За забором

Глава 1

Боже, сколько ягод! Черника - крупная, спелая, сладкая! Каждая веточка каждого кустика увешана темными ягодами. И вся поляна в черничных кустах.

А вон на той, на следующей полянке, -­ ягод еще больше!

Мариха, встав на колени собирала ягоды сначала в ладошку, затем – прямо в рот. Собрала бы впрок – да складывать некуда. Зато можно, сидя здесь, среди черничных кустов, есть ягоды, сколько хочешь.

Сегодня в лагере к завтраку им дали совсем немножко, буквально по горсточке ягод на маленькой тарелочке.

- Наверно в лесу сейчас очень много черники, - грустно сказала Мариха соседке Оле, подружке по отряду. – Вот только пионервожатый наверняка не разрешит нам пойти в лес.

Хоть и находится их пионерлагерь километров за тридцать от города, можно сказать, прямо в лесу, но по всему периметру его окружал высокий деревянный забор – не то, что пойти в лес, даже просто разглядеть сквозь плотные щели досок, что там, за забором, - невозможно.

- Идем, что-то покажу, - тихо проговорила Оля.

В этом дальнем конце лагеря, где сорняки, крапива и заросли дикого кустарника были почти в рост человека, забор был высокий и прочный, как и везде.

Оля оглянулась по сторонам и легко, одним пальцем сдвинула большую доску забора. Оказалось, доска держится лишь на одном большом гвозде сверху.

Открылся лаз, о котором Мариха и не подозоевала.

Оля еще раз оглянулась вокруг и прижала палец к губам.

- Только ты никому… А то, сама понимаешь…

Да, Мариха не ребенок. Уже двенадцать. Она знала это правило: если кто без разрешения покинет лагерь, то могут и домой отправить.

Правда, директриса, Нина Эдуардовна, или, как ее называла Мариха, “тетя Нина”, была маминой подругой детства. Именно тетя Нина и уговорила маму Марихи отправить дочку на лето в ее лагерь, обещая природу, свежий воздух, хороший коллектив их сотруджников.

…По мере того, как Мариха углублялась все дальше в лес, переходя от одной полянки к другой, лес становился все гуще, Только девочка этого не замечала. Глаз радовал сплошной зеленый мохнатый ковер – мох устилал поляны и все пространство меж деревьев, и даже упавшие деревья и сучья, возвышавшиеся словно баррикады на ее пути. Лес, чем дальше, - казался красивее, таинственнее. Птичье пение звучало все тише. Ей показалось, что стало темнее. Мариха огляделась. Нет, время обеда, конечно же, еще не наступило. Она успеет вернуться к обеду. Просто леревья здесь выше и лес гуще, солнце прячется за ветками, потому и кажется, что темнее. Мариха присела на лежащий ствол дерева. Попыталась оттереть руки, испачканные черничным соком. “Ой, наверно, и лицо я тоже испачкала, - улыбнулась Мариха, представляя, какая она сейчас чумазая, и как ребята будут смеяться надо ней. А особенно Вадим, - Мариха даже покраснела, представив себе, как этот высокий парень из старшего отряда, вместе с другими пацанами будет бросать ей язвительные реплики. Правда, он редко замечал Мариху, но однажды, нечаянно толкнув в дверях столовой, извинился.

Как правило, ребята из старшего отряда, мнгие - уже выпускники школы, свои знаки внимания к “салагам” из младших групп оказывали лишь в виде подзатыльников, веселых, но порой обидных обзывалок и шуточек.

Мариха вдруг вспомнила про обед и немного испугалась.

Главное, не опоздать вернуться до обеда. Чтобы никто не догадался, что она покидала лагерь.

Мариха огляделась. Похоже, она бродит по лесу уже не менее двух часов. Наверно, пора возвращаться.

Она задумалась. В какой стороне лагерь? Лесные тропки совсем утонули в траве и кустах. Она стала вспоминать, как там учил их географ: деревья с северной стороны поросли мхом… кажется, так. С южной – наоборот, кора светлая, безо мха. …Вот только как угадать, где же их пионерский лагерь – на севере от Марихи, или на юге?

