь? – Г. мог предположить, что старик имеет полезную информацию, будучи, например, ключником или привратником. Что, впрочем, маловероятно. Тем более тот отверг его домыслы, заявив, что он не справочное бюро, и уставился в стену. Г. внимательно посмотрел на него: нет, не хороший это человек, слишком густые брови, тонкие злые губы, нос крючком. Злобный грубый старикашка – понял Г.

В это время рыжий, молчавший все время, воскликнул, театрально прижимая руки к груди:

— Не слушайте вы деда! Дверь несомненно заперта, но если для него она заперта насовсем, то для вас она, может, временно закрыта. Это, знаете, как обеденный перерыв.

Г. повернулся к рыжему и хотел, что-то спросить, но тот перебил его:

— Вы присаживайтесь, — он подтолкнул стул, — позвольте представиться, хоть и необычно, я – Вольный Поэт. Слово Вольный – это моя фамилия, но, добавив к ней мое призвание, словосочетание приобретает патетичный смысл, согласитесь.

«По-моему, ты вольный болтун», — подумал Г., пожимая рыжему руку. Поэт немного помолчал, потом сказал:

— Логично заявить, что, если имеется Дверь, значит, за ней находится Нечто, в частности Выход…

— Но, может, за дверью стена, — мрачно пошутил Г.

— Верно, но наличие Нечто и подразумевает что-то по ту сторону, хотя бы и стену – сомневаюсь только, что найдется дурак, поставивший Дверь перед стеной. Во всяком случае, стена могла бы символизировать тупик – дверь подчеркивает здесь факт. Следите за моими рассуждениями. Представьте, что за Дверью еще одна Дверь. Что это может означать?

— Металлоискатель? – неудачно пошутил Г.

Рыжий не заметил, продолжал:

— Это означает важность, секрет за семью печатями, а также и Очищение. В итоге, за Дверью не может быть Ничто, только Нечто. Игра слов, подчеркивающая мысль. Ничто превращается в Нечто.

Г. еще больше подивился болтливости соседа и поинтересовался:

— А вот вам не кажется, что мир без дверей был бы лучше?

— Не знаю, — рыжий вдруг погрустнел, — может и лучше. Во всяком случае, это был бы другой мир. Нам не дано это познать. Даже в нашем подсознании есть дверка в чуланчик, сами знаете… А отсутствие дверей свело бы понятие «по ту сторону» – я, конечно, говорю это в широком смысле…

— А как ваша философия соприкасается с конкретной дверью? – Г. кивнул в сторону запертой двери.

Поэт открыл рот, но старичок опередил его:

— Он даже не пытался ее открыть – по его убеждениям двери не могут быть запертыми; теперь он боится проверить теорию на практике.

Рыжий надулся, как ребенок, но спохватился и сделал гордое лицо.

— Обыватель, — презрительно прошипел он и добавил: — ты здесь навечно!

Старичок глазом не моргнул:

— Сынок, — почти нежно обратился он к Поэту, но по ходу обращения в голосе его появлялись грозные нотки, — таких как ты, мы гоняли по углам, но вы не хотели этому верить и называли себя эскейпистами и нонконформистами. Ты видишь Стены, а это лишь стены; ты смотришь на Стул, а это всего лишь стул. Дверь можно написать с большой буквы, но ничего не изменится, она не станет Дверью. Поверь мне и не будь ослом в обоих написаниях, хотя ты можешь также осознавать себя Ослом с большой буквы.

— Проклятый гипербореец! – вскричал рыжий и повернулся к Г. в поисках поддержки.

Но тут от шума проснулся человек на подоконнике. Он уселся ровнее и почесал бороду.

— Как дети малые, поспать не дают! – буркнул он. Затем достал откуда-то трубку и стал набивать ее табаком, вынимая его щепотками из кармана.

— У нас не курят, — не удержался старичок, похоже бородач впервые заговорил с присутствующими. Но бородач не удостоил вниманием старичка.

