За стеклом

Глава 1

— Домой пора!

Перед глазами детская площадка — давно залитая в асфальт, но сейчас все еще в самом расцвете сил, хоть и для детей абсолютно не приспособлена. Почему мы считали площадкой — набор столбов для сушки вещей — загадка, сгинувшая во времени.

Детская площадка.

И мама.

Мама выглядывает из окна, кричит в открытую форточку. В стекле раскидистый клен. Он отражается так ярко и сильно, что маму почти не видно. Но я то знаю, что она там. Я точно ее слышала. Я знаю, что она есть.

Я знаю.

С площадки — окно похоже на стеклянный ящик, в котором дедушка держит мертвые тельца жучков и бабочек. Они приколоты тонкими длинными иглами, каждый подписан мелким и острым почерком.

Дедушка собирал коллекцию сам. Ловил, сушил и прикалывал. Иногда казалось — он может так же и с нами.

Мама зовет еще раз, будто я уже не смотрю на нее. Слушаю, прощаюсь с друзьями и иду к подъездной деревянной двери — это было еще до домофонов.

Это было?

Не могу разобрать воспоминание или сон.

На кухне, залитой солнцем, ждут горячие пирожки. На маме синий фартук с цветами, испачканный мукой. Или он появился позднее? Не знаю. Не помню.

На столе стройные ряды пельменей. Она их продавала тогда. Тогда? Или это было раньше?

Вспоминаю голос, хотя могу позвонить. Но будто само то мгновение важное и его надо знать до мелочей, так чтобы от зубов отскакивало. Законсервировать как жука в смолу — в стеклянный кубик.

У мамы нежные руки в перчатках морщин. Ясные глаза, как бусины зеленой яшмы. Красивые. У нее все красивое, даже стареет она красиво, хоть и говорит, конечно, что нет.

И я сижу за маленьким письменным столом и листаю словарь. У Ожегова на «мам» почему-то только мамонт. Расстраиваюсь. Никак мам тут нет, да и разве смогла бы словарная статья вместить в себя Маму. Сейчас я уже знаю, что есть другие словари — великое множество и мамы там тоже конечно есть.

Но.

Ни ее запаха, ни тона ее голоса нельзя прочувствовать просто так, как бы тебе не хотелось приложиться лбом к черным буквам, это будет уже не то.

Мама говорит мне, что я драматизирую и сильно волнуюсь.

Ее губы, истончившиеся с годами, но все еще сохранившие красивую форму. Целующие меня в макушку. Говорящие, то, чего я так сильно не хочу слышать.

Мама, мама — повторяю я чтобы её остановить, но это давно не работает.

Мама говорит « Ты же уже взрослая». Все чаще звучит «Если со мной что-то случится», «Если я умру». В книжках про смерть, говорят, что это нормально. В книжках про смерть говорят, что обсуждать это нужно. Что это полезно.

Но мне мерещится в словах предсказание. Дурное намерение и пророчество.

Как нежность и любовь может соседствовать с тягой и тоской, сконцентрированных в одних руках, запрятанных под одной кожей. Как могут они соседствовать, не разрывая ее на части?

Мама из сегодня, крутится перед зеркалом в новом платье. Оно глубоко синего цвета и на удивление ей идет.

Я говорю четно.

— Красиво.

Она говорит:

— Да я уже слишком для него стара.

Но все равно покупает.

Я знаю, что когда она была моей ровесницей, а в кармане была пустота, мама сама шила себе наряды, распарывая старые и ненужные вещи, выискивала в журналах выкройки. Шила так как всю жизнь сшивала из лоскутов сама себя.

То что не могла сшить — вязала. Спицы мелькали в ее руках так близко, что это больше было похоже на магию. Я все еще помню как она вязала мне свитер с Поночкой, но это ни в какое сравнение шло, с тем, что она раньше могла.

И как она сама себя распускала на нити, чтобы потом получилось что-то приемлемое. Что-то хорошенькое и удобное.

Сегодня она не вяжет. Она говорит — мне это больше не нравится. Говорит, возможно мне это не нравилось никогда.

Просто не было другого выбора.

Я знаю маму по фотографиям — по теплым улыбкам и волнам волос. Она постриглась из-за меня — я маленькая тянула ее за волосы, вырывала пряди, маленькая садистка. Мне кажется дело не только в волосах.

Она говорит, как сильно меня любит.

Мама из вчера продолжает говорить о грязных подробностях их супружеской жизни. Я хочу заткнуть уши и закричать, но она так умоляюще смотрит, что я продолжаю слушать.

Она плачет.

Я не знаю, как ей помочь.

Хрупкая. Как никогда, кажется, сожми чуть сильнее и она сломается. Но она поднимает голову и ругается сквозь зубы.

И я скорблю, по прошлой жизни, что была пару дней назад.

Все устаканивается. И я не знаю, рада я или разочарована.

Я никогда не смогу смотреть на нее как прежде. Она просит от меня, того что я не могу ей дать.

Мама всегда ждет меня дома, даже если я далеко. Мы созваниваемся каждый день, но иногда кажется, что это недостаточно. Иногда кажется, что связь не в силах передать всю теплоту голоса и трепетность момента.

Когда-то меня звонки злили. Теперь — нет. Теперь я помню, как плакала на похоронах бабушки и как гладила маму по голове. Мама потеряла маму. И тогда любовь становится острым ножом, режущим на живое. Вспарывающим твое беззащитное розовое брюшко.

Мама плачет. Рыдает

Мама из сна — воспоминаний улыбается. Мама сейчас тоже. Но по-другому, теперь тень морщин у рта глубже, а глаза горят не так ярко. Но они горят.

Мама самый сильный человек из всех кого я знаю.

И я вспоминаю учительницу начальных классов. И ее стол. Там под стеклом всегда лежало маленькое фото на память кого-то, видимо, из родных. Она смотрела на нее как на сокровище, найденное посреди пустынь. Как на приз, который выигрываешь в лотерее.

Я смотрю на маму, мне хочется поместить ее под стекло. Полностью, целиком, до самой последней частички.

Чтобы скрыть? Чтобы сохранить?

Не знаю.

Не помню.

Так под стекло в столе вкладывают себе образа — иконки, чтобы не забыть о вере своей всеобъемлющей. Я увековечу её с такой болью и любовь, идущими рука об руку. Как оберег, как негасимая лампада в темноте церкви.

Я иду к маме как к святой деве падать на колени и целовать руки.

Чтобы потом бежать как прокаженная, как опороченная и униженная.

Скрываться прочь от ее внимательных глаз и едких слов.

Я так сильно тебя люблю, мама. Иногда мне так больно тебя любить.

Я делаю вдох в своей постели в чужом городе.

Я стою посреди двора, залитого солнцем. Смотрю на нее за стеклом окна нашей спальни. Запечатанную, словно бабочка.

Замершую

за стеклом.