Она пробиралась сквозь молодые елки и колючий кустарник, прислушиваясь, не шумят ли машины на ближайшей дороге, не слышны ли голоса грибников? Колючие ветки молодых суховатых ёлок и густого кустарника царапали ее плечи, руки, и даже щеки. И лес уже казался темным и неуютным. Даже птицы в этой глуши перестали петь.

Тут Мариха окончательно поняла, что заблудилсь. Села на покрытый мягким пушистым мхом пригорок.

Вообще-то она понимала, что если будет долго идти по прямой, то куда-нибудь обязательно выйдет, например, в деревню. Но что, если ее уже хватились в лагере?

Понемногу вечерело.

Марихе стало страшно. В густых лесных зарослях ухали-перекликались утробными голосами какие-то птицы. Она бросилась со всех ног, не разбирая дороги, стараясь побыстрее убежать от этих густеющих теней под деревьями, от этих вывернутых бурей корней деревьев, торчащих вверх, словно руки лесных чудовищ.

Сколько прошло времени, она не знала.

Вдруг лес поредел, словно расступился перед ней, и Мариха, уже в полном изнеможении, неожиданно для себя вышла на опушку.

Вдалеке увидала цепочку ребят из ее лагеря, впереди шла докторша Татьяна Петровна. Мариха, уже из последних сил, широко улыбаясь, счастливая, что ее приключения в лесной чаще так благополучно закончились, поспешила, прихрамывая, им навстречу. Ей хотелось обнять их всех. Как здорово, что она нашлась! И что они ее ищут!

- Ребята, я здесь! – закричала она и подбегая к ним.

Но на лице Татьяны Петровны не был и тени улыбки.

- Я двадцать три года здесь работаю, и - ни одного выговора. А если бы ты там в капкан попала или тебя съели бы волки… или еще что… Меня бы тут же уволили. Да еще выговор объявили бы!

Лица ребят, ее окруживших, тоже не выражали особого восторга. Дети поглядывали на Татьяну Петровну, не решаясь сказать Марихе ни слова.

Мариха не понимала, почему они все такие? А ведь ей так хотелось поделиться переполнявшим ее счастьем! Обнять их всех! Ведь она, наконец, нашла их, своих друзей. А они нашли ее. Это же так здорово! Настоящее счастье после всех ее приключений в лесных дебрях!

Оля тоже стояла неподалеку вместе со всеми. Она сначала состроила Марихе страшные глаза, а потом уставилась в землю, не говоря ни слова.

- Ребята, я же не нарочно, - чуть не плача сказала Мариха.

Ночью Мариха плакала под одеялом, чтобы никто не видел ее слёз. Обидно. Ведь главное, что всё хорошо закончилось!

Утром, после общей линейки, когда они разошлись по корпусам для утренней уборки комнат, Светлана, старшая их комнаты, неожиданно выхватила из рук Марихи метлу и приказала: “Уходи от нас! Мы решили объявить тебе бойкот!” Мариха застыла в растерянности. Она не совсем понимала, что такое бойкот. Хотя, конечно, ей полагалось бы какое-то наказание. Мариха догадывалась, как все в лагере испугались, когда она не пришла на обед. Она готова была извиниться перед Татьяной Петровной, которая, судя по всему, очень расстроилась.

- Ты ведь уже не первый раз уже проявляешь такую безответственность, - объяснила Светка. – Позавчера ты забралась на дерево, хотя это тоже запрещено, - Светка словно зачитывала ей приговор по бумажке.

- И вообще, твое поведение асоциально, - Свека произнесла последнее слово запинаясь, почти по складам, и Мариха подумала: сколько же ей пришлось зазубривать эти сложные слова, перед тем, как произнести сейчас вс. эту фразу.

Тут Мариха вспомнила, что Светлана была дочкой Татьяны Петровны. Значит, именно руководство пионерлагеря решило наказать ее таким образом, а вовсе не Светка по своей инициативе.

Остальные девочки молча ритмично скребли по полу вениками из прутьев. И только Ольга подняла голову, быстро взглянула на Мариху и подмигнула ей.

“Понятно”, - подумала Мариха. – Бунта из-за меня никто поднимать не будет. Ну что ж. Одна, так одна. А куда деваться-то?