Вольный Поэт сидел, задумавшись, а потом произнес примирительно, ни к кому специально не обращаясь:

— Давайте скрасим наше… хм… ожидание. Поговорим о чем-нибудь… Хотите, я вам свое произведение прочту?

Бородач, не поднимая взора, пробормотал, что это было бы неплохо, если не громко. Он закончил набивать трубку и сунул ее в карман.

Г. тоже поддержал рыжего: Поэт его заинтриговал, хотелось узнать его получше, хотя, скорее всего, он был пустышкой. Но Г. уважал чужие мнения и иногда даже к ним прислушивался. Время задержки было неопределенным, и причины оной были непонятны, так что следовало внимательнее изучить обстановку.

Старичок в согласии кивнул на предложение Поэта, однако ему, видимо, хотелось поиздеваться.

Рыжий закинул ногу на ногу, положил ладонь на колено и, уставившись в пространство, начал рассказывать. Он не читал наизусть, нет, он будто вспоминал события, произошедшие с ним когда-то, и от этого становилось еще интереснее. С интонацией, вдохновенно, словно он сам был там…

Когда Сын Бога в сиянии и славе вознесся на небеса, его встречали херувимы и ангелы. Звучала радостная музыка, пел хор – мелодии недоступные слуху смертных. Ангелы рангом поменьше устроили пиршество в честь вернувшегося: на столе лежали хлеба и фрукты, неземные яства; в зале, где проходило торжество, лучился мягкий исцеляющий свет. Сам Михаил сидел за тем столом и в задумчивости глядел на Него. Какие-то призрачные существа танцевали поодаль, и движения их успокаивали.

«Он вернулся, любимый сын», — пропел хор, все смотрели на Него, и как только он заговорил, наступила тишина: все замолчали, затихла музыка и нахмурился Михаил.

«Мы все ошибались!» – сказал Сын Бога. Немного подождал и продолжил: «Мы не поняли страдание, заложенное в них. Я… был унижен и подвергся пыткам, я познал боль. Я говорил с ними – я увидел боль. Я был среди них – я чувствовал боль. Я думал, что уничтожаю страдание, а оно увеличивалось с каждой минутой моего пребывания там. Разве можно понять, страдая? Да, я говорил, и они слышали меня, но внимали не мне… Не мне! Они прислушивались к своей боли. Зачем все это? Их бытие – бесконечная агония, и я усилил ее. Я дал им надежду на освобождение от боли – соль на свежую рану, так они говорят. Они решили, что я освобожу их… «.

Он опустился на колени и закрыл лицо ладонями – на Его запястьях все узрели жуткие раны. «Я не плакал, когда мне было очень больно, — глухо сказал он, — я ошибался, полагая, что иначе они не поймут. Как же я ошибался!»

Михаил вскочил, и кубок, наполненный янтарным вином, опрокинулся на белую скатерть. «Что говоришь ты, Сын Господа Нашего? Видно разум твой помутился – отдохни, выпей вина из небесных виноградников…»

«Нет, — оборвал тот архангела, — я пришел другим. Ныне смотрю я на мир, на все бытие совсем иначе, чем раньше, и на свое бытие тоже…»

Окружающие в недоумении молчали и переглядывались. Они не могли понять, то ли это ересь, то ли новые истины… Михаил покачал головой…

Бородач уронил трубку, вернее, та вывалилась у него их кармана, так как он опять сидел в своей дикой позе. Он лежал на подоконнике, согнувшись в три раза. В течение повествования казалось, что он дремлет, но его вопрос опроверг это предположение:

— По-моему, вы слишком иронизируете…

Вольный Поэт, которого так неожиданно прервали, ошеломленно посмотрел на бородатого, пытаясь понять, что тот ему сказал, а потом заявил:

— Послушайте, может, вы опытный критик, но я не вижу здесь ни только иронии, но и вообще ни капли смешного и веселого.

Бородач хмыкнул:

— Ирония бывает и грустной, но знаете, смешно будет, когда придет Антагонист…

Рыжий уставился на него:

— Откуда вам известно продолжение? Я нигде это не публиковал, даже толком не записывал…

— Успокойтесь, вы, Человек карандаша и бумаги. Продолжение очевидно. Любой догадается до этого: апокрифические вымыслы – это игра с дьяволом. Конечно же, он тут как тут, да еще при вашем возрасте. Тоска! Самое оригинальное у вас про небесные виноградники, но пахнет мифологией.

Рыжий хотел что-то гневно возразить, но промолчал. Старичок, мечтавший позлословить, то ли был доволен, то ли не смог придумать что-нибудь более язвительнее – он тоже молчал у двери.

Зато Г. сказал, что ему понравилось, хотя окончание он не услышал. Поэт пробормотал, что нужно обратиться к критикам, они, мол, все наперед знают. Похоже каждый собирался замкнуться в себе. Г. это не устраивало. Он обратился к бородатому:

— Вы так сидите… неудобно, по-моему…

Бородач усмехнулся:

— Нормально, мне нравится у окна.

— А что вы скажете про Дверь, какое Ваше мнение? – рискнул Г.

Бородач почесал бороду.

— Мне и здесь хорошо.

В этот вялый диалог встрял старик:

— Вам что – никуда не нужно?

— Я не тороплюсь, — лаконично отвечал вопрошаемый. Не симпатизировал он старичку. Во избежание дальнейших расспросов бородач сел на подоконник, свесив ноги на пол, и потянулся. Г. только теперь смог разглядеть заоконный пейзаж – это была длинная красная кирпичная стена, отстоявшая от окна на полсотни шагов. Г. встал, подошел к окну, желая увидеть, где кончается стена. Но она уходила бесконечно вверх, влево и вправо. Земля между стеной здания, в котором находился Г. и кирпичной стеной была черной и голой, без соринки, травинки, плотная и твердая на вид. Словно асфальт. От большого количества кирпичных прямоугольников у Г. зарябило в глазах, и закружилась голова.

— Вам нравится этот пейзаж? – спросил он у человека на подоконнике.

— А что там такого? – удивился бородач. Вдруг он наклонился к Г. и доверительно прошептал:

— Если долго смотреть на отдельные участки стены, то можно увидеть, как из кирпичей складываются картины, — он посмотрел в окно, — вот, сейчас, например, я вижу пальмы…

Г. отступил от подоконника, хмыкнув: «богатое воображение». Но отчего его самого притягивало заоконное пространство. «Все стены имеют углы» – подумал он.

— Что это вы уставились в окно? – очень грубо нарушил созерцание забеспокоившийся старичок. Г. почувствовал, что старик начинает его раздражать, даже своим присутствием.

— Большая стена, — подтвердил он, всем видом показывая, что не желает комментариев его действий. Затем в задумчивости подошел к двери.

Где-то в глубине рождался страх, боязнь остаться здесь, в унылой безобразной комнате. Опасения переходили в уверенность. Откуда брались такие мысли было непонятно. «Сколько времени я здесь?» Страх шевельнулся, пробежал по груди – щемящее чувство. Он подавил ощущение беспомощности, что потребовало некоторых усилий.

«Ключ, вероятно, в этой проклятой комнате», — кто-то шепнул ему. Интуиция? Ей только и оставалось верить в безвыходной ситуации. Впрочем, выход как раз имелся…

А что за люди здесь собрались? Им также не выйти отсюда. Рыжий поэт предлагает веру и сам же извращает ее в своих творениях. Старик что-то знает (или делает знающий вид), но упрямо ждет, готовый рвануть по первому знаку свыше. Бородатый уверяет, что не собирается уходить. Может, это его способ защиты…

А что думаю я? — размышлял Г., но достойную теорию выдумать не мог, то ли от скудности воображения, то ли от недолгого (пока) пребывания в комнате. — Дверь-то заперта! – громко произнес он, — что же мы будем делать, если открыть ее не удастся?