Она вышла на улицу. Марихе казалось, что все сейчас глазеют на нее из окон своих комнат, шушукаются за ее спиной. Вон прошли двое ребят из соседнего корпуса. Оглянулись. Наверно, тоже ее обсуждают? Еще бы! Такое происшествие в лагере!

Марихе было очень странно чувствовать себя совсем одинокой среди своих еще недавно друзей, которые вдруг, все по команде, отказались от нее.

Бойкот…

Да, позавчера она действительно залезла на дерево. На спор. Никто не верил, что на это дерево можно забраться так высоко. Она доказала… И когда Мариха сидела, наслаждаясь видом шелестящих у ее ног крон, представляя себя обезьяной в джунглях, - вдруг услышала внизу какие-то крики.

Внизу бегала, махая руками Татьяна Петровна, что-то крича. Мариха огляделась вокруг – что-то там у них случилось? Кому кричит докторша?

Девчоники и ребята, с которыми у нее был спор, куда-то убежали, и Мариха вдруг поняла, что Татьяна Петровна куричит именно ей:

- Я уже двадцать три года… Меня все уважают… а если ты сломаешь себе ногу? …из-за тебя мне выговор…

Хотя Мариха забралась на дерево вовсе не назло докторше, и совсем не для того, чтобы упасть и сломать себе ногу.

Татьяна Петровна тогда сильно на нее накричала, и предупредила, что если Мариха хоть раз нарушит…

Вот так как-то само собой и вышло, что она – еще тот злостный нарушитель!

А ведь Мариха в пионерлагере первый раз. Она думала, что здесь будет очень весело. Игры, смех, походы в лес, на речку, купанье, ягоды, - в общем, все, что должно было произойти здесь, в этом диком раздолье!

И вот теперь Мариха сидела одна в беседке посреди лагеря. Подойти к ней и заговорить - никто не решался. Правда, ей почему-то казалось, что обитатели лагеря поглядывали на нее порой вовсе совсем без осуждения.

Мариха поежилась.

Пойти сейчас поговорить к тете Нине? Нина Эдуардовна знает ее с рождения. Для Марихи она была почти родным человеком, что-то вроде члена семьи. Но Мариха понимала, что и тетю Нину она сейчас поставила в неловкое положение.

Нет, придется принять бойкот как должное. Виновата, так виновата.

Послей общей линейки девочки из ее корпуса, как обычно, подметали дорожку от их корпуса до площадки построения.

Мариха всегда удивлялась, зачем постоянно мести одну и ту же дорожу, ведь все равно через полчала эта дорожка снова будет усеяна новыми иголками с растущих вокруг сосен.

Пионервожатая Наталья объясняла ей, что причина этой ежедневной утренней процедуры - дисциплина, порядок.

Девчонки, подметая тропинку, украдкой поглядывали на Мариху, пытаясь отгадать, как она переживает этот бойкот?

В Марихе вдруг проснулась Армия Сопротивления. Что-то во всем этом миропорядке ее не устраивало. И все равно, что думают об этом окружаюшие.

И далее ее логика поскакала вперед, словно боевая конница.

Итак, ей объявлен бойкот. Стало быть, она вне закона? Стало быть, она не подчиняется этим всеобщим, пусть даже очень правильным правилам? Значит, она может делать, все, что захочет?

Она поправила на голове свой хвостик из темных густых волос, подтянула его повыше, на макушку. И, словно воин на боевом коне, воздевши бунчук, направляется в атаку, - Мариха направилась к группе девчонок, подметавших тропинку у их корпуса.

Поравнявшись, негромко произнесла:

- Метете? Ну, ну, метите, метите. А я, пожалуй, пойду на речку искупнусь. Погода-то какая!

Мариха потянулась всем телом, повернулась к ним спиной и не спеша отправилась своей дорогой.

Кто-то за ее спиной тихо икнул, но, судя по молчанию, девчонки просто не знали, что ей ответить. В другой ситуации они, конечно, возмутились бы и отругали ее. Но не теперь, ведь разговаривать с ней запрещено. Бойкот.

Мариха понимала так: раз уж она отверженная, значит, можно жить по своим законам. И эта ее новая жизнь вне общих законов и правил, конечно, трудна, но все же… Ощущение пусть запретной, не разрешенной, но свободы, – в этом что-то есть.