— К чему такие вопросы? – взвился старичок, с подозрением глядя на Г.- Во-первых, никто не пытается ее открыть, ну, кроме вас, конечно. Во-вторых, она откроется тогда, когда будет нужно. В третьих, перестаньте суетиться.

— Я хочу прояснить ситуацию, – перебил его Г.

— Дверь открыта, друг мой! – Поэт, видимо, шутил. Но Г. захотелось его стукнуть. Старичок скривил лицо и отвернулся. Г. попытался еще раз сочинить свою теорию, опровергающую идею, которая пусть и не была бы истинной, но уничтожала остальные. Но не смог. Он стоял перед материальным препятствием, и никакое абстрактное описание, осмысление этого события не позволяло решить проблему.

— Между прочим, — прогудел бородач, — я как-то читал притчу о страже у ворот, который воспрещал проход в рай. Но оказалось, что пройти было можно и даже нужно, несмотря на запрет…

— У нас наоборот, — сказал Г., — пройти не запрещается, невозможно это сделать.

Бородач крякнул, опуская левую руку на правое колено.

— Вот, помню, в 72-ом, — начал он рассказывать не к месту, — у нас в колхозе мужичок работал…

Нормальный был мужичок, непьющий почти. Но больно невезучий какой-то. Жену схоронил, что болела долго, родителей еще на войне расстреляли. Что он ни делал, все ему выходило боком. Жалели его односельчане: то руку сломает, то паром обожжется. А однажды дом у него сгорел со всем скудным имуществом. Бедняга Павел выбежал на деревенскую площадь и как закричит, уставившись на небо:

— Боже, Боже, зачем Ты преследуешь меня?

Жалобно кричал. А затем убежал куда-то через поле в лес. Искали всем селом. Из центра опер приезжал в помощь. Думали, сгинул Павел. Нет, вернулся, через неделю. Почти без одежды, небритый, понятное дело, но с улыбкой. Странная была эта улыбка. Улыбнулся, сказал: Я ВИДЕЛ! И повалился без сознания. Увезли его в центр, и больше его никто не встречал. Одни говорили, что помер Павел, другие – что он и по сей день в психушке.

-… такая вот история! Да. – Бородач опять вынул трубку и почесал ею затылок.

— К чему это? – спросил поэт.

Бородатый пожал плечами, вернее, попытался в своем положении на подоконнике и сказал:

— Ну, просто… Вот ведь как бывает…

Вдруг старичок вскочил. Широко раскрыв глаза, он смотрел на бородатого и возбужденно прохрипел:

— Я понял! Вы – Хранитель! Это было испытание? Что еще нужно? Я готов, Мастер!

Безумие ворвалось в комнату.

Вольный Поэт, срывая голос на визг, орал, что Бородач – искупитель, что нужно воззвать к Всепрощающим Силам.

Г. растерялся. Подчинившись сумасшествию, он стал считать бородатого человека Кем-то Ответственным. Ясно же, что тот неспроста сидит на окне, склоняет к покорности и рассказ его… Интуиция подсказывала: ключ ко всему (и к Двери) в этом рассказе – слишком странно звучал он в забытой богом комнате. Но, с другой стороны, о Боге, точнее о Его Сыне, говорил рыжий поэт…

Г. запутался. Размышления на подобные темы у него не получались. Пожалуйста: вот дверь, вот ключ – если ключа нет, зачем без пользы трепать языками, нужно искать ключ. Что за особенность многих людей заменять дела словами?..

А бородач захохотал. Громко и от души. Он свалился (наконец-то!) на пол, слезы смеха лились из его глаз.

— Д-д-дурачье, чессное слово! – только и смог выдавить он из себя.

Все в комнате замолчали в растерянности, а он уже сидел на окне и вытирал слезы рукавом. От него ждали слов, но он ни с того ни с сего закрыл глаза, словно стараясь успокоиться, и, вздохнув, вроде задремал.

Г. было ужасно стыдно за себя, за людей в комнате. Мы бросаемся за любым пророком, подчас даже не зная, пророк ли он, и существуют ли пророки вообще – нас учат этому легенды. Однако если пророчество не сбывается, пророка забывают. А это правильно? Вдруг предсказание не сбылось, потому что его услышали. Что же такого рассказал бородач, что все подумали, будто он… кто-то? Рассказ о спятившем неудачнике или поставленная с ног на голову библейская история о Савле? Когда долго находишься в одном месте, начинаешь замечать всякую мелочь и наделять ее мистической силой, чтобы суеверно изучать потом…

Какие, интересно, мысли у старика и поэта – они в этой комнате давно. Г. посмотрел украдкой на рыжего. Тот сидел на стуле, выпрямив спину, и глядел перед собой, взгляд его был отсутствующим. Старичок сидел, обхватив голову руками – портфель лежал на его коленях.

Наступило уныние. Они молчали, глубоко задумавшись, лишь бородатый провокатор беззаботно сопел на окне. Время остановилось. Представлялось, что пространство комнаты находится в другом кирпичном пространстве-ящике, а оно, в свою очередь, вложено еще в одно побольше… При таком строении мира легко вообразить существование Некто вне этих коробок, по собственному разумению открывающего двери и закрывающего их. Некто, например, может находиться и за этой дверью – он видит нас с помощью своего многомерного зрения, и лишь выдержавшие какие-то неисповедимые испытания пройдет к нему. Но если нет никакого испытания, что если Тому, Кто за Дверью вообще наплевать на страждущих у порогов его? Такая идея оправдывает существование силы и делает ее стихийно равнодушной. И тогда все становится проще: открой дверь сам, а какую дверь открыть – опять решать тебе. На мгновенье Г. представил, как отворяется дверь, а там, за порогом, черная безликая пустота, растворяющая в себе все сущее…

От неприятных мыслей отвлек Вольный Поэт. В его глазах виднелось отчаяние. Две силы боролись внутри него. Тихим голосом он вдруг стал рассказывать продолжение…

… Явился Дьявол: просто один из присутствующих почернел, и в небесах запахло серой. Все вскочили в ужасе и смятении. Михаил сжал рукоять меча и надменно спросил: что происходит? Враг Всего Сущего усмехнулся:

— Где сомненья, там и я! – он посмотрел в сторону Сына Бога.

Тот медленно поднялся и сказал:

— Трюки твои дешевые, а наглость великая, Падший. Здесь тебе не место. Зачем ты оскверняешь своим присутствием мой дом? – грозно звучали слова его.

— А было ли тебе больно, малыш? – лукаво поинтересовался Дьявол, — ты чувствовал, как холодное железо входит в твое тело, как ненависть окружающих жжет твое сердце, как рок разрывает твою душу.

— Не твое дело, Враг! – гордо отвечал Сын Бога. – Сгинь! Или тебя выпроводить как обычно, с позором?

Падший не дрогнул, хотя все понимали, каких усилий стоило ему находиться в чертогах святости. Он вдруг произнес чистым светлым голосом, и находящиеся в зале замерли, услышав эхо звуков рождения мира:

— Не ты ли сам сотворил эту боль?.. – тут Михаил грубо прервал его, он взмахнул мечом, и голова темного ангела слетела на пол, забрызгав черной кровью одежды пирующих. Потом тело задымилось и исчезло – лишь пятна на мраморных плитах напоминали о произошедшем…

Вольный Поэт запнулся. Неожиданно для всех он встал и двумя шагами пересек комнату. Остановился перед дверью с напряженной улыбкой. Он толкнул дверь рукой – нет, не толкнул – просто коснулся ладонью.