Мариха, погруженная в свои мысли, пошла к заветному лазу в заборе, и, не обращая внимания, видит ли ее кто, или нет, отодвинула доску и оказалась на заветной территории свободы, где никто не говорил ей, что делать, где она могла, наконец, искупаться в речке, полежать в траве, наблюдая за тем, как под ветром колышутся луговые цветы у ее лица, как летают шмели над цветком.

Так прошло несколько дней.

Мариха вернулась с уже привычной послеобеденной прогулки на реку, Сидела в беседке, сушила, распустив на солнце мокрые волосы. Лагерный двор казался опустевшим, для большинства детей был тихий час, кроме “стариков”, это не признававших. Лишь рабочие на кухне выносили мусор, разгружали машины с провизией.

Неожиданно в беседку вошел Вадим, парень из старшей группы. Он, да еще несколько “стариков”в нарушение бойкота довольно часто в последнее время позволяли себе перекинуться с Марихой парой-другой слов.

- Как там, на речке, - спросил он, улыбаясь. – Вода холодная?

- Нормальная, - небрежно буркнула Мариха, исподлобья поглядывая на парня. – Ты тоже ходишь купаться?

- А ты молодец, - ответил Вадим. - Уложила их всех на лопатки.

Мариха понимала, о чем он. Вот только догадывается ли он, какой ценой дается ей эта ее независимость. Марихе сейчас казалось, что она повзрослела, что она уже ровесница этого парня и его друзей. По крайней мере, она уже заслужила их уважение.

Нину Эдуардовну она в последнее время не видела. Мариха догадывалась, что тетя Нина не хотела вмешиваться в эту историю, хотя, конечно же продолжала любить Мариху. Девочка так и не обратилась к ней за советом, решив, что пора самой разгребать свои проблемы, большие и маленькие.

А Нина Эдуардовна тоже старалась не общаться с девочкой, понимая сложность положения. Это именно она смогла настоять на наиболее мягком наказании для Марихи, изо вех, предложенных докторшей, хотя Татьяна Петровна настаивала на немедленной отправке Марихи домой.

Мариха-младшая все это время, пока бабушка рассказывала ей о своем пионерском детстве, сидела, уткнувшись в свой планшет, и, казалось, не слушала то, что говорила Мариха-старшая. Да и вообще, интересны ли им, этим современным детям – обитателям смарфонов-девайсов, рассказы о пионерском прошлом их родителей, обо всех их приключениях в этом большом и сложном мире?

- Баба Мара, а ты в жизни всегла была такой хулиганкой? – спросила вдруг Мариха-младшая, на минуту оторвавшись от планшета.

- А ты спроси у деда, - весело подначила ее Марина Ивановна, довольная уже тем, что Мариха, наконец, хоть ненадолго вынырнула из глубин интернета.

- Деда Вадим, - озорно выкрикнула Мариха-младшая. – А ты тоже был, как и Баба Мара асоциальной личностью?

“Боже, какие слова уже знает?” – молча удивилась Марина Ивановна. И возразила ей:

- Художники – они все немножко анархисты.

- Анархисты, анахренисты, анахронисты,.. – то ли в шутку, то ли всерьез Мариха-младшая стала искать в планшете слова, водя пальцем по экрану. – А вообще вы хорошо устроились: дедушка - художник, рисует картины, бабушка – искусствовед, разбирает и критикует все эти новые направления в искусстве…

­- Почти семейный подряд, - крикнул им дедушка из коридора..

- Семейный подряд – хвалить всё подряд?

- Вот-вот, нам в компанию как раз не хватало поэта, - резюмировал дед Вадим, внося в комнату большой поднос, на котором еще дымился большой черничный пирог – только что из духовки.

Вадим Николаевич поставил поднос на стол и хитро улыбнулся, подмигнув Марихе-старшей:

– Прошу всех заговорщиков, асоциальных анахренистов - к столу!

Мариха-младшая очень любила бывать у бабушки с дедушкой на даче, расположенной неподалеку от соснового леса, где кора деревьев под вечерним солнцем светилась золотом, почти как на дедушкиных картинах, и росли в этом лесу ягода-черника и земляника, не говоря уже о грибах!