— Я шел к этой двери много лет, — сказал он старичку, который, раскрыв рот, смотрел на него, — и я не верил в нее. Я шел сюда, чтобы доказать обратное. И сейчас я начинаю понимать, что, в сущности, это было глупостью. Я не могу начать сначала, и не буду лицемерить, говорить, что, если бы представилась возможность родиться заново, я бы прошел свой путь также. Для меня дверь открыта, я уверен в этом, но то, что я ожидаю по ту сторону, совсем не там. Я…

Он медленно попятился от двери. Кривая улыбка блуждала на его лице.

— Я не хочу быть рядом, как… некоторые. Вы открыли мне глаза! — обратился Поэт к бородачу, — спасибо.

Рыжий резко повернулся и открыл противоположную дверь. Дверь назад.

— Это моя Судьба! – и он вышел. Дверь мягко захлопнулась.

Больше всех удивленным выглядел бородач. Он слез с подоконника, сел на стул Поэта, достал трубку и начал раскуривать ее от зажигалки. У него это никак не получалось – в конце концов, он сказал, бросив свое занятие:

— Ну, дает, — голос у него слегка дрожал, — поэтишка наш. С чего себя так повести? – неподдельное удивление слышалось в его голосе.

— Кто-то рассказывает дурацкие истории, — съязвил старичок.

Г. задумчиво смотрел в окно. Хоть бородач и слез с подоконника, светлее в комнате не стало, а кирпичная стена за стеклом словно приблизилась.

— Что за история с болью? – спросил Г.

— Легенда о войне на небесах, — объяснил бородатый, — о том, как Бог и его сын подарили восставшим ангелам боль, чтобы те проиграли в битве бессмертных.

— Откуда у вас такие знания? – поинтересовался Г.

— Библиотечка атеиста,- улыбнулся бородач, то ли он пошутил, то ли нет.

Может, прав Вольный Поэт, думал Г., может, лишь постоянное бегство – смысл существования, вперед бежать нельзя — значит, назад? Например, под лозунгом «назад к истокам». Путь, позволяющий избежать Истины или, если мягко выразиться, «обогнуть Истину». Кто сказал, что пути назад нет, потому что этого быть не может? Да и вообще, что есть Истина?..

Г. вздрогнул. Нет, я не могу обманывать себя, но и не могу постичь эту безвыходность.

В это время старичок яростно критиковал бородатого за его безнравственность.

— Вы не понимаете важность момента! Кто вы такой? Почему вы так беспечны?

Бородач восторженно смотрел на старичка.

— Вы играете людскими чувствами, молодой человек, и это ребячество. Зачем? Людей можно презирать и даже нужно, но оскорблять… Я вам скажу, что за этой дверью – там ничего нет! Никакого Разума и никакого Хаоса. По ту сторону сидим мы и ждем, когда эта чертова дверь откроется. И я выше этого, как бы я не был вам неприятен. Я выше, несмотря на очевидность отсутствия выхода…

Старичок задыхался, а потом вдруг откинулся на спинку стула и застыл.

— Отключился! – Бородач подошел к нему, проверил пульс. – Жив наш гипербореец, — сказал он взволнованному Г., — вот как бывает от перевозбуждения, так и инфаркт заработать можно.

Он взял портфель старичка и достал из кармашка какой-то пузырек с лекарством. Прочитав надпись на наклейке, бородач влил несколько капель старичку в рот. Тот закашлялся, открыл глаза, удивленно обвел комнату, а потом притих. Портфель упал на пол, и из него вывалились какие-то бумаги. Г. принялся их подбирать. Это были какие-то счета, накладные, графики. На одном листе с таблицами, на его обратной стороне он увидел текст, написанный скупым корявым почерком, тем же, что и на остальных подписанных бумагах.

— Что там? – спросил Бородач, увидев странное выражение лица Г.

Г. начал читать вслух. Удивление его росло.

… и явился Дьявол. Нет, не сам, а его проекция, но это все равно было чудовищное богохульство со времен Изгнания. Он вежливо поздоровался с Михаилом, как с братом, а затем обратился к стоящему на коленях Сыну Бога:

— А ведь твой отец знал, куда ты идешь.

Дальнейшая ересь была грубо прервана Михаилом – ангел возмездия светился яростью, он не мог терпеть таких слов почти в центре Небес, он был возмущен наглостью Падшего:

— Прочь, искуситель! – взревел Михаил, и меч заполыхал красным огнем в его руках, — как ты осмелился, ничтожный червь подземелий явиться сюда и говорить такие речи?

Дьявол, однако, был доволен.

— Ухожу! – заявил он противным голосом, образ его стал таять, превращаться в дымок. Но лицо Сына Бога, искривленное судорогой, прояснилось.

— Стой, Князь Тьмы, я хочу говорить с тобой, я желаю ответить тебе.

Если бы Михаил мог побледнеть, то он бы побледнел бы от ужаса. Падший снова воплотился в зале, чувствуя себя, как в старые добрые времена, змеем на древе истины.

— Это Отец послал меня, ты прав, — спокойно сказал Сын Бога.

— Ибо так любил он мир, — пропел голосом клирика Падший.

— Он знал, что меня ждет.

— Я про то же толкую, — Князь Тьмы многозначительно хихикнул.

— И я многому научился, многое понял, и знаешь, — сказал Сын Бога, не давая раскрыть рот оппоненту, — если нужно, если я что-то все-таки не понял, я готов повторить это… я готов умереть сотни раз…

ПадшийАнгел с подозрением всмотрелся в глаза Сына Бога, спрашивая себя, не шутит ли тот, хотя Боги не умеют шутить. Слова Сына были искренними, неужели он получает удовольствие от самобичевания, как те людишки внизу в одеяниях монахов, преследуемые собственными страстями.

— Но ты не поймешь, Враг мой, ибо тебе не суждено умереть, ты не знаешь, что такое смерть. Ты хотел опять поколебать мою веру в Отца, склонить меня к сомнениям, а мы просто говорим о разном.

Дьявол растерялся – что-то дошло до него, какая-то мысль очень неприятная и тревожная.

— Я иду с тобой, вниз — улыбнулся Сын Бога победно, — смерть это я, а не ты!

Рукопись скорее оборвалась, чем закончилась. Странные идеи были в ней, непонятные, противоречащие…

«Они все сумасшедшие», — в который раз подумал Г. Бородач выглядел довольным, словно услышал радостную весть.

— Ай да старичок! – воскликнул он.

Мир рушился. Падал вниз или вверх – разницы не было. Все шло к одному. Г. начал кружить по комнате. Идиотское место. Как я сюда вообще попал? Идеи витают в воздухе – эта фраза окончательно вывела Г. из себя. Он увидел вазу на столике. «Что за уродство?» – схватил ее и хотел разбить о стену, но более безумная мысль пришла в голову.

Бородач с интересом смотрел на него. Г. со всей силы бросил вазу в окно. Стекло звонко осыпалось осколками, а ваза пролетела дальше и, отскочив от кирпичной стены, упала на землю.

«Не разбилась!» – с горечью подумал Г.

— Я ухожу! – сказал он бородатому и полез в окно. Все-таки эта стена должна иметь углы – там будет если не выход, то хотя бы поворот.

Бородач почесал затылок. На лице его было недоумение. Хмыкнув, он стал собирать осколки…

Он посмотрел на человека в углу. Тот постанывал во сне, прижимая к груди портфель. Становилось темно. Сумерки проникали в комнату через разбитое окно. Он в задумчивости подошел к двери, держа в зубах погасшую трубку. Постоял, потом то ли решился, то ли решил…